Саймон Моррисон

БОЛЬШОЙ ТЕАТР

Секреты колыбели русского балета от Екатерины II до наших дней

Посвящается Нике, которая ушла из балета прежде, чем ей исполнилось пять

Simon Morrison

Bolshoi Confidential

© Simon Morrison, 2016

This translation published by arrangement with Massie MacQuilkin Literary Agents and with Synopsis Literary Agency.

© Романовский Д. А., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Введение[1]

Ночью 17 января 2013 года Сергей Филин, художественный руководитель балетной труппы Большого театра, возвращался в свою московскую квартиру неподалеку от Садового кольца. Артист припарковал черный «Мерседес» и побрел сквозь падающий снег ко входу в подъезд. Оба сына уже спали, но он знал, что жена Мария[2] ждет его. Прежде чем хореограф успел ввести код, отпирающий металлические ворота, к нему подошел коренастый мужчина, чье лицо скрывал капюшон, и зловеще поздоровался. Когда Филин повернулся, нападавший плеснул ему в лицо концентрированную серную аккумуляторную кислоту из банки и устремился к ожидавшей его машине. Сергей упал на землю и стал звать на помощь, протирая снегом глаза и лицо, чтобы унять жгучую боль.

Это злодеяние повергло в хаос одно из самых выдающихся учреждений культуры в России: Большой театр, жемчужину имперской эпохи, визитную карточку советской культуры на протяжении всего XX века и доказательство перерождения нации в XXI веке. Даже те великие и менее талантливые исполнители, чьи карьеры завершились личным или профессиональным фиаско, могли не без оснований поверить в благоволение судьбы, позволившей им выступать на прославленной сцене. Танцовщики Большого терпели трещины в суставах, растянутые мышцы и синяки на ногах — неизбежные опасности балета, — чтобы демонстрировать практически идеальные позы и непревзойденное равновесие. Сироты становились «ангелами» в школах, готовивших артистов кордебалета в первые годы существования театра; Большой взрастил великих классиков XIX века, и совсем недавно удивительные способности его танцовщиков искупили, по крайней мере отчасти, идеологические недостатки советского балета. Нападение на Филина разрушило бесплотные романтические образы служителей искусства, потеснив истории о потрясающей поэзии атлетизма на подмостках Большого бульварным чтивом о сексе и насилии, царивших за занавесом. Репортеры, политики и критики, рецензенты и балетные блогеры в один голос заговорили о том, что театр нередко переживал мощные потрясения. Случившееся нападение не выглядело жутким отклонением, ведь сложная история Большого наполнена множеством схожих инцидентов в прошлом. Череда высоких достижений периодически прерывалась, а иногда, наоборот, подпитывалась приступами безумия.

Театр Медокса (Петровский театр), предшественник Большого театра, около 1800 г.

История Большого театра идет рука об руку с историей страны — по крайней мере со времен русской революции, когда власть переместилась из Санкт-Петербурга в Москву. В царские времена Мариинский театр (позже известный как Ленинградский академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова, а сокращенно — Кировский театр) обладал наибольшим престижем; Москва и ее балетный и оперный театр с сомнительным финансированием считались провинциальными. В зависимости от точки зрения, театр, город, школа могут сформировать и возглавить определенную традицию. В ХХ веке Большой занимал гордое место на советской и международной сцене как эмиссар не только русской балетной традиции, но и самого государства. Тела танцовщиков символизировали политику страны. Русский балет — отнюдь не абстракция, и хореографы, стремившиеся к не субъективной, не нарративной постановке, заблуждались, представляя, что подобная отвлеченность поможет реализовать любой концепт. При просмотре видеозаписей современных и архивных выступлений становится ясно, что ни танец, ни музыка, ни любой другой элемент не были продуманы абсолютно безупречно. Смелость и мощные проекты играют важную роль в политике и культуре, особенно в контексте национально ориентированной позиции президента Владимира Путина. Сегодня Большой ищет способ вернуть свое превосходство, утраченное после распада СССР.

Начиная с незапамятных времен, российские императоры, большевики, Сталин и его соратники, политические элиты нынешнего режима всегда смотрели на Большой театр как на символ империи, идеологии или коммерции. Ему примерно столько же лет, сколько и США, но он прожил множество жизней. С благословения Екатерины Великой в 1780 году русский князь[3] и английский предприниматель[4] возвели строение на клочке земли недалеко от Кремля; находившиеся рядом здания молодого театра и правительства пережили немало катастроф. Учитывая, что в России политика может быть настоящим театром, а театр — непосредственно участвовать в политике, факт их соседства не кажется необычным.

После пожара в 1853 году Альберт Кавос[5] превратил Большой театр в каменный неоклассический рай с рифлеными колоннами, встроенными зеркалами и гипсовыми вазами; на портике были установлены скульптуры греческих муз. После революции 1917 года большевики решили изгнать оттуда имперский декадентский дух, но вместо этого фактически просто уничтожили культурное наследие, разобрав мраморный пол и закрасив фрески. Здание стало символом державы, которая довольно скоро проявила имперские амбиции; в действительности само рождение Советского Союза произошло в стенах Большого. 30 декабря 1922 года там прошел первый Всесоюзный съезд Советов, и его участники проголосовали за создание нового государства.

На сцене Большого Сталин ратифицировал советскую конституцию и произносил речи перед запуганными коммунистами; никто не хотел первым заканчивать аплодировать. Руководство коммунистической партии работало в помещении театра до тех пор, пока в Кремле не возвели подходящее здание. Большой был единственным местом, где правители России встречались со своими подданными. Как поясняет один кремлевед: «Появление в Большом театре означает, что вы принадлежите к высшим эшелонам власти; но исчезновение оттуда — синоним утраты доверия и смерти»[6]. Балет начинался после выступлений официальных лиц, контролировавших массовые репрессии — казни пугающих масштабов предполагаемых саботажников, предателей, «пятой колонны» и других нежелательных элементов. «Те, кто сидел на сцене, — сообщает историк Карл Шлегель, — поставили свои подписи под тысячами смертных приговоров, одобренных чрезвычайными комиссиями, и даже непосредственно участвовали в допросах с применением физической силы»[7].

Как стало известно, коммунистической партией регламентировался и репертуар Государственного академического Большого театра. Его генеральным директорам приказывали выпускать постановки на утвержденные темы. Громыхающие на сцене бульдозеры изображали строительство коммунистической утопии, аудитория состояла из крестьян и рабочих, которым приходилось подсказывать, когда следует хлопать. В 1939 году персонаж, изображавший Ленина, появился на сцене Большого[8] в агитпроп-опере Тихона Хренникова под названием «В бурю». Фотография той эпохи запечатлела рабочих на концерте произведений Чайковского, посвященном двадцатилетию ленинской тайной полиции (ВЧК). Для режиссеров, не заинтересованных в балетах и операх, рассказывавших о колхозах и гидроэлектростанциях, единственной безопасной альтернативой стало держаться ближе к классике.

Во время Второй мировой войны часть фойе театра была уничтожена немецкой бомбой. Восстановление велось на скудный послевоенный бюджет, но акустика была испорчена еще раньше приказом Сталина, повелевшим обрамить защитным цементом царскую ложу в центре первого яруса (по сообщениям, документ о специальной перестройке помещения был похоронен внутри стены). В 1980-е гг. Большой «развалился», как позднее и сам Советский Союз, но магия русского балета осталась, переданная массам как последний символ национальной гордости в обанкротившемся СССР.

Сергей Филин считался 40-летним принцем русского балета, когда подписал пятилетний контракт на художественное руководство Большим театром. Будучи москвичом, он сделал великолепную карьеру ведущего танцовщика и получил звание народного артиста России. Его родители не интересовались балетом, но, пытаясь найти применение неуемной энергии сына, отдали его в ансамбль песни и танца им. Локтева. Мальчик прилагал все силы к обучению и в 10 лет сумел поступить в Московскую государственную академию хореографии при Большом театре, а по окончании (через 8 лет) получил место в прославленной труппе. Его первой крупной ролью был плут Бенедикт в постановке «Любовью за любовь»[9], балетной адаптации пьесы «Много шума из ничего». Сегодня спектакль на музыку Тихона Хренникова, пожалуй, вполне заслуженно забыт, но этот опыт спровоцировал сильное увлечение Филина Шекспиром. Он представлял себя исполнителем, которого ждет великая слава, его мечту подкрепляла и педагог Марина Семенова. Она умерла в 2010 году в возрасте 102-х лет и сумела не только воплотить традиции, переданные ей А. Вагановой, но и создать собственный стиль преподавания. В течение последних десятилетий легендарная балерина помогала ученикам справляться со стрессами Большого. Филин выделил ее как своего главного наставника. Семенова делилась с ним «вещами, которые она никому больше не рассказывала», и даже вмешивалась в его личную жизнь, советуя не жениться «на этой» или «той» девушке, упоминая их «неправильные» конечности или низкую фертильность[10].

Филин стал звездой главным образом благодаря широкому диапазону способностей: их спектр простирался от высокого технического мастерства (как в «Дон Кихоте», одном из важнейших балетов репертуара Большого) до поэтической выразительности и утонченного характера. Его внешность в молодости идеально подходила для роли красивого праздношатающегося искателя удовольствий; экспериментальные образы пришли позднее. Травма заставила артиста покинуть сцену в 2004 году, но он вновь попал в центр внимания, когда закончил факультет искусствоведения Московского университета. В 2008 году, в возрасте 37 лет, Филин стал художественным руководителем балета Московского музыкального театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко; а три года спустя занял ту же должность в Большом. Будучи вторым по значимости после генерального руководителя Анатолия Иксанова, он контролировал репертуар, кастинг, назначения и увольнения. Это был разумный выбор. Филин великолепно знал театр и его традиции, был спокойным и хладнокровным.

Инсайдеры подозревали, что причиной нападения послужили профессиональные и личные обиды. Такой же вывод сделала полиция. Российские медиа — провластные телеканалы, более оппозиционные газеты и новостные онлайн-ресурсы — дразнили публику выдуманными теориями о преступлении. Эти публикации были собраны в вышедшей на русском языке книге под названием «Черные лебеди. Новейшая история Большого театра»[11], а американская сеть HBO выпустила документальный фильм о нападении — «Большой Вавилон»[12]. (В конце картины обезображенного Филина в тишине перед танцовщиками отчитывает новый руководитель театра Владимир Урин: «Я просил вас не болтать», «Я не собираюсь спорить с вами. Пожалуйста, сядьте»). Отстраненные от работы сотрудники обвиняли в случившемся криминальных элементов, близких к Кремлю, — подобная версия не казалась абсурдной, учитывая, что Большой связан как с искусством, так и с политикой. Филин отвергал обвинения в вымогательстве на прослушиваниях претендентов на принятие в штат. Правда, он продвигал своих людей, как обычно делают все художественные руководители; выбирал, кто будет вести, кто поедет в гастрольный тур и кто появится на праздничном спектакле — то есть принимал решения, имевшие серьезные финансовые последствия для членов труппы. Разумеется, были те, кто жаждал занять его место и считал, что Филин извлекает много выгоды.

Вид Большого театра с солдатами Императорской армии на параде.

Сначала сплетни циркулировали вокруг яркого танцовщика и неутомимого критика руководителя Николая Цискаридзе. Годами он жаловался на все: пятилетнюю полную реконструкцию театра, менеджеров, художественное руководство и восходящих звезд. При этом сам он казался на удивление бодрым после происшествия, слишком радостно давал интервью и объявил, что отказался от теста на детекторе лжи. Когда его спросили о жалобах, Цискаридзе вспомнил свою карьеру и связал себя с другими великими артистами, а именно с оперной певицей Марией Каллас, хотя та была более сдержанна и использовала гораздо меньше сценического грима, чем он сам. Цискаридзе упомянул о веселых, невинных и прибыльных рождественских выступлениях в «Щелкунчике»: «$ 1,500 — официальная цена билета, — хвастался он по телефону, — и Иксанов говорит, что я не могу танцевать». В мае 2013 года его адвокат подал иск на Большой в ответ на выговор, полученный танцовщиком за распространение сплетен. В июне того же года патриотическая газета «Завтра» сообщила, что его контракты с театром в качестве исполнителя и преподавателя разорваны. Он парировал с присущей ему бравадой: «А чего вы ожидали? Это же банда». Вдохновленные его заявлением во французской газете Le Figaro: Le Bolchoi, c’est moi («Большой театр — это я») поклонники артиста выступили с протестом напротив здания театра.

Цискаридзе раскрыл вечный конфликт между прогрессистами и консерваторами, заклеймил тех танцовщиков, что получали преимущества за счет архаичной патронажной системы. Ранее в ХХ веке в эпоху большевиков и культурной революции директором театра была Елена Малиновская. Неописуемо невзрачная, она заняла высокий пост благодаря вращению в кругах марксистов-ленинцев и управляла Большим с 1919 по 1935 год. Время от времени женщина грозила отставкой, жаловалась на подрывающие ее здоровье давление и угрозы со стороны сотрудников, но кремлевские покровители не позволяли ей уйти. Несмотря на то, что выживание Малиновской обеспечило продолжение работы Большого, ее обвиняли в пособничестве кадровым чисткам. Кроме того, жестоко критиковали за испорченный репертуар, в котором даже классический балет стал инструментом идеологического давления.

Так началась борьба между защитниками аристократической традиции и ее критиками, а также между теми, кто подчинялся официальным директивам, и теми, кто был не согласен с ними, но вел себя тихо, признавая бесполезность сопротивления. Официальная доктрина соцреализма обязывала балетных и оперных либреттистов нагружать постановки о далеком прошлом марксистско-ленинским содержанием, оттененным анахронизмами. Акцент сместился на казаков, цыган и крестьян, которых московская сцена не видела с наполеоновской эпохи. В спектаклях должна была прослеживаться простая дихотомия: пробольшевистские голодранцы против антибольшевистских трусов; Советский Союз против фашистов; колхозники против палящего солнца и засухи. Пантомима и крестьянская экзотика стали ядром репертуара с 1930-х до конца Второй мировой войны.

Цискаридзе учился со старой гвардией, танцовщиками, придерживающимися традиционных, а не инновационных произведений, продвигаемых Иксановым и Филиным. Увольнение принесло облегчение даже его сторонникам, поскольку он заслонял собой суть скандала. Однако после короткого отпуска Цискаридзе возобновил свою деятельность в роли гонимого балетного старообрядца. Ему, по-видимому, было практически нечего бояться, потому что он пользовался могущественной защитой. Как Распутин, околдовавший жену императора Александру накануне падения династии Романовых в 1918 году, так и арист понимал, что обладает влиянием на супругу президента Ростеха, контролируемой государством компании, разрабатывающей передовые системы вооружений. Он не остался без работы надолго. В октябре 2013 года министр культуры Владимир Мединский назначил Цискаридзе ректором Академии русского балета имени А. Я. Вагановой в Санкт-Петербурге, одной из самых престижных в мире танцевальных школ.

Предшественник Филина на должности художественного руководителя Алексей Ратманский не дал никаких поясняющих сведений по делу о нападении на своего преемника, но написал на странице в Facebook[13], что «Омерзительная клака, водящая дружбу с артистами, спекулянты и перекупщики билетов, полусумасшедшие фанаты, готовые перегрызть горло соперникам своих кумиров, циничные хакеры, вранье в прессе и скандальные интервью сотрудников, — все это единый снежный ком. И причина многих болезней Большого — отсутствие театральной этики, постепенно разрушенной конкретными людьми. Вот настоящая беда великого театра»[14]. Клакеры — это профессиональные зрители, которым поручено слишком демонстративно аплодировать своим любимым танцорам Большого театра в обмен на билеты. Таинственный балетоман Роман Абрамов в настоящее время возглавляет «элегантный театральный рэкет»[15]. Он появился в документальном фильме HBO, хвастаясь посещением сотен выступлений за год.

Ратманский покинул Большой в 2008 году, после того как возродил запрещенные советские постановки и переработал классику. Он считал невыносимым давление на театр изнутри и снаружи, особенно когда речь шла о творческих решениях. Например, чтобы вновь поставить советский балет «Болт»[16] 1930 года, хореограф исключил потенциально оскорбительную сцену, которая в свое время выглядела комичной и даже канонической: в ней танцевали пьяные православные священники. Пасквиль был политкорректным для атеистов-большевиков в 1930-м, но стал ересью для духовенства современной православной церкви в 2005 году. Так что эпизод пришлось вырезать. Переезжая в Нью-Йорк, Ратманский надеялся избежать махинаций в процессе создания спектаклей. Большой оплакивал его отъезд, но даже пресс-секретарь театра Катерина Новикова сочувствовала принятому решению. Она осознавала, что Цискаридзе сделал жизнь худрука несчастной. Балетмейстер мирился с дурным поведением и других артистов, включая осужденного за нападение на Филина.

В марте 2013 года полиция арестовала ведущего танцовщика Павла Дмитриченко и предъявила ему обвинение в организации преступления. Он, предположительно, заплатил бандиту 50 000 рублей. Общаясь с репортерами в больничной палате, Филин подтвердил, что давно подозревал Дмитриченко — вспыльчивого, покрытого татуировками солиста, обидевшегося за то, что его подруга не получила желаемую роль. Адвокат Татьяна Стукалова сообщила нескольким журналистам, что тот не мог действовать в одиночку. Вскоре выяснилось: ему помогали двое сообщников — осужденный в прошлом безработный Юрий Заруцкий плеснул кислоту, а Андрей Липатов выступил в качестве водителя. Дмитриченко признался в организации нападения, но пояснил, что хотел только напугать Филина, пробудив в нем страх Божий. Идея с кислотой принадлежала Заруцкому. Артист признал свою «моральную ответственность» и, даже будучи злым и заносчивым, согласился с тем, что ошибся[17]. Художественный руководитель не давал ему заслуженных поощрений; а возлюбленной, честолюбивой балерине Анжелине Воронцовой, было отказано в звездной роли Одетты/Одиллии в балете «Лебединое озеро» в качестве наказания за пренебрежительное отношение к работе в прошлом, вопреки которому Филин и его жена годами проявляли к ней подлинную доброту. Сторонники Дмитриченко подписали петицию, заявлявшую о коррупции в Большом — будто бы это или что-то иное могло оправдать пожизненные увечья. Филин, ослепший на правый и полуослепший на левый глаз, плакал, когда танцовщик давал показания.

Права, правила и нормативные акты в России часто отходят на второй план, а личные привязанности или антипатии могут иметь большое значение. Дмитриченко питал ненависть к Филину не столько потому, что завидовал его должности (как Цискаридзе), сколько из-за негодования по поводу очевидного конфликта интересов внутри профсоюза артистов. Предполагалось, что эта организация представляет интересы танцовщиков. Однако ее возглавляли не исполнители, а члены администрации театра. Таким образом, руководство призывало профсоюз к достижению исключительно собственных целей. Проблема уходит корнями в советскую эпоху, когда коммунистическая номенклатура и члены КГБ возглавляли любые творческие объединения, чтобы держать их под контролем. Дмитриченко сопротивлялся руководству Филина как главы профсоюза танцовщиков. Более того, как отмечала журналистка Исмен Браун, он бросил вызов системе, предлагавшей выгодные бонусы фаворитам худрука. «Ежеквартальный комитет грантов обычно следовал решениям Филина, — поясняет критик. — Организация присуждала бонусы за выступления, исходя из рейтинга, в котором наибольшую ценность имело солирование. Однако артисты, не задействованные в спектаклях, не попадали в рейтинг. Дмитриченко, по просьбе робкого кордебалета, бесцеремонно заявил, что все танцовщики, независимо от того, выбраны они для выступления или нет, выполняют работу как положено, и поэтому имеют право на часть квартальной премии». Филин «был не удовлетворен халатным отношением многих членов труппы, уклонявшихся от обязанностей ради других дел или без предупреждения требовавших отпуск по болезни», — сообщает Браун, и поэтому руководитель отклонил требования о пропорциональном распределении бонусов[18].

В июле 2013 года Светлана Захарова, прима-балерина ассолюта[19] Большого и член комитета Государственной думы по культуре, возмутилась, узнав, что она включена во второй состав «Евгения Онегина» Джона Крэнко[20]. Танцовщица прекратила репетиции, выключила мобильный телефон и уехала из города. В театре воцарился хаос. Иксанову было предложено покинуть должность, его место занял Владимир Урин, уважаемый художественный руководитель Московского академического музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Он уже приходил на помощь Большому в прошлом: в случае назначения на должность Филина в 2011 году. Урин не проявил должного терпения к интригам, а меньше всего к Цискаридзе с его колдовским варевом реакционных обвинений. По словам журналистки и светской львицы Ксении Собчак, о возвращении танцовщика в Большой театр он сказал: «только через мой труп»[21].

Как художественный руководитель, Урин инициировал реформы. В начале 2014 года он представил новое коллективное соглашение с членами труппы, исключавшее некоторые несправедливые пункты и на правовом уровне закреплявшее то, что прежде обсуждалось на словах. Суперзвезда Захарова, гордившаяся международной карьерой, занималась благотворительностью, имея личного водителя, и не стала подписывать новый договор. Споры по поводу ежеквартальных бонусов были уделом рядовых артистов балетной труппы, но не ее. Когда спокойствие вернулось в Большой, остался классовый конфликт между звездами и солистами, солистами и труппой, теми, кому покровительствовали, и теми, кто вышел из игры. Танцовщики определяются ролями — не только с точки зрения ранга, но и с точки зрения характеров, которые они представляют. Когда начались аресты, связанные с нападением на Филина, администрация стала опасаться, что оно, должно быть, совершено одним из артистов, исполнявшим роль злодея. Филин когда-то воплощал лихих героев; грузин Цискаридзе чаще изображал колдунов. Дмитриченко появлялся в трагедиях, но также играл бандита в сатирическом «Золотом веке» Юрия Григоровича. На сцене и, как выяснилось, за ее пределами он выступал в качестве Тибальта в «Ромео и Джульетте».

Екатерина Санковская, балет «Корсар».

Иллюстрация появления маленьких лебедей к оригинальной постановке «Лебединого озера» 1877 года.

Через год после нападения судья Мещанского районного суда Москвы Елена Максимова приговорила Заруцкого к десяти, Дмитриченко к шести, а водителя Липатова к четырем годам заключения. Все трое были обязаны выплатить Филину компенсацию в размере 3,5 миллиона рублей. (Позже сроки тюремного заключения были сокращены на год, полгода и два года соответственно; в июне 2016 года Дмитриченко добился условно-досрочного освобождения.) Присутствие популярного солиста Большого и двух обычных преступников на скамье подсудимых напомнило о нездоровом периоде развития балета — такие моменты переживали Франция, Италия и Россия на протяжении XIX века. Вдруг оказывалось, что за изящным искусством кроется отчаяние, эксплуатация, боль и токсичное соперничество артистов. Дмитриченко, кажется, воплощал стереотип неконтролируемого, легко возбуждаемого танцовщика: в детстве его вынудили заняться балетом, он утверждал, что в школе «слыл хулиганом» и «бросал петарды в учителей»[22]. Став взрослым, конфликтовал с коллегами и ругался с администрацией Большого. Однако его преступление совершенно не связано с каким-то театральным клише. Такова специфика ведения бизнеса в Большом театре и в России вообще — большое значение имеет иерархичность, информацию могут искажать различные участники в своих эгоистичных интересах, а СМИ смакуют детали конфликта.

* * *

Вскоре новостная повестка изменилась, преступления исчезли с первых страниц, уступив место напряженной обстановке на Украине; ужасное нападение на Филина вскоре забылось, а кризис, вызванный этим событием, разрешился назначением на должность художественного руководителя Большого невозмутимого Урина. Тем не менее, недавний всплеск насилия — лишь эхо времен основания театра в конце XVIII века. Захватывающие истории — одни трагичные, другие вдохновляющие — зафиксированы в тысячах документов, хранящихся в российских архивах, музеях и библиотеках под замками, навешанными бюрократией; в воспоминаниях работающих и ушедших на пенсию танцовщиков, и в выдающихся познаниях историков русского балета. Как бы то ни было, самые фантастические домыслы о балете на сцене Большого театра не могут сравниться с задокументированной правдой.

За кулисами нет правды, утверждала великая танцовщица советского периода Майя Плисецкая. Эксцентричная и взрывная исполнительница снискала благосклонность деятелей официального искусства. Плисецкая верила в Большой, где бесчисленное количество раз танцевала «Лебединое озеро» Чайковского: великолепно для одних, в показной манере для других, принимая темную сторону пропагандистского репертуара. Критиков озадачивала ее борьба со стереотипами. На сцене она могла быть опрометчивой, но в то же время гипнотизирующей, язык ее тела передавал и движения тореадора во время убийства быка, и походку модели на подиуме. В 20 и 30 лет артистка тяготела к роковым и мятежным героиням со свободной душой. Арест и исчезновение ее родителей в ходе сталинских чисток сделали Плисецкую грубой и жестокой по отношению к офицерам КГБ, которые сопровождали солистку по дороге в театр и оттуда домой из-за ее романа с сотрудником британского посольства. Циничная и взрывная, она никогда не распространяла собственный протест дальше неожиданных выступлений.

Советский режим, доводивший до отчаяния знаменитостей, нуждался в таланте Плисецкой для его демонстрации как внутри страны, так и за рубежом. Тем не менее обращались с ней довольно грубо, танцовщица с ужасом вспоминала, как после выступления пьяный Леонид Брежнев пытался приставать к ней в лимузине. «Однажды я отправилась в Кремль, — злилась она, — и мне пришлось возвращаться домой пешком через всю Москву в одиночестве»[23]. Плисецкая с любовью отзывалась о Большом театре, описывая его как свое убежище. «Это было знакомое существо, родственник, одухотворенный партнер. Я говорила с ним, благодарила. Каждую доску, каждую трещину в полу я освоила и танцевала на них. На сцене Большого я чувствовала себя защищенной, там был мой домашний очаг»[24]. Она писала так в мемуарах, международном бестселлере, по меркам балета, резонирующих с недавней трагедией. Терпящие лишения танцовщики и сегодня живут по сценарию, описанному Майей Плисецкой.

Советское наследие до сих пор влияет на театр, но олигархи XXI века испытывают большой интерес к Большому, поэтому то, что прежде прятали словно грязь, теперь демонстрируют с нарочитой пышностью. Пытаясь вернуть престиж России, президент Дмитрий Медведев одобрил полную реставрацию здания, используя бюджет контролируемого государством нефтегазового гиганта «Газпром». Театр закрыли 1 июля 2005 года после заключительных постановок русской классики: балета «Лебединое озеро» и оперы «Борис Годунов». Шестью годами позже праздник в честь завершения ремонта стоимостью 680 миллионов рублей стал политическим мероприятием уже иного рода. 28 октября 2011 года политик в своем выступлении превозносил Большой театр как один из немногих «объединяющих символов, национальных сокровищ, так называемых национальных брендов» России[25].

И все же «русскость» Большого театра остается предметом дебатов. Сама эта концепция парадоксальна, не выходит за узкие рамки этнографических фактов и возбуждает ложные ощущения эксклюзивности, инаковости и исключительности. Танцевальный критик Марк Монахан замирает, увидев «лебединую шею» Ольги Смирновой и «безошибочно русскую» плавность рук, но отмечает, что язык ее тела и чувственность неоклассичны и неоромантичны, а эти традиции родились за пределами России[26]. В XIX веке великий балетмейстер Мариус Петипа привнес в русский балет многое, позже унаследованное Джорджем Баланчиным[27], ставившим в Америке, и Фредериком Аштоном[28], работающим в Великобритании, но не представителями советского балета. Анналы Большого не подтверждают границ русской исключительности. Может быть, стоит говорить о московской исключительности, но это также спорно, с тех пор как великие русские танцовщики начали переходить из одного училища в другое, из одного театра в другой, курсируя между Санкт-Петербургом и Москвой.

Несмотря на это, Большой театр прежде всего остается брендом. Его артисты всегда котировались за границей. Во времена Хрущева и Брежнева балет служил Кремлю разменной монетой в культурных операциях и использовался для низкопробного шпионажа агентами, контролировавшими членов труппы. Некоторые исполнители бросали театр на пике карьеры, как прима-балерина Наталия Макарова[29]. То же сделал солист Михаил Барышников[30], ставший звездой на Западе. В июле 2013 года в газетном интервью он сравнил прошлые и настоящие, закулисные и сценические события вокруг Большого с «непрекращающимся уродливым водевилем»[31].

Фактически театр начал жизнь как помещение для постановки водевилей. Его соучредитель имел печально известные (по крайней мере, в XVIII веке) проблемы с кредиторами и был вынужден, по финансовым и политическим причинам, нанимать непрофессиональных исполнителей из приюта. До катастрофического пожара мальчики и девочки из Императорского воспитательного дома принимали участие в легких развлекательных постановках. Большой театр стал символом России после наполеоновского вторжения в 1812 году. С 1830-х годов он подготовил множество превосходных исполнителей. С тех пор сложился стереотип танцовщика Большого, связанный с атлетическим мастерством и физической культурой. Они также были великолепными рассказчиками и одаренными мимами. Первых великих балерин XIX века обучали актеры, а потому танец и актерская игра долгое время существовали в Большом на равных.

В ранние годы самой яркой звездой на его сцене считалась Екатерина Санковская — москвичка, балерина, вдохновившая целое поколение интеллектуалов благодаря своей совершенной технике и удивительной легкости движений. Она выступала с конца 1830-х до 1850-х годов и виделась самым ярым поклонникам, в том числе либеральным студентам Московского университета, артисткой, подражавшей прославленным европейским романтическим балеринам Марии Тальони[32] и Фанни Эльслер[33]. Ее выступления в «Сильфиде» породили подхалимский культ, «клаку»[34], чья одержимость Санковской и балетом в целом очень досаждала московской полиции.

Театр, в котором она выступала, вскоре стал императорским учреждением, вместе с открытием в 1856 году Кавосом нового здания на месте сгоревшего в 1853 году. Труппа боролась за сцену, но в конце концов была ликвидирована; танцовщики, вышедшие из бедных слоев населения, закончили свои жизни в качестве прачек, фабричных работников и проституток, некоторые даже умерли на улице от голода. Большой и его управляющий, преодолевая себя, реализовали ослепительное возрождение театра благодаря балету «Корсар», а также премьерам — «Дон Кихоту» и «Лебединому озеру». Ежегодные «отчеты об инцидентах» 1860-х и 1870-х годов подробно описывают коммерческие «газовые войны» в Москве (в них был замешан и Большой, поскольку имел газовое освещение), наряду с эксцентричными выходками Дирекции Императорских театров, контролировавшей театр в конце XIX столетия. Постановки выживали как переиначенные версии оригинальных спектаклей, которые были утеряны и вряд ли понравились бы кому-то, даже если бы их восстановили на основе сохранившихся планов, литографий, музыкальных партитур и воспоминаний. Авторство либретто «Лебединого озера» являлось загадкой до 2015 года, и, действительно, музыка Чайковского, кажется, откалибрована для сюжетной линии, оставшейся в прошлом. Пробелы в знаниях не являются виной официальных историков, оказывающихся чрезвычайно дотошными, когда дело доходит до безумно красивых мечтаний хореографов и постановщиков. Необходимость подобрать подходящего осла для постановки в 1871 году «Дон Кихота» стала предлогом для десятков страниц добросовестного бюрократического изыскания; поиск реквизита для сцены с пауками заставил одного писаря преодолеть арахнофобию.

Майя Плисецкая, флагман Большого в советские годы, скончалась незадолго до своего девяностого дня рождения, отмечавшегося в театре 20 и 21 ноября 2015 года концертом под названием «Аве Майя». Именно ее мемуары послужили источником некоторых наиболее стойких стереотипов о балетном закулисье, что, в том числе, подтверждает оценка критика Дженнифер Хоманс. Последняя называет Большой театр хрущевской эпохи более «странным», по сравнению с другими балетными труппами, «восточным и движимым не столько правилами, сколько страстями и политикой»[35]. Чествуя одну из величайших балерин, глубоко страстную артистку, одновременно прославляемую и сдерживаемую политикой, театр вновь обратился к собственной неспокойной истории, несмотря на то что он все еще изо всех сил пытался справиться с последствиями нападения на его художественного руководителя.

Филин расторгнул контракт, но возглавил Молодежную программу балета. После месяцев догадок и предположений Махара Вазиева[36] назначили новым художественным руководителем балета в Большом. Он вернулся в Россию из Милана, и его назначение, как заключает критик Исмен Браун: «удовлетворило одновременно как потребность консерваторов в директоре-традиционалисте с подходящей лидерской биографией, чтобы держать в узде танцовщиков, так и необходимость всех остальных в проводнике реформ и обновления»[37].

Сегодняшние процессы в театре отражают прошлое. Историю Большого, его балета, России и государственной политики можно проследить и зафиксировать с помощью пестрых декораций и случайных крупных планов. Эта книга начинается с избранных эпизодов становления театра, но заканчивается задолго до настоящего финала. Внимание здесь уделяется только балету, но в Большом, конечно же, есть и всемирно известная опера; мы не рассматриваем данный жанр, за исключением аспектов, позволяющих лучше понять специфику балета как национального бренда, и всего театра в целом. В конечном счете, книга, как и танец, парадоксальна по своей сути: документируя порой разочаровывающую правду трудного существования танцовщиков, их искусства и надежду искупления этой тяжести силой, способной заставить нас подняться над обыденностью.

Глава 1. Хитрый фокусник

С самых первых дней Большой театр полнился политическими и финансовыми интригами. 17 марта 1776 года Екатерина Великая предоставила князю Урусову исключительные права на постановку развлекательных представлений с участием отечественных и иностранных артистов, включая крепостных крестьян. Документ выдали на 10 лет, однако спустя 4 года права были переданы англичанину по имени Майкл Медокс. Под его руководством возвели каменное здание Большого Петровского театра. История его загадочной управленческой практики вызывала интерес задолго до появления сенсационных постановок, таким образом именно Медокс сделал театр известным.

Артистами в то время нанимали либо профессиональных актеров, либо сирот из детских домов — все зависит от того, каким слухам верить, так же, как и разговорам о том, был ли антрепренер в юности математиком или же канатоходцем. «Доказательств» слишком мало. Медокс объявил о своих волшебных представлениях в газетах Москвы и Санкт-Петербурга, подписал официальные документы и обратился к правительству с просьбой о снисхождении, оказавшись в затруднительной ситуации, задолжав многочисленным кредиторам.

Истории о его жизни в Англии имеют подозрительно много сходств с жизнеописанием Иоганна Фауста, странствующего волшебника, предсказателя и знахаря, наиболее известного по трагедии Гете. Как Фауст хвастался сделкой с дьяволом, так и Медокс любил приукрасить факты в рассказах о себе. Кроме того, первый театральный менеджер после смерти тоже был увековечен в литературе, а русский экономист и писатель Александр Чаянов (чья жена Ольга написала книгу об истории театра Медокса) поставил один из своих готических рассказов на сцене Петровского театра. Хотя строительство согласно планам должно было длиться 4 года, уже через 5 месяцев здание открыли для публики — в нем ставили балеты, оперы и драмы Шекспира, проводили балы и маскарады. Множество слухов ходило о невероятных сценических механизмах, предназначенных для имитации погодных условий и даже землетрясений. Казалось, что персонажи проходят сквозь стены и потолки, пока девушки-подростки с обнаженными ногами кружат в кордебалете. Медокс предлагал зрителям самые разные развлечения, однако ему пришлось столкнуться с цензурой, переходом ведущих актеров в петербургскую труппу и конкуренцией в виде крепостных оркестров, игравших исключительно для знати, включая, например, музыкантов театра графа Николая Шереметева[38]. Конкуренция усилилась еще больше, когда Медокс для привлечения зрителей решил ставить низкопробные эротические представления. Однако затея провалилась. У высшей знати имелись собственные крестьяне для увеселения, а старые набожные московские семьи, включая зажиточных купцов, предпочли остаться в стороне. Медокс обанкротился, а в 1805 году его театр сгорел. Поползли антисемитские слухи — провал объясняли еврейством антрепренера, хотя тот был католиком[39].

Англичанин не оставил о себе никаких упоминаний, достоверно о нем неизвестно ничего, кроме того, что он постоянно ходил в малиновом плаще. Описание театра в рассказах Чаянова основано на исследованиях его жены Ольги, историка культуры. Описывая персонажа, автор полагался на собственное воображение, наделяя своего героя «дьявольской энергией» и «дыханием ада». Протагонист рассказа во время оперного спектакля мельком увидел Медокса, освещенного хрустальными люстрами, которые тогда не гасили. Он сидел среди мужчин в черных фраках и женщин в шелковых платьях, украшенных брабантскими кружевами, глядящих в лорнет и обмахивавшихся веерами. Медокс вышел из зала перед вторым актом; главный герой последовал за ним по тускло освещенным коридорам, вверх и вниз по каменным лестницам, мимо раздевалки сопрано, репетировавшей партию скованного цепями раба. Антрепренер описан как высокий седой человек со старомодной прической. «Вокруг него не плясали языки огня, от него не пахло серой; все казалось вполне обычным и нормальным, — сообщает писатель, — но в нем все равно чувствовалась непонятная дьявольская сила»[40].

Так основатель Петровского театра изображен в истории, заканчивающейся на промозглых улицах ночной Москвы, по которым бродит главный герой в состоянии нервного расстройства.

Майкл Медокс родился в Англии 14 мая 1747 года, хотя сам утверждал, что имеет древние русские корни. Его предки-протестанты иммигрировали в Россию в XVII веке, в эпоху правления католической династии Стюартов, чтобы избежать преследования по религиозным мотивам. Он был единственным выжившим сыном актера Тома Медокса, погибшего со всей семьей и труппой во время крушения грузового судна возле порта Холихэд[41]. Младенца в колыбели буквально вынесло на берег. Сироту воспитал трубач дядя Стьюард. Как и отец, Майкл стал артистом. Карьеру он начал, выступая канатоходцем в театрах Хеймаркет[42] и Ковент-Гарден в Лондоне. Он ходил по канату, натянутому в трех футах над сценой, скорее для того, чтобы обеспечить безопасность зрителей, а не свою. В конце представления молодой человек показывал фокус с вилками, балансирующими на краю стакана, и играл на скрипке, стоя при этом на одной ноге. По другим слухам, он играл на горне и бил в барабан, прогуливаясь по тонкому тросу. Помимо того, Майкл проводил удивительные и никому не известные физические эксперименты. За пределами Лондона выходил на сцену маленьких театров и работал кукловодом на ярмарках. Его любимым персонажем был Панч[43]. В Йорке, во время недели скачек, вместе со своей труппой Медокс давал утренние и вечерние представления в Доме торговой гильдии и других заведениях[44]. За немалую плату он ходил по канату над зрителями, жонглируя дюжиной мячей[45].

Говорили, что Медокс был вовлечен во множество загадочных дел по всей Европе, и это, возможно, объясняет его связь с английскими и русскими дипломатами (Джорджем Маккартни и Никитой Паниным), которые договорились о его первом визите в Россию в январе 1767 года. В октябре того же года в Санкт-Петербургской газете появился первый анонс его представления. В издании сообщалось о захватывающем дебютном шоу, готовившемся в столице: «Настоящим объявляется, что известный английский эквилибрист Майкл Медокс продемонстрирует свое искусство в зимней деревянной избе. Приглашаются все почтенные гости»[46].

Англичанин отправился в Россию без каких-либо средств, не зная языка, но, соврав об окончании Оксфордского университета и наличии преподавательского опыта, сумел найти работу и стать наставником Павла Первого, сына императрицы Екатерины Великой. Тот был доволен курсом нового репетитора по математике и физике[47]. Видимо, Медокс превзошел все возложенные на него ожидания, и вскоре царица официальным письмом выразила ему благодарность, позволившую забыть о выступлениях на ярмарках.

Он вернулся в Лондон, чтобы руководить театром, но в 1770-х годах Петербург заманил его обратно. Медокс перестал выступать и занялся изготовлением часов и изобретением удивительных механизмов, например, музыкальных шкатулок. Для своей покровительницы, Екатерины Великой, он разработал сложный дизайн часов, символизирующий ее достижения. Фигура Геркулеса, олицетворяющая превосходство России над Швецией, стоит между трех колонн на вершине музыкальной шкатулки. Основание украшают статуэтки четырех девушек, указывающих в разные стороны света. Каждые пять минут — средняя продолжительность правительственных заседаний во времена Екатерины — звенят колокольчики, а миниатюрные орлы, сидящие на колоннах, бросают драгоценные камни в открытые клювы орлят, расположившихся в гнездах. Позолоченная виньетка символизирует заботу Российской империи о завоеванных территориях. Гравировка на основании и на вершине шкатулки изображает звезды, планеты и лучи солнца. Екатерина Великая так и не увидела часов и не услышала их бой, поскольку умерла от инсульта в 1796 году — за десять лет до того, как Медокс завершил работу. Часы продали в частные руки и через некоторое время выставили на всеобщее обозрение, но во время Октябрьской революции они были изъяты государством и с 1929 года находятся в Оружейной палате Кремля.

Англичанин появлялся и в других городах России, включая Москву, где его выступления анонсировала неправительственная университетская газета «Московские ведомости». Представления продолжались. В феврале 1776 года он выразил (на ломаном русском языке) сердечную благодарность московской публике за то, что шоу имело столь грандиозный успех, добавив, что «планировал завершить показы в Москве в конце месяца, но, чтобы не лишать удовольствия тех, кто желает посмотреть его еще раз, они будут продлены»[48]. Медокс всегда помнил о конкуренции со стороны других артистов. «Механик и математик М. Мегеллус» в той же самой газете рассказывал о собственной выставке «всяких чудес» в приходе Иоанна Крестителя, посещение которой стоило 1 рубль (50 копеек давали за дешевые места)[49]. Печатное издание переполняли заметки с обзорами разных социальных, культурных и экономических мероприятий. Анонсы исторических книг на французском языке, переводы английских статей об обработке почвы, объявления о продаже картин и земельных участков шли сразу после эпиграмм на императрицу и стихов к Новому году. Помимо новостей о представлениях и шоу уродов, «Московские ведомости» печатали и такие заметки: «Диета из мяса и пшеницы помогла старику из Аргентины дожить до 175 лет», «У девочки 7–8 лет из французской деревни Савинье-л’Евек все тело покрыто волосами, а борода и усы свисают до плеч»[50]. После этого следовали отчеты о погоде минувших дней: «Вчера днем в пять часов была гроза, шел небольшой град, но быстро закончился»[51].

В Москве Медокс всячески пытался угождать публике, искавшей увеселений. Развлечения оказывались под запретом в период православных постов, но и в остальные дни желающих было не слишком много. Англичанин стремился заполнить этот пробел, открыв театр, и вскоре стал руководителем одного из них, однако не без помощи кредиторов — купцов-старообрядцев, одолживших тысячи рублей на его проект и оставшихся не в восторге от отказа вернуть им долг. В их глазах Медокс выглядел Антихристом, и они настаивали на том, что город необходимо очистить от его присутствия.

Кроме того, антрепренер столкнулся с новым градоначальником, ненавидевшим иностранцев, а также с влиятельным политиком Иваном Бецким, открывшим собственный театр при Императорском воспитательном доме — учебном учреждении для сирот. После того, как территориальный спор был урегулирован, балеты и оперы стали зависеть от танцевавших и певших талантливых детей из приюта. В Москве появился театр и училище при нем.

Медокс считал город своим домом, но Москва была совершенно лишена Санкт-Петербургского неоклассического изящества. Наибольшую опасность представляли пожары, поскольку большинство неправительственных зданий, включая церкви, строили из дерева. Высокий уровень смертности также был проблемой. Бубонная чума в 1771 году уничтожила треть населения Москвы. Погибли, в том числе, два потенциальных соперника Медокса в театральной деятельности. Тогда центр города включал в себя район между белокаменными оборонительными стенами Кремля и наружным крепостным валом, рвом и воротами, к концу XVIII века получивший название Бульварное кольцо, — древние стены разобрали, а на их месте разбили бульвары. Кладбища, как и фабрики, располагались в центре города до тех пор, пока Екатерина не распорядилась перенести их за пределы крепости — в ремесленный пригород. Императрица смотрела на Москву свысока: «Помимо болезней и пожаров, там много дурости»[52]. Вместе с придворными она приехала в Кремль на коронацию, но, тем не менее, старалась сохранять дистанцию. По сравнению со столицей империи на берегах Финского залива — Санкт-Петербургом с его тринадцатью почтовыми отделениями, — Москва выглядела безнравственной и порочной. Правительница осознавала, что город нуждается в ее поддержке, поэтому осушила все болота, заточив притоки Москвы-реки в подземные трубы. Императрица была щедрой, когда видела в том целесообразность, и репрессивной, когда, по ее мнению, требовалась жестокость. Она подавила восстание 1773 года, но проявила милосердие к некоторым мятежникам, в их число входили крестьяне, бывшие осужденные, раскольники и казаки. Екатерина не поощряла применение пыток, равно как и публичную демонстрацию трупов. Однако это не распространялось на лидера повстанцев, Емельяна Пугачева. Он был перевезен в Москву из Симбирска (современного Ульяновска) в металлической клетке, после чего обезглавлен и расчленен на Болотной площади.

Пруссачка по происхождению, Екатерина поднялась на русский трон в 1762 году, после ареста ее инфантильного мужа, Петра III. Он управлял Россией всего полгода, проведя серию нерешительных реформ, которые должны были помочь бедным, но лишь вызвали раздражение низших благородных классов. Бывшего царя поместили под домашний арест в поместье в поселке Ропша под Петербургом. Екатерина позволила ему оставить слугу, собаку и скрипку, но не любовницу. В июле 1762 года он скончался по неизвестной причине. Алексей Орлов, младший брат фаворита императрицы, заявил, что Петр погиб в результате пьяной драки с караульными. Сама Екатерина объясняла кончину супруга малодушием. «Его сердце было слишком маленьким и иссушенным», — сказала она после того, как было произведено вскрытие[53]. Самодержица с теплотой описывала день, когда взошла на престол (за несколько дней до смерти мужа): «Я была почти одна в Петергофском дворце, в окружении только придворных дам, будто бы всеми забытая. Однако я очень сильно тревожилась, поскольку была в курсе всего, что делалось как за, так и против меня. В шесть часов утра двадцать восьмого числа Алексей Орлов вошел в комнату, разбудил меня и сказал очень тихо: „Пора вставать; все готово для Вашего провозглашения“. Я попросила рассказать подробности. Он ответил: „Петр III арестован“. Я уже не колебалась, поспешно оделась, не приводя себя в порядок, и села в карету, на которой тот приехал»[54].

Будучи императрицей, Екатерина ежедневно поднималась на рассвете для решения вопросов государственной важности и неизменно следила, чтобы заседания не длились дольше пяти минут (именно этот факт использован Медоксом при изготовлении часов). В любви она оставалась сдержанной, но рискованной; в советскую эпоху появилось множество нелепых сплетен о ее личной жизни. Архивные документы свидетельствуют о том, что царица существенно изменила российскую правовую систему, расширила границы империи на запад и распорядилась построить более ста городов в одиннадцати губерниях. Помимо создания Императорского воспитательного дома, в Москве была проведена реформа в области образования, включавшая открытие двух гимназий под эгидой Московского университета. Первая из них предназначалась для детей знати, вторая — для простого народа. Некоторые из одиннадцати детей Медокса посещали последнюю.

Для управления театром антрепренеру был необходим партнер из высших благородных слоев. Он нашел его в лице губернского прокурора, князя Петра Урусова, в чьи обязанности входило курирование московских маскарадов и ярмарок с силачами и дрессированными медведями. В марте 1776 года главнокомандующий в Москве князь Михаил Никитич Волконский предоставил Урусову особое разрешение на театральную деятельность в Москве сроком на десять лет. Ранее тот сотрудничал с итальянским антрепренером Мельхиором Гроти, но их отношения не заладились, и иностранец исчез, забрав с собой костюмы и жалованье сотрудников[55]. Полиция так и не смогла найти его. Медокс убеждал Урусова в финансовых и технических выгодах партнерства, рисуя картины завораживающих фантастических зрелищ, которые будут ставиться в специальных залах. Поскольку в Москве не наблюдалось нехватки безработных профессиональных актеров, ни один, ни второй не собирались принимать на работу девочек и мальчиков из Императорского воспитательного дома, занимавшихся по четыре часа в сутки, четыре дня в неделю. Артистов из закрывшегося Московского публичного театра и крепостных крестьян было вполне достаточно.

31 августа 1776 года Урусов и Медокс официально закрепили деловые взаимоотношения. Их договор был заверен полицией и до сих пор хранится в Российском государственном архиве древних актов. Он заключался всего в четырех строчках, подтверждавших право Урусова на десятилетнюю монополию в сфере театральной деятельности — в 1786 году оно должно было перейти Медоксу. В контракте присутствует необычная деталь: последний обязался предоставлять 3100 рублей в год Императорскому воспитательному дому. Однако это не означало, что антрепренер мог выводить сирот на сцену в своих представлениях. По крайней мере, до тех пор, пока не будет выполнен последний пункт соглашения с Урусовым и специальное здание не будет возведено к 1781 году. Театр «для всего народа» построили из камня и окружили рвом для предотвращения пожара. Орнамент предназначался не только для украшения, но и отдавал должное покровителям[56].

* * *

Медокс и Урусов приобрели участок земли на одной из главных улиц в самом центре города. Раньше на ней располагались мастерские, где делали копья и пики, что дало название одной из главных церквей района — церковь Спаса Преображения, что в Копье. Этой улицей была Петровка, параллельная незавершенному подземному тоннелю (построенному только в 1792 году), который направлял воду с севера города в Москву-реку вдоль той дороги, где сейчас находится Неглинная улица. Река вокруг Кремля служила естественной защитой от захватчиков с востока.

До того, как строительство театра было завершено, Медокс и Урусов ставили спектакли в поместье Романа Воронцова на улице Знаменка. Летом англичанин стал организовывать воскресные концерты и фейерверки в городских садах на южных окраинах Москвы. Пропуск в сады, где Медокс спроектировал вход по примеру лондонского Воксхолла[57], стоил 1 или 2 рубля, в зависимости от того, хотел ли посетитель выпить чаю в беседке. Итальянский театральный директор граф Карло Брентано Де Грианти был очарован этим местом, когда посетил его в 1790 году, но с тех пор, как сады заполнились торговцами — сапожниками, шляпниками и изготовителями корсетов, — представители знати решили держаться от них на расстоянии. Описание садов Грианти короче, чем рассказы о пылкости русских графинь, сибирских драгоценных камнях, азартных играх в Английском клубе и костюмированных балах у Екатерины Второй. Однако он нашел место, чтобы упомянуть об огромном «доходе», который «антрепренер М. Медокс» получает от проведения праздников в садах[58].

Театральный менеджер вложил часть этих денег в театр на Знаменке, реконструировав его для премьеры под названием «Мельник — колдун, обманщик и сват»[59]. Комическая опера с частушками собирала полные залы, заинтересовывая даже иностранцев; лучшая песня исполнялась в центральной сцене девичника перед свадьбой одной из героинь. Музыка была написана скрипачом Михаилом Соколовским, принимавшим участие в спектакле Медокса в качестве одолжения его жене и сестре, талантливым музыкальным театральным артисткам. Постановка имела оглушительный успех и продержалась в репертуаре труппы значительно дольше, чем прожил сам театр.

Однако изменения при реконструкции оказались лишь косметическими. Из здания было бы сложно выбраться во время пожара, и владелец жаловался на это в письме генерал-губернатору. Скорее всего, «халатные слуги, жившие в подвале», стали причиной погружения театра в преисподнюю[60]. 19 февраля 1780 года он сгорел дотла во время спектакля по трагедии А. П. Сумарокова «Дмитрий Самозванец», основанной на исторических событиях (периода голода, узурпации и череды ложных наследников престола, известного как Смутное время). Главную роль сыграл 36-летний актер по имени Иван Калиграф, также подрабатывавший репетитором в детском доме.

Артист, переживший бубонную чуму в Москве, погиб после пожара. Он подхватил простуду, пытаясь погасить пламя. Обычное недомогание развилось в пневмонию, а затем и в лихорадку. «Московские ведомости» не сообщили о его смерти и сосредоточили внимание на выживании генерал-губернатора, храбрых слуг, спасших хозяев, и оперативных действиях полиции, направленных на предотвращение распространения пожара на близлежащие дома. Если бы пламя не остановили, то большинство зданий в районе оказалось бы уничтожено, так как все они были деревянными.

Целую статью в «Московских ведомостях» посвятили потере во время пожара шапочки с драгоценными камнями, «на которой была вышивка из одного большого бриллианта, окруженного кольцом более мелких»[61]. Она пропала во время панического бегства из театра, вместе с парой сережек и серебряными застежками[62]. За возвращение этих предметов их владелец, крупный чиновник, сулил внушительное вознаграждение. Однако в газете не было ни слова о смерти одного из лучших актеров того времени.

Урусов потерпел огромные убытки из-за пожара и был вынужден продать свою долю Медоксу за 28 550 рублей. Чиновники предложили передать и права князя на срок, пока каменный театр на Петровке не будет построен. Возведение Большого театра даже не началось, когда здание на Знаменке сгорело. Для завершения проекта англичанину требовалось одолжить огромную сумму в 130 000 рублей, возместить ущерб, нанесенный поместью Воронцова, и продолжать финансово поддерживать Императорский воспитательный дом. Поскольку происшествие лишило его источника дохода, антрепренер был вынужден многократно занимать средства у Опекунского совета, созданного Екатериной Великой для заботы о сиротах и вдовах, деятельность которого включала выдачу кредитов и ипотечное маклерство.

Медокс нашел для проекта архитектора — Кристиана Росберга, но строительство было отложено из-за проблем последнего со здоровьем. В 1778 он страдал от «болезненных припадков», поскольку подвергся воздействию токсичных испарений, и ему пришлось отказаться от поста ревизора по строительству[63]. Росберг потратил четыре года на завершение модели театра. Давление со стороны кредиторов было постоянным. Он обратил их угрозы в свою пользу, обратившись с призывом о помощи в мобилизации дружины строителей к Екатерине Великой. Работа шла быстрыми темпами, и театр построили к концу 1780 года. Англичанин был спасен, по крайней мере, на тот момент. Генерал-губернатор счел себя обязанным поручить полиции, в письме от 31 марта 1780 года, «оказывать Медоксу особое почтение и уважение и защитить его от неприятностей… Стремясь даровать удовольствие публике, он потратил все свои средства на постройку огромного великолепного театра и по-прежнему обременен долгами»[64].

Изображения театра сохранились, хотя на большинстве из них отражены только его экстерьер и соседние строения. В здании был один вход и выход, три каменные лестницы, ведущие к партеру и трем рядам лож; по двум деревянным лестницам можно было подняться на балконы. Позже к театру будет пристроена Ротонда[65] с литыми гирляндами, портретами и зеркалами и деревянный мезонин. Фасад из грубо обработанного гранита располагался на более высоком месте, чем задняя часть сооружения с хранилищем угля. Справа и слева находились деревянные постройки, портившие вид с большого расстояния и создававшие риск пожара. Медокс жил в одной из них; вторая, вероятно, была его личной конюшней. Величественные особняки на Петровке принадлежали аристократам. Артисты спали на чердаках и часто посещали мрачные таверны неподалеку. Генерал-майор (с 1831 г.) Владимир Степанович Апраксин, участвовавший в войне с Наполеоном, жил дальше по улице, недалеко от храма Воскресения Словущего с каменным фасадом, украшенным виноградными лозами и листьями.

Раньше считалось, что современный Большой театр был построен на фундаменте Петровского, но археологи обнаружили, что тот находился на 40–50 метров ближе к Кремлю. Как государственная опера и старый Кернтнертортеатр[66] в Вене, театр Медокса с наклонной деревянной крышей не сильно украшал облик города, но в то время выглядел действительно грандиозно. Конкурировать с ним могли разве что неоклассический Сенатский дворец (сейчас является рабочей резиденцией президента России) и Пашков дом, ставший первым государственным музеем в Москве.

Визуально реконструировать внутреннее убранство помогают сохранившиеся описания дворян, в 1780 году посещавших вечерние спектакли. Представители знати выходили из карет, которые останавливались у фонтана рядом с театром, поднимались по центральной освещенной лестнице, мимо партера — прямо в ложи, вмещавшие до 110 человек. Во время антракта они могли подняться в буфет, где подавались холодные закуски, приготовленные французским поваром. Вход в партер стоил 1 рубль, на балкон — 50 копеек. Среди зрителей, стоявших на полу и располагавшихся на скамьях, были мелкие чиновники, студенты, купцы, полицейские и слуги. В некоторых источниках упоминаются специальные места для женщин. Потолок закрывал брезент, сильно приглушавший звуки оркестра. Большие свечи из воска и животного жира в 42 люстрах освещали все пространство и дарили зрителям аромат паленых волос. Свет усиливался с помощью зеркал на сцене и за ней; факелы служили своего рода прожекторами, освещая выступающих артистов; зрители читали либретто при свете маленьких свечек. Подземные помещения предназначались для гримерок, раздевалок, хранения реквизита, а также музыкальных репетиций. Даже те, кто умел играть по нотам, иногда заучивали партии наизусть, помогая Медоксу сэкономить на бумаге, чернилах и услугах копировальщиков. Угольные печи обеспечивали обогрев театра и Ротонды.

Большой зал был величайшей гордостью антрепренера и самой дорогостоящей частью здания (бо́льшая часть денег, полученных от Опекунского совета, ушла на его строительство). Англичанин Чарльз Хэтчетт, химик-любитель и сын императорского каретного мастера, вспоминал, что Медокс любил похвастаться тем, что в Ротонде может находиться одновременно 5000 человек. Хэтчетт либо ошибался, называя такое количество, либо, возможно, театральный деятель просто преувеличивал. На самом деле, она была способна вместить 2000 человек, исключая музыкантов на скамьях, а в самом театре располагалось не более 900 зрителей. Чарльз также отмечал, что, независимо от размера толпы, обеспеченная публика в ложах все равно чувствовала себя уединенно: от всеобщих глаз ее скрывали светлые шелковые занавески[67].

Медокс решил побаловать аристократов сезонными абонементами, позволявшими забронировать место в ложе и украсить ее по своему усмотрению[68]. План рассадки напоминал шахматную доску, на которой королевы и офицеры находились позади пешек — обладателей одноразовых билетов. Участниками маскарадов, напротив, становились «бездельники и расточители» или «дворяне, ищущие женихов для своих дочерей»[69]. Распущенность и безвкусица подобных мероприятий добавляли шарма предприятию Медокса и вдохновили Михаила Загоскина на написание жуткого рассказа «Концерт бесов» — его главный герой, бывший пациент сумасшедшего дома, переносит психический припадок в Петровском театре. Искры падают со звезд на крышу здания, пока он устало бредет в тускло освещенную Ротонду мимо устрашающих фонарных столбов. Мужчина всматривается сквозь мрак в чарующий вихрь красных и черных масок и гротескный оркестр чудовищ: «Аисты с собачьими мордами, быки с головами ласточек, петухи с козлиными ногами, козлы с человеческими руками»[70]. Оркестр под руководством напудренного дирижера с совиным лицом исполняет увертюру к «Волшебной флейте»[71]. Герой знакомится с призраками известных композиторов. Его хватают. Дирижер отрывает ему правую ногу, «оставляя лишь кости и сухожилия, которые натягивает подобно струнам и играет на них»[72]. Уцелевшая конечность танцует под эту музыку до тех пор, пока персонаж не теряет сознание.

Автор написал произведение в 1834 году, отдавая дань уважения Медоксу и утверждая, что оно основано на реальных событиях.

Первоначальный бюджет оплаты труда артистов составлял около 23 000 рублей. Вместе со стоимостью эксплуатации, зарплатами врача, кочегара, парикмахера и пастижера расходы достигали 28 500 рублей. В труппу входили 13 актеров, 7 актрис и 12 музыкантов. Кроме того, было 7 танцовщиков (3 мужчин и 4 женщины), им не предоставлялось жилье и выплачивалось мизерное жалованье: наименее квалифицированная балерина получала 72 рубля за сезон. Ведущие актеры пришли из театрального кружка, работавшего в Москве в 1760-х под руководством композитора Николая Титова[73]. Надежда Калиграф, вдова Ивана, получала скромное жалованье в 600 рублей за сезон за исполнение таких строк, как, например (цитата из немецкой трагедии «Мисс Сара Сэмпсон»[74]): «Внезапная потеря супруга — это, конечно, больно; но это боль, пока еще не залеченная временем. Когда-нибудь все будут забыты, и для богатой наследницы всегда найдется порядочный мужчина»[75]. Она выступала на сцене с Василием Померанцевым, искусным актером, которого жаждали заполучить конкуренты Медокса — дворяне, вступившие в сговор, чтобы лишить его должности. Артист зарабатывал 2000 рублей за сотни выступлений в год и не возражал против того, что его герои не парят на крыльях над сценой и не появляются из отверстий в полу.

Театр открыл свои двери в канун Нового года, 30 декабря 1780 года, небольшим прологом, восхвалявшим не Екатерину Великую, как было принято, а самого Медокса. Бог насмешки Мом[76] и муза Талия убегают из Москвы, когда их театр сгорает, но возвращаются инкогнито при содействии других мифологических знаменитостей. Хор приветствует их на входе в Петровский, провозглашая конец страданий в скучном и несвободном мире без искусств. В представлении критиковалась театральная цензура и воспевались таланты антрепренера. Текст был написан Александром Аблесимовым[77], либреттистом оперы «Мельник — колдун, обманщик и сват» — самой успешной постановки английского театрального менеджера на тот день. Это был шаг вперед по сравнению с комедиями, которые драматург сочинял бо́льшую часть времени.

Далее, согласно программе, следовала странная смесь пантомимы и танца под названием «Волшебная школа» (или «Волшебная лавка»). Сохранились перечень героев, имена балетмейстера, художника, дизайнера и пяти ведущих исполнителей (из театральной афиши). Маски, костюмы и декорации давно утеряны. Персонажи были взяты из мифов, что характерно для балетов того времени, а их движения, возможно, скопированы из иллюстрированных книг о древнем мире. Образ волшебника Меркурия, бога красноречия и торговли, представлял собой аллегорию карьеры Медокса, полной разных чудес.

Музыка, также утерянная, была написана венским композитором Йозефом Старцером, имевшим опыт сочинения аккомпанемента для более чем 10 балетов. Сотрудничество с влиятельным балетмейстером Жаном-Жоржем Новерром[78] укрепило его международную репутацию, как и странствующие артисты, распространявшие музыкальные произведения. Старцер состоял в дружественных отношениях с австрийским танцовщиком Леопольдом Парадизом, который выступал в Санкт-Петербурге в течение почти двух десятилетий, прежде чем получить преподавательскую должность в Москве в Императорском воспитательном доме. Парадиз обучал 15 девочек и 15 мальчиков по понедельникам, средам и пятницам с 9 утра до полудня, пробуя их на серьезные и комичные роли, в зависимости от выражения лиц, а не способностей[79]. Его соглашение с учреждением требовало, чтобы он каждый год ставил новый балет с учениками, а также занимался с ними традиционными парными бальными танцами: польскими менуэтами[80] и контрдансами. Обладавшим врожденным талантом и настоящим рвением, предоставлялись дополнительные уроки. Учебная программа длилась три года. После первого года обучения проводился экзамен, по его результатам отсеивались недостаточно талантливые и усердные ученики. На место проваливших экзамен сразу приходили новые воспитанники, поскольку метод Парадиза требовал постоянного присутствия 30 студентов.

Ему платили 2000 рублей в год, он получал жилье, дрова и свечи еще на 200 рублей (сам педагог просил 300). Мужчина был слишком старомоден для подобной работы, и его могли уволить, но покровители не желали выплачивать компенсацию за увольнение и искать нового педагога, поэтому Парадиз оставался в должности. В то же время он состоял в ссоре с бывшим работодателем в Санкт-Петербурге из-за задолженности. Оба были недовольны, обмениваясь напыщенными письмами с обвинениями на роскошной бумаге.

16 детей из класса Парадиза танцевали в «Волшебной школе», но их имен нет в сохранившихся афишах. Имена взрослых танцовщиков, исполнителей главных ролей, встречаются, но они, вероятно, были странствующими артистами, поскольку не упоминаются в других театральных программах.

Это едва ли имеет значение, поскольку балет был намного менее важен для Медокса, чем оперы и драмы. Будучи приверженцем итальянской и французской школ, он не создавал угрозы для крупнобюджетных придворных балетов. Представления имели такие звучные названия, как «Фонтан счастья и несчастья», но узнать, что именно происходило на сцене, невозможно. Сохранился газетный выпуск с упоминанием фантастических спецэффектов и частой смены костюмов в «Арлекине» 1781 года. Главный герой в нем появился по крайней мере в восьми различных нарядах. Также Медокс поставил на сцене Петровского театра балет «Ацис и Галатея». Впервые спектакль на музыку Франца Хильфердинга был сыгран в Зимнем дворце с удивительными (для того времени) спецэффектами[81]. Протагонист, бедный пастух Ацис, попал в руки злому циклопу Полифему, закинувшему его высоко на гору. Он мог погибнуть от удара, но мужчину спасла Любовь. Во втором акте Полифем снова попытался совершить убийство, бросив целую скалу в сторону Ациса и его возлюбленной — прекрасной нимфы по имени Галатея. Любовь снова вмешалась и вознесла пастуха и нимфу сквозь облака в царство его тезки. Не осталось никаких упоминаний о канатах и тросах, при помощи которых происходили упомянутые чудеса, так же как и о реакции зрителей на представление. Однако известно, что после завершения балета императрица Екатерина заплакала.

Медокс целиком полагался на Парадиза как учителя и постановщика, прежде чем обратился к талантливому эмигранту из Италии. В 1782 году он взял на работу миланского танцовщика и балетмейстера Франческо Морелли, в течение семи лет работавшего в Санкт-Петербурге, прежде чем стать преподавателем в Московском университете. Высокая самоотдача искусству сыграла с ним злую шутку — разбитые колени стали хрупкими, а ноги (по мнению одного из учеников) «иссушенными»[82]. О его карьере мало что известно достоверно, поскольку в старости он страдал от потери памяти и воспоминания могли оказаться ошибочными. Судя по разным источникам, в конце жизни Морелли либо преподавал танцы крепостным, либо занимался простой канцелярской работой и регулярно вступал в разногласия с работодателем. Он женился на «дочери служителя графского Черкова»[83] и жил в его доме, а позже хвастался, что каким-то образом предотвратил уничтожение здания войсками Наполеона. Балетмейстер работал с Медоксом почти 14 лет. В его задачи входило преподавание и проведение репетиций; заказ масок, костюмов и реквизита; прослушивание музыкантов; организация движения танцовщиков на сцене и вне ее и управление оркестром. Морелли ставил балеты о любви: античной и современной, на земле и море, но ни один из них не шел более одного сезона. Брат Козимо — исполнитель с плохой репутацией, замешанный в нескольких секс-скандалах, помогал ему в работе. Последним их балетом стал «Обманутый деревенский доктор» (1796 г.) — легкое попурри, поставленное как оперетта, но с серьезными стихами.

Когда балетмейстер стал немощным, Медокс обратился к Пьетро Пинюччи и его жене Колумбе, увеличившей за три года число балетов, ежегодно выпускаемых на сцене Петровского театра, с 25 до 35. Некоторые из них остались в репертуаре, но бо́льшая часть была забыта.

Впоследствии роль балетмейстера досталась Джузеппе Соломони II, который выступал со своим гораздо более известным отцом в Лондоне, Вене и Милане, прежде чем найти работу у Медокса. Дебютировал он в Москве в 1784 году в постановке «Фонтан счастья и несчастья». Его имя и имена трех дочерей (музыкантов) упоминаются в отдельных источниках. Он был одним из тех балетмейстеров Петровского, кто имел совершенно особенные представления о танце — благодаря опыту работы в Париже под руководством Новерра, призывавшего к преобразованию спектаклей из веселых и банальных безделушек в более серьезные произведения с сильным сюжетом. Новому балету предстояло стать благородным и респектабельным видом искусства. Теория оказалась проверена на практике и получила название «действенного танца»[84]. Соломони поставил несколько балетов Новерра на сцене Петровского, возвысив жанр и уйдя от простых и веселых номеров, но в результате потерял аудиторию. Балет призван был развлекать — танцовщики обычно пели народные песни, били в барабаны и меняли костюмы до восьми раз за представление. Он предназначался лишь для увеселения, но не для назидательного высказывания, по крайней мере до тех пор, пока управлять театром не начал бывший канатоходец.

Медокс поставил более 400 русских и зарубежных балетов, опер и драм, в том числе несколько опер Моцарта — например «Волшебную флейту» в 1794 году. Комическая опера «Мельник — колдун, обманщик и сват» по-прежнему оставалась в репертуаре — для тех, кто искал развлечений иного рода. Вместе с тем, с самого начала траты превышали доход, в результате чего антрепренер стал участником судебного разбирательства с одним из художников, Феликсом Делавалем, который предъявил иск о невыплаченной заработной плате и последующем увольнении. Медокс защищался, отвергая все обвинения. «Мистер Делаваль пришел ко мне, чтобы попросить денег. Я сказал ему, что он уже получил даже больше положенного, но, если продемонстрирует мне свое мастерство, заплачу обещанное. Он ответил очень грубо и ушел, но вернулся через два дня и стал клеветать на меня в присутствии капитана Александра Семенова и актера Ивана Калиграфа, а также оскорбил самого капитана»[85]. Англичанин в конце концов проиграл дело, и ему пришлось компенсировать Делавалю невыплаченное жалованье: 60 рублей — свечами и 25 рублей — дровами.

Медоксу удалось выкарабкаться из этой ситуации, как и из многих других, — с помощью урезания жалованья, экономии на свечах и дровах, игнорирования жалоб на холод в зале. Однако в 1783 году, на третий год его работы в Петровском, он столкнулся с серьезной угрозой источнику дохода со стороны Императорского воспитательного дома. Кризис наступил, когда англичанин встретился с Иваном Бецким. Тот служил личным помощником Екатерины в вопросах, связанных с просвещением, и руководил Императорской академией художеств. Бецкой основал приют в 1763 году и в последующие годы демонстрировал искреннюю заботу о детях, находящихся под его опекой.

Воспитательный дом, огромное прямоугольное здание с большим внутренним двором, располагался в излучине Москвы-реки, прилегающей к рыночному району под названием Китай-город. Несмотря на название, у обветшалых палаток и мастерских не было ничего общего с китайскими кварталами (устаревшее слово «кита» относится к плетению корзин, которыми там торговали). Опекунский совет заведовал финансовыми делами приюта, а рекламные объявления о выдаче кредитов появлялись в «Московских ведомостях»[86]. Финансирование поступало из доходного 5-копеечного налога на карточные игры. Императрица постановила, что символом Воспитательного дома должен быть аист, а лозунгом: «Она кормит своих цыплят, не заботясь о себе». Перечислялись также скромные пожертвования от дворян, которые имели детей, рожденных вне брака, кроме того, казну пополнял отдельный налог на общественные развлечения. Денег оставалось достаточно после расходов на импорт музыкальных инструментов из-за границы, а также цветных карандашей, «луков» и «винтов»[87]. Сиротам давали фамилии князей и княгинь, финансировавших уход за ними (например, двадцать сирот ежегодно получали деньги от принцессы Марианны Гессен-Гомбургской, а потому унаследовали фамилию «Гомбурцев» или «Гомбурцева»), однако дворянская родословная не уберегла их от тяжкого труда на фабриках и мельницах во взрослой жизни.

Бецкой задумал приют как школу этикета для освобожденных детей крепостных, чьи родители умерли от бубонной чумы, и тех, от кого отказались родители — солдаты и крестьяне. Улучшая жизнь этих несчастных, Бецкой полагал, что он содействует формированию третьего сословия — среднего между дворянами и крестьянами. Вдохновленный мыслителями эпохи Просвещения, Локком и Руссо, он, в своей привычной изящной манере, доказывал, что дети приходят в мир ни хорошими, ни плохими, а «сургучной печатью», на которой можно выгравировать все, что угодно. По его мнению, воспитанники должны были отличаться трудолюбием, сострадательностью, вежливостью, аккуратностью и чистоплотностью. Становление сердца и души считалось в учреждении настолько же важным, как и интеллектуальное развитие. Обучение иностранным языкам и искусствам, включая танцы, музыку и театр, призвано было оградить детей от негативного влияния улицы. Первые воспитанники, занимавшиеся бальными танцами, были потомками дворцовых слуг. К сожалению, ужасающие показатели смертности сирот (в том числе младенцев, оставленных у дверей приютов), жестокое обращение с детьми и рассказы о кражах очерняли планы Бецкого. Он предлагал награду за спасение младенцев из сточных канав и не мог смириться с тем, что Воспитательному дому не хватало ресурсов, чтобы сохранить им жизнь. В письме, направленном совету управляющих, выступая против применения телесных наказаний и суровых условий в ткацких мастерских, князь продемонстрировал всю боль, испытываемую им из-за бедственного положения сирот:

«Из разных слухов, распространяемых здесь, я узнал о том, что сироты, особенно девочки, воспитываются совершенно безобразным образом; я не хочу, чтобы их учили быть тщеславными и спесивыми, ибо истинное образование состоит в том, чтобы научить человека уважать себя и других, кем бы они ни были, не позволять никому обращаться с собой как с животным, а также с усердием и честью выполнять все возлагаемые на него обязательства. Прежде всего слухи говорят о подопечных, работающих на мануфактурах, — тех, чьи условия работы даже хуже, чем у крепостных, что совершенно недопустимо в человеческом обществе»[88].

Как всегда, идеи столкнулись с реальностью. То, что чистые вилки, миски и пеленки выдавались раз в три дня, не могло укрыться ни от кого, за исключением иностранных гостей. Для них это место было Потемкинской деревней[89] — дети танцевали вокруг сияющего директора, благодаря его за ягнятину, рис и железные кровати. Служащие приюта тайно насиловали юных девушек, для которых это было настоящей катастрофой, поскольку одинокие беременные женщины рисковали быть жестоко избитыми (с целью спровоцировать выкидыш) и изгнанными в Сибирь. Знакомство других воспитанников с эпохой Просвещения состояло в усердной работе в жарких непроветренных комнатах. Они пряли хлопок и лен и получали порку кнутом, если их работу находили неудовлетворительной. Некоторые ученики учились петь, иные — танцевать.

Бецкой, гордый и сильный чиновник гордой и сильной императрицы, уверял, что посетители уходят с положительными впечатлениями. Осенью 1786 года сэр Ричард Уорсли (английский государственный деятель и коллекционер древностей) отправился в Москву в конце путешествия по Европе, отметив плохие дороги, ведущие в город, а также «благородный вид» церквей и дворцов. Он отобедал с Медоксом 27 и 30 сентября. После первой трапезы посетил Петровский театр. После второй поднял бокал в дворянском клубе за здоровье графов, графинь и их детей. Уорсли говорил, что певцы у антрепренера лучше, чем актеры, добавляя, что только один из них выдержал беспардонные критические замечания из партера и остался на сцене. Гость посетил Воспитательный дом и в мемуарах рассказывал о «небольшом здании, которое в скором времени должно быть увеличено, дающем крышу над головой 4000 сиротам, обучающимся музыке, географии и этике». Девушки, писал он, «прекрасно вышивают и плетут очень хорошие кружева». Директор Григорий Гогель рассказал ему о бюджете: «Расходы на учителей обходятся ежегодно в 40 000 рублей, постоянная пенсия от правительства составляет 70 000 рублей; кроме того, существует специальный фонд в размере около 3 000 000 рублей, откуда мы можем занять при необходимости под процент». В целом Уорсли счел приют «превосходно организованным местом, где у каждого ребенка есть кровать, девушки заботятся о себе самостоятельно, а меню на обед меняется дважды в неделю. Есть также небольшой музей естественной истории для наглядного обучения, комната для занятий музыкой и библиотека. Отделение для уже родивших женщин находится в отдельном здании, куда можно приходить, когда они посчитают нужным, и откуда можно уйти в любое время и без лишних вопросов». С иронией он замечал: «Директор сообщил мне, что бо́льшую часть детей из этого заведения забирала аристократия»[90]. Уорсли подобное было хорошо знакомо: его жена (проживавшая отдельно), Сеймур Флеминг, родила мальчика от другого мужчины и, по слухам, имела более двух десятков любовников в одном лишь 1782 году.

По крайней мере на первых порах постановки с сиротами могли увидеть только сами дети, их воспитатели и высокопоставленные гости. Об этих спектаклях мало что известно, кроме информации из театральных программок и неподтвержденных слухов. В 1778 году граф Петр Шереметев посетил оперетту и был достаточно сильно впечатлен, чтобы «увековечить удовольствие, уже выраженное устно, пожертвованием 100 рублей» для «сирот обоих полов»[91]. Воспитанники также участвовали в инсценировке, сомнительной с точки зрения морали — эротической поэмы Шекспира «Венера и Адонис», где богиня силой овладевает смертным возлюбленным. Периодически дети играли в «театрах теней», произнося слова из-за перегородок и изображая руками великие сражения[92]. Поскольку спектакли проходили в закрытом режиме, они не создавали конкуренции Медоксу, но в 1783 году композитор, магнат и благотворитель Эрнест Ванжура обратился к императрице с просьбой разрешить приютской труппе давать публичные выступления. Екатерина согласилась, и Воспитательный дом внедрился в индустрию развлечений. В нем ставились французские и русские драмы, оперы и арлекинады.

Английский священник Уильям Кокс присутствовал на одном из выступлений и оставил важное, хоть немного невнятное описание увиденного. Исполнители «строили сцену, рисовали декорации и шили платья» для оперетты. На сцене они держались непринужденно. «Было несколько приятных голосов», а «оркестр, игравший очень достойно, целиком состоял из сирот; кроме первой скрипки — их учителя музыки». Кокс слышал певцов, но не видел танцовщиков, поскольку «в этот раз постановка не закончилась балетом из-за болезни солиста, что стало для меня небольшим разочарованием, ведь мне сообщили, что они танцуют с великолепным вкусом и изяществом»[93]. Кроме того, он был приятно удивлен отсутствием «нездоровых запахов» в детской и превосходным вкусом хлеба, выпекавшегося утром и вечером старшими сиротами.

Стремясь получить разрешение на продолжение работы в театре, директор детского приюта Гогель хвастался успехом спектаклей Бецкому в письме от 13 июня 1784 года: «Каждый день наш театр становится чуточку лучше, к огромной радости зрителей. Руководство дворянского клуба сообщило мне, что его члены собираются отправить благодарственное письмо руководству приюта, приложив к нему 2000 рублей для сирот, особенно отличившихся в театре»[94].

Бецкой не разделял восхищения дворян и, вопреки своему уравновешенному нраву, выразил возмущение. Он посетил один из балетов и пришел от него в ужас, не увидев никакого «великолепного вкуса и изящества», а только лишь мерзость, присущую «публичным домам»[95]. Просветитель боялся, что театр Воспитательного дома станет похожим на крупные крепостные театры — места грязных удовольствий, где уязвимые женщины-артисты давали своим хозяевам нечто большее, чем танцы и песни.

Узнав о том, что князь планирует упразднить приютскую театральную сцену, Медокс пришел в ярость, ведь это нарушало его права. Сначала он послал полицейского, чтобы предостеречь издателя «Московских ведомостей» от обсуждения данной темы, а затем обратился в суд. Англичанин решил воплотить давно забытый план по задействованию в театре юных артистов-сирот. Бецкой выступил против антрепренера, посчитав его предложение подозрительным. Вскоре у Медокса появились другие идеи, о чем он рассказал градоначальнику Москвы графу Захару Чернышеву. «Будьте благосклонны к иностранцу, который вручает свою судьбу вашему милостивому Величеству», — умолял он, изображая невинность, — «примите во внимание печальное положение моей семьи и тех, кто доверил мне деньги»[96]. Ораторское искусство подвело руководителя театра. Генерал-губернатор передал дело императрице, а та в итоге поручила ему урегулировать вопрос самостоятельно. Бецкой тоже отправил Чернышеву письмо, выразив удивление тем, что «иностранец, пришедший только к собственному обогащению, может иметь „наглость“ требовать контроля над наиболее „священным“ — национальной культурой»[97].

Суд подтвердил, что приюту разрешено осуществлять театральную деятельность независимо от прерогатив Медокса. Как ни странно, учитывая его первоначальные протесты, решение позволило ему разобраться с финансовыми проблемами — по крайней мере, на тот момент. Англичанин предложил объединить театр Воспитательного дома с его собственным, обязавшись покрыть расходы на «жилье и дрова» и возложив на себя обязательство не «продавать девочек за деньги»[98]. Также он предложил помощь в ведении переговоров сиротам, «желавшим добиться счастья где-то еще», — это было хитрым способом следить за конкурентами и, возможно, подтверждением того, что антрепренер предлагал скупое жалованье и тяжелые условия труда[99]. Еще Медокс обещал, что наймет из приюта учителей танцев, музыки и актерской игры для работы в Петровском. Он согласился купить костюмы и реквизит на 4000 рублей.

Ловкость рук позволила ему взять под свое крыло театр Воспитательного дома, — но не тот, что работал в последние годы. Медокс предложил расширить империю публичных театров, продав это здание и открыв другое в районе Китай-города — больше, прочнее и потенциально прибыльнее. Идея вызвала возмущение одного из членов правительства: «Мне кажется абсолютно немыслимым и обескураживающим то, что деревянный театр, полученный от Ее Величества, выставлен на открытые торги. Где будут выступать наши сироты? Я так понимаю, не в театре, сооруженном в зале в центральном корпусе приюта? Тогда нам следовало бы пригласить туда полицейских и положиться на их авторитет, поскольку их присутствие требуется всякий раз, когда весь город стекается на зрелища, предлагаемые этим чужестранцем»[100].

Медокс впоследствии отказался от строительства второго театра, но только после того, как заручился финансированием правительства, заслужив репутацию хитрейшего из хитрых.

Переговоры продолжались несколько месяцев из-за протестов настороженных дворян, считавших, что порочная репутация Петровского театра гарантированно нанесет ущерб сиротам. После томительных споров и изменений условий договора антрепренер получил то, чего хотел: 50 бальных танцоров, 24 актера и 30 музыкантов из приюта, а также все доходы от выступлений, за исключением 10 %. В соглашении было высказано мнение, что плохое всегда может стать хорошим и что воспитанники очистят репутацию театра, а не запачкают собственную. Так англичанин пытался оправдать вовлечение сирот в продажу игральных карт и организацию ломбарда. Греховные дела становились благородными, когда использовались для спасения бездомных детей с улиц и просвещения масс. Медокс полагал, что цель оправдывает средства. Финансовые преступления, совершенные во имя балета и оперы на сцене Петровского театра, позже названного «Большим», казались ему добродетелью.

Антрепренер сохранил монополию. Ни приют, ни преподаватели, ни зарубежные театральные труппы не могли работать в Москве без его согласия. И передав Воспитательный дом под патронаж Петровского театра, Медокс сумел защитить себя от кредиторов, которым он задолжал, как те утверждали, 90 000 рублей. Часть он получил деньгами, часть — строительными материалами и мебелью. Банков в России в то время еще не было, как и ростовщиков из Польши. У англичанина не осталось иного выхода, кроме как запросить ссуду у рязанских и московских купцов, бывших на протяжении столетий единственными людьми, имевшими в распоряжении большие суммы денег. Поэт Александр Пушкин, по его словам, тоже брал в долг у купцов. Однако факт управления публичным учреждением человеком, полностью зависевшим от кредитов, казался беспрецедентным. Поскольку все личные сбережения, полученные от магических представлений и парка развлечений, были потрачены на открытие Петровского, Медокс не собирался возвращать долг. Он знал, что «бородатые толстобрюхие бояре» станут искать его, если не выполнить обязательства. Его театр, как и безопасность, находились под протекцией других кредиторов — могущественных дворян из правительства. Получив защиту, театральный менеджер совершил смелый шаг. Он обратился к ним с просьбой о дополнительном финансировании. Очевидно, амбиции антрепренера, не говоря уже о его хитрости, не знали никаких границ.

Разногласия с купцами были отложены, поскольку финансовое положение театра продолжало ухудшаться.

В период между 1786 и 1791 годом Петровский переживал застой. Разочарованные плохим репертуаром и маленькими зарплатами, некоторые из «звезд» Медокса перешли в государственные театры Санкт-Петербурга. Их заменили арендованные крепостные и сироты из приюта, среди которых встречались и настоящие таланты. Англичанин нанял Арину Собакину и Гаврилу Райкова — двух танцовщиков, обучавшихся у Парадиза, а также великого актера Андрея Украсова — эталона для молодых московских артистов того времени. Однако и разрекламированные исполнители, зачастую не получавшие обещанных зарплат, не смогли удержать предприятие на плаву.

Медокс не имел возможности выплачивать проценты по кредиту, не говоря уже об уплате жалованья ведущему исполнителю, а его попытки в 1786 году запросить еще больше средств у Опекунского совета обернулись провалом. Антрепренера заклеймили как попрошайку. Его кредиторы возобновили требования о возмещении долгов, но уже с повышенной процентной ставкой, и угрожали тюремным заключением. Он попытался просить милости у властей в Санкт-Петербурге: «Я ехал туда пять холодных месяцев, а в конце концов остался без какой-либо надежды на то, что мое дело будет рассмотрено»[101]. В том же году в Москве Медокс упал на колени перед членами правительства: «Поскольку у меня нет никаких средств для погашения задолженности перед детским домом и кредиторами, — умолял он, — я прошу передать дело в руки управляющего совета — вместе со всеми моими предприятиями и доходами»[102].

В результате театр на Петровке стал государственным. Опекунский совет взял на себя полный контроль над Воспитательным домом и его финансами. Медокс сохранил должность главного управляющего, а также получил 27 000 рублей для выплаты исполнителям, врачу, кочегару и парикмахеру. Его собственное жалованье было привязано непосредственно к успеху балетов и опер, поставленных им: 5000 рублей, если доходы от спектаклей превышали 50 000 рублей, 3000 рублей, если не превышали. Если же расходы оказывались больше сборов, он не получал ничего, даже дров и свечей для дома. Чтобы выжить, антрепренер обратился к простонародной аудитории, поэтому начал наполнять афишу комедиями, а не трагедиями. Дворяне с подозрением отнеслись к очередной затее, но англичанин сделал свои спектакли более доступными для обычных людей. Новый репертуар демонстрировал важность скромных, невинных и мечтательных персонажей. Таких, как сам Медокс.

В первый год нового соглашения он заработал 5000 рублей, полагаясь при составлении программы на сезон на советы дворян, особенно интересующихся театром. Некоторые из них имели частные крепостные театры и были не менее заинтересованы в отслеживании намерений Медокса, чем он в отслеживании их дел. Они одобряли хорошие и подвергали цензуре плохие постановки — не только нарушавшие моральные нормы, но и те, в которых актеры переигрывали, а танцовщики плохо исполняли бурре[103].

Правительство вновь решило вмешаться. Александр Прозоровский, будучи крайне консервативным политиком, выступавшим против Просвещения, проявил особый интерес к Медоксу. Князя назначили главнокомандующим в Москве, чтобы предотвратить повторение в Российской империи сценария Великой французской революции. Он организовывал массовые сжигания книг, уничтожал тайные организации и неправославные религиозные секты, в частности масонов, вербовал шпионов для наблюдения за потенциальными мятежниками.

Петровский театр оказался за пределами контроля Прозоровского, что в итоге сделало Медокса мишенью специального расследования. Генерал пытался доказать, что англичанин проявил халатность при выполнении обязанностей, возложенных на него императрицей, и просил лишить его исключительных прав, которые по-прежнему оставались в силе, несмотря на финансовый крах. Из первого соглашения театрального менеджера с Екатериной и членами дворянского клуба было непонятно, должны его исключительные права истечь в 1791 или же в 1796 году.

Антрепренер, разумеется, настаивал на более поздней дате, но никаких доказательств, затребованных градоначальником, не удалось найти ни в доме Медокса, ни в архивах Михаила Волконского, ни в полицейских канцеляриях. Сам же он утверждал, что документы, предоставлявшие ему особые права, таинственно исчезли. После многочисленных допросов англичанин сказал, что бумаги были уничтожены при пожаре в феврале 1780 года в деревянном театре на Знаменке. Кроме того, пропали проектный план и модель театра на Петровке. Архитектор Кристиан Росберг сообщил начальнику полиции, что Медокс конфисковал их. Когда же план и модель потребовали вернуть, угрожая применением силы, антрепренер предоставил лишь ключи от ящика, набитого записями, не поддающимися расшифровке. В связи с отсутствием документов, узаконивающих театральную деятельность Медокса, генерал распорядился, чтобы начальник полиции получил от него письменные показания «для приобщения к делу»[104]. Дворяне, работавшие под управлением Прозоровского, предложили выкупить театр за 250 000 рублей.

Чтобы дискредитировать противника, Прозоровскому пришлось прибегнуть к крайним мерам. Он обратился в суд с необоснованным заявлением, что дом антрепренера рядом с Петровским театром построен на незаконно присвоенные им средства. Ходатайство не удовлетворили, поэтому озлобленный князь приказал полиции без лишних вопросов сжечь здание. Этого не произошло. Тогда главнокомандующий заказал карательную ревизию театра и отчитал Медокса: «Я обязан сообщить, что вы должны содержать театр в чистоте, поддерживать в нем тепло и предупреждать распространение любых ядовитых испарений. Зал, где вы даете представления, изобилует множеством серьезных архитектурных ошибок, хоть это и не ваша вина, а архитектора. На такой большой зал у вас всего один вход, а к единственному запасному выходу можно попасть только по ужасной лестнице. Мой предшественник распорядился построить атриум, прошло несколько лет, но вы даже и не думаете начинать, поэтому я требую, чтобы вы исправили все недоработки и построили атриум этим летом. В противном случае я закрою ваш театр до тех пор, пока он не будет отремонтирован»[105].

Пытаясь отвлечься от критики, Медокс напомнил противнику обо всех благих делах, включая присоединение школы для 30 девочек и мальчиков и развитие репертуара. Прозоровский сменил тему и стал бранить его уже не за архитектурные недостатки, а за плохих работников: «Совершенно превосходит мое понимание то, что ваш учитель пения глух, преподаватель танцев из Германии хром или косолап, а балетмейстер стар, как и его жена, и не способен никого хорошо обучать; поэтому у вас нет ни одного сносно танцующего ученика»[106].

В январе 1791 года Медокс попросил Опекунский совет освободить его от финансовых обязательств перед Воспитательным домом (выплаты 10 % от дохода) в качестве «сострадания к притесненному»[107]. Деньги, по его словам, он планировал использовать для ремонта Петровского театра. Просьба была одобрена, но решающее слово осталось за Бецким. Антрепренер продолжал, перечисляя список своих достижений в деле развлечения московской публики: возведение театра и Ротонды, организация маскарадов в «Воксале Медокса» на Таганке. Он оценивал собственные инвестиции в 100 000 рублей. Российские (не итальянские) балеты и оперы, которые он ставил, должны были быть также приняты во внимание, как и производство декораций с костюмами. Власти предержащие смягчились и в качестве «жеста доброй воли» выкупили его исключительные права за сумму, немного превышавшую 100 000 рублей, а также сняли с него 10-процентные финансовые обязательства перед приютом, никогда им в действительности не соблюдавшиеся[108].

Сильные сторонники Медокса давно скончались, а новое правительство Москвы оказалось враждебно настроенным по отношению к нему. С самого начала он работал «под защитой короны» и нуждался в протекции, чтобы выжить. В 1790 году его театр окончательно вышел из моды, а сам англичанин утратил былую славу. Его кредиторы продолжали кампанию по возбуждению уголовного дела, жертвуя своим личным временем, обычно тратившимся на пирушки, молитвы и третирование жен. Они диктовали письма грамотным сыновьям, чтобы отправить их Николаю Шереметеву, владельцу знаменитого крепостного театра, который, к потрясению всей аристократической верхушки, женился на своей ведущей актрисе Прасковье Жемчуговой. Текст судебной жалобы, датированной 4 июля 1803 года, пестрит пословицами, рязанскими диалектизмами и бранными словами. Купцы требовали 90 000 рублей и надеялись на помощь графа Шереметева в заключении Медокса в тюрьму — за то, что он все время держал их за дураков, «скручивая как змея жабу», чтобы избежать уплаты долга, оставив их «беспомощными, как рак на мелководье», когда пришло время расплачиваться[109]. Кроме того, иностранец насмехался над их густыми бородами. Вариант с поджогом не рассматривался. Если бы Петровский, не дай бог, сгорел, купцы никак не смогли бы компенсировать убытки. 90 000 рублей вдобавок к 250 000 рублей долга правительству нельзя было получить от поставщиков свечей и древесины, поскольку те тоже оказались жертвами уловок антрепренера. Не было возможности конфисковать их у сирот из труппы, так как артисты протестовали, что кто-то покушается на честно заработанные деньги:

«Воистину, Медокс — хитрейшее из всех живых существ. Если бы мы раньше узнали все его повадки и в полной мере понимали его уловки, — что он не платит ни по одному из долгов и, тем не менее, продолжает тайно откладывать всю прибыль от театра себе в карман, умоляя нас об отсрочке выплаты долга, — иностранец рыдал бы перед всеми нами так громко, что его пожалели бы даже камни. Он настоящий мастер афер, — вы можете быть самым умным купцом в мире, но все равно останетесь в дураках. Наконец, присвоив себе наши товары и деньги, Медокс начал общаться с нами совершенно бестактно: в своем доме бранился и кричал на нас, простаков, лишь за то, что мы просили его вернуть то, что принадлежит нам. „Как вы смеете, — восклицал он, — бородатые головы, ступать на порог дома благородного человека? Знаете ли вы, что я, как и положено здешнему дворянину, ношу с собой меч? И я буду хозяином театра всегда“. Мы верим, что он — человек исключительной важности, и хоть ко всем местным властям, дай Бог им здоровья, обращаемся без страха, однако же не можем и подумать о том, чтобы встать на пути у иностранца. Ибо, как говорится в Священном Писании, „нищета унижает человека“, Медокс же сегодня так высокомерен, что ни один кот не захочет сидеть у него на коленях. Нет никаких признаков того, что он живет в нищете, хотя и заявляет: „Я должен выплачивать вам только 1500 рублей в год — это указано в документе, который представлен правительством. Как вы смеете требовать от меня большего?“ Таковы его доводы. Пусть мы и простодушные, но не верим подобного рода отговоркам и спрашиваем самих себя: „Разве не он сам виноват в том, что должен нам так много?“ Попечители со всей „добротой“ к нам рассудили, что „Медокс является беднейшим из бедных, ничего больше от него получить нельзя, а его дела настолько плохи, насколько это возможно“. Они думали, что это удовлетворит нас. Неужели Медоксу сойдет все с рук и теперь? Если бы он согласился выплачивать нам хотя бы 1500 из 10 000 рублей в год, мы уверены, что попечители не только не стали бы мешать ему, но и похвалили бы его за избавление от долгов, которые он так нечестно накопил»[110].

Купцы хотели упрятать антрепренера в тюрьму и держать там до тех пор, пока тот не изменит свое отношение и не расплатится с ними. Однако правительство не могло лишить Медокса возможности оплатить долги Воспитательному дому. Совет сообщил купцам, что англичанин «гол как сокол», но находится под протекцией императрицы[111]. Они хотели видеть его в холодной и мокрой тюремной камере, страдающим от паразитов, или отправить пешком в Сибирь, но не брали в расчет преимущества аристократических связей. Антрепренер же знал о них очень хорошо. Объединение бюджета театра с бюджетом приюта уберегло его от ареста, оставив кредиторов беспомощными. Он бы «нырнул в самую бездну ада» с 90 000 рублей, которые одолжил, оставив их детей «без мяса для супа»[112].

К 1794 году у него возникли проблемы с выплатой жалованья, и театральный менеджер умолял своих артистов принять вместо оклада возможность играть все, что они хотят, и получать значительный процент от выручки. О договоренности, заключенной на таких условиях с Петром Плавильщиковым[113], было объявлено в «Московских ведомостях» 13 декабря 1794 года, чтобы показать бедственное положение низшего класса. «Сама возможность выступления — привилегия для Петра Плавильщикова, не получающего никакого жалованья» и просящего «почтенных зрителей проявить к нему снисходительность» своим присутствием[114]. Он ушел из театра вместе с дирижером оркестра, заставив зрителей встать на сторону актеров.

Кризис только усилился в последний год правления Екатерины Великой и первые годы царствования Марии Федоровны[115] — супруги императора Павла I. Получив вести о препирательствах, она отправила одного из своих шпионов в Петровский театр, чтобы тот доложил о его состоянии[116]. Николай Маслов отчитался три недели спустя (28 ноября 1799 года), огласив длинный список изъянов. Он жаловался на то, что театр изменил репертуар настолько резко, что актеры даже не смогли вовремя выучить роли. Костюмы были в плохом состоянии, а иногда артисты просто надевали уличную одежду. Помимо этого, в театре и гримерках было так холодно, что исполнители часто заболевали. «Руководство же, — продолжал он, — все время их упрекает»[117].

Мария Федоровна выразила искреннее удивление по поводу того, что унижаемые члены труппы не взяли дела в собственные руки и не потребовали смены руководства. Она поняла, что Петровский театр уже три года как обанкротился — вместе со смертью ее свекрови, Екатерины Великой. Хотя Медокс продолжал объявлять о представлениях в «Московских ведомостях» после официального траура по императрице, даже праздники с фейерверками в Ротонде не могли скрыть печальную истину. У него не осталось ни денег, ни уборщика для мытья сцены и ловли мышей, ни топлива для обогрева. Все еще питаясь иллюзией, что сможет задобрить свою Немезиду[118] (Прозоровского), антрепренер обещал отремонтировать здание и обогревать его перед каждым представлением. Он хотел увеличить доходы, показывая на сцене «Пигмалиона» — пьесу про скульптора, отказавшегося от плотских удовольствий и влюбившегося в одно из своих творений (богиня Венера из жалости к нему оживляет статую). Постановки 1794 и 1796 года с превосходной музыкой, написанной богемским скрипачом Яном Йиржи Бендой, пользовались успехом, но бо́льшая часть других его представлений провалилась. Театр полностью пришел в упадок, и никто из московских дворян не хотел наводить в нем порядок. В 1802 году Медокс отправил длинное письмо Марии Федоровне в надежде на то, что Воспитательный дом возьмет на себя все долговые обязательства, а ему будет позволено с достоинством уйти на покой спустя 26 лет служения русской культуре. Получив плачевные результаты ревизии, императрица распорядилась ликвидировать имущество англичанина.

Его долги Опекунскому совету превысили 300 000 рублей, которые император Павел погасил от имени правительства. Рязанско-московские купцы, несмотря на все их красочные ругательства, так и не получили назад свои 90 000 рублей.

Петровский театр закрылся в воскресенье, 8 октября 1805 года. В три часа дня, перед самым началом популярной оперы «Леста, днепровская русалка»[119], маленькая искра превратила здание в пылающий ад. Пожар продолжался в течение трех часов и был виден отовсюду. Полиция, работники театра и пожарные смотрели на пламя, разинув рот, и ничего не могли поделать. Причина возгорания остается предметом споров. Две очевидицы, добрые женщины преклонного возраста, утверждали, что Судный день настал пораньше специально для Медокса. «Леста» не была неблагопристойной постановкой, в ней лишь пересказывалась старая легенда о русалке, ждавшей принца. Однако старушки сочли ее демоническим кошмаром больного воображения, оскорбляющим христиан в зале. Бог вмешался до того, как подняли занавес.

Многие полагали, что пожар случился из-за халатности работников гардероба. Якобы кто-то из них повесил пальто прямо над свечой и не смог потушить пламя. Известный драматург Степан Жихарев считал, что это было типично для имевших мизерное жалованье сотрудников Медокса, «из которых один был твердолобее другого»[120]. Сам он наблюдал за происшествием издалека: «Мы увидели огромное зарево пожара над Москвой и долгое время стояли в изумлении, размышляя о том, что может гореть так сильно. Проезжавший из Москвы почтальон рассказал, что театр на Петровке охвачен пламенем, а пожарная команда так и не смогла его спасти»[121].

Это был конец для Медокса. Он жил в городе еще некоторое время, появляясь на улицах в привычном плаще. Его собирались лишить крыши над головой, но супруга императора вмешалась, позволив антрепренеру сохранить дом. В конце концов он уехал жить в усадьбу в деревне Поповка — участок земли руководитель театра купил, будучи на пике славы. Медокс умер там 11 сентября 1822 года в возрасте 75 лет. Его танцовщики и певцы стали подопечными государства и московского отделения Императорских театров. Помимо остатков коллектива Петровского, в их труппы вошли 74 крепостных актера и французский публичный театр, действовавший в городе в те годы. Русские артисты труппы Медокса заверяли Марию Федоровну, что их любовь к сцене вызвана не тщеславием, а только лишь желанием привести русский театр к «высшему совершенству»[122]. Даже находясь в руинах, предшественник Большого старался оставаться предметом национальной гордости. Неудачи Медокса еще долго будут отзываться эхом. Театр переживет разрушительные конфликты между бессердечным руководством и нелояльными исполнителями, станет жертвой государственного надзора, изменит репертуар для привлечения зрителей и потратит огромные суммы денег. Здание еще много раз окажется жертвой пожаров и столько же раз будет перестроено.

Медокс вышел на пенсию без чина в Табели о рангах, но с щедрой выплатой в размере 3000 рублей и «6 лошадьми для кареты»[123]. У него была жена, немка дворянского сословия, и 11 детей, одного из которых супруги выгнали из семьи за дурное поведение. Заикающийся молодой человек по имени Роман превратился в одного из величайших русских авантюристов XIX века. Он провел треть жизни в тюрьме и изгнании за мошенничество, собрал ополчение из горцев против войск Наполеона и, как говорили, очаровал больше девиц, чем Казанова. Во время ссылки в Сибирь он руководил геологической экспедицией. Похождения сына еще сильнее разжигали антисемитские сплетни об отце. Их стало еще больше после смерти антрепренера. Один из источников советской эпохи утверждает, что посмертная репутация Медокса колебалась от «видного англичанина, вынужденно покинувшего родину» до «спекулянта и жадного до денег еврея»[124].

В конечном счете, его жизнь была не менее иллюзорной, чем все, что он создал.

Глава 2. Наполеон и после

Обугленные остатки Петровского театра плесневели в болоте под бывшим фундаментом, снова ставшим в летние ночи жилищем для «хищных птиц», «множества лягушек» и их музыки[125]. Частное предприятие Медокса провалилось. Театром занялся сам император. Вся опера и балет, за исключением крепостных трупп, полностью перешли под контроль государства. Была учреждена Дирекция Московских императорских театров, находившаяся под контролем Императорских театров Санкт-Петербурга, при покровительстве двора, занимавшегося вопросами образования, финансов и искусства.

Главной целью Дирекции стало обучение детей. Сироты учились танцам и музыке в Воспитательном доме еще до объединения с театром Медокса. Приют все еще величественно возвышался на берегу Москвы-реки, но теперь ученики лишились всех возможных привилегий. Следуя канонам образовательной модели Просвещения, Екатерина Великая и ее советник Иван Бецкой отдали отдельное здание Московскому императорскому театральному училищу. На протяжении всего XIX века оно активно развивалось: открывались новые учебные отделения, направленные на обучение не только искусствам, но и научным дисциплинам, что привело к увеличению числа студентов. В конце ХХ века престижное образовательное учреждение было переименовано в Московскую государственную академию хореографии[126].

В первой половине XIX века училище росло и потому несколько раз переезжало: из здания в торговом районе неподалеку от старого театра Медокса в несколько разных поместий. Три из них принадлежали выдающимся генералам, одно подполковнику и еще одно казначею. Его резиденция, элегантное строение желтого цвета, которое до сих пор стоит на Большой Дмитровке, использовалось сначала в качестве учебного заведения, а затем, после 1865 года, как деловая Контора Московских императорских театров.

Ближе к концу столетия более просторное помещение было найдено в здании на Неглинной улице, где когда-то находилась кантонная школа — учреждение, готовившее мальчиков к поступлению в военное училище, обучая всему — от фортификации до чистописания и сапожного дела.

Когда училище открылось в 1806 году, туда были зачислены 15 девушек и 15 юношей. Далеко не все окончили первый курс, так как многие в итоге выбрали другие профессии. Кроме того, кого-то коснулась эпидемия туберкулеза, а кого-то — личные проблемы. Если достаточное для балетных спектаклей количество исполнителей не набиралось, на замену выходили бродячие провинциальные артисты и крепостные актеры. Со временем творческие профессии стали считаться престижными, и к 1817 году количество студентов удвоилось. Пять лет спустя было зачислено уже 87 студентов: 42 девушки и 34 юноши в танцевальный класс, 8 в музыкальный и 3 в класс драматического искусства. К концу 1820 года, после переезда в строение на Большой Дмитровке, студентов было уже около 200.

Дети поступали в театральное училище в возрасте от 9 до 12 лет и оканчивали обучение в 18–20 лет. В самом здании жили сироты, находившиеся под опекой государства, и дети работников театра. Через некоторое время учреждение ограничило количество обучающихся пятьюдесятью студентами каждого пола. Учебная программа для начинающих включала в себя танцы, уроки Закона Божьего, грамматику, арифметику, чистописание, географию, историю, рисование, гимнастику, игру на фортепиано и скрипке. В дальнейшем добавлялись мифология, фехтование и пантомима. После того, как учебный процесс систематизировали, режим в училище оставался неизменным: подъем в 8 часов утра, литургия, завтрак, занятия танцами до полудня или до часу дня, обед, академические предметы, ужин, выезд в театр для выступающих и посещение дома по главным праздникам. Те, кто не проявлял особого таланта, проходили обучение по изготовлению костюмов и реквизита, а также основам смены декораций. Подававших большие надежды распределяли в театры Москвы и Санкт-Петербурга с обязательством выступать в течение десяти лет.

Историй о жизни в первом театральном училище почти не осталось, однако судя по дошедшей до нас информации можно сказать, что ученики жили просто и без изысков, но были окружены заботой и теплом. Один из первых выпускников описывал свой внешний вид так: «Это выглядело позорно и смешно — брюки и пальто из дряхлой светло-зеленой ткани с заплатками повсюду»[127]. Однако институт не был «Холодным домом» (роман Диккенса). Крепостной актер Михаил Щепкин (1788–1863) преподавал в театральном училище в течение нескольких десятилетий после вторжения Наполеона. Он описал напряженную работу так: «Приняв свои обязанности и привыкнув к тому, что должен выполнять их добросовестно, я редко пропускал хотя бы один день. Вскоре я познакомился со всеми детьми, мы стали дружны, поэтому учились не очень много, но продуктивно»[128].

Следующая проблема состояла в необходимости восстановления самого театра. В течение первых двух лет после пожара артисты Москвы выступали в поместьях и в летних садах по всему городу. Театральная жизнь снова вошла в дома дворян, многие из которых содержали частные крепостные театры. В самых крупных из них работали сотни актеров; там ставились оперы, балеты и драматические спектакли. С исчезновением Петровского публичный театр терпел убытки, и многие из профессионалов, нанятых Медоксом, жили от зарплаты к зарплате. Только весной 1808 года актеры и танцовщики Москвы нашли себе новый приют в стенах деревянного театра на Арбатской площади, сконструированного по указу императора архитектором Карло Росси, эмигрировавшим сыном балерины.

Однако его возведение еще не было полностью завершено. Иван Вальберх, первый известный русский балетмейстер, считал, что работы будут закончены в начале 1808 года, но строительство не начиналось вплоть до Пасхи. «Театр все еще не готов, а количество мелких недочетов уже бесконечно. Нет ни костюмов, ни декораций; одним словом: условия, как на ярмарке», — жаловался Вальберх жене. Он считал, что «распри между помощниками директора, актерами, танцовщиками, костюмерами и прочим сбродом» чересчур утомительны, поэтому часто сожалел о своем переезде в Москву из Санкт-Петербурга, где занимал хорошее положение при дворе[129].

Бо́льшая часть сведений о Новом императорском театре в Москве, в просторечии Арбатском театре, известна из романов и рассказов. В романе Льва Толстого «Война и мир» есть сцена, в которой семнадцатилетняя Наташа Ростова, только что униженная отцом и сестрой ее жениха, идет в оперу; к ней присоединяется грациозная и привлекательная Элен Курагина. Поначалу фальшь представления кажется слишком очевидной и не впечатляет девушек, но Наташа, желая забыться, все-таки поддается чарам оперы. «Она не помнила, кто она и где она и что перед ней делается. Она смотрела и думала, и самые странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей приходила мысль вскочить на рампу и пропеть ту арию, которую пела актриса, то ей хотелось зацепить веером недалеко от нее сидевшего старичка, то перегнуться к Элен и защекотать ее»[130]. Опера сама по себе не имеет названия, но обычно считается анахроничной комбинацией произведений Мейербера «Роберт-дьявол» и «Фауста» Гуно.

Описания балета в «Войне и мире» довольно расплывчатые (Толстой не одобрял голые ноги балерин так же, как и полнотелых оперных певиц). Наташа упоминает танцовщика и балетмейстера Луи Дюпора, выступавшего в Санкт-Петербурге и Москве в период с 1808 по 1812 год. Он был верен канонам французского классического стиля. В романе Дюпор символизирует влияние Франции на российскую аристократическую жизнь, которая вскоре будет разрушена наполеоновскими войнами. Это было довольно точным изображением исторической действительности: война уничтожила Арбатский театр через четыре года после открытия. Последним событием, 30 августа 1812 года, стал бал-маскарад с мазуркой-кадрилью в исполнении учеников.

Война повлияла и на карьеру Вальберха. «Когда Великая армия Наполеона Бонапарта вошла в Россию, он стал самым популярным хореографом»[131]. Перемены в жизни балетмейстера можно проследить по его портретам. Одна из картин представляет его как причудливого ученого: волосы взъерошены, брови приподняты, на заднем плане виднеются остроконечные шпили зданий Санкт-Петербурга. На другой он выглядит отчужденным и строгим, с бледной кожей, тусклыми глазами и куцым париком, обнажающим кожу головы. Последние перемены Вальберх претерпел в Москве, став успешным и известным артистом и культурным просветителем.

Он начал свою карьеру в Санкт-Петербурге, преподавая в Императорской театральной школе с 1794 по 1801 год. В течение непродолжительного периода времени, по причудливому указу императора Павла I, танцовщики могли преподавать, но им не разрешалось выступать. Обычные танцы также были запрещены. Император любил суровые тренировки и строгую дисциплину и считал, что артисты должны быть похожи на солдат, то есть совершать меньше изящных и больше резких движений. По иронии судьбы, он встретил свою смерть от рук жестоких военных. Группа пьяных офицеров-заговорщиков вторглась к нему во дворец, вытащила его из-за драпировки и потребовала отречения от престола. Когда же он отказался, его задушили. В Императорских театрах смерть Павла оплакивали недолго. Мужчины вернулись в балет, а вальсы — в дворцовые залы.

В 1801 году, после коронации Александра I, Вальберх отправился в Париж, чтобы улучшить свою профессиональную технику. Шарль-Луи Дидло[132] заменил его в должности. Он повысил стандарты балетного образования и старался сделать из русских талантов настоящих «звезд»[133]. Система Дидло подразумевала создание основной группы танцовщиков среднего уровня и исполнителей первого класса. Он убрал всех «атлетов» из труппы и заменил их артистами, обладавшими гибкостью и выразительными лицами[134]. Историк балета Юрий Бахрушин[135] писал, что Дидло заставлял воспитанников носить гибкие тапочки и сандалии на плоской подошве, подобные тем, что были в Древней Греции[136]. В прошлом остались ботинки со старинными пряжками, парики и тесные платья, ограничивавшие движения. Дидло установил строгий режим обучения; он был известен как ревностный и требовательный преподаватель, хотя и с добрым сердцем и мягкой рукой. Как мужчин, так и женщин учили исполнению антраша и батманов[137]. Ровная осанка прививалась с помощью ударов небольшой указкой по ногам и спине. Одаренность танцовщика измерялась количеством синяков и подзатыльников.

Одна из его самых известных учениц, Евгения Колосова, начинала обучение у Вальберха. Ее движения казались более утонченными и естественным, чем речь. Балеты, придуманные Дидло специально для нее, становились грандиозными постановками с тщательно продуманными сценариями. Он черпал идеи из книг по истории и мифологии, которые брал с собой в студию после обеда. Несколько его сюжетов вращались вокруг спасения героя или героини от падения валунов, землетрясений, нападений животных. Дидло нравился Купидон и жертвоприношения девственниц, а к концу карьеры он увлекся ориентализмом[138]. Балетмейстер любил примерять на себя роли могущественных богов, несмотря на хрупкое телосложение и большой нос.

Чтобы имитировать бурю, хореограф заставлял танцовщиков до головокружения и обмороков размахивать руками. Для изображения одухотворенного полета он придумал подвешивать артистов на проволоку, работники сцены поднимали и опускали их с помощью блоков и веревок. Дидло выражал презрение к гравитации самыми разными способами. В балете «Амур и Психея» 1809 года демон вылетал из-за сцены и проносился над головами зрителей. Венера парила в облаках на колеснице c пятьюдесятью живыми голубями в упряжке. Биограф Мэри Грейс Свифт с иронией пишет об этой жестокой затее: «Интересно представить себе ту заботу, с которой на каждого голубя надевали маленький корсет, а затем прикрепляли к проволоке»[139].

В 1811 году Дидло был отправлен Дирекцией императорских театров в «вынужденный отпуск» по состоянию здоровья. На самом же деле, к расторжению контракта привела серия личных конфликтов. Вернувшись из Парижа, Вальберх принял на себя обязанности императорского балетмейстера и педагога. Он создал 37 спектаклей, самостоятельно комбинируя различные па из французских и итальянских балетных канонов. Вальберх также любил использовать для творческого вдохновения свое скромное происхождение (его отец был портным). Сюжет одного из его ранних балетов (1799 года) «Новый Вертер» разворачивается на московских улицах и в частных домах. Мужчина из низшего слоя общества влюбляется в аристократку; их страсть побеждает разум, приводя к гибели главного героя. Несмотря на то, что зрителям понравилось, постановщика упрекнули в том, что он использовал в спектакле современные костюмы. «Ах! Какие мудрецы и всезнайки ополчились против меня! Видимо, они считают, что балет можно танцевать в халатах!» — возмущался балетмейстер[140]. Он также представил несколько фантастических балетов и отечественных пьес, сыгравших свою роль в этическом просвещении публики. В одной из постановок девушка по имени Клара в награду за целомудрие должна была получить образование; в другой американская героиня узнавала цену предательства.

Вальберх работал, основываясь на собственных принципах, особенно ярко отличавшихся от правил Дидло. Это подчеркнул дивертисмент о каза́чке — девице, переодевшейся в мужской костюм и ставшей героической кавалеристкой. После успешной работы в Санкт-Петербурге балетмейстер отправился в Москву. Затем последовала серия спектаклей с танцами, песнями и драматическими диалогами о любви к русским крестьянам и священной земле, на которой они трудились и за которую готовы сражаться. Из балетов пропали феи, духи и колесницы, зато появились крестьяне и солдаты. Хореографическая составляющая была неоднозначной, но популярность постановок среди публики росла. Наиболее значимые балеты датируются временем вторжения Наполеона. Спустя всего четыре дня после Бородинской битвы, оставившей как русскую, так и французскую армию совершенно истощенными, Вальберх показал «Любовь к Отечеству» (1812 г.). Музыка была написана Катерино Кавосом[141], любимым композитором Дидло. Согласно словам «очевидца», «Любовь к Отечеству» оказалась настолько пропитана духом патриотизма, что побудила зрителей записаться на военную службу[142].

Великая армия[143] вошла в Россию летом и пала осенью 1812 года. По некоторым оценкам, 400 000 ее военнослужащих погибли еще до пересечения реки Неман в Беларуси и Литве, по этой причине вторжение потеряло смысл. Русских солдат погибло такое же количество, а, возможно, больше. Борьба не была, как обычно, идеологической, в которой силы революции противостояли монархическому правлению.

К 1812 году Наполеон Бонапарт объявил себя императором и проявил не менее грандиозную силу, чем русский самодержец. Его отношения с Александром I временами казались почтительными; их эмиссары обсуждали подписание пакта о ненападении. Существовала даже возможность династической связи через брак, но решение Александра направить свои войска на западные границы государства послужило поводом для французского вторжения. Наполеон интерпретировал этот шаг как провокацию и использовал его для вербовки польских войск для сражений в Смоленске, Бородино и Москве.

Война стала катастрофой для обеих сторон. Казаки и рекрутированные русские крестьяне, находившиеся под контролем фельдмаршала Барклая, вновь и вновь сдавали позиции, без боя уступая землю Святой Руси французам. Их поведение было пассивно-агрессивным: русские не складывали оружие, но и не участвовали в традиционной войне. Вместо этого Барклай приказал казакам сжигать все, что оставалось: пропитание, дома, транспорт, средства связи. Помощники полководца, глядя на опустевшие деревни с опрокинутыми телегами и мертвыми или умирающими лошадьми и мужчинами, осуждали подобные решения. Царь уволил его, назначив главнокомандующим князя Михаила Кутузова. Тот не был блестящим стратегом. Зачастую казался инертным и довольно невежественным, однако преуспел — главным образом за счет умения оказываться в нужное время в нужном месте. Он добился победы после фатальной ошибки Наполеона: чрезмерного скопления войск на враждебной российской территории. Тактика выжженной земли лишила завоевателя желаемой цели. Припасы были на исходе. Мародерствующие казаки нападали на французские лагеря ночью, жестоко расправлялись и мучали солдат, вынуждая тех питаться подножным кормом. Наполеон упорствовал, настаивая на восьмидневном походе из Смоленска в Москву. Когда советники императора усомнились в его замысле, он произнес роковую фразу: «Вино откупорено, его надо выпить»[144]. Ужасное Бородинское сражение отдалило, но не остановило осаду Москвы. Ущерб с точки зрения человеческих жизней и материальных средств с обеих сторон оказался невообразимым.

Войска Наполеона вошли в Москву 14 сентября 1812 года, обмениваясь пушечными выстрелами и зарядами шрапнели с ближайшими подразделениями русских. Издалека красивые купола и золотые шпили города произвели сильное впечатление на французов. Однако на улицах было тихо, за исключением шатающихся пьяниц и бездельников. На следующее утро император обустроил в Кремле штаб и получил контроль над древней столицей. Александр и московская знать проигнорировали его присутствие и отказались от встречи с ним. Толстой выразил разочарование Наполеона в одном предложении: «Не удалась развязка театрального представления»[145].

Две трети населения (из чуть более четверти миллиона человек) были эвакуированы. Перед вторжением генерал-губернатор Москвы, Федор Ростопчин, запугал жителей байками о садизме французских солдат. Однако он был немало удивлен, когда запуганные граждане собрались и покинули город. Граф предсказывал поражение Наполеона в своих обращениях и обещал не оставить ему ничего, кроме золы. Представители высшего сословия заперли городские поместья и отправились в загородные имения. Их кареты заполонили дороги. Они забрали прислугу (поваров, горничных, медсестер, лакеев) вместе с туалетными столиками и портретами предков. Бок о бок с ними двигались телеги торговцев и их семей, повозки с ранеными русскими солдатами и, как шутили между собой военные, дезертирами, переодетыми в женщин. «Москва дрожала от ужаса», — вспоминала избалованная дворянка о бегстве из столицы. Она прислушалась к призыву Ростопчина остаться в городе, чтобы сохранить драгоценности[146]. У бедняков не было иного выбора, кроме как укрыться в церквях. Владельцы магазинов охраняли их полки от мародеров. Генерал-губернатор приказал схватить саботажников, предателей и тех, кто шпионил в пользу французов. Затем он открыл тюрьмы и сумасшедшие дома, велел уничтожить деловые бумаги и опустошить казну. Началось разграбление города.

Кутузов сказал Ростопчину, что Москву нельзя защитить, поэтому он выполнит обещание и сожжет ее. Эта жертва стала ценой выживания. Граф приказал слить воду из резервуаров и заложить заряды в зернохранилищах, кожевенных мастерских, трактирах и складах. Языки пламени освещали забитые тележками мосты, рваную брошенную одежду и органические отходы на улицах. Пламя легко распространилось ветром, уничтожая деревянные дома один за другим, после чего огонь охватил стены городской больницы и вытеснил толпу на берег реки. Обреченные голоса смешивались с отголосками молитв и нестройным пением. Пламя увеличивало силу ветра, а ветер — силу пламени. Когда пожар начал угрожать войскам, расквартированным в Кремле, Наполеон собрал самые драгоценные предметы и ушел, издалека наблюдая пожар вместе с военачальниками.

Один из выдающихся учеников Вальберха (и Дидло), Адам Глушковский[147] (который спустя некоторое время станет первым великим балетмейстером постнаполеоновской эпохи), во время войны служил преподавателем и хореографом в Москве. Опираясь на собственные воспоминания и истории сверстников, он создал ужасающий рассказ о наполеоновском вторжении.

За девять месяцев до этого, в январе 1812 года, Глушковский прибыл в Москву. Усатый человек в одежде мушкетера и с добродушным выражением лица, он был в большей мере знаменит игрой, а не искусством танца. Танцовщик служил в Арбатском театре и преподавал в Императорском театральном училище, передавая знания, полученные от Дидло, студентам. Глушковский жил при учреждении и часто обедал в доме балетмейстера Жана Ламираля[148]. Когда от генерал-губернатора пришла весточка о том, что ему придется эвакуироваться, он закопал свои вещи в лесу. Сундук остался в безопасности, и педагог нашел его нетронутым по возвращении. Глушковский потратил последнюю зарплату — мешок с медными монетами, подаренный ему накануне нападения, — на сапоги и пальто в дорогу. Затем сел в телегу вместе с учениками, направляясь на северо-восток от Москвы, в один из городов Золотого кольца. Голодные лошади едва передвигались, и вся компания устроилась на ночь в лагере для беженцев, прежде чем получила весть о том, что французы уже близко. Процессия устремилась вперед.

Они пересекли несколько деревень по пути к Владимиру в надежде укрыться и дать передышку лошадям. Город был переполнен русскими солдатами, французскими пленными и другими самыми разными людьми. Эта сцена повторялась в каждом населенном пункте, вплоть до Костромы. Там бродячие артисты выступали в местном театре за еду и приют. Однако спустя всего два дня губернатор объявил, что не может разместить учеников театрального училища, несмотря на то, что в официальном документе Дирекция театров приказывала расселить всех студентов и преподавателей. Жилье в итоге нашлось в маленьком городке — Плесе. В течение трех месяцев студенты занимали купеческие жилища, возведенные на холме над Волгой. Глушковский и другие эвакуированные педагоги (учителя Закона Божьего, дикции, пения и рисунка) обосновались в зданиях на берегу реки. Местные старухи распускали слухи о том, что ученицы задирали юбки и, сверкая лодыжками, дурачились с мальчиками. Хореографа прозвали «нечистым духом» и «помощником дьявола»[149].

Когда лег снег, ученики скатывались вниз по склону к своим классам. Новость о столичных гостях быстро разлетелась по всем уголкам и дошла до местных аристократических семей, для которых Глушковский стал любимцем, диковинкой и главным знатоком танцев. Позже он заболел, исполнив сольную роль в анакреонтическом балете Дидло[150] в холодном зале, поскольку был одет только в легкую шелковую тунику. Лихорадка угрожала его жизни, но он отказался от процедур, предложенных деревенским врачом — чая с водкой и кровопускания, в пользу горячего вина и уксусных компрессов. Танцовщик выздоравливал в Костроме, где губернатор наконец нашел место для него и его учеников. Сам представитель власти катался «как сыр в масле», организовывая оперы в дни рождения и танцевальные мероприятия, кончавшиеся запуском фейерверков над Волгой[151]. Студенты Московского Императорского театрального училища продолжали обучение в изгнании в частном театре губернатора. Глушковский хвастался тем, что ему прислуживал пленный французский юноша, прекрасно плетущий корзины и мастерски вырывающий зубы.

Он записал то, что говорили его друзья о происшествиях в Москве, окруженной французами. Одним из оставшихся был гастролирующий скрипач Андрей Поляков, который рассказал балетмейстеру о разрухе в охваченной огнем столице:

«Сгорели здания по обе стороны Тверского бульвара; жар был настолько сильным, что его едва можно было выдержать; земля местами треснула и деформировалась; сотни голубей взлетали над стеной огня и опаленные падали на мостовые; дым и пламя разносило ветром все дальше; искры поливали людей, словно дождь; грохот падающих стен приводил их в ужас; женщины с младенцами на груди и старики бежали из своих домов, рыдая, крича и моля Бога о спасении; многие погибли в огне; обугленные мертвые собаки и лошади устилали дороги; французские солдаты падали с крыш, пытаясь погасить огонь»[152].

Поляковское описание города напоминало ужасы дантовского ада и Страшного суда. Эти сравнения не беспочвенны — люди преодолевали нестерпимые страдания. Слова музыканта были убедительны и совпадали с другими свидетельствами — о воде, кипящей в колодцах от жара, и хлопьях пепла, падающего с неба далеко за пределами городских границ. В конце Тверского бульвара Поляков увидел двух русских солдат, свисающих с фонарного столба — импровизированной виселицы французов. Надписи на русском языке на табличках на их груди гласили, что один из повешенных был поджигателем, а другой — перебежчиком, который не обдумал свое решение и принял смерть от рук завоевателей. Высоко-Петровский монастырь Наполеон использовал в собственных целях. Святыни XIV века превратили в скотобойни. Свиные шкуры висели на стенах, забитый скот и части туш лежали на полу. Французские солдаты окровавленными руками резали и раздавали мясо с алтаря. Лошадей забивали там, где раньше пел церковный хор.

Спустя три дня огонь утих, настала теплая сентябрьская осень. Наполеон вернулся в Кремль и между игрой в карты и отчетами с поля боя проинструктировал офицеров о восстановлении порядка на улицах. Поляков стал свидетелем того, как французские солдаты курили и ели, отказываясь от утреннего построения. Прозвучала одна или две трубы; загрохотали барабаны; солдаты встали; император прибыл на белой лошади, окинул их беглым, скучающим взглядом, выслушал приветствие, а затем дал команду «Вольно». Оккупация превращалась в рутину. Мельники вернулись на мельницы, прачки — к стирке. Театральная жизнь также возобновилась с исполнением шести французских комедий и водевилей в крепостном театре на уцелевшей улице. Тексты были изменены и прославляли Наполеона и его истощенную армию. Среди исполнителей нашлись офицеры, когда-то выступавшие на сцене в Париже. Судя по описаниям Глушковского, зрители представляли собой грубую толпу разнузданных адъютантов в беретах, «спокойно покуривающих табак через венгерские трубки», не обращающих внимания на выступление; разве что во время патриотических монологов они вскакивали на ноги и кричали «Слава Императору! Да здравствует Франция!». В антрактах пили вино, ели шоколад и фрукты; а после выступлений не покидали зал и танцевали там польку.

Российские войска отказались капитулировать и решили применить тактику измора. Жители Москвы голодали; готовили суп из голубей и ворон. Когда все птицы были съедены, осталась только капуста. Люди Наполеона бродили по пеплу «как бледные тени, искали одежду и пропитание, но не находили ничего, заворачиваясь в попоны для лошадей и разорванные пальто», а их головы покрывали «крестьянские шапки» или старые рваные женские платки. «Это было похоже на маскарад», — вспоминал Глушковский. Ничего не осталось от веры в освободительное завоевание, приведшей французов в город, чей колорит они не могли понять. Наполеон отдал приказ о Великом отступлении, представляя себе героическое возвращение, и в письме к секретарю Юг-Бернару Маре пообещал взорвать Кремль. Мать Полякова умерла от испуга, услышав слухи о надвигающейся бомбардировке. Маршал Эдуар Мортье выполнил план ночью 20 октября, направив силы на уничтожение крепости, но дождь, или, возможно, герои-казаки потушили фитили, прикрепленные к бочкам пороха. Большинство башен и стен остались неповрежденными.

Французское отступление было печальным зрелищем. Избитые и голодные солдаты перестреливались на усыпанных мусором, наполненных зловонием улицах, где ранее были их точки сбора. Большинству удалось уйти; некоторых убили на месте, других схватили. Те, кто в самом начале оккупации хорошо относился к детям или сочувствовал им, получили убежище в подвалах. Отряды русских солдат ждали отступающих французов в лесах, стараясь отомстить за сожжение, разграбление, осквернение церквей, убой скота. Глаза и внутренние органы врагов вырывали садовыми инструментами.

Отступление растянулось до ноября. Наступили холода. Холодные ветра тушили костры; люди ели замерзшие человеческие трупы. Наполеон сохранил войско, но оно было абсолютно деморализовано. Европейские союзники отвернулись от него, и после серии поражений императору пришлось отречься от престола. Разбитого и опустошенного Наполеона заключили в тюрьму и изгнали на остров Святой Елены, где по крайней мере был приятный климат.

Когда Дидло вернулся в Петербург в 1816 году из так называемого отпуска, он возобновил деятельность в совершенно ином политическом и культурном контексте. Царь Александр I признал, что русские благодарны ему за самоотверженность в деле спасения от Наполеона. Их триумф в борьбе с разногласиями дал начало культурному сдвигу, сплотившему и воодушевившему народ. Казаки вышли на сцену, чтобы отпраздновать поражение Франции. Цыгане и крестьяне присоединились к ним, давая уроки народных плясок для исполнителей, которые в свою очередь учили их искусству плие, батманов и придворных танцев. Новые причудливые танцы вприсядку и хороводы, сопровождаемые звуками труб, шарманок и разнообразных народных инструментов, хоть и не задержались в репертуаре, но все же оставили глубокое впечатление. Дидло прислушался к патриотическому настроению и добавил русские народные танцы в учебную программу балетного отделения Театральной школы в Санкт-Петербурге. В 1823 году он поставил второй балет на рассказ Александра Пушкина «Кавказский пленник, или Тень невесты», и зрители увидели темноглазую восточную героиню, дикарей с лассо, призрак, а в заключительном акте — хор во славу царя. Это не имело никакого отношения к произведению поэта, но тот ничуть не оскорбился. Скорее, захотел знать все о постановке, рассказывая другу, что однажды ухаживал за балериной, игравшей главную роль.

Москва, пережившая оккупацию, обретала новое национальное самосознание. Планы по восстановлению включали строительство театра оперы и балета, который затмит сгоревший Петровский театр Медокса, загубленный коррупцией. Будет создана правильная школа с надлежащей учебной программой, возглавляемой лучшим преподавателем — Глушковским. Его первым и, в конечном счете, самым главным вкладом в становление русского балета (и его московской традиции) было преподавание. Именно как педагог он вписал свое имя в историю. Хореограф спас своих учеников во время вторжения Наполеона, предоставив им школу (фактически их было три, между 1814 и 1829 годами, то есть годом его ухода на пенсию) и улучшив каждый аспект обучения.

Балетмейстер сформировал профессиональную труппу из самых талантливых воспитанников и приступил к обогащению театрального репертуара патриотическими представлениями (по примеру Дидло и Вальберха) и более длинными сюжетными постановками, основанными на текстах Пушкина. В своем рассказе о том времени Глушковский упоминал установку досок, ремней и подушек в классах, чтобы помочь студентам развить подъем и улучшить выворотность[153] их ног. Он рассказал о движениях, заимствованных у его учителей, и о том, в какие из их спектаклей ему удалось вдохнуть новую жизнь, когда в Москве открылся театр, подчеркивавший грациозность балета. Афиша изменилась, чтобы соответствовать новым патриотическим веяниям. «В 1814, 1815 и 1816 годах, — утверждал хореограф, — в петербургских и московских театрах преобладали русские национальные танцы». Они вытеснили «французский стиль»[154]. В конце концов тот вновь прижился, но место для народного творчества еще оставалось. Балетмейстер смешивал разные городские и деревенские легенды, чтобы изобразить в постановках как волшебство, так и преодоление героями вполне обычных препятствий.

Глушковский взял на себя обязанности совместителя и оттачивал балетмейстерские навыки во время восстановления Москвы — ее фантастического подъема после гибельной войны. Однако огромное количество работы вызвало большой стресс, и он попросил руководство театра о помощи. В 1831 году, тем не менее, количество его обязанностей снова увеличилось — Глушковского назначили главным «инспектором балетов» и режиссером[155]. Он должен был присутствовать на репетициях и наблюдать за постановкой до 18 балетов за сезон, по его собственному подсчету. Балетмейстеру приходилось заниматься проблемами финансирования, искать замены для больных и травмированных танцовщиков, а также назначать их на роли в операх, мелодрамах и водевилях. Из-за огромной нагрузки Дирекция Императорских театров позволяла ему и его жене Татьяне (танцовщице) каждый месяц покидать Москву, чтобы «поправить подорванное здоровье», на которое жаловался хореограф[156]. Зная, что администрация театра хвалила Глушковского за «великое рвение» и большой труд, тот все же подал прошение о выходе на пенсию в 1838 году, в возрасте сорока лет. Сумма пособия составила 4000 рублей вместе с прощальным подарком — парой алмазных колец. Пенсия была впечатляющей для представителя среднего класса, хоть и гораздо меньше того, что получал ежегодно аристократ благодаря крепостным владениям.

Карьера Глушковского связана с изобретением «русского» балета, который сразу же сформировался как комплекс идеалов и ориентиров. Казаки обучали некоторым из народных танцев артистов в театрах и студентов в балетных училищах, как и жители степей, Сибири и Кавказских гор. Сам хореограф и его преемники также имели возможность изучить танцы кочевых народов. Они были изменены и гиперболизированы, потеряв этнографическую суть, чтобы стать символами — стилизованными изображениями «русской» империи. Позже народные мотивы будут встречаться в сценах сна, видений и празднеств, как когда-то во французских балетах времен Жан-Жоржа Новерра и Людовика XIV. Народные танцы в русских балетах XIX века будут фигурировать далеко не всегда и не везде, а потом и вовсе исчезнут из постановок.

Вместе с тем внедрялись и европейские танцы. Появление иностранных элементов в русском балете кажется парадоксальным, но именно так работало эстетическое видение Глушковского — противоречивое само по себе. Чем больше его танцовщики искали способ освободиться от силы притяжения, тем важнее было, чтобы они опирались на ступни, двигались, как обычные люди. И чем более важным становился сюжет, тем свободнее было отношение исполнителей к характерам персонажей и выше готовность сломать эмоциональную и психологическую структуру роли ради идеального, с технической точки зрения, танца. Постановки постнаполеоновского периода включали много разговоров и пения; немота как определяющий элемент встречалась на удивление редко. Таким образом, балет в Москве развивался собственным путем, отражая местные условия, словно птица, попавшая на отдаленный остров и ищущая собственные способы адаптации. Однако в городе оказалось слишком мало пространства для процветания русского балета, как и оперы.

Новый общественный театр в Москве был возведен в период с 1821 по 1825 год, на закате карьеры Глушковского. Он поднялся из «скалистого ущелья», где когда-то стоял старый Петровский театр, но должен был демонстрировать разрыв с прошлым и отражать новые национальные амбиции. Тем не менее, несмотря на патриотический поворот в искусстве, все в новом просторном здании, включая постановки, было сделано на европейский лад. Очевидно, что архитектора Осипа Бове вдохновляли миланский театр Ла Скала и парижская Опера Ле Пелетье. Cимвол города, где совсем недавно зародилась новая жизнь, обязан был выглядеть грандиознее, чем театры Франции и Италии, и стоять выше, если не отдельно от них. Однако влияние правительства тех лет, все еще оглядывавшегося на Запад, сыграло свою роль при строительстве, и европейский стиль просматривался даже в отделке стен.

Импульс для создания театра исходил от Дмитрия Голицына, сменившего опального Федора Ростопчина на посту генерал-губернатора Москвы. Основную неоклассическую концепцию утвердили в 1819 году, но никаких конкретных планов не было вплоть до лета 1820 года, когда четыре члена Императорской академии искусств объединили свои усилия. Автором проекта стал Андрей Михайлов, профессор архитектуры, создавший его вместе с тремя другими членами Императорской академии художеств, в том числе своим братом. Однако задумка оказалась слишком дорогостоящей, поэтому потребовалась ее переработка. Экстравагантный план строительства тоже нужно было изменить. На протяжении своей карьеры Михайлов, также спроектировавший больницу, где родился Федор Достоевский в 1821 году, видел множество планов, переделанных или завершенных другими, включая Большой театр.

Другой архитектор, Осип (Иосиф) Бове, с согласия Голицына и императора изменил дизайн. Он долго пользовался государственной поддержкой, курировал реконструкцию Красной площади и восстановление фасадов по всей Москве. Однако не мог проконтролировать строителей, нанятых на реставрационные работы, в результате чего вспыхнул бунт из-за недовольства царем, приказавшим красить фасады более бледными красками. Подобные оттенки отличают старые московские здания по сегодняшний день. При планировании Большого театра Бове проявил сдержанность, убрав некоторые вычурные детали, предложенные Михайловым. Он делал все возможное, чтобы следить за расходами, в том числе сам нанимал каменщиков и перевозил каменные основания на стройплощадку на собственной тележке. Так он реализовывал идею сохранить останки развалин старого театра Медокса; не все следы прошлого были уничтожены. Но, как предсказали мудрецы из Дирекции Императорских театров, расходы по-прежнему превышали бюджет в 960 000 рублей, выделенный казной, и выросли до колоссальной суммы в 2 миллиона.

Строительство длилось более четырех лет. В июле 1820 года была выкопана первая траншея и забито в землю на Петровке первое из тысяч сосновых бревен, образующих фундамент. Точное количество бревен неизвестно. По одним сведениям, их было не меньше 2100, а по другим — более 4000. В возведении здания участвовали сотни рабочих зимой и еще больше — в летнее время. Активная деятельность не прекращалась до декабря 1824 года. Занавес и наличники с зодиакальным тиснением были закончены после продления срока сдачи, а из-за превышения бюджета Михайлову и Бове пришлось пожертвовать 8000 рублей на импортные люстры, которые они намеревались повесить в боковых комнатах, заменив их светильниками из папье-маше и олова, изготовленными местными мастерами. Бове также вынужденно отказался от гигантского зеркала — оно должно было размещаться перед занавесом, чтобы зрители могли смотреть на себя; одна только мысль об этом приводила дирекцию в ужас своим радикализмом и дороговизной.

Готовое здание, тем не менее, оказалось роскошным — с обращенными к сцене ложами, выстланными малиновым бархатом, украшенными золотой бахромой и косами, а открытые ложи с каждой стороны словно были подвешены в воздухе на чугунных кронштейнах. Колонны на пьедесталах обрамляли галереи, поддерживая украшенный арабеской потолок, на котором располагалась массивная хрустальная люстра. Масляные лампы обеспечивали освещение вместе с двумя параллельными рядами свечей вдоль лож. Убранство ошеломляло даже европейцев. «Путешественники, посещавшие Россию, ожидали обнаружить людей, только переставших быть варварами, и часто поражались, оказавшись в по-парижски элегантном и утонченном пространстве», — писали Illustrated London News. Новый театр стал величайшим примером неожиданной урбанизации. Хотя он медленно адаптировался к новым технологиям — газовое освещение не устанавливали до 1836 года, одновременно со строительством специального газового завода — «оркестр и хор были впечатляющими», что сделало театр «любимым местом отдыха представителей русского дворянства, обычно надевающих ордена и ленты для похода в оперу»[157].

В нем могло находиться одновременно более 2200 человек, но спрос, особенно в первые годы, был еще больше, что побудило руководство повторять программы и организовывать дополнительные места в зрительном зале. Боковые комнаты предоставляли достаточно места для проведения камерных концертов гастролирующих иностранных музыкантов. Вход был украшен портиком и вел к большой центральной лестнице и большим залам. Пять массивных полукруглых окон обеспечивали освещение в зрительном зале и каждой стороны сцены. Десять парных столбов поддерживали фронтон сзади. Поскольку театр был больше, чем детище Медокса, его называли Большим Петровским театром. Со временем второе слово в названии отбросили. Пространство перед Театральной площадью стало общественным парком. Позже там соорудили фонтан. Овраг и пруд завалили камнями и землей, оставшимися от разрушенных стен Китай-города. На Театральной площади выросло и скромное здание Малого театра, также спроектированное Бове.

Как внутри, так и снаружи строение вдохновляло и было вдохновлено национальной гордостью. В статье в «Московских ведомостях» возносились хвалы новому театру и Москве, готовой встать в ряд с великими городами мира[158].

«Стремительность и грандиозность некоторых событий в России поразили наших современников и еще очень долго будут восприниматься как чудеса… С каждой победой наше отечество приближается к великим европейским державам. Такие мысли возникали в душе каждого патриота при появлении Большого Петровского театра, стены которого восстали, как феникс, в новом великолепии. Как долго в этом месте были видны лишь кучи грязи и остатки ужасной катастрофы, а слышались только удары молота? Теперь же можно с восхищением наблюдать это великолепное здание необычайного вкуса, сочетающее в себе благородную простоту с элегантностью и легкостью. Стены сотрясают громовые раскаты музыкальных инструментов; лучшее вдохновение для человечества! Таков размах российского правительства и в делах, и в помыслах».

В отличие от кое-как воплощенной идеи Медокса по созданию «русской сказки», Большой театр задумывался с самого начала как прекрасный собор изящных искусств, открытый и для средних классов, известных своей меркантильностью, и для высшего света — тех, кто находился «на пути к Просвещению».

Девятнадцатилетний поэт Михаил Лермонтов отметил похвалой завершение строительства грандиозного Большого Петровского театра. В «Панораме Москвы» он представил бога Аполлона, чья алебастровая статуя возвышается над портиком, взирающего с колесницы на кремлевские стены и расстроенного тем, что «древние и священные памятники России» скрыты от глаз[159]. Они были серьезно повреждены в 1812 году, после того как Наполеон приказал уничтожить Кремль и солдаты его разграбили. Царь Александр I дал указ о реконструкции комплекса в неоготическом стиле, а преемник, Николай I, завершил начатое. Большой Петровский театр, напротив, поражал неоклассическим стилем: симметричный, монументальный и гармоничный.

Он открылся 6 января 1825 года с благословением и аллегорическим прологом с участием Аполлона и его муз. Затем «прорицатель из мифологического мира» предсказал будущее нации и грядущие триумфы. Также было уделено внимание обширности Российской империи, огромной территории, которую она занимала от Польши до Каспийского моря, от «туманов Финляндии» до «скрытых за облаками хребтов грозного Кавказа». Бове, герой вечера (Михайлов оказался почти забыт), слушал заслуженные хвалебные речи со сцены. После премьерного спектакля, начавшегося в 6 вечера, в 11 часов состоялся первый маскарад. Он должен был стать поистине элегантным событием; зрителей даже попросили не приносить с собой шляпы и «неприличные маски»[160].

Открытие театра привело к тому, что многие московские исполнители прекратили свои блуждания по свету. Перед ними вставала задача изучения ролей для нескольких недолговечных спектаклей. Некоторые постановки создавали в России, другие свободно «импортировали» из Европы ввиду отсутствия закона об авторских правах. Первые годы ознаменовались бурлескными комедиями и бенефисами, преимущественно для сольных танцовщиков и певцов, но присутствовали в репертуаре и произведения Пушкина (балеты «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник» и «Черная шаль, или Наказанная верность»), Сервантеса («Дон Кихот») и Гете («Фауст»). В спектаклях использовались специальные сценические механизмы, чтобы воспроизвести волшебную атмосферу. В программу входила и балетная версия «Золушки», любимой сказки XVII века о тяжелой жизни служанки, ставшей с помощью волшебницы-крестной и помогающих ей дружелюбных созданий неотразимой невестой принца. Балет поставили ко дню открытия Большого театра в 1825 году 20-летней балериной Фелицатой Гюллень-Сор[161] на музыку ее мужа Фернандо Сора. Она была парижанкой, Фернандо — уроженцем Барселоны, но оба оказались в Москве, работая в Императорских театрах. Их брак длился недолго.

Карьера Сора в Москве продолжалась три года. Он сочинял другие балетные партитуры, но наиболее известен своими гитарными произведениями: этюдами, вариациями и сонатами. Музыка его была сдержанной, отчасти строгой, благодаря тому что одним из главных кумиров Сора являлся Моцарт. Гюллень выглядела более яркой личностью. В Москве ее наставником стал сам Глушковский, продвигавший ее, как талантливую балерину, а затем сделавший своим партнером в качестве балетмейстера в Большом и педагогом Императорского театрального училища. Она оказалась первой женщиной-балетмейстером в России, в том числе постановщиком русских танцев в балетах. Как и Глушковский, Гюллень отличилась в Москве тем, что выпускала комедийные постановки с крестьянскими мотивами, которые никогда бы не разрешили в Санкт-Петербурге по эстетическим и политическим причинам. Тем не менее она по-прежнему отдавала предпочтение парижскому репертуару ее молодости, подпитывая тем самым недовольство одного из представителей администрации Императорских театров. Тот считал, что балерина откатывала русский балет назад, тогда как нужно было развивать именно его национальную составляющую. Сама Гюллень выполнила долг перед родиной, привнеся в русский балет французский романтизм. Созданная ею амальгама — из национального и зарубежного, из «почвеннического» и «эфирного» — превратилась в важную черту московского балета, отличающего его от спектаклей Санкт-Петербурга и всей Европы.

«Золушка» Гюллень и Сора, премьера которой состоялась в Большом, демонстрирует особое сочетание европейских и российских особенностей танца, а также техничную сторону балета, возрожденного в Москве. Знакомый европейский сюжет облекается в яркий русский «костюм», чтобы предложить нечто большее, чем рассказ о затянувшемся ухаживании или даже удивительном преображении — поверхностном (когда героиня облачается в бальное платье и хрустальные туфельки) или внутреннем (когда она учится отличать добро от зла). Московские зрители привыкли к патриотическим балетам и операм и поэтому могли интерпретировать «Золушку», хотя бы отчасти, как притчу о национальных амбициях. В спектакле не нашлось места поэтической замкнутости, зато в нем фигурировала матушка-Россия, не желающая быть служанкой Европы. Пережитые ею годы пренебрежения и неуважения закончились изгнанием Наполеона. Герои войны, включая московского генерал-губернатора Голицына, претендовали на роль принца, а бал проходил при российском императорском дворе. Большой театр наполнил скромную народную сказку царским величием.

Балеты Вальберха, Глушковского и Гюллень знаменуют собой возникновение «русскости» — именно она будет определять Большой Петровский театр на протяжении следующих двадцати восьми лет его существования — и не только в балете. Большой был (и остается) оперным театром, и тот же поиск национальной идеи можно найти в операх Михаила Глинки, увековеченного еще до своей смерти в статусе родоначальника русской музыкальной традиции. В то время как хореографы делали танцы русскими, манипулируя элементами, пришедшими из Франции и Италии, Глинка и его преемники полагались на экзотику, заимствованную чаще всего с востока. Архаичные шкалы и их сегменты стали определять национальные особенности звукоряда в русской музыке, наряду с изобретенными шкалами — такими, как целая тональность и октатоника [8-ступенная интервальная система], церковные колокола, протяжные причитания и организация текста в соответствии с ударениями и интонацией русского языка. Большинство из этих музыкальных новшеств были придуманы, в том числе и мелодии, якобы заимствованные из крестьянских песен. Но, будучи сочиненными специально, они становились более впечатляющими и привлекательными как для отечественной, так и для зарубежной публики.

Глинка приехал в Москву из деревни под Смоленском, но был истинным космополитом, проводя за пределами России столько же времени, сколько и на родине. Он изучал музыку в Европе и умер в Берлине. Его первая опера, пророссийская и антипольская «Жизнь за царя» (1836 г.) была признана крайне националистической. (В советский период, в частности, она получила благословение идеологов, хотя и не раньше, чем было переписано либретто, чтобы исключить из действия царя.) Вторую оперу Глинки, «Руслан и Людмила» (1842 г.), восприняли не столь однозначно. Эклектизм обеспечил ей непростой путь на сцену. Однако позже это творение услышали иначе и оценили по достоинству. В партитуре смешались европейские стили и жанры. Она также отдавала дань древнерусской традиции эпического повествования и тем самым как бы обращалась к России прошлых лет: до Петра Великого, до Ивана Грозного — иными словами, к Руси. Реальный или вымышленный успех Глинки в продвижении русской школы стал проклятьем для его коллег по цеху. Среди самых раздосадованных был Алексей Верстовский[162], выдающийся композитор и, без сомнения, центральная фигура в деятельности Большого театра. Он сочинял музыку для спектаклей, но главное его наследие — административный вклад. Его работа была тесно связана с Глинкой и вышла на новый виток с уходом Глушковского.

Верстовский — скромный представитель благородного сословия, выросший на творчестве крепостных музыкантов на родине отца, в Юго-Восточной России. Он изучал инженерное дело в Санкт-Петербурге, но все же больше времени уделял главному хобби: музыке. Молодой человек занимался пением, брал уроки скрипки и аккомпанировал на клавишных. Инженерное дело казалось ему скучным, поэтому Верстовский решил пойти вразрез с настоянием отца и устроился композитором на полставки — занятие, которое даже он сам считал ниже собственного достоинства. Его первая существенная композиция, водевиль «Бабушкины попугаи», была весьма невзрачна с эстетической точки зрения, но техника со временем становилась лучше, и во многом благодаря урокам, преподанным среди прочих Джоаккино Россини, великим итальянским оперным композитором. (Легенда гласит, что педагог приступил к занятиям только после того, как Верстовский согласился расплатиться со своими игорными долгами.) Поклонники Большого театра стекались на оперу «Пан Твардовский», но петербургские зрители высмеяли ее за пустоту и примитивность характеров. Кроме того, в ней были заново интерпретированы самые страшные страницы немецкой оперы Карла Марии фон Вебера «Вольный стрелок».

Колоссального успеха Верстовский добился при помощи весьма удачного сочетания серенад, комических мотивов менестрелей и атрибутики жанра ужасов в опере «Аскольдова могила» (1835 г.). Ее действие разворачивается в Киевской Руси, сюжет развивается вокруг двух влюбленных, ведьмы и Неизвестного, скрывающегося в течение первого акта у могилы языческого князя. Темные силы разлучили девушку и юношу, но ведьма старается воссоединить героев с помощью колдовства в компании кошки и совы. Неизвестный тоже хочет помочь им, но погибает, утонув в Днепре. Сильный национальный характер «Аскольдовой могилы» выражался и в сюжете, и в архаичной музыке. Постановка множество раз проходила в театрах Москвы и Санкт-Петербурга и стала, возможно, одной из самых популярных опер XIX века. Даже после того, как она вышла из репертуара, танцы из нее все еще помнили. (Верстовский шутил, что артисты заберут хореографию с собой в могилу.) Если бы Глинка тогда не проявил себя с помощью канонических опер, Верстовский мог бы считаться главным действующим лицом в истории русской музыки. Однако он остался на заднем плане.

Его неудача в попытке достичь успеха с постановкой «Аскольдовой могилы» выглядела особенно обидной на фоне стремительного взлета Глинки. Завидуя, он заметил, что постановка 1836 года «Жизни за царя» была провальной с точки зрения драматургии. «Никто не ходит в театр, чтобы молиться Богу», — заявил он, критикуя оперу[163]. Верстовский считал себя величайшим первопроходцем, но был загнан в угол собственной жаждой славы и, в итоге, отложил перо и стал чиновником. Оказываясь в нужном месте в нужное время, композитор внедрил нужных людей во власть и поднялся по бюрократической лестнице Московских Императорских театров, пройдя путь от музыкального инспектора до куратора репертуара. В конце концов он вообще возглавил московскую Дирекцию.

Картина, вырисовывающаяся из его воспоминаний о работе и успешном подъеме по карьерной лестнице, показывает историю небогатого мужчины, самостоятельно строившего административную карьеру с нуля без крупных успехов или неудач. Несмотря на то что Верстовский никогда не любил свою работу, он не мог позволить себе много отдыхать по финансовым и социальным причинам. С другой стороны, его письма демонстрируют автора как гораздо более яркую личность. Он кажется веселым, добрым человеком, любителем сплетен, шуток и возмутительных каламбуров (о невестах и дряхлых «старых грибах» на государственной службе)[164]. Верстовский отличался острым языком и не сдерживался, когда высмеивал критиков, цензоров и других людей, встречавшихся на его пути. Он писал крайне торопливо, но плавно, особенно когда вымещал гнев. Особенно его раздражали однополые отношения. В своих письмах с конца 1830-х годов композитор издевается над женственными манерами танцовщиков, многие из которых были открытыми гомосексуалами. Верстовский использовал женские окончания и орфографические ошибки, чтобы описать их поведение: «Новый танцовщик пришел к нам в театр с очередными претензиями; мне он не нравится, и большинство порядочных людей полностью согласны со мной. Больше всего удивляет его девчачье поведение. Он ходит с крайне важным видом: „Я тааааак устал!“, „Я танцевааааал, пока не упал в обморок прямо на сцене!“»[165] Чиновник не мог не высказаться со свойственной ему язвительностью и относительно дам нетрадиционной ориентации: «Бывшая актриса Семенова и принцесса Гагарина ведут страстную переписку, одна не может жить без другой — это волшебно, просто волшебно!»[166] В его письмах часто встречаются странные рисунки, совершенно не связанные с обсуждаемыми темами: человек с петушиным гребнем, китаец с зонтиком, катающийся на слоне; священник, крестящий в горшке троих детей.

Группа дворян, шефствующих над театрами Москвы и Санкт-Петербурга, была маленькой и сплоченной. Либреттист оперы «Аскольдова могила» Михаил Загоскин работал директором Московских Императорских театров с 1837 по 1841 год. Вскоре Верстовский предложил свою кандидатуру на его место, пообещав «заделать все трещины в Дирекции», появившиеся под руководством драматурга[167]. Самая крупная из них, по словам композитора, была создана руками женщины-хореографа Фелицатой Гюллень-Сор. Он придерживался мнения, что та не имела никакого влияния в Большом театре, но кто-то же «отбросил балет на пять лет назад, поставил Загоскина в управление и полностью уничтожил балетную труппу. Многие прекрасные танцовщики ушли, а оставшиеся были никчемны»[168]. Однако клевета не помогла ему получить желанное место в администрации, по крайней мере, не сразу.

Верстовский продолжал отчитываться перед генерал-губернатором Москвы Дмитрием Голицыным. Он регулярно посещал вечерние приемы в доме князя, которые считал утомительными, «больше похожими на сумерки, чем на вечера», и изнурительными больше, чем пребывание в Английском клубе, походы куда также включались в список его обязательных дел. Взрослые «негодяи» на таких вечерах были «надменны как индюки»; бородатые, «слащавые на вид» молодые люди вычурно одеты и вели себя высокомерно[169]. Город явно оживился, когда правитель решил посетить Москву. Все вокруг зашевелилось, как в «раскопанном муравейнике»: повсюду «заняты делом, подметают и ремонтируют», «подстриженные бороды, уже выбритые усы, все чистые и трезвые!»[170].

Загоскина сначала сменил Александр Васильцовский, крайне нервный и суетливый человек. Наконец, после того как он заболел и больше не мог выполнять обязанности, Верстовский взял на себя руководство Московскими Императорскими театрами. Он проработал в этой должности с 1848 года до выхода на пенсию за год до смерти, в 1861 году. Композитор не любил Москву; собственная провинциальность была его слабостью. Однако, как он признался в начале карьерного взлета, «радость будущих побед» не позволяла ему покинуть город. Конечно, Верстовский смог вознаградить себя, сохранив оперу «Аскольдова могила» в репертуаре, и когда управление Большого театра переместилось из Москвы в Санкт-Петербург, с радостью включился в роль преданного слуги и реформатора[171].

На протяжении всего XIX века Дирекция Московских Императорских театров поддерживала связь с директоратом Большого и Малого театров, находившихся под руководством генерал-губернатора Москвы и Опекунского совета — правящего совета Императорского воспитательного дома и его фонда, от которого финансово зависели московские театры еще с эпохи Медокса. После 1842 года администрация Большого и Малого театров напоминала администрации главных театров в Санкт-Петербурге. Репертуар рассматривался (первоначально) трехсторонним комитетом по цензуре, созданным при Министерстве образования в 1804 году, а бюджеты согласовывало Государственное казначейство Министерства финансов — все под контролем Министерства Императорского двора и Его Величества Императора. Контроль над Большим и Малым театрами вернулся в Санкт-Петербург в 1842 году, когда здоровье пожилого Голицына пошатнулось.

Толчком к административной реструктуризации послужил отчет о состоянии Большого театра, подготовленный Министерством Императорского двора. Доклад был составлен директором Санкт-Петербургских Императорских театров Александром Гедеоновым, относившимся к московским театрам с некоторым пренебрежением, но все же желавшим получить над ними контроль. Крайне необъективный вывод заключался в том, что архитектурное чудо Бове не реконструировалось должным образом с момента его открытия в 1825 году. Баки для воды стояли пустыми, что создавало серьезную опасность пожара; «механизм» под сценой был непригоден для спектаклей с частой сменой декораций; работников сцены в штате было слишком мало, многие работали в одну и ту же смену и в Большом, и в Малом; костюмы для оперных постановок оказались изношенными; те, что использовались для балета, были новее, но сшиты «довольно посредственным портным»[172]. В Малом устроили скромный «магазин» для хранения костюмов и реквизита, а Большой был вынужден арендовать «временные деревянные навесы» для хранения вещей. Еще одной проблемой в Большом театре стало слабое освещение. «Все масляные лампы находятся в полуразрушенном состоянии», — прокомментировал Гедеонов, — «сцена погружена во мрак» — даже во время выступлений. Концы потолочных балок в коридорах сгнили, представляя очевидную опасность, а «укрытия» (что означает туалеты) источали неприятное зловоние.

Он приберег наиболее резкую критику для Московского Императорского театрального училища, якобы существовавшего в состоянии «полного разрушения». Студенты, не проживавшие в общежитиях, превосходили численностью тех, кто жил в них, и затрудняли работу директората: «Они пропускали репетиции и выступления из-за плохой погоды, болезни или даже просто домашних проблем, связанных с их крайней бедностью». Само училище не могло обеспечить нужд своих обитателей, частично из-за нехватки воды и несоблюдения правил санитарии; подобные условия, по словам врача училища, «вызвали у студентов простуду и другие серьезные болезни с потенциально смертельными последствиями». Заболевшие мальчики проводили все время в комнате с четырьмя кроватями на втором этаже училища, рядом находилась медсестра. Тонкая стена из деревянных досок — все, что отделяло пациентов от сцены, где в течение большей части дня проходили репетиции, так что «танцы и другие мероприятия лишь ухудшали состояние заболевших». Изолятор для девочек располагался на третьем этаже, он был просторнее, но окна установили слишком низко, что создавало угрозу безопасности больных. «Одержимый лихорадкой, страдающий от интенсивного бреда и дезориентации пациент может, независимо от всех принятых мер предосторожности, прыгнуть в окно».

Гедеонов заказал две независимые инспекции Большого и Малого театров и театрального училища и вскоре оказался ответственным за весь театральный комплекс вместе с летним театром в Петровском парке в Москве. После этого он договорился об уплате долга театров в Опекунском совете. Поскольку директор также должен был наблюдать за Санкт-Петербургскими Императорскими театрами и не мог присутствовать в двух городах одновременно, он сначала полагался на Васильцовского, а затем Верстовского, регулярно предоставлявших отчеты о ситуации в Москве. Московские администрации находились в каменном здании на Арбате, а позднее переехали в помещение на Большой Дмитровке, в нескольких шагах от Большого театра. Согласно одному источнику, там выделили небольшую комнату, известную как «арестный дом», где содержались артисты и сотрудники, подозреваемые в совершении должностных преступлений[173]. Таким образом обеспечивалось соблюдение дисциплины.

Первым важным пунктом в отчетах Гедеонов считал финансовый вопрос: учет кассовых чеков. Затем следовали объяснение успеха или неудачи отдельных постановок, после чего, в случае с Большим театром, упоминание о здоровье танцовщиков, незначительные или крупные аварии и состояние ремонта. Когда Васильцовского или Верстовского хвалили за работу или спрашивали о личных делах, оба приходили в полный восторг, благодаря за такое внимание начальства. У Гедеонова был вспыльчивый нрав, и он часто хмурился, но заботился о сотрудниках, гарантируя зарплату исполнителям первого и второго разрядов, и предоставлял особые привилегии после двух десятилетий службы. Жилье было извечным вопросом как для артистов, так и для других работников театра, а также их семей. То, насколько добрым был директор, знала старшая дочь Верстовского, жившая напротив «грязной кухни в комнате рядом с прачечными». Композитор спас ее, попросив Гедеонова о помощи. Именно за такое отношение тот заслужил любовь и привязанность подчиненных, называвших его «отцом и благодетелем рода человеческого»[174].

Гедеонов ушел с головой в работу над проблемами Большого театра, подойдя к ним с заботой и полной отдачей, — лично участвовал в продаже билетов (и отказался предоставлять пригласительные даже высокопоставленным дворянам). Он курировал дело со злоумышленником, бросившим в ноябре 1845 года яблоко на сцену во время спектакля, а однажды приложил все усилия, чтобы вернуть любимую трубку, забытую немецким графом в ложе, и лично торговался за провоз ковров из Шотландии. В дополнение к установленным зарплатам, директор поспособствовал предоставлению отпусков и медицинских листов артистам Императорских театров.

Получив должность директора, Верстовский пытался доказать, что он справится с задачей сохранения театральных сцен Москвы, рассказывая Гедеонову о работе Большого и Малого театров и уделяя основное внимание балетным и оперным постановкам, а не концертам, хотя и упоминал Ференца Листа, композитора и пианиста, которым он глубоко восхищался и чьи концерты в Москве оказались довольно прибыльными.

Верстовский подключился ко всем процессам, связанным с оркестром Большого театра, настаивая на прослушивании и точной настройке инструментов, проверке целостности смычков и наличия канифоли. Музыка звучала замечательно, как отметил Гедеонов во время проверки в апреле 1842 года. Композитор был явно заинтересован в том, чтобы его собственные произведения оставались на сцене, и беззастенчиво рекламировал «Аскольдову могилу», входившую в репертуар ровно до тех пор, пока автор числился сотрудником Московских Императорских театров. Его должность позволила откладывать или оспаривать премьеры его соперников, в том числе и Глинки.

Верстовский также проявил личную заинтересованность в улучшении уровня образования в Императорском театральном училище, жалуясь в 1841 году на то, что «учитель пения, г-н Геркулани, еще не заставил студентов открывать рот на уроках и преподает сольфеджио на клавире, что весьма любопытно. Куда забавнее то, что у учителя танцев, г-н Пейсаре, крайне слабые конечности. Сидя, он демонстрирует руками то, что хочет, чтобы его ученики делали ногами»[175]. На самом деле ситуация никогда не была настолько плохой, и выявленные проблемы решились после реструктуризации. В штат приняли энергичных молодых преподавателей, следивших за тем, чтобы обучение соответствовало потребностям училища и театров.

Верстовский культивировал образ сердечного доброго человека для начальников, но не для подчиненных, находивших его безучастным и отчужденным. Давний декоратор и механик-машинист Большого театра Карл Вальц вспоминал, что «директор всегда присутствовал за кулисами перед спектаклем, и все должны были подойти к нему, чтобы поклониться. В то время он не носил обязательную униформу, надевал короткий пиджак и темно-серые брюки. Он был почти лысым, но несколько непокорных волос оставались прилипшими к его макушке, как у Бисмарка. При разговоре с артистами держал руки в карманах и обращался к ним бесцеремонно. Рядом с ним, как тень, присутствовала фигура инспектора театрального училища»[176].

Хотя сам чиновник относился к артисткам с холодной насмешкой, ради одной из них мужчина был готов на многое: прекрасная, талантливая и высокомерная певица Надежда Репина покорила его сердце. Она была младшей в семье, дочь крепостного музыканта, но с успешной карьерой примадонны на сцене Малого театра, женщина стала его музой и вдохновила Верстовского на написание нескольких песен и романсов. Композитор женился на ней.

Однако, учитывая обычаи того времени, сохранить брак было непросто. Ходили слухи, что по политическим причинам Репиной пришлось бросить карьеру в 1841 году. Верстовский подписал прошение об отставке за ее спиной, как раз перед тем, как контроль над Московскими Императорскими театрами перешел к Гедеонову. Мысли самой Репиной по этому вопросу неизвестны, но когда она вернулась домой с триумфального выступления, чтобы узнать от мужа, что ее карьера закончилась, певица упала в обморок, а вскоре начала пить.

Верстовский, вероятно, тоже был в смятении от того, что его вынудили сделать. Он обожал жену и не хотел расставаться с ней, как и не хотел расставаться со своим истинным «я» — артиста, композитора, а не бюрократа. Будучи разочарованным собственной участью, бумажной работой и интригами, которые сам же и раскручивал, он сокрушался, что Большой вообще когда-то был создан.

Однако театр теперь был не просто зданием. Он служил символом стремлений — борьбы за национальную идентичность посредством культурной самобытности. Москва приняла на себя удар Наполеона, она отстраивалась после пожара, ее население выстояло, и потому в конце концов бывшее захолустье победило имперскую столицу. В бюрократических препирательствах Москва одержала над ней верх. Ее удаленность — от Петербурга и Европы — оказалась скорее преимуществом, чем помехой. Прежде чем стать центром власти в XX веке, в XIX столетии после войны с Наполеоном город начал приобретать важное значение. Кремль и Большой театр коротали время в излучине реки вдоль торговых путей, тогда как правительство могло лишь притворяться, что управляет ими.

Борьба за то, чтобы представлять Россию на арене мирового искусства, велась в имперскую и советскую эпоху и продолжается по сей день. Это, безусловно, бесконечный процесс, романтический по своей сути, поскольку основан на идеалах народа и нации.

И все же Большой театр всегда мог претендовать на самое главное клише: воплощение «русской души».

Глава 3. Словно отблеск молнии. Карьера Екатерины Санковской

Алексей Верстовский оставил за собой длинный бумажный след в качестве сначала инспектора, а затем директора Московских Императорских театров. Подконтрольные ему артисты — нет. Не сохранились и спектакли. С первой половины XIX века до нас дошли музыкальные партитуры, либретто, воспоминания очевидцев и картины, собранные такими почитателями, как Василий Федоров, искусствовед и директор музея Малого театра в сталинские времена.

Однако любые коллекции обрывочны, и, хотя представляют собой труд любви, в них есть огромные хронологические пробелы, которые практически невозможно восполнить в результате поисков в архивах, хранилищах и библиотеках. Первая половина XIX века — эпоха Большого Петровского театра — представлена еще менее подробно, чем период руководства Медокса. Это коснулось и творчества московской танцовщицы Екатерины Александровны Санковской (1816–1878), чья карьера длилась с октября 1836 года по ноябрь 1854 года.

Ставшая дивой до того, как появился сам этот феномен, Санковская конкурировала с прославленными европейскими современницами Марией Тальони и Фанни Эльслер и в легкости, и в точности исполнения. Однако ее имя исчезло из анналов балетной истории, тогда как подробности выступлений Тальони в Санкт-Петербурге с 1837 по 1842 гг. и Эльслер в Санкт-Петербурге и Москве с 1848 по 1851 гг. известны куда лучше, несмотря на то что карьера Санковской была не менее выдающейся — и не менее противоречивой, — чем их.

Русские критики восхищались Тальони; один из них, Петр Юркевич[177], даже относил ее к петербургским танцовщицам. «Наша несравненная сильфида одним движением своей крошечной ножки разрушает все тяжеловесные теории энциклопедического построения», — восхищался он, добавляя, что балерина была «красивой и недостижимой, будто мечта!»[178]. На улицах столицы появились изображающие ее безделушки, а в одной из кондитерских в ее честь создали особое пирожное. Самым знаменитым и даже печально известным свидетельством гастролей Тальони в Санкт-Петербурге стал случай, когда поклонники купили ее балетные туфли на аукционе за 200 серебряных рублей, а затем приготовили в качестве кушанья к праздничной трапезе[179].

Поведение окружающих было странным, но не беспрецедентным и для самой Санковской. От своих европейских кумиров танцовщица переняла романтические балетные приметы — полностью белое простое платье с пачкой и танец на цыпочках. Для хореографической экзотики она надевала панталоны и турецкие тапочки. До нее танец на пуантах или на кончиках пальцев ног считался акробатическим элементом, изобретенным итальянскими гимнастами и перенятым в качестве выразительного средства такими французскими танцовщицами, как Фанни Биас и Женевьева Госселен[180]. За исключением красивого портрета маслом, выставленного в музее Бахрушина в Москве, сохранившиеся изображения Санковской причудливы и показывают ее словно парящей или плывущей. Сохраненная Федоровым литография относится к постановке «Корсара» в 1841 году, когда Санковская была в расцвете сил. Она либо приземляется после прыжка на пальцы, либо выполняет пике арабеск.

Ее сравнивали с «отблеском молнии» — сверкнувшей на мгновение и исчезнувшей навсегда[181]. О жизни балерины известно мало, — не считая упоминаний о матери и сестре, тоже танцовщице, и ссорах с соперницами в зазеркальном балетном мире.

Родившаяся в 1816 в Москве Санковская в 9 лет по ходатайству матери поступила в Московское Императорское театральное училище. Она была казенной воспитанницей на содержании у государства. До обучения характерным танцам девочка училась мазурке, кадрили и другим социальным танцам, необходимым для совершенствования манеры держаться и осанки. Важнейшим ее наставником стал Михаил Щепкин.

В Малом театре он был главной фигурой и занимался разработкой актерского метода, в котором эмоции и чувства преобладали над разумом. Щепкин отвергал двухмерные образы и шаблонные характеры, вместо этого поощряя студентов как можно глубже исследовать характеры их героев. Несмотря на то, что поначалу педагог сомневался в потенциале Санковской как артистки, в одной из записных книжек называя ее «талантливой, но своенравной», впоследствии он являлся ментором балерины, привившим ей естественность, чему та следовала на протяжении всей карьеры[182].

Поначалу Санковская исполняла небольшие партии в балетах на исторические и мифологические темы, включая «Венгерскую хижину»[183] Шарля Дидло, где она танцевала в костюме мальчика и выглядела слишком зажатой из-за сильного волнения.

Первое сольное выступление Санковской состоялось в Малом театре в 1831 году, в возрасте пятнадцати лет, в роли влюбленной молочницы в балете «Молодая молочница, или Нисетта и Лука» на музыку Антонолини. Постановка Дидло рассказывает историю молочницы и крестьянского паренька, в которого она влюбилась, несмотря на предостережения бабушки. Этим выступлением балерина впечатлила литератора Сергея Аксакова[184]. Несмотря на замечания о том, что кордебалет в заключительных свадебных деревенских танцах подошел слишком близко к краю авансцены, а пантомиме недоставало души, критик отметил впечатляющее улучшение методов преподавания в театральном училище. Санковская и ее партнер по сцене «были милы и привлекательны, — писал он. — Созрев, их талант принесет восхитительные плоды»[185].

В 1836 году наставница Санковской, Фелицата Гюллень-Сор решила отвезти ее на лето в Париж «для совершенствования таланта»[186]. Императорский театр дал позволение на поездку, однако не спонсировал ее, а потому Гюллень сама оплатила счета.

О путешествии известно немногое. Есть основания полагать, что в Париже Санковскую лично познакомили с Фанни Эльслер. Та увидела в ней не столько танцовщицу с собственным стилем (земным, так называемым tacquetée, основанным на сложной работе ног), сколько подобие Тальони, способной создать иллюзию сверхъестественной легкости при прыжке, как и подобало при ее изящном телосложении. Если верить автору журнала «Московский наблюдатель», посвященного изящным искусствам и политике, «дух парижской сильфы [Тальони] вдохнул жизнь в маленькую москвичку»[187].

Полученные за границей впечатления Санковская преобразовала в оригинальный стиль, когда каждый шаг, каждая комбинация складывались в единый образ. В Москву она вернулась профессионалом, балериной Большого. Неизвестный автор заметки в «Московском наблюдателе» отмечал, что по неопытности танцовщица «порой приносила в жертву себя и свое искусство, выступая словно бы на пределе возможностей», но, несмотря на это, любое движение, взлет и падение «были чистым восторгом»[188].

Официальная власть расчистила ей путь к величию; спустя два месяца после возвращения из Парижа Санковская получила уведомление об успешном окончании учебы в театральном училище и назначении ее в Московские Императорские театры в качестве «прима-балерины»[189]. Чиновник, подписавший бумаги, сослался на ее выступление в «Фенелле», подтверждая справедливость этого назначения: «Мадемуазель Санковская выступала с исключительным отличием в балете „Фенелла“ и, в двух других случаях, в дивертисментах. В конце последнего из этих выступлений мадам Гюллень была вызвана на сцену — московская публика желала выразить ей благодарность за воспитание столь восхитительной танцовщицы»[190].

В «Фенелле» используется сокращенный вариант музыки из большой оперы «Немая из Портичи»[191], написанной композитором Даниэлем Обером и либреттистом Эженом Скрибом. Ее действие происходит в Неаполе в 1657 году, в центре сюжета — любовный треугольник, перипетии которого разыгрываются на фоне восстания и извержения вулкана. Альфонс, сын испанского вице-короля Неаполя, должен жениться на принцессе Эльвире, но соблазняет сестру рыбака Фенеллу. В конце смерть брата подталкивает девушку к тому, чтобы броситься в горящую лаву. Ни композитор, ни либреттист оригинальной оперы 1828 года не задумывали героиню немой, изображаемой с помощью одной только мимики, но нетипичное отсутствие в Париже подходящего сопрано и присутствие очаровательной балерины Лиз Нобле[192] привели к подобному изменению в сюжете.

Знакомясь с партитурой, Гюллень решила, что «Немая из Портичи» с самого начала должна была быть балетом, а потому призвала на помощь аранжировщика Эрколани, чтобы поставить хореографию для Большого.

В оригинальной версии в пяти актах для Парижской оперы больше пантомимы нежели пения. В четырех актах балета Гюллень больше танца, нежели пантомимы. Жесты — для других персонажей, для тех, кто рассказывает историю; сама Фенелла воплощает собой идеализированную концепцию. Она чувствует и выражает эмоции в движении, но так, что очевидно ее стремление к высшим духовным ценностям.

Гюллень отдала партию Фенеллы другой танцовщице на премьере 15 апреля 1836 года. Санковская, указанная на афише как ученица, танцевала партию второго плана. Вскоре после этого главная роль досталась ей.

По контракту балерина должна была выходить на сцену в балетах, операх и дивертисментах по указанию Императорских театров и по мере своих сил и возможностей. Ее первым сольным танцем в Большом стал фанданго[193]. Анонсы в «Московских ведомостях» гласили, что она будет партнершей в новом парижском па-де-шаль[194] 27 ноября и 28 декабря 1836 года и станцует главную партию в одноактном балете «Оправданная служанка» 11 декабря.

В 1837 году фамилия Санковской появляется в 11 анонсах, охватывающих все — от бенефисов до участия в маскарадах.

Ее талант и популярность побудили дирекцию Московских Императорских театров перенести повышение в должности с открытия сезона 1836–1837 годов на открытие сезона 1835–1836 годов. Она заработала по 800 рублей за каждый первый год профессиональной карьеры и еще по 200 рублей отводилось на содержание. Балерине также был предоставлен бюджет на обувь, однако в 1845 году его отменили, пояснив, что теперь ей нужно будет самой платить за туфли, а также заботиться о растущих тратах на платья, перчатки, чулки и шляпки. Внушительная стопка документов 1845 года описывает то, как она добивалась пропуска через таможню двенадцати пар «белых шелковых туфель», заказанных из Парижа, но особенности их дизайна, важные для понимания техники ее танца, не раскрываются[195].

Предполагается, что она скользила по сцене, как Тальони, в некой комбинации полу-, трех четвертей и полных пуантов, но воспоминания весьма туманны. В годы учебы танцовщица Анна Натарова видела Санковскую в «Сильфиде»: «Она поразила всех, двигаясь по сцене и исполняя все па на пуантах. В то время это было в новинку»[196].

Царь Николай I проявил к Санковской особый интерес, как и многие дворяне в отношении московских балерин, — во времена его правления императорский балет представлялся своеобразным гаремом при дворе. После заключения первого контракта она получила огромный бриллиант от царя и единовременную выплату в 150 рублей. Сексуальные отношения с танцовщицами считались неким обрядом посвящения для подростков дворянских кровей; не было редкостью и для пожилых мужчин присматривать себе будущих любовниц в классах балетных училищ, откуда они забирали их, словно срывая плоды с тепличных деревьев. Сын Николая, будущий царь Александр II, унаследовал вкусы отца, и существуют свидетельства, позволяющие полагать, что он сделал одну из соперниц Санковской своей любовницей.

Впрочем, помимо личного удовольствия, Николай нашел в кордебалете модель воспитания послушания в войсках — и наоборот. К постановке «Восстание в серале»[197] в 1836 году он взял на себя обязанности балетмейстера и назначил танцовщицам уроки обращения с оружием[198]. Их первое сопротивление этой идее царь сломил, заставив труппу репетировать на улице под снегопадом. Превратился ли Большой театр в сераль и похищали ли Санковскую влюбленные дворяне, мы никогда не узнаем. Меж тем совершенно ясно, что уровень ее жизни был выше, чем у тех танцовщиц, кого ожидало будущее в качестве прачки или поднадзорной уличной проститутки, одетой в желтое и носящей при себе «желтый билет» с отметками об обязательных медицинских осмотрах. Термин «балерина» и Табель о рангах для исполнителей (прима-балерина, солистка, корифейка, кордебалетная танцовщица, фигурантка) еще не были введены в то время, но, без сомнения, Санковская поднялась на самую вершину и осталась там. Она превзошла свою наставницу и стала лучшей русской танцовщицей первой половины XIX века. Администрация Московских Императорских театров рано распознала ее талант, повысив жалованье до 500, а затем и до 1000 рублей при заключении контрактов в 1838 и 1839 годах. Позднее Санковская начала получать вознаграждение за количество выступлений в балете, начиная с семи рублей за выход в 1845 году, выросших до 10, 15, 18 и, наконец, 25 в 1851 году.

Контракты также гарантировали ей ежегодный бенефис или полубенефис в качестве выгодной привилегии. В одном из них артистка попробовала себя в качестве балетмейстера, поставив в 1845 году балет «Своенравная жена, или Сумбурщица»[199], хореографию для которого изначально создал Жозеф Мазилье на музыку Адольфа Адана. Премьера состоялась в конце 1846 года на сцене Большого. Привлекательность этого спектакля для балерины можно объяснить поднимающейся в нем темой классового конфликта (вздорная маркиза по волшебству меняется местами с сердобольной женой корзинщика), но в то же время это было представление, полное нелепостей, безумств и странностей, — например, в одном из эпизодов шарманщик ломал инструмент о собственную голову. Санковская выступала в Санкт-Петербурге, а в 1836 году ездила на гастроли, помимо других городов, в Гамбург и Париж — первой из танцовщиц, обучавшихся в Москве. Богемные студенты идеализировали ее по философским и религиозным причинам, так же, как и видные писатели и театральные критики Сергей Аксаков, Виссарион Белинский, Александр Герцен и Михаил Салтыков-Щедрин.

Тем не менее оценки и описания ее выступлений в прессе малочисленны и разрозненны в связи с тем, что театральные обзоры были легализованы лишь в 1828 году в газете «Северная пчела». Министерство внутренних дел и московская полиция установили строгие правила, касающиеся того, кто может писать рецензии и как именно это следует делать: никакой анонимности, никакой самостоятельности и, таким образом, ничего, что могло вызвать проблемы.

Теперь пробелы заполнялись с помощью дневников, мемуаров и таких периодических изданий, как «Московский наблюдатель». Почитатели Санковской видели духовное освобождение в ее движениях и с трудом верили в то, что она — человек, способный получать травмы. Повреждения возбуждали не только тревогу, но, как и в случае недугов Тальони и Эльслер, интерес к балерине. У нее были соперницы, как в начале творческого пути, так и позднее, и как это обычно бывает, свирепствовали слухи об усилиях, приложенных Санковской к разрушению их карьер.

Первой в длинном списке конкуренток оказалась Татьяна Карпакова, также воспитывавшаяся Гюллень и взятая ею в Париж для знакомства со строгим лексиконом парижского репертуара. Артистка танцевала с детства и обладала достаточной тонкостью и четкостью исполнения, чтобы получать роли в театральных комедиях, хотя критики сетовали на ее отказ от клише — грубых прыжков, которые танцовщики использовали из балета в балет. Через два года после окончания Московского Императорского театрального училища Карпакова вышла замуж за однокурсника Константина Богданова. Она родила детей и вскоре, по существовавшей традиции, тоже отдала их в театральное училище.

По мере того, как балерина танцевала все реже и реже, ее имя исчезало из репертуара, а после восхождения Санковской театральная публика и вовсе забыла о ней. В 1842 году туберкулез приговорил женщину к преждевременной смерти в возрасте около тридцати лет.

Карпаковой было трудно избегать строгости академического классицизма: ее пантомима считалась холодной и безличной. Санковская же, напротив, выступала со страстью, задором, а кажущаяся естественность ее филигранных движений скрывала жестокий режим тренировок. Уже в двадцатилетнем возрасте ее здоровье пошатнулось, и она оказалась не в состоянии выполнять все, что от нее ожидали. Это привело к конфликту с администрацией Московских Императорских театров. При всей своей славе танцовщица оставалась служанкой государства, вынужденной делать то, что говорят, и обязанной объяснять работодателям каждый синяк, вздох или отсутствие в театре. Просьбы об отпуске требовалось подавать заблаговременно, так же, как и просьбы о длительном лечении.

Верстовский, устав от ее жалоб, начал подозревать, что балерина преувеличивает или выдумывает проблемы со здоровьем. Он обвинил Санковскую в том, что та наслаждается вниманием, вызванным ее отсутствием на сцене, и отметил, как быстро артистка восстанавливается в тех случаях, когда на ее позицию претендует другая танцовщица. В марте 1843 года врач рекомендовал позволить Санковской путешествие в Бад-Эмс в Германии, любимое европейским и русским дворянством место отдыха, для лечения термальными минеральными водами и морскими солями. Она страдала от множества недугов: истощенных нервов, желудочно-кишечных расстройств, воспаления печени, постоянной лихорадки и боли в спине.

Прошение было отклонено в связи с тем, что сама Санковская не рассказала о сложившейся ситуации в Дирекции Московских Императорских театров, когда посещала ее для обсуждения организации бенефиса. Кроме того, врач не пояснил, каким образом воды Бад-Эмса могли помочь. Танцовщица подала аналогичное прошение в марте 1844 года, когда боль в спине стала еще сильнее, а на внутренней стороне левого бедра, над коленом, образовалась киста. Из-за растяжения в паху у нее появилась грыжа. Врач также отметил боли в животе и бледность кожных покровов, характерные для желтухи. 10 апреля Санковской дали позволение на путешествие за границу и заграничный паспорт на 4 месяца для лечения в Бад-Эмсе без сохранения жалованья на весь срок с мая по август.

Перед отъездом ей пришлось унижаться перед Александром Гедеоновым, обещая, что как только она выздоровеет, то всю себя посвятит оправданию его благосклонности.

Может быть, Санковская могла бы и не делать этого, поскольку чиновник, как говорил о нем балетмейстер Мариус Петипа, был человеком «добрейшей души». Пусть он казался суровым, чем заслужил прозвище «ворчливый благодетель», но плохое поведение обычно прощал. Хореограф рассказывал историю о напившемся перед выступлением фигуранте[200], которого стошнило на сцене. Гедеонов пожурил «омерзительное создание», но позволил ему сохранить место даже после того, как актер наставил на него пару пистолетов[201].

Термальные минеральные источники, несмотря на репутацию «фонтана молодости», мало чем смогли помочь исстрадавшемуся за долгие годы телу Санковской. Ее здоровье продолжало ухудшаться. В августе 1848 года она была оштрафована на 259 рублей и 54 копейки за проваленное выступление; три месяца женщина проболела. Когда балерина, наконец, вернулась в Большой, ее заменили гастролирующей танцовщицей из Петербурга.

Проблемы со здоровьем вынудили Санковскую некоторое время работать без контракта. Она вышла на последний поклон в конце 1854 года, установив высокую планку для будущих поколений. В официальных бумагах, которыми обменивались московские и петербургские Императорские театры, было указано, что, к огорчению Верстовского, в последние годы на сцене отношение к ней было особое. Санковская ушла на пенсию в расцвете, но незаметно, любимая публикой как «душа нашего балета»[202], москвичка, добившаяся известности. Прощальное выступление должно было состояться в Малом театре, но было отменено в связи с ухудшением ее самочувствия — и уменьшением зрительской аудитории. Верстовский вскоре начал продвигать нескольких ее протеже, особенно молодую и яркую Прасковью Лебедеву — единственную танцовщицу, за все эти годы заслужившую от него искреннюю похвалу. Санковская получила еще один бриллиант и пенсию, равную ее зарплате в конце 1840-х годов. После ухода со сцены она преподавала мальчикам и девочкам светские танцы в гимназиях и дворянских домах. Рассказывали о том, что бывшая прима-балерина ставила «матросский танец» с будущим великим актером и режиссером Константином Станиславским[203]. Своей техникой он был во многом обязан наставнику Санковской Михаилу Щепкину.

Перед смертью 16 августа 1878 года полный цикл ее карьеры завершился. Через пять лет после ухода Санковской со сцены дань уважения ей отдали в журнале «Отечественные записки» в статье под названием «Студенческие воспоминания о Московском университете». Текст автобиографичен, но пропитан мистическим духом и загадками, связанными с карьерой танцовщицы. Студент, о котором в нем идет речь, Николай Дмитриев, описывает потрясающий эффект танца Санковской, полученный им в непростой жизненный период. Он вспоминает ее выступление в 1837 году, когда балерина исполняла ведущую партию в «Сильфиде». Раннее творение Филиппо Тальони было создано в 1832 году для дочери хореографа — Марии, ей пришлось преодолеть серьезные физические испытания, чтобы служить музой своему отцу.

«Сильфида» оказала на балет огромное влияние, предоставив важные архетипы; самые очевидные примеры — сцена безумия в первом акте и танец, переходящий в любовную сцену, во втором акте «Жизели». На самом примитивном уровне «Сильфида» рассказывает о стремлении к идеалу, но заканчивается печально и оставляет открытым вопрос о том, стоили ли все усилия подобной жертвы. Мария Тальони в Санкт-Петербурге исполняла главную партию в тот же вечер, когда Санковская танцевала в Москве. Это не было ни случайным совпадением в расписании, ни конфликтом, а, как метко выразилась наставница московской балерины, Гюллень-Сор, «дуэлью в атласных туфельках»[204]. Для Санковской выступление стало триумфальным — по крайней мере, если верить Дмитриеву. Согласно воспоминаниям, он приехал в Большой в плохом настроении, подавленный, словно гетевский Вертер, в мыслях о самоубийстве, причина которых — скука, одиночество и суровый осенний мороз. Ему хотелось отвлечься, но в Москве не было ни Академии художеств, ни Эрмитажа. Поддавшись «эстетическим порывам», он в одиночестве пришел в театр. Его настроение упало еще сильнее, когда Дмитриев понял, что в вечерней программе — не спектакль и не опера, а бенефис танцовщицы. Он не видел смысла возвращаться к «тоске» и «горю», «глупой роже» соседа и «неизбежному самовару» в его комнате. Потому молодой человек потратил имеющиеся семь рублей — огромную сумму — на билет. Толпа в фойе театра лучилась счастьем, а сам студент занял свое место, думая, что всех их обманули. Звуки оркестра мешали ему вспомнить стихи Лермонтова о муках невежества. Внезапно он увидел ее.

Занавес поднялся, показывая дом в неизвестном мифическом месте (Шотландии) и мужчину, дремлющего в кресле, — согласно описанию Дмитриева, он казался усыпленным силами, которые не в силах контролировать. Санковская появилась за окном над сценой, а затем соскользнула по ступеням лестницы на пол, ее кожа и тюлевая туника выглядели бледными в лунном свете. Она встала перед креслом на колени, а затем поднялась, чтобы станцевать перед мужчиной, показывая свою безоговорочную готовность подчиниться его желаниям. Потом балерина исчезла, неуловимая, словно «чистый прозрачный воздух».

Мужчина в кресле, Джеймс, вскоре должен был жениться, но суженая, Эффи, обычная земная девушка не удовлетворяла его ожиданиям. Он искал спасения, символом чего и стала чарующая сильфа[205]. Главный герой влюбился в нее. Дмитриев тоже оказался очарован Санковской, ожидая ее возвращения на сцену с замершим сердцем, а после, когда она выбежала вновь, восторженно смотрел на то, как танцовщица скользила по полу. Молодой человек осознавал быстротечность происходящего в моменты, когда музыка затихала, но балерина продолжала мягко двигаться, и описал в воспоминаниях визуальные спецэффекты: вознесение сильфы вместе с партнером в конце первого акта и ее исчезновение в потайном люке во втором. Дмитриев ничего не писал о грустном финале балета: Джеймс, отчаявшийся завладеть сильфой, догнал невесту в лесу (в московской постановке — царстве добрых ведьм, освещенном уличными фонарями). Там, в лесной чаще, он поймал сильфу с помощью плаща, но та, потеряв крылья — источник силы, погибла. Автор модного журнала «Галатея» указал детали, о которых Дмитриев умолчал: «Выражение ее лица, когда она боролась со смертью, было необычайно волнующим»[206].

Кроме того, что пот скапливался на теле Санковской подобно «весенней росе», студент мало что рассказал об особенностях ее танца: как высоко она прыгала, как часто вставала на пуанты, витала ли над сценой с помощью троса или нет, насколько толстой была кожа на подошвах ее туфелек. Такие подробности, по всей видимости, не играли никакой роли в том, как именно балерина околдовала Дмитриева, других студентов и профессоров.

«Сильфида» была вершиной карьеры танцовщицы, но преданный поклонник верил, что по-настоящему выразить себя ей удалось в сцене с танцем монахинь из мистической оперы Джакомо Мейербера под названием «Роберт-дьявол» (1831 г.). В Париже эпизод приобрел известность благодаря Марии Тальони, по меньшей мере три раза выступавшей в главной партии в шокирующем спектакле. Призраки настоятельницы монастыря Елены (Тальони) и ее сестры, поднявшиеся из могил, проводят отвратительный ритуал соблазнения. Настоятельница вовсе не вернулась из некоего небесного царства, она восстала из глубин ада. Она и ее сестры приговорены к преисподней за то, что поддались нечистым помыслам, и теперь должны вечно служить дьяволу. Главный протагонист оперы, Роберт, оказывается в их логове в поисках волшебной ветви, способной помочь ему вернуть возлюбленную. Мужчине удается устоять перед смертельным соблазном и, после вмешательства сводной сестры-ангела, пережить леденящую кровь ночь танцев Тальони — и Санковской.

В Париже в 1831 году номер исполняли при жутковатом зеленом освещении, созданном с помощью длинного ряда газовых ламп, которые одна за другой зажигались служителем. Одежды танцовщиц, отражая свет, создавали причудливые формы. Реализация эффектов была опасной (ученица Тальони Эмма Ливри[207] погибла ужасным образом, когда ее костюм загорелся от газовой лампы на сцене), но сами они выглядели притягательными и превращали танец монахинь в эфирную вакханалию. По сигналу настоятельницы Елены призраки сбрасывали облачение, чтобы в лунном свете обнажить бледную кожу под полупрозрачным тюлем.

В 1876 году Эдгар Дега обессмертил их танец в одной из своих импрессионистских картин («Балетная сцена из оперы Мейербера „Роберт-дьявол“»). Призрачные монахини на ней изображены двигающимися к краю авансцены, замирающими и падающими на колени в мольбе. Обозреватель из парижского Journal des débats описывал, как духи сбрасывают «вуали и длинные одеяния, оставаясь лишь в легких балетных туниках. Каждая из них делает глоток кипрского или вальдепеньясского вина, чтобы освежить горло, в котором, должно быть, пауки давно уже свили паутину; напиток придает им смелости, и они пускаются в пляс, вращаясь вокруг оси, танцуя фарандолу по кругу, словно одержимые»[208].

Сам Дмитриев был вдохновлен спектаклем, хотя описывал впечатления от другой постановки танца монахинь в Москве. В то время, когда он делал заметки, в 1859 году, в Большом еще не успели установить газовые лампы. Монахини двигались в полутьме. Студент настаивает, в противовес историческим свидетельствам, на том, что Санковская превзошла Тальони в роли призрака настоятельницы и исполнила ее превосходно, демонстрирую всю опасность своего искусства, его соблазнительную сатанинскую суть. Дмитриев был настолько пленен балериной, что приходил в театр каждый вечер, надеясь еще раз увидеть ее выступление. Однако больше она не выступала. Это заставило его думать, что артистка вновь уехала в Париж или Лондон, или даже повторила горько-сладостную судьбу сильфы.

Его отношение к Санковской — пример той любви, какую она получала от либерального московского студенчества, сделавшего танцовщицу своей царевной, и в то же время подтверждение почтения театральных критиков той поры, описывавших каждый ее шаг и жест в партиях Эсмеральды, Жизели и Пахиты. Некоторые сенсационные подробности в заметках Дмитриева не были упомянуты, — включая, например, вечер, когда в Большой театр вызвали полицию, чтобы восстановить порядок после того, как овация студентов-почитателей угрожала превысить допустимый уровень шума, ведь театр не был местом для массовых демонстраций.

Постановление о шуме было принято самим царем Николаем I, который подавил восстание, случившееся сразу после его восхождения на трон в декабре 1825 года, а после поддерживал порядок в империи самыми бессердечными способами. Его правление было исполнено цензуры, нетерпимости, преследования иностранцев и несогласных.

Санковская, ставшая русским символом духовной свободы, являлась, особенно для низших сословий, настоящим «лучом света в темном царстве». Обожание юной аудиторией балерины как великой артистки и как человека из плоти и крови, стоящего за каждом пируэтом, принесло в Москву французский феномен под названием клака (от французского слова, обозначающего хлопки).

Теперь можно было рассчитывать на то, что ее почитатели — та самая клака — будут аплодировать, подбадривать и топать в конце сложных комбинаций, давая Санковской возможность восстановить равновесие и перевести дыхание. Остальная публика часто следовала их примеру, делая успех вечера несомненным, — ни один критик не сумел бы придраться. В Париже клака могла поддержать или сорвать выступление — разговорами, топаньем, хлопками не в такт, если танцовщица впала в немилость или отказалась предоставить почитателям бесплатные билеты на выступление. Свидетельств тому, чтобы Санковская когда-либо разочаровала своих поклонников, нет; их обожание продлилось с 1836 года, когда она дебютировала, по 1854 год, когда балерина покинула сцену. Почитатели таланта действительно оставались настолько преданными ей, что делали сцену Большого опасной для реальных или потенциальных соперниц, избавив звезду от унижений, сносимых менее известными танцовщицами.

Одной из них была ее собственная сестра, Александра, не такая популярная, построившая скромную карьеру благодаря романтическим ролям, народных танцам и маскарадам. При этом в годы учебы в Императорском театральном училище и во время службы в Большом театре Александра — в афишах упоминаемая как Санковская II — страдала от издевательств и однажды, что привело к большому резонансу, была оскорблена перед лицом всей труппы.

Злодеем оказался тридцатичетырехлетний балетмейстер Теодор Герино, уроженец сельской Франции, четыре года танцевавший в Санкт-Петербурге перед тем, как получить возобновляемый контракт на три года в Москве осенью 1838 года. Он специализировался на пантомиме и был известен превосходным актерским мастерством, его мимику называли «многосложной»[209]. Впрочем, поведение артиста за кулисами не отличалось утонченностью. Говоря откровенно, он вел себя по-хамски.

Герино с удовольствием изменял любимой — французской танцовщице Лауре Пейсар; иногда, пойманный с поличным, притворялся невиноватым, порой обвинял во всем коварную соблазнительницу, которая сама ему навязывалась. Пейсар боролась с душевной болью, в прямом смысле слова с головой бросаясь в искусство. Она выбирала опасные роли, требующие исполнения сложных трюков, и однажды едва не погибла, когда балка, удерживавшая ее над сценой, обрушилась. При падении танцовщица сломала ногу. Ее карьера завершилась, а Герино покинул город.

В своем дебютном выступлении в Москве он танцевал сальтарелло[210] из второго акта популярной комической оперы «Цампа, или Мраморная невеста». Несмотря на то что сальтарелло происходит от итальянского народного танца, в исполнении Герино и его партнерши Александры Ворониной-Ивановой быстрые тройные шаги выглядели как дьявольские проделки. Анонимный рецензент в «Московских ведомостях» восхвалял артиста за то, что каждое его движение выглядело импровизацией, как будто было изобретено им на месте. Танцовщик «может увлечься этой беспорядочностью и всякий раз демонстрировать новый рисунок… Глядя на него, вы забываете, что он изучил все заранее, и думаете, что он танцует по вдохновению, и каждая быстрая перемена в его движениях есть порыв его собственной фантазии, а не требование изобретательной хореографии»[211]. После запоминающегося первого появления Герино был назначен «балетмейстером и премьером пантомимы» в Большом театре в октябре 1838 года[212].

В Москве он поначалу работал рука об руку, а затем и заменил на посту балетмейстера и педагога наполеоновской эпохи Адама Глушковского, решившего уйти на пенсию одновременно с наставницей Санковской, Фелицатой Гюллень-Сор. Герино привез французские балеты из Санкт-Петербурга в Москву и, за 17 000 рублей в год, делал их более мужественными, доказывая, что мужские партии могут быть столь же неотразимыми, сколь и женские.

Он поставил «Деву Дуная», хореографию которой Филиппо Тальони создавал для дочери Марии, драму «Корсар» о девушке-рабыне и «Хромого беса» — в парижской премьере балета принимала участие Фанни Эльслер, танцевавшая испанский танец с кастаньетами под названием «качуча».

Герино и Екатерина Санковская были партнерами в нескольких балетах, и обоих танцовщиков в прессе хвалили за выступления, несмотря на то что те же самые критики сетовали на дешевые некрасивые костюмы и декорации в московской версии «Сильфиды», противопоставляя их роскоши петербургского спектакля Тальони.

Пантомима Герино, экспрессивная и выразительная, показывала, что «мужской танец может быть значительным сам по себе». Санковская была «мила» и, несмотря на разочаровывающую в целом постановку, являла собой идеал грации. Возможно, она не «парила по воздуху» и не «скользила среди цветов» так же пленительно, как соперница, а ее белая туника и венок выглядели незатейливо, но в финале публика вызывала балерину на поклон пять раз — столько же, сколько Тальони[213]. Санковская была лучшей актрисой, чем француженка.

Проблемы для Герино начались в 1842 году, во время постановки оперы Россини «Вильгельм Телль»[214] с танцами в третьем акте. В связи с тем, что сюжет вращался вокруг восстания против репрессивного режима, Цензурный комитет при Министерстве народного просвещения не сразу одобрил постановку, усмотрев в содержании намеки на революцию. Чтобы все же выпустить премьеру, спектакль переименовали в «Карла Смелого» и переработали либретто, дабы укрепить патриотические мотивы.

Критической точкой, как на сцене, так и вне нее, стало агрессивное па-де-труа, исполняемое Герино и сестрами Санковскими. Как только танец закончился, Александра убежала со сцены с переполненным мочевым пузырем. Она не услышала, что пора возвращаться, и с опозданием вышла на поклон. Предполагалось, что артистка выйдет на сцену перед Герино и сестрой, чьи звания были выше, но из-за того, что танцовщица замешкалась, порядок пришлось изменить.

Герино рассвирепел. Он зашел за кулисы, схватил Александру за руку и вытащил на сцену. Балерина споткнулась и вынуждена была освободиться, чтобы не упасть. За сценой партнер дал ей пощечину и пнул на глазах у хора. Она упала в обморок и провела шесть дней в постели. Рассказ Александры о нападении, использованный в качестве официального обвинения, повлек за собой расследование и расспросы зрителей и членов труппы, ставших свидетелями происшествия или слышавших о нем.

Пощечина описывалась как шлепок в комически-спутанных воспоминаниях некоего капитана-лейтенанта Мухина, который утверждал, что Герино «поднял руку и шлепнул ее по левой щеке прямо рядом с глазом». «Пораженное и разгневанное лицо» женщины заставило военного решить, что «она была по-настоящему задета». Однако, рассуждал тот, «пнул ли мсье Герино ее по голени, или же она его, как заявляет сам танцовщик, я не видел, поскольку на ноги их не смотрел. Тем не менее, по всей вероятности, с учетом того, что Санковская стояла перед ним, ей пришлось бы потянуться назад, чтобы ударить мсье Герино. Но ничего определенного я об этом сказать не могу. Вернувшись за кулисы, я, как лицо, не имеющее непосредственного отношения к разбирательству и необязанное ничего говорить, молчал до тех пор, пока не появился инспектор репертуара, статский советник Верстовский, объявивший, что „Мсье Герино повздорил с мадемуазель Санковской, она назвала его свиньей“. К чему я, как свидетель происшествия, счел себя обязанным добавить: „Ее оправдывает то, что мсье Герино ее ударил“»[215].

Дело передали в Санкт-Петербург для дальнейшего разбирательства. Судья назначил артисту штраф в размере двухнедельного жалованья, что, возможно, показывает в некотором смысле обыденность подобных происшествий. Его также заставили принести извинения пострадавшей, что он, к ее удовлетворению, сделал, и предупредили о том, что дальнейшие подобные инциденты могут привести к увольнению.

Тот факт, что слово «пинок» в московских свидетельствах о нападении было написано с мягким знаком («пинька» вместо «пинка»), а в петербуржских — без мягкого, может показаться незначительным, но это доказывает их правдивость. В этих двух городах люди говорили по-разному. У москвичей сохранился местечковый диалект, отвергнутый царским двором; русский язык был более мягким в Москве, нежели в столице. Зато искусство было жестче.

Репутация танцовщика оказалась испорчена. К нему пренебрежительно относился управляющий Московских Императорских театров Верстовский, шутивший в письме к своему начальнику в Санкт-Петербурге, что «сколько бы ни пытались научить Герино вести себя как полагается, он остается все тем же негодяем»[216].

Его лебединой песней стал бенефис 29 октября 1845 года; следом закончился контракт и случились, как из приличия называли их знающие люди, «неприятности». Они, впрочем, не закончились на ссоре с сестрой Санковской и продолжились с другой танцовщицей, Луизой Вайсс, чья красота компенсировала недостатки в технике. Балерина начала карьеру в Германии, в Дармштадте, где танцевала в театре, построенном великим герцогом Гессенским, а после переехала в Лондон, снискав, по разным источникам, или большое признание, или лишь частичный успех.

Царевич Александр Николаевич (будущий царь Александр II) имел сильные связи с Дармштадтом после женитьбы на принцессе Марии Гессенской в Санкт-Петербурге в 1841 году. Он пригласил Вайсс в Россию и проявил интерес к ее выступлениям на сцене Большого — столь сильный, что некоторые считают танцовщицу его любовницей. Гедеонов также был в ней заинтересован и редактировал письма, которые она отправляла в московский театр с надеждой заполучить более выгодный контракт. Связи немки при дворе и особое отношение — включая возможность приобретать импортную обувь и получать авансовые платежи за выступления — сделали ее объектом слухов, как и ссора с Санковской.

В театре говорили о том, что москвичка считала Вайсс угрозой и сговорилась с Герино о том, чтобы выжить ее. Во время бенефиса артиста 29 октября 1845 года Вайсс исполняла партию из «Сильфиды» под нескончаемые громкие аплодисменты зала — за исключением клаки Санковской, пытавшейся заглушить хлопки освистыванием. Труппу вызывали на поклон несколько раз — по одному свидетельству 10, по другому — 15. Во время последнего поклона из ложи в балерину швырнули яблоком, бесцеремонно шлепнувшимся ей под ноги.

На следующий день Верстовский, не скупясь на детали, доложил о случившемся Гедеонову, отметив, что брошенное на сцену яблоко — это беспрецедентный случай, и учинил расследование в дополнение к тому, что уже провел дежуривший в театре офицер. Вайсс, добавил он, отказалась еще раз выступать в Большом, а мать и брат, проживавшие с ней в Москве, остались очень огорчены. Таким образом, под угрозу была поставлена попытка чиновника «уравновесить общественное мнение в отношении мадемуазель Санковской, очевидно привлекающей внимание к балету, но на которую не всегда можно положиться в связи с ее слабым здоровьем»[217].

Поскольку царевич Александр был благодетелем Вайсс и все равно услышал бы о случившемся от нее, Гедеонов решил, что его тоже нужно привлечь к расследованию. Он написал письмо, объяснявшее инцидент языком, понятным даже ребенку, для начала упомянув о том, что в последнее время у публики появился похвальный обычай деликатно бросать на сцену букеты цветов и что как в Москве так и в Петербурге зрители склонны вести себя прилично. Пусть яблоко и не принесло никакого вреда, он чувствовал необходимость найти того, кто швырнул его. Александр отнесся к случившемуся со всей серьезностью и поручил особому следователю вести дело от его имени.

Впоследствии Гедеонов докладывал, что Герино отдал большое количество бесплатных билетов студентам, включая тех, кто занимался фехтованием у театрального инструктора. Он также узнал, что утром 30 октября, на следующий день после того, как яблоко было брошено, кто-то слышал, как танцовщик спрашивал одного из зрителей, прошло ли представление, включая последний выход на поклон, по плану.

Нелепость происходящей драмы возросла еще больше, когда и Верстовский решил принять участие в разбирательстве. Он опросил каждого, кто мог иметь отношение к данному эпизоду, а после выразил разочарование несоответствиями в их показаниях. Одна из свидетельниц утверждала, что яблоко в Вайсс бросили на третьем поклоне, а не на десятом, и что оно было наполовину съедено и фактически превратилось в огрызок. Уцелевшие кусочки фрукта служили доказательством тому, что никакой реальной угрозы безопасности оно не несло. Директор отверг показание как ненадежное, поскольку оно исходило от танцовщицы, «ставившей мадемуазель Санковскую несравнимо выше мадемуазель Вайсс во всех отношениях»[218]. Его расследование установило еще один практически бесполезный факт — яблоко бросили из ложи, зарегистрированной на псевдоним «Золотов».

«Человек с такой фамилией действительно существует, — доложил он Гедеонову, — но это старовер с другого берега Москвы-реки, не посещающий театр»[219]. Кто-то еще утверждал, что фрукт швырнули после того, как большинство зрителей покинуло зал, в тот момент, когда поднимали люстру. Однако она, отвечал Верстовский, оставалась в тот вечер на месте. Поскольку у Герино была плохая репутация (управляющий Дирекцией так и не забыл о случае с пинком), в попытке опозорить Вайсс обвинили именно его. Но и о Санковской, чьи предполагаемые интриги в отношении молодых членов труппы исчерпали его терпение, чиновник отозвался крайне резко. «Я согласен с тем, что до тех пор, пока балерина остается в московском театре, она постоянно будет нарушать мир и порядок своими неутомимыми интригами, — раздражался он, — после нескольких дней обсуждения ее бенефиса и всех непрекращающихся капризов мне хотелось лишь рухнуть в постель!»

В трудные времена «другие чувствовали к ней жалость, словно она была никому не нужным котом в мешке». Подобное отношение к звездной танцовщице выглядело неприемлемо, и Верстовский это понимал, но ему надоели эгоцентризм и «легкие недомогания», приведшие к тому, что Санковская подала прошение о сокращении рабочих часов, выступая лишь в небольших частях балетов — сольная вариация в одном, па-де-труа в другом, — вместо полных партий[220]. Она лежала в постели в окружении цветов, утверждая, что находится на пороге смерти, но отказывалась посетить врача.

Не меньше раздражал Верстовского и Герино, бравший отгул по здоровью из-за, как тот утверждал, болевшей ноги, но находивший время посетить балетный класс, чтобы «пошептаться с Санковской пару часов»[221]. Он хотел сменить их обоих, в особенности француза, и обрадовался мысли о том, чтобы отдать его место в Большом двадцатидвухлетнему балетмейстеру и танцовщику из Санкт-Петербурга Ираклию Никитину. Новость о приезде последнего в Москву «наконец, сняла груз с моего сердца», — сказал управляющий своему начальнику[222].

Вайсс подала собственную жалобу, обвиняя Санковскую и Герино в сговоре против нее, как и против двух других балерин, в приступе злобы. Думая, что публику не удалось настроить против нее, звезда московской сцены предположительно договорилась с партнером о том, чтобы унизить ее во время бенефиса 29 октября. Однако попытки «450» студентов, получивших бесплатные билеты, освистать танцовщицу провалились на фоне энтузиазма остальной публики, звавшей ее на поклон 15 (не 10) раз после выступления с партией из «Сильфиды». «Огромное» яблоко, как утверждала Вайсс, «было брошено с такой силой, что развалилось на мелкие части, ударив меня в грудь, и без сомнения убило бы меня, попади оно в голову»[223].

Для Герино это был конец. Гедеонов отказался возобновить его контракт. Санковской также отказали в выступлениях на сцене Большого, но только для того, чтобы шумиха улеглась. Балерину отправили в Санкт-Петербург, где она с триумфом танцевала в «Сильфиде» на сцене Большого Каменного театра перед тем, как отправиться на гастроли за границу.

Несмотря на то что Верстовский сам срежиссировал ее отъезд, он жалел о значительных убытках от продажи билетов и понимал, что ничто не сможет их компенсировать. Московские поклонники Санковской оставались преданными ей; они ждали возвращения, требовали отмщения за изгнание, издеваясь над теми, кто должен был занять ее место, еще более изощренно, чем когда-либо делали сами члены труппы.

Вайсс оправилась после случая с яблоком, выступая спустя две недели с программой из «Цампы, или Мраморной невесты» под несмолкающие аплодисменты из зрительного зала и лож. «Меня очень тепло приняли во время вчерашнего выступления, — с благодарностью рассказывала она Гедеонову, — местные дворяне передали тысячу рублей вместе с цветами»[224]. Немка оставалась в Москве (есть упоминания о ее участии в водевиле 1846 года, представляющем «один день из жизни» несчастного театрального суфлера) и также появлялась в Санкт-Петербурге.

Под конец работы с ней случилась еще одна небольшая неприятность, когда из московской квартиры были украдены платок и золотой браслет после того, как мужчина, представившийся администратором Императорских театров, заманил их вместе с матерью на официальную встречу. Последовало еще одно длительное расследование.

Клака, однако, спланировала свою худшую выходку в отношении другой, куда более одаренной танцовщицы Елены Андреяновой, которой не повезло дважды — быть соперницей Санковской и партнершей Никитина, артиста, пришедшего на место Герино.

Как и Санковская, балерина выступала в манере, напоминающей Тальони и Эльслер, и стала известна в то время, когда эти столпы романтической эпохи посетили Санкт-Петербург. Андреянову называли «северной Жизелью», когда она гастролировала с одноименной партией в Париже, но девушка чрезвычайно сильно нервничала и, согласно весомому театральному обозревателю по имени Жюль Жанен, «трепетала словно северная березка», когда впервые вышла на парижскую сцену[225]. Критики единогласно заключили, что Андреянова обладает потрясающей физической силой и проявляет героическую выносливость. Точеные черты лица, широкие брови и темные глаза добавляли выразительности ее внешности.

Сравнения Андреяновой и Санковской неизбежно подчеркивали смелость, решимость и силу первой — и деликатность, легкость, мягкость движений второй. Различие между ними было подобно границе между реальностью и идеалом. Андреянова не скрывала усилий, приложенных к тому, чтобы одержать победу над трудностями. Усилия Санковской, напротив, оставались тайными.

Поклонники последней в Москве находили, что Андреяновой не хватает лиричности, дара, позволяющего телу самому по себе быть выразительным средством. Тем не менее она стала знаменитой в Санкт-Петербурге, а Гедеонов относился к танцовщице по-особому, не скупясь для нее на еду и вино. Став его любовницей, она получила защиту от других чиновников и должностных лиц и уверенность в том, что в отличие от Санковской, не нуждается в поддержке клаки.

Старые петербуржские балетоманы неистово полюбили ее, как прежде других балерин, и сажали в экипаж после выступлений, чтобы отправиться за устрицами и шампанским в частные рестораны, пылкие в своей безответной любви, но куда как более безобидные в сравнении с московскими фанатиками. Зная о близких отношениях Гедеонова и Андреяновой, Верстовский позаботился о том, чтобы вознести хвалу до небес ее таланту, когда она танцевала «Жизель» в Большом театре в конце 1843 года. Кроме того, управляющий чувствовал себя обязанным высмеять Санковскую — и поклонников — после ее появления в водевиле Жана-Франсуа Байара, который был частью бенефиса актера Александра Бантышева 17 декабря.

«Несмотря на то что бенефис мсье Бантышева принес ему лишь 2000 рублей, он нашел отклик в сердцах публики, в особенности высших чинов. Увидев мадемуазель Санковскую, те сразу же троекратно прокричали „ура!“. Если бы кого-то привели в театр с завязанными глазами и спросили, где он находится, без сомнения человек сказал бы, что его привели на городскую площадь, когда туда прибыл высокопоставленный генерал, — так прозвучало это „ура!“. Желая показать, что овации довели ее до слез, мадемуазель Санковская приняла позу столь вызывающую, что мне было бы стыдно ее описать. Затем, с типичными для нее грубыми жестами, подобными жестам взбирающихся по канатам гимнастов, она начала танцевать в манере столь неприличной, что я не мог на это смотреть, в особенности теперь, когда все мы так полюбили танцы мадемуазель Андреяновой»[226].

Верстовский признал, что Санковская является искусной артисткой, развлекающей широкую аудиторию, участвуя в быстрой сатирической мешанине из «музыки, пения, танца, каламбуров, жеманства», что и представлял из себя французский водевиль и его русская разновидность[227].

Однако, утверждал он, выступление 17 декабря стало катастрофой. Чтобы рассмешить аудиторию, балерина пала слишком низко, опозорив себя перед купцами и зрителями в толпе. Верстовский описал выступление так, словно она испортила водевилю репутацию, поскольку пересекла тонкую линию между изысканной балериной и продажной женщиной.

Он вновь сравнил Санковскую с Андреяновой в любопытной манере — и повторил рассказы о ссорах по поводу костюмов и уборных — в 1845 и 1848 году, когда петербуржская звезда вернулась в Большой театр в рамках гастролей по Российской империи.

Впрочем, изменить мышление или поведение любителей балета, известных как «санковисты», Верстовский был не способен. Его решение в феврале 1845 года дать Санковской дополнительные партии в водевилях на сцене Малого театра, пока Андреянова танцевала в Большом, имело плохие последствия.

Яблоками никто не кидался, и о пинках тоже не докладывали, однако балерина стала объектом издевательств зрителей с галерки, проходивших в театр по бесплатным билетам. Издаваемый ими шум грозил заглушить законные аплодисменты господ в зрительном зале и ослабить энтузиазм их спутниц, выражавших одобрение, энергично взмахивая платками.

В то же самое время в Малом театре на последнем поклоне к ногам Санковской летели цветы. Андреянова справедливо ожидала неприятностей от предстоящих выступлений в Большом в ноябре 1848 года и зарезервировала для своих петербургских поклонников еще больше мест, чем прежде. Как писал литератор и журналист XIX века Михаил Пыляев, инцидент произошел в день бенефиса Андреяновой в балете «Пахита», известном классическим гран па и по сей день в самых разных версиях существующем в репертуаре.

Полную версию, исполнявшуюся в Большом в 1848 году, поставили Мариус Петипа и Пьер-Фредерик Малавернь на музыку Эдуара Дельдевеза и Людвига Минкуса. Балет в трех действиях и двух актах рассказывает о любви испанской цыганки и французского офицера во времена наполеоновских войн. Девушка узнает о своем благородном происхождении и о том, что возлюбленный — ее кузен, а значит, сама судьба свела их вместе; теперь пара может пожениться. Па-де-труа в первом акте и классическое гран па из второго создавались именно для Андреяновой и были словно вылеплены для ее тела. Она танцевала на премьере 1847 года в Санкт-Петербурге перед тем, как привезти балет в Москву.

«Исполнителем розыгрыша» над Андреяновой стал купец, получивший бесплатный билет и несколько рублей от студента по имени Петр Булгаков, главаря клаки Санковской. За это он должен был из правой стороны партера швырнуть на сцену некий предмет в качестве оскорбления.

Пыляев намекает на то, что купец был болваном, но время и цель выбрал отлично. Мертвая кошка приземлилась к ногам танцовщицы в конце па-де-труа. К ее хвосту была приколота записка или привязана ленточка, — тут варианты истории расходятся, — с надписью «прима-балерина».

«Французский танцовщик, исполнявший партию французского офицера, Фредерик Монтессю, поднял кошку и, проклиная аудиторию, швырнул за кулисы. Андреянова в ужасе закрыла лицо руками. По тому, как содрогались ее грудь и плечи, было очевидно, что она плачет», — вспоминает Пыляев.

Воцарилась неразбериха. Вся труппа вышла на сцену; дворяне кричали, топая и стуча по подлокотникам кресел; дамы размахивали носовыми платками. Когда всхлипывания балерины стали слышны в ложах, на звезду постановки посыпались лепестки цветов. Прибывшая полиция задержала преступника. Представление продолжилось, но Андреянова отказалась танцевать; ее заменила другая артистка. Тем не менее публика еще трижды вызывала звезду на поклон[228]. Ради безопасности Андреяновой Булгакова выслали из Москвы, а перед сценой на последующих выступлениях выстраивали полицейских. После чего, как рассказывал Петипа, «публика в прямом смысле слова забрасывала ее цветами и ценными подарками»[229].

О скандалах на московской сцене известно больше, чем о славных днях, поскольку именно такого рода происшествия оказывались задокументированными. В то время как успех, по крайней мере тогда, вдохновлял разве что поэтические посвящения вроде «Санковская в „Сильфиде“ так прекрасна, что, бог прости, грешим мы не напрасно»[230].

Московская танцовщица была самой яркой фигурой в воспоминаниях о балете того периода, и, как показал эпизод с совершенно неизвестной юной балериной Авдотьей Аршининой, известные танцовщики испытывали куда меньшие трудности — и их благополучию, по сравнению с остающимися в тени исполнителями, почти ничего не угрожало, будь то Россия, Европа или Америка. Аршинина, без сомнения, не обладала опытом Санковской и не имела шансов стать примой, но совершенное против нее преступление придает отвратительный оттенок всем рассказам о пинках в голень, яблоках, мертвых кошках и фиглярстве «санковистов». Таковы были проблемы элиты балетного мира.

5 января 1847 года Аршинину оставили у дверей госпиталя в состоянии «припадков безумия» и «постоянного бреда»[231]. На ее голове и бледном, истощенном теле было множество ушибов. Гениталии же, воспаленные и поврежденные, буквально «почернели»[232]. Злодеяние еще много лет оставалось на слуху в городе и обсуждалось в юридических кругах. Благодаря нему обнажилась жалкая система, в которой менее одаренным танцовщицам обещали возможность попасть в аристократические круги, — но лишь для того, чтобы взять их в сексуальное рабство. Важную роль в происходящем играли взятки, а также наркотики, маскарады и маленькие черные маски. Первым человеком, арестованным в связи с нападением на Аршинину, был ее собственный отец, посредственный скрипач, служивший в московском театре.

Его положение любой счел бы жалким — согласно заявлению полиции, он проживал с тремя юными дочерями в холодной сырой квартире, неспособный позаботиться о них после смерти жены и не имевший денег на одежду или еду. Отчаявшись, он «продал» старшую дочь «хозяину», князю Борису Черкасскому, за 10 000 рублей[233]. Прежде чем овладеть Аршининой, богач завалил ее подарками — среди них были эмалевые серьги с бриллиантами, золотой браслет, лисья шуба с воротником из соболя, шелка и более 2175 рублей, припрятанные сестрой балерины. Отца дворянин подкупил серебряной табакеркой и пальто.

Актеру, который познакомил Аршинину и князя, заплатили за это, как и доверенным лицам, раздобывшим снотворное в одной из аптек на Арбате. События восстанавливались по материалам полицейских допросов, проводимых днем и ночью. Существенную информацию сообщил сторож, работавший у Черкасского, — он рассказал, что канун Нового 1846 года князь и балерина встретили вместе на маскараде в Большом театре. Надев маску, девушка танцевала и прогуливалась по театру под руку с несколькими дворянами — до полуночи, когда ее вернули мужчине. Трое человек, составлявших компанию, — секретарь училища, педагог и купец, — присоединились к артистке и покровителю у него дома. Они ужинали, пили водку и шампанское. В бокал Аршининой подмешали снотворное.

Она была изнасилована сначала князем, а после того, как тот заснул, всеми остальными. Танцовщица пришла в себя во время нападения и смогла вырваться на свободу. Девушка выбежала во двор в одной рубашке, но ее поймали и затащили обратно в дом. На следующее утро, окровавленную и без сознания, ее доставили в квартиру к отцу. Он и врач князя попытались привести балерину в порядок перед тем, как отвезти в госпиталь. Свидетельства совершенного над ней насилия — одежда и склянка со снотворным — были сожжены в печи. Склянка разбилась, химические компоненты окрасили пламя в разные цвета.

Главный врач госпиталя отметил, что Аршинина «потеряла невинность» и находится в «крайне тяжелом состоянии»[234]. Черкасский отверг обвинения в проявлении «чрезвычайной страсти», даже несмотря на то, что в больнице слышали, как балерина плачет в своей палате: «Князь! Князь! Что же вы делаете? Побойтесь Бога!» и «Отец, за что вы погубили меня?»[235]. Перед тем, как скрипача арестовали, он (через Верстовского) добился встречи с дочерью в больнице, где услышал ее стоны «Почему это случилось со мной?» в череде бессвязного бреда[236]. Через 13 дней в госпитале она умерла от нанесенных повреждений. Боявшийся тюрьмы меньше, чем унижения, Черкасский попытался повесить вину на саму Аршинину. Сначала он объяснил воспаленное состояние ее половых органов отсутствием гигиены во время менструаций, затем — слишком резкой верховой ездой, а после, еще более нелепо, обезвоживанием, спровоцированным танцами.

Связь Черкасского с артисткой была с обеих сторон добровольной, протестовал он, как и отношения с другими танцовщицами Императорского театра. Князь платил девушкам не за сексуальные услуги, а лишь поддавшись жалости к их бедности. Дело приняло нелепый поворот, когда дворянин обвинил следователя в том, что тот злоупотребил властью, потянув его за бороду. Однако старший врач по этому делу засвидетельствовал, что волосы на лице мужчины находятся в «совершенной целостности»[237]. Кроме того, Черкасский привлек внимание к «внушительности» своего полового члена, после чего врач заключил, что орган был вовсе не так велик, как князь хвастался[238]. Насильник находился под стражей несколько месяцев, но так и не был осужден из-за незначительных расхождений в рассказах свидетелей. Отца Аршининой приговорили к двухлетней ссылке в Сибирь и изгнали из Москвы.

* * *

Санковская услышала о преступлении, как и все в Московских Императорских театрах. Директор указал дату смерти Аршининой в рапорте, отправленном ко двору в Санкт-Петербург, добавив, что надеется на то, что она будет покоиться с миром. Преступление, впрочем, относилось к царству бедноты, а не к императорскому двору. Федор Достоевский описывал этот мир в своих романах, яростно не приемля его космической несправедливости и обыденной жестокости. Санковская и ее соперницы избежали подобного общества как на сцене, так и вне ее. Московская прима обитала во вселенной, где, если верить опубликованному в предпоследний год советской власти историческому труду, «актеры, певцы, танцовщики, профессура, студенты и литераторы походили на большой сплоченный род из нескольких семей — тот, что до самой смерти хранил свойственную российской столице старинную ментальность»[239]. Подобное сравнение говорит о том, что жизнь представителей великой артистической элиты в эру романтики была менее одинокой, нежели во Франции или Германии.

Однако даже такие замечания не компенсируют отсутствие информации о достижениях Санковской и тот факт, что большинство записей, свидетельствующих о ходе ее карьеры, были уничтожены пожаром. Рецензии вдохновляют, но они пространны и неконкретны. Ничего не известно о том, чем занимались ее родители, была ли балерина замужем, какова природа ее экзотической внешности, в каком режиме она училась и тренировалась, чем занималась в свободное время. Возможно, отсутствие подобных деталей справедливо. Возможно, о танцовщице известно так мало потому, что знать нечего — кроме того, что ее жизнь и искусство были единым целым. Уцелело лишь два письма, одно из них — пустячное, с поздравлением и пожеланиями к именинам, другое — более существенное. Они оба написаны изящным стилем и элегантным почерком незадолго до конца жизни Санковской, когда она вместе с сестрой Александрой, к тому моменту также ушедшей на пенсию, жила в купленном ими доме в деревне Всесвятское, ныне ставшей частью Москвы.

Письма были доставлены кучером танцовщице Марии Манохиной, дочери одного из партнеров Санковской по сцене, к дебюту молодой балерины в Большом театре в балете «Сатанилла». Второе, более содержательное послание, содержащее чрезвычайно подробный урок пантомимы, позволяет понять, как именно прима воспринимала искусство и что изменилось с момента ее величайших триумфов. История «Сатаниллы» начинается в 1840 году. Впервые она была поставлена в Париже Жозефом Мазилье, а затем — возвращена к жизни Мариусом и его отцом Жаном-Антуаном Петипа. Оригинальную партитуру написали два француза, Наполеон Анри Ребер и Франсуа Бенуа, впоследствии ее «отреставрировал» русский дирижер Александр Лядов. Санковская выступала в постановке Большого в 1848 году и помнила роль до мельчайших деталей, что позволило ей разъяснить Манохиной основные моменты сюжета этой истории о любви, аде и продаже души.

Духу в женском обличье по имени Сатанилла приказано Вельзевулом погубить графа, живущего в старом замке, на который наложено проклятие, но она влюбляется в мужчину. Поддавшись чувствам, героиня сжигает договор, согласно которому душа графа проклята, несмотря на то что он никогда не полюбит ее в ответ, ведь его сердце принадлежит смертной. В приступе самоотверженности Сатанилла позволяет ему жениться на невесте. В обмен на свою жертву она получает благословение небес и освобождение от сил тьмы.

Санковская настаивала на том, что Манохина должна следовать ее наставлениям, не сминать случайно свою малиновую мантию и не наступать слишком рано на потайной люк, ведущий в ад, — это все бы испортило. Если генеральной репетиции не было, артистке следовало по крайней мере полностью повторить свою партию за сценой вместе с партнером, Дмитрием Кузнецовым. Он и другие танцовщики не знали музыкального сопровождения, заключила Санковская после того, как увидела репетицию, а потому слишком торопились в танце. Манохина исполняла ведущую роль, а потому именно она оказалась бы виноватой, завершись действие слишком рано. Указания примы, касавшиеся сцены сжигания договора и момента, когда сердце Сатаниллы разбивается от осознания того, что граф любит другую, были особенно дотошны:

«Начинай всхлипывать, когда услышишь сигнал, не раньше, и после четырех тактов отпусти его руки. Подожги бумагу еще раз, но уже не стой спиной к столу. Поверни голову к Кузнецову. Брось бумагу во время тремоло. Укажи на нее, поясняя, что ты умрешь, но сделай это тихо, слабо. Вчера бумага горела правильно. Если пламя разгорается слишком медленно, опусти руку вниз, если слишком быстро — подними»[240].

В начале письма Санковская пишет Манохиной о том, что чувствует себя слишком слабой для того, чтобы репетировать с ней выступление в Большом и из-за своего тяжелого физического состояния больше не сможет показывать ей шаги из «Сатаниллы» так, как запомнила их. Она передала эстафету протеже так же, как когда-то, в 1836-м, Фелицата Гюллень передала ей свои знания — бесстрастно и профессионально. «Я не знаю, поймешь ли ты то, о чем я тебе пишу, но постарайся помнить, что ты выступаешь не как ученица. Будь в себе уверена и, более всего, слушай музыку. Тогда все будет в порядке. Все танцы очень хороши, но не расстраивайся, если станцуешь не так, как собиралась. Я предполагаю, что в конце ты поздравишь Гербера, раз уж он дирижирует несмотря на то, что не слишком-то хорош. Храни тебя Бог».

В той мере, в какой содержание большинства спектаклей можно отнести к самому балету как жанру, «Сатанилла» может рассматриваться как притча о сделках с дьяволом и жертвах, которые приходится приносить танцовщику. Чтобы достигнуть успеха в искусстве, советовала Санковская Манохиной, ей нужно «забыть все», раствориться в персонаже, желающем избежать пут подземного мира и вознестись к свету с помощью троса на задней части ее корсета. Прима умерла через несколько месяцев после написания этого письма и была похоронена у церкви Всех святых, давшей название деревне. Кладбища больше не существует; церковные земли в советские времена были зачищены под застройку. Заметки танцовщицы к выступлениям, опубликованные описания сюжета и хранящаяся в музыкальном архиве Большого театра скрипичная партитура для репетиций и полный набор описания партий из 1890-х годов остались тлеющими угольками после «Сатаниллы».

Пожар, уничтоживший физические свидетельства карьеры Санковской в Большом Петровском театре, начался 11 марта 1853 года.

Во время репетиции, в 9:30 утра, согласно статье, вышедшей в London Illustrated News, с одной пожарной каланчи в Москве заметили густое облако дыма, поднимающееся над крышей главного здания Императорского театра. Вскоре обнаружилось, что огромное строение горит изнутри, и огонь с удивительной скоростью распространяется во всех направлениях. Пламя вырвалось наружу сквозь рухнувшую крышу и окна; черный дым поднялся высоко в воздух и заполнил северную часть театра, затмевая свет так сильно, что люди почти ничего не видели. Бесчисленные языки пламени взметнулись в небеса, угрожая перекинуться на соседние здания. Будь ветер в тот день сильнее, а сугробы на земле и крышах не такими высокими, катастрофа была бы неизбежна[241].

Механик, обнаруживший пламя, сгорел заживо. Газеты добавили, что «учитывая количество служащих, постоянно проживавших в здании вместе со своими семьями, несчастье унесло множество жизней». Пожарные боролись с пламенем в течение двух дней, но их усилия были напрасны — Большой сдался под напором «жадной стихии».

Не обошлось и без героического поступка — его совершил простой русский мужик, кровельщик и котельщик по имени Василий Марин. Рассказ о его подвиге широко распространился в русской прессе, от Москвы до Ярославля, и сохранился в фольклоре и в форме лубка.

В излишне восторженной заметке, опубликованной в London Illustrated News, рассказывалось о «крестьянине» Ма́рине, отличившемся благородным геройством — обвязав талию веревкой, он забросил крюк на дождевой желоб и взобрался на него, чтобы спасти человека, оказавшегося в ловушке на крыше. Трое друзей из толпы зевак пытались остановить его, но он вырвался и бросился прямо в адское пламя, утверждая, что не может «смотреть, как христианская душа погибает». За свое доброе дело он якобы получил медаль, 150 рублей и объятие от самого царя.

Здание театра рухнуло; на пожаре погибло шесть плотников, среди которых были крепостные, принадлежавшие печально известному князю Черкасскому. Костюмы XVIII века были утеряны, как и архив личных и финансовых документов, партитуры и редкие музыкальные инструменты. Запутанные официальные свидетельства (в том числе и Верстовского) описывают, как горели полы, потолки, лампы и кресла, обрушилась крыша, разрушились насосы в котельной. В них содержатся и указания точного местонахождения работников с семи утра до полудня, а также показания семнадцати мальчиков и двадцати трех девочек, занимавшихся внутри театра танцами и музыкой. Причина пожара так и не была установлена, свидетели не видели ничего, что указывало бы на поджог. По-видимому, пламя разгорелось в кладовке, расположенной справа от сцены под лестницей, ведущей в женские уборные. Работник, владевший ключом от помещения, сообщил, что оно использовалось для хранения материалов для сцены и теплой одежды.

Актеры на сцене сперва заметили искры и дым, а потом ощутили мощный взрыв, сотрясший пол, будто землетрясение. Ни горючего, ни пороха, ни взрывчатых веществ в театре не хранили. Пламя охватило резервуары для воды; кипящая вода исходила шлейфами обжигающего пара. Полиция отметила в рапортах казначея, забравшего из сейфа три мешка медных монет; девушку, потерявшую два зуба после падения с лестницы; мальчика, пошедшего купить бублик за несколько минут до того, как его охватило бы адское пламя; мужчину, выпрыгнувшего из окна, а затем вернувшегося, чтобы спасти женщину; сторожа, безответственно признавшегося в том, что не сообщил о запахе дыма перед тем, как закончить смену и отправиться домой; администратора, который, спасаясь из своего жилья при театре, оставил в нем мать.

Дым рассеялся через три дня, обнажив фундамент и подземные коридоры под разрушенной частью Петровского. Москву охватило чувство опустошения, потерю ощущали даже те, кто считал пожар божьим возмездием Святой Руси развращенному миру балета и оперы, — несмотря на то, что маленький театр водевиля через дорогу не пострадал.

Восстановить уцелевшую часть не представлялось возможным. За лето растительность захватила руины, словно помогая языческой силе природы поработить храм культуры. В нем поселились птицы и лягушки.

Театр был вновь построен в 1856 году, уже в своем современном виде; протеже Санковской танцевала «Сатаниллу» на новой сцене. Верстовский, как и прежде, оставался на посту и продолжал относиться к актерам как к крепостным. Однако он мог рассчитывать на то, что их мастерство сделает постановки сенсационными, — и перед уходом в отставку с гордостью столкнулся с первым в истории Московских Императорских театров задокументированным фактом перекупки билетов.

Балет привлекал все больше публики из московского среднего класса и высшего света, и танцовщики выступали перед аудиторией, которая их обожала. После 1856 года ничто — ни пожар, ни урезание бюджетов, ни скандалы, ни даже война, — не могло стереть его достижений.

Глава 4. Империализм

Большого Петровского театра не стало, но Алексей Верстовский не очень по нему скучал и не видел смысла в его восстановлении.

Однако решение принимал не он. Императорский двор в Санкт-Петербурге одобрил и контролировал реконструкцию, лишив своенравного бюрократа, руководившего Московскими Императорскими театрами, всяких полномочий. Верстовский узнал о проекте от одного из архитекторов, принимавших участие в планировании. Ему сообщили, что в бюджет заложены «5 миллионов кирпичей» и «3 миллиона серебряных рублей». «Очевидно, что в нынешних условиях Москве было бы выгоднее отказать в строительстве столь крупного театра, — утверждал чиновник, — который даже в свои лучшие годы заполнялся не более десятка раз». Он намекнул коллеге, что куда разумнее было бы вложить средства в строительство железной дороги — это «неоспоримая истина!»[242]. Однако у него больше не было сил бороться за правду, его «глаза отказывались служить», а почерк «становился все хуже и хуже»[243]. В 1861 году управляющий передал свой пост Леониду Львову, брату композитора — автора произведения «Боже, Царя храни!» — государственного гимна Российской империи на протяжении большей части XIX века. Менее чем через год после выхода на пенсию Верстовский скончался от сердечного приступа.

Большой театр восстановили как раз к коронации царя Александра II на Соборной площади в Кремле в 1856 году. Его открытие стало важной частью празднеств. Бюджет и архитектурное решение носили отпечаток политических и культурных устремлений к возрождению национального единства. Крымская война, длившаяся с 1853 по 1856 год, обернулась для Российской империи разгромным и унизительным поражением. Конфликты [из-за принадлежности церквей в Палестине, на которые претендовали и католики, и православные] в Вифлееме и Иерусалиме побудили Россию вторгнуться на территорию современной Румынии и угрожать Османской империи. Франция и Великобритания выступили против, и на полуострове Крым близ Севастополя открылся кровопролитный фронт. Европейские и османские союзники захватили город, вынудив соперников просить о перемирии. (В 2014 году, в рамках кампании президента Владимира Путина по восстановлению исторической справедливости, Россия вернула себе контроль над Крымом, в то время находившемся в составе Украины. Севастополь остается предметом разногласий по сей день).

Потеряв в Крымской войне сотни тысяч жизней и более миллиарда рублей, в 1856 году Александр II принял символы власти — державу и скипетр — с желанием начать все с чистого листа. К тому же, теперь у него была новая сцена для празднований. Перед его восхождением на престол не случилось никаких волнений, цареубийств, переворотов и недобрых предзнаменований — разве что во время церемонии с головы императрицы соскользнула корона. Слухи о том, что предыдущий царь, Николай I, совершил самоубийство, не подтвердились (он умер от пневмонии), и толпа в Кремле приветствовала нового государя без особой тревоги. Благоразумность либералов, понимавших, что Россия нуждается в реформах, сдерживала общественное беспокойство по поводу юности [самодержцу было 38 лет] и неопытности нового царя. Все возлагали надежды на трон.

Большой театр 1856 года служит основой Большого, каким мы знаем его сегодня. Во второй половине XIX века театр удостоился царской роскоши в виде ремонта отопления и освещения. Во время революции 1917 года большевики выбили в здании окна, вынесли имущество и перекрыли отопление. Театр превратился в политическую площадку — никаких опер и балетов, теперь здесь проводились только серьезные мероприятия с пустыми разговорами обо всем на свете. Именно там официально начал свое существование и сам Советский Союз. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — призывали рабочих всего мира, пока дети бегали по сцене с агитационными плакатами. Во время Второй мировой войны немецкая бомба повредила фасад здания; проведенные работы не смогли спасти акустику в зале. Ремонт сначала отставал от графика, а потом и вовсе прекратился. Просели потертые паркетные полы, с потрескавшихся наружных стен слезла краска. Однако Большой не сгорел, а его исполнители по-прежнему пользовались уважением зрителей. По мнению расположившихся в 500 метрах от главной сцены кремлевских политиков, театр был мощным оружием в арсенале советской дипломатии. Балетные спектакли посещали такие иностранные руководители, как Фидель Кастро и Рональд Рейган. Сегодня Большой представляет собой воплощение самых смелых фантазий итальянского архитектора Альберто Кавоса.

Сын итальянской оперной певицы и внук итальянского танцовщика, Кавос был предан своей страсти к красивым женщинам, городам Италии, живописи Возрождения, античной мебели, зеркалам, хрусталю и бронзе. Роскошь, к которой он стремился, определяла его архитектурные решения. После того как его первая жена, родив четвертого ребенка, скончалась от туберкулеза, он снова женился на девушке семнадцати лет. У них было трое детей и девять внуков, но Кавос регулярно изменял жене, и их брак распался. Архитектор уехал в свой дом на Гранд-канале в Венеции вместе с любовницей, оставив супругу почти без средств к существованию, а старшую дочь без приданого. Гонорары, обогатившие сначала его самого, а после его смерти и любовницу, Кавос получал от Большого театра в Москве и Конного цирка в Санкт-Петербурге. Под крышей последнего проходили не только цирковые, но и оперные представления. В 1860 году его отреставрировали и переименовали в Мариинский театр — в честь жены царя Александра II Марии Александровны.

Несмотря на всю славу Кавоса, комиссия, руководившая восстановлением Большого, не пала ему в ноги. В 1853 году ему пришлось соревноваться с тремя другими архитекторами. Главным соперником стал московский архитектор Александр Никитин, работавший в стиле неоклассицизма. Кавос одержал триумфальную победу, исправив самый вопиющий недостаток в конструкции старого театра — потенциально опасную конструкцию лестниц, блокировавших дверные проходы к креслам и сидениям нижнего яруса. Никитин предложил сохранить внутреннюю часть старого театра нетронутой, но, в надежде предотвратить очередной круг ада, намеревался заменить все сделанное из древесины железом и чугуном (за исключением пола и потолка зрительного зала), оценив работу в 175 тысяч рублей.

Кавос также решил улучшить акустику, на которую сетовал управляющий Императорскими театрами Александр Гедеонов. По замыслу архитектора, зрительный зал должен был представлять собой нечто вроде огромного музыкального инструмента — скрипки Страдивари. Он предложил убрать изогнутые кирпичные стены за ложами и заменить их на панели, отражающие, а не поглощающие звук. На железных модильонах на потолке крепился плафон из резонансной сосны, украшенный росписью «Аполлон и музы». Гедеонов обсудил предложение с министром двора, графом Александром Адлербергом, — безусловно, приняв во внимание мнение царя: «Его Величество не желало сносить каменной стены в коридоре, но, поскольку ее нельзя признать полностью надежной, Кавос добавил новую стену в планировку». Архитектор также стремился, чтобы противопожарная система никак не соединялась со зрительным залом — иными словами, не отражалась на акустике. Он выиграл конкурс, и строительство началось[244].

За рекордно короткий срок Большой превратился в самый роскошный театр в мире. Первые сваи забили в мае 1855 года, а в конце года, когда наружная часть была завершена, Кавос представил смету на арматуру, драпри и бархат, а также стоимость фонарей и люстр, включая поражающую воображение трехуровневую люстру из хрустальных подвесок для зрительного зала. Люстра состояла из 20 тысяч элементов и имела более 8 метров в высоту. Но так как из нее просачивались горячие воск и масло, в конце концов сидеть (или стоять) под ее великолепием соглашались только бедняки.

Дата коронации царя значительно подстегивала строительство, и всего через 15 месяцев, в канун торжества, в театре оставалось лишь убрать мусор. Работа Кавоса была единодушно признана чудом, беспрецедентным в истории театрального дизайна. Однако была одна проблема, преследовавшая Большой вплоть до XXI века. Его фундамент стоял на болоте. Вода, губительная как для древесины, так и для камня, просочилась к дубовым сваям. Они начали гнить, и всего столетие спустя театр уже стоял на рассыпающемся кирпиче.

За два месяца до открытия, 16 июня 1856 года, возникла серьезная проблема. Архитектор получил от министра двора недвусмысленное предупреждение о нестабильной стене за передним фронтоном: «Господин Кавос обязан обеспечить, чтобы возникшая по его халатности проблема не стала причиной привлечения к ответственности»[245]. Стену отремонтировали. Проведение отопления и освещения оставило мало времени на украшение фойе и обивку кресел и еще меньше — на наем вежливых и грамотных капельдинеров, однако ремонт был завершен.

Театр открылся 20 августа 1856 года оперой «Пуритане» Винченцо Беллини, в которой приняли участие всемирно известные исполнители: Энрико Кальцолари, Фредерик Лаблаш и Анджолина Бозио — двадцатипятилетняя певица с колоратурным сопрано, снискавшая восхищение царя Александра II. О постановке русской оперы не могло быть и речи, поскольку царский двор давно предпочитал итальянские — чем пышнее, тем лучше, — а первый балет здесь поставят лишь 30 августа на специальном мероприятии, вход куда будет строго по приглашениям. Двор долго не мог решить, что следует представить на открытии: прежде чем согласиться на «Пуритан», рассматривали «Севильского цирюльника» Россини и «Риголетто» Верди. В какой-то момент казалось, что чести торжественно открыть новый театр удостоится опера «Любовный напиток» Гаэтано Доницетти, однако ее решили оставить для закрытого мероприятия десять дней спустя. Таким образом, в вечер открытия дали оперу Беллини.

Политика театра в России зачастую отражает исторические события, особенно в периоды войн и революций, которых произошло в избытке. Так, после вторжения Наполеона в 1812 году в Императорских театрах стало модным высмеивать французов. Позднее, в XIX веке общественные настроения повернулись против Германской империи и лично принца Отто фон Бисмарка. После Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года, когда все, что раньше считалось хорошим, внезапно начали осуждать, репертуар снова изменился. Опера М. И. Глинки «Жизнь за царя» превратится в произведение «За серп и молот»[246], чтобы соответствовать эстетике коммунизма, а «То́ску» Пуччини после большевистского переворота объявят символом битвы за Коммуну.

Однако в 1856 году, в отсутствие войн и революций, связь между искусством и политикой ослабела. Выбор оперы «Пуритане» для церемонии открытия Большого и коронации нового государя не имел ничего общего с миром за стенами театра. Произведение выбрали по той простой причине, что «Пуритане» оказались самой новой в списке доступных постановок, а также потому, что главную партию в ней исполняла пользовавшаяся популярностью Анджолина Бозио — звезда итальянской оперной труппы в Санкт-Петербурге. В действительности сюжет спектакля антиаристократический. Однако, в отличие от советских цензоров, которые дотошно просматривали либретто, слушали музыку и смотрели танцы, выискивая в них признаки мятежа, царь Александр II совершенно не боялся театра. Низкие поступки в операх Беллини или других композиторов не представляли угрозы для власти императора.

Первый балет, выбранный для чествования монарха, в действительности должен был показать талант исполнителя: в «Маркитантке» (1844 г.) выступала Фанни Черрито, итальянская балерина с невероятной техникой исполнения батри[247], отточенностью вращений напоминавшая волчок. Ее партнер, не менее известный танцовщик, хореограф и балетмейстер Артур Сен-Леон[248], приходился ей мужем. Время не сохранило памяти о ее выступлениях, но один из групповых танцев, па-де-сис, отражен в хореографических записях Сен-Леона и проливает свет на впечатляющую технику балерины[249]. Черрито играла роль верной помощницы, служившей французским солдатам во времена Наполеона: от их имени она писала письма, перевязывала им раны и хлопотала на кухне. Девушка торговала дешевым провиантом, сохраняя при этом свое достоинство. Солдаты жаждали получить то, что было под запретом для всех, кроме предмета ее настоящей любви — владельца таверны Ханса. Легкие плие никак не вписывались в армейскую жизнь, поэтому Черрито пришлось исполнять приседания с посудой и столовыми приборами, привязанными на талии.

Газеты были полны восторженных отзывов. Критики наперебой обсуждали роскошные фасады, замысловатую мозаику на полах вестибюля и композицию из «цветочных орнаментов, рокайля, картуша, розеток и плетений» на ярусах[250]. Кавос переделал Большой театр «в стиле византийского Возрождения», с колоннами из молочно-белого известняка на входе, ложами, обитыми малиновым бархатом, и фойе с зеркалами и вставками в технике гризайль[251]. Кресла были набиты конским волосом и кокосовым волокном — последний писк моды, не имевший себе равных по удобству. Зрительный зал украшала тонкая лепнина из папье-маше[252], декорированная сусальным золотом. В число ингредиентов для позолоты входили глина, яйца и водка. Кисти брали из тонкого волоса из хвоста серой (возможно, обыкновенной) белки, идеально подходившего для нанесения плотных, глубоких цветов.

Второй занавес изображал аллегорию на историю всей нации — судьбоносное событие 1612 года. Согласно существовавшей легенде и официальной пропаганде, в тот год народ России впервые объединился против своих врагов — поляков и литовцев. Помимо захвата русских земель, оккупанты преследовали цель обратить крестьян и торговцев в католицизм — участь намного хуже смерти для православных. [Новгородский купец], торговец солью по имени Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский сумели предотвратить трагедию. На занавесе были изображены двое мужчин на лошадях, въезжавших в Москву с целью побудить народ к восстанию. Послание было столь же очевидным в 1856 году, как и сегодня: объединившись, русский народ сможет победить всех. Иностранные оккупанты будут изгнаны, предатели — повержены. Занавес удостоился похвалы российских критиков и тех иностранцев, кто видел в нем не торжество ксенофобии, а скорее дань итальянскому театральному дизайну. Этот занавес провисел в Большом театре до 1938 года, когда по распоряжению Сталина главным годом для России был объявлен 1917-й, а не 1612-й. Занавес исчез, но по политическим мотивам спустя годы его поручили восстановить по эскизам и фотографиям, сохранившимся в музее Большого театра. Владимир Путин и его окружение вновь обратились к событиям 1612 года с целью побороть страх перед иностранной агрессией и поднять патриотические настроения, усмирив инакомыслие. Новый занавес планировалось завершить к 2011 году.

За заслуги перед русской нацией Кавос был награжден орденом Святого Владимира, правителя Киевской Руси, и ежегодной пенсией в 6 тысяч французских франков. После смерти архитектора ему посвятили ложу в театре.

* * *

Через 10 дней после открытия Большой передали знати для проведения закрытого мероприятия — это был первый случай подобного рода. В предпоследний день августа 1856 года императорский двор решил отпраздновать как коронацию императора, так и реконструкцию театра грандиозным гала-спектаклем. Для него выбрали оперу Доницетти «Любовный напиток», в которой была какая-то особая жизнерадостность, привлекавшая царя, некое послание доброй воли ко всем присутствовавшим. Как выразился один из специалистов по эпохе правления Александра II, «Любовный напиток» оказался близок императору по духу: «Сентиментальная вера в великую силу любви, способную вызывать теплые чувства и исцелять раны, в радость и страсть, побеждающие неверие и порождающие чувство общности человечества»[253].

Уильям Говард Рассел описал тот вечер в тематической статье для Тimes. Он высоко оценил утонченный интерьер, выполненный в приглушенных морских тонах, боковые комнаты, пахнущие апельсином и фуксией, и мерцание свечей, ослепляющее любого, кто осмелится задержать на них взгляд. Восторгался он и диадемами на благородных дамах в ложе, железной дисциплиной офицеров в партере, тем, как слаженно они приветствовали царя и царицу, прибывших в полдевятого вечера, а также экзотической внешностью турок, грузин и других выходцев из Евразии, посетивших спектакль. Идея о том, что все они — часть постоянно растущей Российской империи с выходом в Тихий и Северный Ледовитый океаны, а также Балтийское, Черное и Каспийское моря, потрясала даже ее правителей. Белые с золотом, синие с серебром, малиновые, черные и алые мундиры превратили партер в цветник невиданной красоты. Вот как Рассел описывает увиденное им британским читателям:

«Возможно, Римский амфитеатр и превосходил Большой по размеру, но точно уступал ему в великолепии. Ослепительная, поражающая воображение толпа наводнила театр, но все оказалось спланировано настолько безупречно, что никакой суматохи или шума не было и в помине. В оркестровой яме находились только мужчины, благодаря чему роскошные мундиры смотрелись однородно, но первые ряды первого уровня занимали дамы, облаченные в лучшие выходные наряды: в коронах, ожерельях, серьгах, браслетах и брошах с бриллиантами во всех мыслимых сочетаниях, они выглядели безупречно и заставляли театр переливаться в свете восковых свечей всеми возможными оттенками. Знатные леди русского двора… тоже присутствовали там, украшенные сокровищами, которые много лет назад заполучили их предки из татарских, турецких или грузинских [земель]. Некоторые были очень красивы, но если и существует какая-то доля женщин, о которых можно сказать, что они не отличаются особой изысканностью или обаянием, то можно с уверенностью утверждать, что эти женщины живут в России. Исключения из правила сразу же бросаются в глаза. Нашлось там и одно маленькое личико, неизменно собирающее на себе все взоры окружающих, — детское личико чистого персикового цвета, обрамленное непослушными прядями соломенных волос, прорвавшимися сквозь оборону лент и заколок и свободно ниспадающими на плечи. Оно вдохновляло художников, расписывающих древний дрезденский фарфор, и принадлежит юной русской принцессе, только что вышедшей в свет. Дама рядом с ней — словно ожившая Юнона, не найти на свете более величественной и безупречной красоты. Чуть поодаль от них сидит прелестная молодая молдаванка. Она замужем за русским принцем, которого только что послали на Кавказ — всего через три месяца после свадьбы… Но список вынужден оборваться, ибо толпа прибывает, и в любой момент может появиться император. В передних рядах ямы разместились генералы и адмиралы, тайные советники, чиновники, казначеи и работники суда. За ними — офицеры вперемешку с сотрудниками иностранных представительств, а также приглашенные лица. В этом скоплении уважаемых людей не обнаружилось бы и десятка гражданских фраков — все были одеты в форму. Барон Гренвиль уже разместился в ряду слева от кресла императора. Кресла с правой стороны отвели для мадам де Морни и послов Франции. Прочим министрам и послам предоставили места в том же ряду, а атташе, не получившим кресла наверху, разместились в яме. Было восемь часов с лишним, когда появился правитель, и как только его заметили, весь зал вздрогнул, словно сраженный молнией, и неистово приветствовал его снова и снова. Царь и царица поклонились, и за каждым поклоном следовала очередная волна криков, сквозь которые, наконец, прорвались звуки „Боже, Царя храни!“, и зрители вернулись на свои места»[254].

В итоге взволнованному репортеру не хватило места в газетном выпуске, и он пообещал читателям еще более подробную хронику этого мероприятия. Известному своими репортажами о Крымской войне Расселу было позволено писать для Times настолько подробно, насколько он пожелает, и его статья о Большом насчитывала целых 5250 слов, прежде чем он дошел до обсуждения плохих манер присутствовавших на спектакле американцев или различий между полонезом, исполненным в России и на его родине в Польше. Кроме того, он решил не упоминать российские медали и розетки, приколотые к груди послов; загораживающие вид тиары; обиду княжны из Санкт-Петербурга, размещенную ниже некоей московской графини. Гораздо важнее, — а может, и самым главным, — было, собственно, здание. Теперь Большой театр стал Императорским не только на словах.

До конца столетия здание увидит еще две коронации: царя Александра III в 1883 году (для которого, помимо всего прочего, Чайковский напишет увертюру «1812 год») и царя Николая II в 1896 году. Церемонии 1883 года предшествовало убийство предыдущего монарха. Александр II погиб в Санкт-Петербурге от взрыва бомбы, брошенной ему под ноги представителем организации антиавторитарных фанатиков, носившей название «Народная воля». Император уже пережил несколько покушений в прошлом, но в этот раз в него бросили сразу два снаряда — второй попал прямо под ноги, когда самодержец выходил из кареты. Его смерть положила конец периоду экономических, сельскохозяйственных и социальных реформ, в том числе освобождению крепостных (после того как царь ознакомился с текстами публициста Александра Герцена) и определенной свободе слова в газетах и училищах. Нововведения, однако, не принесли ощутимых результатов. Освобожденные крепостные были вынуждены брать земли в аренду у бывших хозяев или снова идти в рабство на фабрики. Активистов, пытавшихся создать профсоюзы или политические партии, посадили в тюрьму или убили, и это только подлило масла в огонь, разгоревшийся в итоге в революцию 1917 года. О создании конституции или формировании парламента не шло и речи. Беспорядки переместились с окраин империи в самый ее центр.

Затянувшееся восхождение на престол сына Александра II стало предметом беспокойства и спекуляций, но после нескольких месяцев, проведенных в уединении, Александр III без происшествий был коронован. В России создали тайные полицейские отряды, или охранку, для внедрения в революционные организации с целью их ликвидации. Церемония коронации в Большом театре подтвердила, в ответ на террористическое насилие, преданную любовь нации, Русской православной церкви, мистические традиции и «московское происхождение императорской власти»[255]. Во время празднеств царь представлял себя русским князем среди бояр, но для него, как и для его предшественника и преемника, «народный дух» (впоследствии ставший лозунгом Советов) иссяк, как только он со своим окружением вернулся в Санкт-Петербург. Правитель провел серию реформ, направленных на укрепление власти монарха за счет народа — по крайней мере тех его представителей, которые не отвечали определению «истинно русских»[256]. Начались погромы. Евреев, служивших козлами отпущения на протяжении всей истории России, изгнали из Москвы. После того как в 1891 году Александр III назначил брата, великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатором, черносотенные настроения усилились. Началось воспевание отчаянной храбрости донских казаков, бессменных героев русской истории, строились новые церкви в стиле древнерусских православных храмов. Даже язык претерпел изменения: устаревшие выражения из XVIII века снова набирали популярность в газетах и бюрократических документах.

Афиша к оригинальной постановке «Дон Кихота» 1869 года, бенефис Анны Собещанской.

К церемонии 1883 года в Большом театре поставили сцену коронации 1613 года из оперы Глинки «Жизнь за царя», написанной в первой половине XIX века. Участниками этого намеренного смешения политики и театра стали солдаты, сотни хористов и опоздавшая на представление исполнительница — сопрано с пересохшим горлом, в костюме крестьянки. Ее карета бесконечно кружила по Театральной площади, тщетно пытаясь пробиться сквозь ряды войск и полиции, загородивших все выходы. Певица влетела на сцену в истерике, заставив подняться царя, уже разместившегося в центральной ложе со своей семьей. Она дрожала и могла произнести лишь: «Льду! Льду!» — в надежде остудить если не голосовые связки, то хотя бы голову[257]. Опера шла своим чередом, доски пола скрипели в такт «Славься, славься ты, Русь моя!». Следующим в программе был аллегорический балет Мариуса Петипа о возрождении — «Ночь и день». Царица ночи, Вечерняя звезда, кометы, планеты, папоротники, лебеди-девы, русалки и нимфы объединились в первом акте; за ними последовали Утренняя звезда и Царица дня, птицы, бабочки, пчелы и мухи. На сцене появилось все многообразие национальностей Российской империи — от финнов, грузин и поляков до донских казаков и сибирских шаманов. Все они приветствовали рассвет как символ коронации. Россия-матушка предстала в образе пышной матроны во время хоровода, символизирующего дружбу народов. Это было поистине олимпийское зрелище, объединившее балет, парад и цирк с военным маршем. Санкт-петербургская прима-балерина Екатерина Вазем отмечает, однако, что «музыка к балету, написанная по обыкновению Минкусом, была очень невысокого качества»[258].

Роскошный парадный спектакль оказался слабым знаком грядущих перемен. Стало понятно, что Большой, Императорский театр древней столицы России, способен служить идеологическим целям. Дивертисмент размыл самобытность этнических групп, подчеркнув видимость авторитарного подчинения. Аллегория «Ночь и день» являла собой притчу о национальном единстве и силе империи. Александр III был так польщен балетом в свою честь, что двумя днями позже постановку снова показали на сцене по его личному распоряжению — на этот раз исключительно для членов царской семьи.

После того как с входа и крыши убрали императорскую символику, Большой театр снова распахнул двери московской публике с ее куда более приземленными запросами. Несмотря на то, что с 1851 года Москву и Санкт-Петербург соединяла железная дорога, двухдневная поездка совершенно не способствовала сближению городов. Даже отстроенная заново после войны с Наполеоном, Москва сохранила свой сельский облик. Она стала более мрачной и более разбойной, чем имперский Петербург на севере. Тем не менее, как древняя столица, считала себя истинным русским центром и обозначила собственное место в русской культуре, например, установив памятник Пушкину раньше Санкт-Петербурга, несмотря на то, что сам поэт бывал в Москве крайне редко. Порядок в городе поддерживала императорская жандармерия (начиная с правления царя Александра III, она же руководила охранкой — отделением Тайной полиции). Светящиеся купола соборов парили над узкими, извилистыми, грязными, вонючими улицами; охотничьи и рыбные рынки поставляли низкосортные продукты для шумных кабаков и более тихих постоялых дворов (трактиров). Условно граждане делились на два типа. Дворяне с древней родословной, обладатели высших чинов Табели о рангах, успешные торговцы и богатые промышленники были завсегдатаями общественных клубов и художественных галерей, обедали во французских ресторанах с высокой кухней и прогуливались по регулярным садам Москвы. Рабочие же — бедные, неграмотные или малограмотные люди — жили в скромных жилищах, освещаемых керосиновыми лампами и свечами. Для антагонистических классов, а также чиновников, осуществлявших посредничество между ними, устраивались праздники, уличные ярмарки и проводились церковные обряды по литургическому календарю. Любовь к рыжебородому, крепко выпивавшему правителю означала для москвичей и любовь к Русской православной церкви.

Монархисты Санкт-Петербурга относились к Александру III с той же теплотой, а вот от религии держались на расстоянии. Правительственные министры, чиновники и придворные имели светские взгляды и были, по сути, холоднее и лицемернее по сравнению с простодушными москвичами. Жители Санкт-Петербурга воспринимали столицу с ее разветвленной сетью дворцов и впадающих в Финский залив каналов как врата в Европу. Москва же, напротив, держалась ближе к восточным, византийским корням и ждала того же от своего главного театра, несмотря на его неоклассический фасад.

Кавос перестроил Большой в аристократическом стиле, но аудитория по-прежнему жаждала развлечений. Комедии, народное искусство и пустые дивертисменты пользовались популярностью. Балеты, с успехом проходившие в Санкт-Петербурге, с треском проваливались в Москве, даже когда исполнители оставались теми же. Балетмейстер Алексей Богданов[259], переведенный из столицы, пробовал поставить балетные феерии, включая удостоившуюся пристального внимания цензоров «Прелести гашиша, или Остров роз» 1885 года. Первый ажиотаж, вызванный этим красочным спектаклем, держался еще два или три показа, после чего продажи просели и балет пришлось снять. Обзоры были немногочисленны, в основном критики делали акцент на сюжете, освещении и химических взрывах, а не на танцах. Театральный мирок хвалил Богданова за его «энергичный» подход к групповым номерам, включая «Танец пчел», исполненный самыми молодыми участниками состава, и приписывали его заслугам «возрождение павшего искусства хореографии в Москве». «Прелести гашиша» «произвели фурор»[260]. Массовые сцены удостоились описания «вкусные» в статье журнала «Театр и жизнь», что, однако, не сильно подтверждало возрождение хореографии[261]. Кроме того, кордебалет сравнивали с «букетом роз». Один рецензент высоко оценил яркие эмоции в итальянском стиле и похвалил начинающие балетные таланты Большого. Лидия Гейтен[262] исполнила «танец в кафтане с дикой страстью и запалом настоящей африканки»[263]. Некоторые другие соло, такие как «китайский» танец, сочли приятным сюрпризом — это говорит о том, что от Богданова ждали гораздо худшего.

Другому попурри — «Светлана, славянская княжна» (1885), которое хореограф поставил с требованием прибавки, — досталась банальная судьба. «Я рассчитываю на более высокое вознаграждение, соответствующее обязанностям балетмейстера», — писал он начальству в Санкт-Петербург, приложив к письму открытку с дрезденской балериной, — ее постановщик собирался нанять за «небольшую плату». Богданов утверждал, что это будет «эксперимент», способный «освежить» балет в Большом[264]. Его жадность, наряду с пустотой спектаклей и явным пристрастием к иностранным танцовщикам, были совершенно неуместны. Драматург и заведующий репертуарной частью Александр Островский высмеивал Богданова за «цирковые выступления» и старался добиться его увольнения. Тем временем администрация Императорских театров в Санкт-Петербурге обсуждала вопрос, были ли «новые вульгарные» постановки в Москве лучше «наполненных страданиями» спектаклей предыдущих лет[265].

Как балетмейстер, Богданов укрепил дисциплину, требуя от артистов посещения утренних танцевальных занятий. Качество исполнения заметно выросло. Однако заимствованный из Франции и Италии репертуар не смог завлечь аудиторию. Критики потирали руки, и, к ужасу бухгалтерии Императорских театров, балет не принес прибыли. Счета подвергли ревизии, а администраторов не успели нанять, как тут же уволили — точнее, как полагается «трупному окоченению» бюрократии, распределили их обязанности между другими сотрудниками[266].

На какое-то время Большой остался без руководства, о чем свидетельствует тривиальный, но красноречивый случай с оскорбленным костюмером Семеном Германовичем. Он не знал, кому в 1882 году подать жалобу о «ругательстве», брошенном в его адрес Владимиром Погожевым, будущим управляющим Императорскими театрами в Санкт-Петербурге и Москве, пока фактический директор Иван Всеволожский путешествовал по Европе. Погожев воспользовался руководящим положением, чтобы избавить Большой от независимых администраторов, направив в Москву финансовых аудиторов и обвинив Германовича и других в подделывании счетов. «Семь женских костюмов» для оперы «Тангейзер» Ричарда Вагнера были закуплены, но никто их никогда не видел. Батарей, заказанных машинистом сцены для освещения оперы «Демон» Антона Рубинштейна, оказалось намного меньше, и они были более слабой мощности, чем указывалось в бумагах[267]. Неприятный конфликт оставил «ужасное пятно» на честном имени Германовича[268]. Костюмер надеялся решить спор через суд, но безрезультатно. Погожев уволил его. Мужчине потребовалось очень много времени (а именно 8 лет), чтобы получить расчет: 90 рублей 38 копеек[269]. За это время бушевавшая в нем неприязнь к дирекции Большого театра переросла в патологию.

Преемником Германовича стал 24-летний Антон Вашкевич, чья мать работала регулировщиком на железнодорожном переезде. До получения должности при дворе Погожев трудился на железной дороге, что, вероятно, объясняет, почему в театр взяли именно этого юношу. Вашкевич получил должность коллежского регистратора[270], и, откровенно говоря, ему не было никакого смысла занимать более высокий пост в Большом. Его поступление на службу вызвало бурю негодования. Молодого человека обвиняли в краже заработной платы портных и закройщиков, которую он спустил, помимо прочего, на «косушки, или даже больше» в таверне и на проститутку, подобранную в саду «Эрмитаж». Вашкевич утверждал, что только последняя часть истории была правдой. Сознавшись в привычке выпить с целью успокоить нервы, он, однако, клялся, что ни разу не позволил себе лишнего. Костюмер собирался заплатить портным и закройщикам, но, так как их не оказалось в театре в нужный момент, сохранил деньги при себе. По его словам, стоило только уснуть, как их тут же украли. Вашкевич тоже страдал от злоупотреблений со стороны Погожева и боялся увольнения. «Он постоянно пребывал в взволнованном состоянии, — говорилось в заключении экспертизы, — ожидая изменений в штатном расписании театра»[271].

Вследствие финансовых проблем в Большом театре 1 октября 1883 года уволили более 100 танцовщиков — почти половину состава. Меморандум 27 марта, заложивший фундамент для сокращений, выглядел безжалостно:

«Учитывая ожидаемое упразднение московской балетной труппы, канцелярия Императорских театров любезно просит Москву учредить комиссию под председательством канцелярии Московских Императорских театров, пригласив балетмейстера Петипа и помощника режиссера Л. Иванова, а также Смирнова из московских артистов, для составления списка тех исполнителей, которые, с причитающейся им пенсией, могут быть отстранены от службы, а также тех лиц, кто, в силу слабости таланта или нетрудоспособности, утратили свою ценность и потому могут быть оставлены государством на произвол судьбы»[272].

Артисты узнали новость в самое неподходящее время — в разгар исполнения «Демона». Как только члены труппы «подняли левые ноги, чтобы пробежаться по сцене на кончиках пальцев правой, охранник подошел сообщить, что они уволены. Упавшие в обморок, ошеломленные исполнители очнулись как раз вовремя, чтобы нарушить тишину своим плачем и криком». Одетые ангелами, они запутались в проводах и получили травмы. «Но все еще противились увольнению!»[273] 19 танцовщиков перешли в Мариинский театр, сдав экзамен и доказав, что их ноги не слишком пухлые. О переводе в Санкт-Петербург они узнали из телеграммы. Старшие «солисты» получили пенсии и скромное выходное пособие. Артистам помладше и постройнее, кого Большой решил оставить, урезали зарплату, что не было такой уж серьезной проблемой для «замужних дам» — в отличие от одиноких женщин, вынужденных «завести коров и продавать молоко», чтобы только свести концы с концами[274]. (По слухам, одной из начинающих доярок даже пришлось отменить репетицию, чтобы присутствовать при рождении теленка.) Антон Чехов сатирически отозвался об этом курьезе, высмеяв дирекцию за то, что она сумела избавиться от части коллектива «учтиво, быстро, а главное, совершенно внезапно»[275].

Все реформы преследовали цель улучшить работу Императорских театров. Комиссия, сформированная Всеволожским, управляющим в Санкт-Петербурге с 1881 года, усилила контроль над репертуаром, а также значительно повысила зарплату и гонорары[276]. Это улучшило моральный дух, но только не в балетной труппе Большого, ведь она, как казалось после Меморандума 27 марта, была обречена. Торговля молоком не помогла спасти ее, как и привычка бросаться к алтарю, чем неизбежно заканчивался «любой флирт» между танцовщицами и зажиточными московскими торговцами[277]. Директор Московских Императорских театров, актер Павел Пчельников, в письмах четко обозначил, что и он, и его коллеги предпочитают оперу и что все лучшие балеты исполнялись в рамках опер. Тем не менее через год после массовых увольнений он подарил артистам надежду, предложив паре «бедолаг», уволенных в 1883 году, вернуться в театр на зарплату в 300 рублей[278]. На подобную сумму невозможно было существовать, но, по крайней мере, это было лучше «голода» или «жизни на улицах»[279]. Инициатива помилования исходила от Всеволожского, а также министра двора царя Александра III[280]. Управляющий ратовал за сохранение балетной труппы Большого театра, в частности старых танцовщиков, из сочувствия. Он утверждал, что никаких других навыков, кроме умения танцевать, у них нет, и было бы «слишком сурово» оставить их «без корки хлеба» в разгар коронации Александра III. Император нашел причину согласиться и позволил исполнителям продолжить работу. Искусство стало неизменным украшением его царствования — оно само было приукрашено декорациями и драгоценностями, ярким примером чего служили яйца Фаберже, преподносимые им царице по особым случаям, начиная с 1886 года.

Что именно нужно сделать, чтобы сохранить балетную труппу, предстояло решить Всеволожскому, министру двора и, в меньшей степени, Пчельникову. Импресарио и декоратор Карл Валь предложил начать с приватизации. Он сказал, что будет самостоятельно финансировать представления, забирая две трети выручки. Хоть Всеволожский и счел его идею «выгодной» (учитывая, насколько малую прибыль приносил балет по сравнению с оперой, даже русской), «сделки такого рода между Императорскими театрами и сотрудниками» вызывали у него беспокойство[281]. Предложение, напомнившее об эре Майкла Медокса, отклонили.

К 8 августа 1884 года была заключена сделка, позволившая балетной труппе Большого продолжить работу с годовым бюджетом в 100 тысяч рублей (по сравнению с 217 тысячами рублей, выделяемых труппе Мариинского). В первоначальном составе было 100 танцовщиков, 71 женщина и 29 мужчин, однако, по особой просьбе, их число скорректировали до 102: 63 женщин и 39 мужчин. Всеволожский сетовал на то, что до реформ смысла в Табели о рангах для артистов было примерно столько же, сколько в Табели о рангах для двора. Большинство исполнителей, вне зависимости от уровня их способностей, зарабатывали от 100 до 150 рублей в год, хотя несколько избранных, казалось, выиграли в «лотерею» Московского Императорского театра, зарабатывая более 10 тысяч рублей на всех. «Неравенство» и «несправедливость» в оплате труда не были полностью устранены, однако талант, в отличие от личных контактов, стал более важным для продвижения по карьерной лестнице[282]. Теперь сольные танцовщики зарабатывали в среднем 600 рублей, исполнители характерных танцев — 500, а участники кордебалета — 400. Балерина Лидия Гейтен получила самый высокий оклад — 3300 рублей, благодаря чему осталась в Москве, вместо того чтобы перебраться в Санкт-Петербург или Европу.

Как отмечает историк балета Юрий Бахрушин, в процессе кадровых перестановок балетная труппа Большого театра утратила бо́льшую часть своей «автономии», но по крайней мере продолжила существование. «К счастью, — добавляет он, — „реформа“ не затронула московскую балетную школу, продолжившую работу, как и прежде»[283]. Действительно, для Всеволожского училище было неприкосновенным. Следует отметить, что 7 тысяч рублей для «преподавателей балета, бальных танцев и пантомим» предупредило повторение стагнации последних десятилетий, пополнило и оживило ряды[284]. Учащиеся должны были пройти надлежащую подготовку, вступить в контакт с приглашенными хореографами (в первую очередь Петипа) и периодически посещать Санкт-Петербург, чтобы стать частью Мариинского театра, получавшего лучшее финансирование.

Несмотря на суматоху тех лет, в Большом удалось поставить несколько заслуживающих внимания балетов, три из которых занимают особое место не только в указанный период, но и в истории театра в целом: «Корсар», «Дон Кихот» и «Лебединое озеро». Все они вначале выглядели не слишком стройно, но в конце концов, во многом благодаря вкладу хореографа Мариуса Петипа, каждый заслуженно получил место в международном репертуаре.

В 1847 году Петипа бежал в Россию из Испании, где его распутный образ жизни, включая свидания с любовницей дипломата — или, возможно, дочерью любовницы, мнения разнятся, — побудили его броситься в бегство, чтобы избежать судебного преследования. Мужчине уже удавалось избежать поражения: после того как он поцеловал балерину в щеку, его вызвал на дуэль с пистолетами посол, чья честь оказалась оскорблена. Результаты дуэли описаны в мемуарах Петипа: «Он стреляет… промах, а моя пуля раздробляет ему нижнюю челюсть»[285]. Намного безопаснее оказалось бегать за девушками в Санкт-Петербурге, где балетмейстер каждый год ставил по спектаклю, а также периодически танцы для французских опер, гала-вечера для придворных и различные дивертисменты. Его ученики записали главные балеты последних лет, а сохранившиеся эскизы Петипа, зарисованные цветными карандашами в блокноте, явно говорят о его одержимости порядком, балансом и логикой. Однако он также стал известен благодаря национальным танцам, сольным вариациям и пантомимам, вместе с изображенными его кордебалетом небесными сферами, солнечными лучами и распустившимся цветами. Будучи чрезвычайно привередливым, хореограф отличался склонностью к гневным тирадам (на французском или на плохом русском), когда реальное исполнение не соответствовало его видению. Не справляющихся с заданиями танцовщиков отправляли восвояси в слезах; противников и тех, кто имел смелость повторно ставить его балеты, Петипа окрестил в язвительных мемуарах «самодовольными невеждами» с «перекрученным мозгом»[286].

У балетмейстера имелись враги на профессиональном поприще, и однажды его даже вызвали во французский суд за плагиат. После того как хореограф Жюль-Жозеф Перро[287] доказал, что па, придуманное им для постановки в Париже, никак не могло случайно попасть в том же самом виде в балет Петипа в Санкт-Петербурге, последнего привлекли к ответственности и обязали выплатить 300 франков за ущерб[288]. После этого постыдного инцидента к источникам его вдохновения возникли вопросы. Были ли инновации уникальны? Действительно ли они представляли собой образец чистого творчества, словно рожденная из головы Зевса Афина, как станут утверждать в последующие годы? На Париж и Лондон балетмейстер произвел слабое впечатление, отодвинутый на второй план работами своего старшего брата Люсьена. Лишь после того, как Петипа прибыл к российскому двору, пробил его звездный час, хотя точнее было бы сказать, что пробили, по всей вероятности, украденные у кого-то часы. Лучшее определение, которое можно дать его классическому стилю, — это, пожалуй, «комбинаторное искусство», термин XVII века, описывающий процесс построения чего-то нового из уже существующих частей: не изобретение, но видоизменение. Кроме того, музыкальные вкусы хореографа озадачивали. Бо́льшую часть его карьеры в распоряжении у Петипа были надежные, но малоквалифицированные композиторы. Лишь в 1870-х годах он начал ставить балеты на музыку Чайковского. Мог ли он сделать это раньше? Было ли ему проще справиться с незатейливыми приземленными мелодиями, чем с потрясающе филигранной музыкой?

Так или иначе, будучи карьеристом, балетмейстер основал собственную империю в Мариинском театре. Александр II и его преемники любили баловать себя столичным императорским балетом под руководством Петипа. Училищу это шло на пользу: спальные комнаты стали удобнее, а около 60 проживавших там студентов загоняли перед уроками в «часовню»[289]. Царь великодушно спонсировал амбиции Петипа. Сюжеты постановок разворачивались в Египте и Индии, на небесах и в загробном мире, выходя за рамки экзотики, иллюстрируя мечты о мечтах. Так, в «Дочери фараона» (1862) мумии оживают, а танец рек (Гвадалквивир, Темза, Эльба, Конго, Нева и Тибр с их притоками и ручейками исполняют характерные танцы тех стран, где они протекают) разворачивается в подводном царстве. К чести балетмейстера, он (по крайней мере бо́льшую часть времени) упорно противился порыву заставить танцовщиков двигаться как двумерные фигуры, отмечая в мемуарах, что «египтяне, несомненно, передвигались так же, как и мы»[290]. Его образы могли удивлять. В «Баядерке» (1877) в извилистом шествии через Царство теней принимали участие 48 женщин в белом: в индуизме отсутствие цвета символизирует смерть (а также чистоту). В типичном для Петипа стиле «вперед-назад», каждая артистка выходила вперед в арабеск, отступала в камбре[291], затем выпрямлялась и делала два шага вперед. Камбре исполнялось с руками в пятой позиции (bras en couronne), формируя, в зависимости от освещения, блестящий ореол вокруг головы. Это был самый трогательный танец, который только можно было вообразить. Хореограф вывел в нем на сцену рожденных и обученных в России балерин. В его постановках двор Санкт-Петербурга увидел свое величие и имперское господство.

У Большого и близко не было ни бюджета Петипа, ни его квалификации. Москве пришлось пройти через ряд приглашенных балетмейстеров, начиная с итальянца Карло Блазиса. Сторонник точности и пропорций, тот улучшил балетную традицию, но, как прямо выразился один из видных историков, «не добавил к репертуару ничего существенного»[292]. Его чешские и бельгийские преемники справились не лучше. Пропасть между Москвой и Санкт-Петербургом лишь росла. Как с сожалением отмечает другой историк, «между выходом на пенсию Адама Глушковского и Фелицаты Гюллень-Сор в 1839 году и назначением Александра Горского в конце столетия в оставшееся время в московском балете не было ни одного выдающегося местного балетмейстера, проработавшего достаточно долго, чтобы повысить качество постановок, и ни одного балетмейстера на хоть сколько-нибудь постоянной основе»[293].

Ввиду того что в Большом не нашлось собственного гения, Блазису пришлось обходить эту проблему, создавая балеты на коллективной основе. Все изменилось, когда с труппой начал работать Петипа. Свободный коллективный дух остался, но содержание постановок и методология улучшились.

Исключением стал «Корсар», по-прежнему представлявший собой сумбурное зрелище. Самый слабый из всех сюжетов — рассказ о любви красивого пирата к очаровательной рабыне — в основе амбициозного, непоследовательного действа, разворачивающегося на базаре, в пещере, дворце паши, заколдованном саду, снова дворце паши и в открытом море. Сражения на мечах? Разумеется. Магические усыпляющие розы? Чем сильнее аромат, тем лучше. Любовники, цепляющиеся за скалы после кораблекрушения? Единственный способ завершить спектакль. Московские зрители толпами стекались на «Корсар», на протяжении всего XIX века. Первую версию (с Екатериной Санковской) поставил брат Марии Тальони, хореограф Поль Тальони, в 1838 году; вторую — Жозеф Мазилье в 1856-м; третью — Жюль-Жозеф Перро в 1858 году. Впоследствии за балет взялся Петипа, создавший четыре различные версии, каждая следующая оказывалась подробнее предыдущей[294]. Верстовский сетовал на «толкучку» и «давку» за билетами на «Корсара», а также на деньги, вырученные слугами дворян от перепродажи билетов (спекуляции) в ресторанах и на Театральной площади[295]. Однако его несдержанному эго, должно быть, льстила популярность постановки, выполненной за бесценок и обладавшей, тем не менее, всем, что нужно.

Кроме современного освещения — его только предстояло установить в Большом театре. Восстанавливая здание, Кавос исчерпал бюджет, но производственные стандарты все еще отставали от европейских театров оперы и балета, где освещение уже давно было газовым. Россия разработала инновационную технологию использования газа для освещения улиц и домов еще до войны с Наполеоном, но ее внедрение в театры Санкт-Петербурга и Москвы сильно затянулось. Архитектор предложил установить газовые лампы в Большом в 1856 году, но затраты посчитали слишком высокими и проект отложили в долгий ящик. «Корсар» играли в полумраке, если не сказать в темноте.

Для установки газовых ламп в Большом в 1863 году наняли Макара Шишко[296], уже устанавливавшего их годом ранее в Санкт-Петербурге. В жизни мужчина всего добился сам: приехав в Москву из провинции с одним медяком в кармане, получил образование в области медицинской химии и женился на танцовщице кордебалета. (После ее смерти повторно сыграл свадьбу с девушкой двадцати трех лет.) Прежде чем стать механиком по газовому оборудованию, он специализировался на пиротехнике, бенгальских огнях и цветной иллюминации. Ему хотелось привнести свой опыт в Большой и Малый театры.

Однако разногласия между Шишко и французским механиком, инженером-газовиком (Михаилом Арнольдом) и поставщиком газа (Петром Шиловским) оставили его не у дел. Свои злоключения он описал в печальном, но вежливом письме в дирекцию Московских Императорских театров:

«Недавно до меня дошли слухи о том, что некоторые члены газового альянса упорно продолжают плести интриги, бросающие тень на мое имя. Систематическая кампания такого рода, целью которой является выставить меня в дурном свете, несомненно, вызовет негодование у любого, кто порядочен в мыслях и добросовестен на службе, особенно когда от этой службы зависит судьба не одного человека, а целой большой семьи».

У Шишко было три дочери и сын от первой жены. Все они нуждались в лечении в теплом климате — именно поэтому отец семейства решил написать жалобу на «полуофициальные обвинения» врагов из газового альянса. Он с удовлетворением отмечал, что обвинения в коррупции признали безосновательными, однако «трагические события» продолжают его беспокоить, и потому просит Дирекцию о «защите от несчастных случаев», предоставляемой артистам[297].

В конце концов средства на установку газового освещения в Большом не выделили никому, при этом попутно исчезли огромные суммы. Вскоре после того, как театр был полностью оснащен, разгорелась война между поставщиками газа, поскольку каждый из них стремился к монополии. 7 октября 1863 года под конец пьесы в Малом театре неожиданно закончился газ. В тот же вечер он перестал поступать во время антракта на балете, по иронии судьбы носившем название «Пламя любви, или Саламандра». Большой погрузился в темноту, вызвав ужас публики. Зал опустел раньше, чем удалось зажечь достаточное количество ламп и свечей. 20 ноября история загадочным образом повторилась. Проблему решили, закрыв и заново открыв клапан, через который газ поступал в люстру. Паники удалось избежать. После того как Шишко забил тревогу, в театре была проведена экспертиза восьми газовых регуляторов.

Из проигранной газовой войны специалист вышел печальным, но более мудрым в том, что касалось его обязанностей как мастера фейерверков в Москве. Он продолжил принимать участие в работе Императорских театров, следить за последними достижениями театральной механики в Европе, а затем содействовать их внедрению в Москве.

Так, Шишко импортировал оборудование, направлявшее мощные потоки кислорода и водорода в баллоны с негашеной известью, за счет чего можно было освещать сцену друммондовым светом[298]. В середине 1870-х годов в Большом установили угольные дуговые лампы, работающие от аккумуляторов. В то же время производство аккумуляторов поставили на конвейер, благодаря чему появились невиданные устройства — от электрических перьев до звонков в гробах (на случай погребения заживо). Звонки пришли на смену «дыхательным трубкам» и «веревке, за которую нужно потянуть», находясь в двух метрах под землей[299]. До этого времени аккумуляторы в балетах и операх использовались крайне редко, однако машинисты сцены очень рассчитывали на них. Свет, вырабатываемый аккумуляторами, был более мрачным, чем свет от газа, поставляемого в театр по трубам и из контейнеров со сжатым газом. Более десяти лет, до конца 1880-х годов, применяли и аккумуляторы, и газ: первые для спецэффектов (в основном зловещих), а второй для всего остального. Документы, описывающие возможности Большого, в основном говорят о технической и финансовой стороне, но не лишены драматизма. Решительные намерения иностранных и российских компаний все время упирались в боязнь перемен, присущую царскому двору.

Когда очередь дошла до Большого театра, в приоритете оказалась экономия, а не роскошь. Невероятно дорогостоящее поражение в Крымской войне, невероятно дорогостоящая победа в Русско-турецкой войне и все более очевидно тщетные попытки подавить мятежи и обуздать хаос вдоль границ империи практически опустошили казну. Однако даже с учетом финансовых проблем правительства дела в петербургском театре шли куда лучше, чем в московском.

Различие между ними подробно описал князь Григорий Волконский, химик Московского университета, в письме к чиновнику. Слегка безумного ученого, способного поджечь собственную лабораторию (и опалить себе бороду, нос и щеки), направили в Санкт-Петербург в феврале 1888 года для оценки системы освещения в Мариинском театре и разработки рекомендаций по усовершенствованию Большого. Он был «поражен не только грандиозностью электрического освещения, но и высокой эффективностью и организованностью всех процессов как во время репетиций, так и во время спектаклей. Переход от полного освещения к почти абсолютной темноте происходит здесь практически мгновенно, стабильно и без каких-либо сбоев». Волконский выразил надежду, что в ближайшем будущем Большому предоставят «хотя бы толику» осветительного оборудования Мариинского театра. Тем не менее специалист сделал и критическое замечание. Хотя электрические «закрытые лампы из цветного стекла, работающие на элементе Бунзена» и впечатляли, ему хотелось знать, насколько они рентабельны. Газ давал более яркий и сильный свет, и у Мариинского были обильные запасы при низких затратах, однако химик не видел никакой проблемы в стоимости фейерверков, разработанных Шишко, о котором он тепло отзывался[300].

В результате в Большом произошли обновления. Немецкая фирма V. K. Von Mekk & Co. Partnership of Oil and Petroleum Gas Lighting and Heating предложила установить свои системы со скидкой. Вместо этого инспектор газового освещения, судя по всему, заключил контракт на модернизацию с собственными друзьями из Theater and Theater College Gas Lighting Company. Несмотря на некоторые улучшения, у аккумуляторов по-прежнему было много недостатков. Их зарядка и перезарядка стоили достаточно дорого. Любая ошибка в обращении приводила к кислотным ожогам, а вели они себя крайне непредсказуемо. Мефистофель и близко не выглядел так грозно, как в момент, когда озаряющий его красным свечением элемент Бунзена внезапно погас прямо в середине «Фауста» Шарля Гуно.

Анна Собещанская в роли Одетты в «Лебедином озере».

Балерина и актриса немого кино Вера Каралли в роли Одетты в 1906 году.

Theater and Theater College Gas Lighting Company удерживала контроль над Московскими Императорскими театрами вплоть до 1892 года, после чего ремонт освещения, отопления и вентиляции Большого поручили Бернгардту Цейтшелю, купцу первой гильдии и гражданскому инженеру из Санкт-Петербурга. За поиск нужных специалистов и оборудования ему заплатили 325 тысяч рублей в три приема. Некоторые пункты его плана сочли «иррациональными», после чего началось бурное обсуждение пыли и грязи, радиаторов, воды для охлаждения паровых машин и постоянно трескающегося кирпичного туннеля, соединяющего Большой и Малый театры[301]. Во время одновременного показа пьесы в Малом театре и спектакля из двух пьес в Большом («Иоланты» Чайковского и «Паяцев» Леонкавалло) 16 декабря 1893 года потребляемая мощность превзошла запланированную, что привело к аварийному отключению электроэнергии в дворянском клубе, подсоединенном к той же электростанции. Праздничное освещение тоже нагружало систему. Электричество в Большом театре было не везде, и Цейтшелю приходилось мириться с неизбежными спорами о том, кому действительно «нужен ток», а кто мог обойтись без него[302].

Переход от угля к пару, от нефти к газу, от элементов Бунзена к генераторам Шуккерта проходил под наблюдением Карла Вальца — декоратора и механика, получившего образование в Дрездене. Требовательный и упертый, он в 15 лет поступил в Большой на должность художника и с того момента крайне редко покидал здание, получив повышение до главного машиниста сцены в 1869 году и несколько наград за работу. Автор не преувеличил, когда назвал мемуары «65 лет в театре». Часть знаний декоратор получил от отца, Федора Карловича Вальца, начавшего свою карьеру как дирижер крепостного оркестра, затем обучился театральной механике и помогал Макару Шишко на выставках фейерверков. Вальц-младший отличался смелым воображением и сумел преобразить Большой, не выходя за рамки бюджета, за что и получил прозвища «волшебник» и «колдун». Он поднимал лошадей в облака, окрашенные тяжелыми химикатами, и украшал тропические сады водопадами и фонтанами. Критики хвалили его спецэффекты, но жаловались на оглушительный шум.

Между постановками Вальц баловался сочинением музыки. Его перу принадлежат либретто опер и балетов, постановки которых он сумел добиться с помощью экзотических подкупов — например обещая должность балетмейстера в Большом. Механик хвастал своими достижениями в мемуарах, но очень уклончиво, оставляя читателей задаваться вопросом, как, например, ему удалось изобразить кораблекрушение галеона в «Корсаре», вращение ветряной мельницы в «Дон Кихоте» или неистовую бурю в «Лебедином озере». Если говорить о творчестве Вальца, особый интерес представляют воспоминания Евгении Кавелиной, дочери Павла Кавелина — председателя комиссии по управлению Московскими Императорскими театрами с 1872 по 1876 год. (Судя по всему, он продержался на этой должности дольше, чем было оговорено в контракте.) Женщина лично наблюдала за всеми трудностями работы ее отца и рассказывала об ужасающем поведении дворян — их проблемах с этикой, грязных связях и высокопарных речах. Ее воспоминания явно не предназначались для публикации. Она обвиняла семью одного статского советника в том, что кто-то из них испачкал царскую ложу. — очевидно, первым распоряжением Кавелина стал приказ тщательно вычистить места, предназначавшиеся для августейшего семейства. Кроме того, женщина подробно описывала выход на пенсию оперной певицы «Мадам Александровой», когда той после «лебединой» песни вручили подарок из партера — дива упала в обморок, открыв издающую дурной запах коробку с «не лошадиным [а человеческим] навозом»[303].

Рассказ Кавелиной о «Корсаре» перемежается заметками о преемнике ее отца, Лаврентии Обере. В мемуарах он описан как «милый старичок, француз, сидевший в нашей ложе и всегда спавший во время представлений, но просыпавшийся ровно к антракту». Писательница упоминает сплетни балерин — воспитанниц приюта, называвших Обера своим отцом ради репутации, взваливая на него «масштабное опекунство бесконечного легиона воображаемых детей». В 1876 г., когда мужчину назначили управляющим Конторой Московских Императорских театров, отец Кавелиной принимал у себя шаха Персии, Насера ад-Дина, во время его первого визита в Москву. Она отмечает, что шах никогда не бывал за границей и вел себя как «совершенный дикарь». Его спутники резали овец прямо в кремлевских гостевых апартаментах, оставив пол и мебель в таком шокирующем состоянии, что их пришлось срочно ремонтировать, как только гость покинул страну. Насер ад-Дин стал главным предметом обсуждений в городе после того, как, посещая бал, оскорбил жену вице-губернатора Москвы, спросив ее на ломаном французском: «Почему, уродливая женщина, дали бал в твою честь?»

Кавелина сопровождала шаха на «Корсаре» в Большом театре. Это был первый балет в его жизни, и он «пришел в состояние неописуемого экстаза, особенно после кораблекрушения, — почти выпрыгнул из кресла и начал вопить так, что его услышал весь театр». Шторм стих, герой и героиня спрятались в убежище. Занавес опустился. Впечатленный до глубины души, Насер ад-Дин наградил управляющего персидским орденом Льва и Солнца. Балерина Анна Собещанская[304] унесла домой шаль.

Сцена кораблекрушения заинтриговала и саму Кавелину, спросившую отца, как ее ставили. Он ответил, что Вальц, создавая иллюзию, всецело положился на талант бедных и бездомных — «уличного сброда», как выразилась писательница. Дети на четвереньках сгрудились под полотном, растянутым по всей сцене, сгибаясь и разгибаясь по сигналу, благодаря чему «море» вздымалось и бурлило вокруг корабля. В это время шум оборудования, поставляющего электроэнергию для освещения, создавал иллюзию ветра. Мачта корабля сорвалась, и все закончилось.

Или не совсем так. Пират и рабыня, разумеется, остались в живых, чтобы снова любить друг друга, и спектакль продолжился. В отдельные сезоны показы «Корсара» чередовались с успешным «Дон Кихотом» — первым балетом такого масштаба, предназначенным специально для Москвы. Его создал Петипа, чтобы удовлетворить отчаянную потребность Большого в новых постановках и прекратить бесконечный поток жалоб министру двора об отсутствии постоянного балетмейстера в Москве. Регулярно велись разговоры о переводе Петипа в Большой, особенно в 1867 году, но хореограф упорно сопротивлялся. В итоге он провел немало времени в Москве во второй половине 1869 года, даже отказавшись от предусмотренного контрактом летнего отпуска. Судя по всему, он пробыл в городе с июля по ноябрь 1869 года и за это время придумал нечто очень смелое.

Зная, что вкусы зрителей в Москве и Санкт-Петербурге различаются, Петипа разработал две версии «Дон Кихота» — хитрость должна была положить начало конкуренции, хотя к тому времени, как в столице состоялась премьера, никакого соревнования уже не было. Петипа начал карьеру хореографа как второй балетмейстер Императорских театров Санкт-Петербурга (первым был Артур Сен-Леон; коллеги соперничали друг с другом за ресурсы на протяжении 1860-х годов), но уже очень скоро доказал свою непревзойденность.

Хотя Петипа ставил «Дон Кихота» для московского театра, за музыкой он обратился к проверенному санкт-петербургскому композитору Цезарю Пуни[305]. Прежде чем оказаться в российской столице, тот успел переехать из Милана в Париж, а затем и в Лондон. В зависимости от текущего состояния своей алкогольной и игровой зависимости, он жил в довольстве или лишениях, и хотя нередко сочинял музыку по формулам, напоминавшим мелодии итальянских композиторов, например Беллини, ему принадлежат и несколько универсальных хитов, например «Полька для оперного театра», написанная в 1844 году. Произведения Пуни часто сводились к совершенно прозаическим, но иногда ему удавалось сочинить душераздирающую музыку, «солнечную и невинную», но пронизанную «слезами»[306].

В 1869 году Пуни приблизился к концу саморазрушительной жизни, не успев закончить партитуру для «Дон Кихота»[307]. За дело взялся композитор Большого театра Людвиг Минкус, чем спас балет и заработал себе имя. Он был родом из крошечного городка в Моравии и получил музыкальную подготовку в Вене, где его отец, виноторговец еврейского происхождения, открыл ресторан. В юности Людвиг (также известный как Алоизий, Алоис, Лоис, Луис, Леон и Луиджи) работал скрипачом в театрах нескольких европейских городов и оказался в Москве благодаря итальянской оперной компании в Санкт-Петербурге. Минкус подписал первый контракт с Большим в 1862 году, заняв должность композитора и дирижера, а также музыкального инспектора Московских театров. Он компенсировал свои редеющие волосы старомодной бородкой, прятал сияющие глаза под очками в золотой оправе и наслаждался сигарами, свежим маслом и молоком, которые продавались на московских улицах. Будучи приветливым, музыкант, однако, мог проявить ужасный характер. При чрезмерных нагрузках мужчина скатывался в пучину пассивного уныния, отчего сотрудники часто обвиняли его в лени.

И Пуни, и Минкус подходили к своим задачам как пекари, обрезая партитуры, по словам одного балетного гурмана, «как выпечку на блюде для пирога, в попытке придать ей определенную форму»[308]. Эта форма включала повествовательные сцены, соло, дуэты и групповые танцы для кордебалета, с музыкальными фразами такой длины, на какую у танцовщиков середины XIX века хватало выдержки. Музыка идеально гармонировала с сюжетом, движениями артистов и даже реквизитом Большого. Один из бутафоров придумал слезы от смеха, скатывающиеся по лику луны под аккомпанемент скрипки во время одной из безумных фантазий Кихота. Аритмичная музыка придавала увертюре загадочный шарм. Но все менялось, как только поднимался занавес и появлялись исполнители. После этого ритм, как и в партитурах Пуни, приобретал важнейшее значение.

Ввиду непредсказуемости выплат и «скорости», с которой Минкусу необходимо было «написать музыку для нового балета „Дон Кихот“», он закончил ее с большим опозданием[309]. Судя по всему, Петипа провел репетицию со скрипками за полтора месяца до запланированной премьеры, но на оркестровую часть не хватило времени. «Бесконечные опоздания» Минкуса обострили финансовые проблемы в Большом. Отчаянно нуждаясь в доходах, театр в перерыве представил короткий милый балет «Парижский рынок» (1868), оправдавший вложенные в него 925 рублей 4 копейки[310]. Согласно письму Сен-Леона 3 ноября 1869 года, Минкус находился «на финишной прямой создания музыки к „Дон Кихоту“», но пропустил срок сдачи и в итоге, благодаря «чудовищному темпераменту», «разругался со всеми»[311]. После того как его гнев поутих, а часть партитуры подготовил помощник, Минкус заявил, что очень гордится результатом. Петипа согласно кивнул.

Режиссируя «Дон Кихота» по роману Сервантеса, балетмейстер вернулся во времена своей молодости, когда он служил танцовщиком Королевского театра в Мадриде. В постановку для Большого театра Петипа внедрил яркие и ритмичные испанские танцы, способные заинтересовать московских зрителей. Судя по всему, хореограф задумал «Дон Кихота» в стиле комедии дель арте[312]. Оригинальная версия, давно сошедшая со сцены, представляла собой смесь буффонады и красочных экзотических танцев, обыгрывавших всего три предложения из оригинального романа. Они резюмировали содержание второй части, с 19-й по 21-ю главы, действие в них разворачивается в Барселоне и окрестностях. Главные герои — Китри, дочь трактирщика Лоренцо; ее возлюбленный Базилио (или Базиль), цирюльник; и Камачо (в либретто — Гамаш), старый, но богатый человек, за которого отец Китри собирается выдать ее замуж. Дон Кихот тешит себя мыслью, что сможет помочь влюбленным быть вместе, но в конце концов помощь оказывается нужна ему самому — после схватки с ветряной мельницей, принятой им за великана. Пока герой выздоравливает, ему снится сон о том, как он побеждает гигантского паука и попадает в волшебный сад, где видит женщину мечты, Дульсинею.

Остальная часть романа, кроме одного эпизода из первой главы и большей части второй, опущена, а вместе с ней — и основная идея. «Дон Кихот» являлся ответом на рыцарские романы (Los libros de caballerias), искажавшие представление об Испании. Как отмечает сам Сервантес, приключения, наполнившие его шедевр, выражают «крайне негативное отношение» к историям об Испании и «рыцарскому духу, лежащему в их основе»[313]. Дон Кихот — это пародия на рассказы о поступках, совершенных рыцарями. Главный герой — бедный закомплексованный мужчина средних лет с мечом и щитом из картона, совершенно не похожий на воина и бесконечно попадающий в переделки. Лишь рядом с верным оруженосцем он чувствует себя смелым и уверенным. Его имя, Дон Кихот, совершенный вымысел. Короткая история Китри, Базилио и Камачо — лишь одна среди ряда других, совершенно не похожих на правду.

Петипа поставил балет в четырех актах, насчитывающий 8 сцен, или картин, предпоследняя из которых (акт 3, сцена 7) изображает волшебный сад и идеал красоты для Дон Кихота — Дульсинею. Балерина исполняет групповое па вместе с грациозным Купидоном и кордебалетом из восьми маленьких девочек, одетых в костюмы лесных нимф. Большинство остальных танцев, включая тот, что придумали для Китри, были в деревенском стиле. На афише значились муйнейра[314] (испанский аналог джиги), цыганский танец, хота[315] — парный танец, исполняемый с высоко поднятыми кастаньетами, и танец розы, вероятно напоминающий хабанеру из оперы «Кармен» Жоржа Бbзе. На всех четырех показах Большой оказался полностью забит. Пикадоры и танцы с мечами понравились московским зрителям, как и смех луны. и галоп ловца жаворонков, успевшего захлопнуть дверцу клетки в такт музыке. Дон Кихот сражался с драконами, крокодилами и пауком. Петипа даже добавил спектакль внутри спектакля: кукольный театр с участием комиков на рыночной площади Барселоны, которую Китри называла своим домом. Критики долго обсуждали съедобный реквизит — кусочек сыра, проглоченный одним из клоунов, тарелку супа, отвлекшую дьявола, — и «восхищение, ужас, гнев и радость», сменявшие друг друга на лице ведущего танцовщика, Вильгельма Ваннера[316]. Первый спектакль стал бенефисом Анны Собещанской, лучшей, однако далеко не самой обаятельной танцовщицы Большого в то время (она 16 лет танцевала для Императорских театров, начиная с 1858 года). По слухам, балерине не хватало «огонька» и «элегантности» для роли Китри, хотя ей и удалось «создать моду на короткие юбки среди артисток»[317].

Премьерой 14 декабря 1869 года руководил не Минкус. Эту задачу поручили Юлию Герберу[318]. Времени, отведенного композитором на репетицию с оркестром, ему не хватало. Музыкант считался невероятно способным скрипачом и талантливым композитором, не уступавшим автору балетной партитуры, но, будучи склонным к нервным срывам и даже обморокам, — не лучшим дирижером, о чем свидетельствовали исходившие от пульта неприятности во время спектакля «Дочь фараона» в январе 1870 года. Его работа вызвала бурю гнева у читателя газеты «Русские ведомости», который написал в редакцию опус следующего содержания: «Он не умеет задавать ритм, не замечает, когда какая-нибудь балерина сбивается со счета, и не способен синхронизировать их движения с оркестром, потому что не сводит взгляд с нот и не обращает никакого внимания на ноги танцовщиков. Вчера мы собственными глазами видели, как хореограф, Петипа, стоял за кулисами, отчаянно жестикулируя, чтобы помочь Герберу и его оркестру исполнить аччелерандо и ритардандо[319] в зависимости от характера танца. Однако знаки остались без внимания: Гербер махал палочкой так, как ему хотелось; оркестр исполнял партию так, как ему хотелось; а танцовщики прыгали так, как им хотелось»[320].

Тем не менее «Дон Кихот» каким-то образом состоялся, и общий успех бравурного балета облегчил Минкусу продвижение по карьерной лестнице до должности композитора Императорских театров Санкт-Петербурга — большой шаг вперед по сравнению с Москвой. Ему вдвое повысили оклад, до 4 тысяч рублей, что было очень достойной суммой. Он вышел на пенсию в 1886 году, когда штатную единицу внутреннего композитора в театре упразднили, и получал пенсию ниже, чем танцовщики кордебалета.

Петипа изредка возвращался в Москву, перенося балетные постановки из Мариинского в Большой, но всегда ненадолго, даже не задумываясь о переезде. Тому была вполне очевидная причина: 2 сентября 1870 года главный императорский балетмейстер Артур Сен-Леон упал замертво в Café de Divan в Париже, став жертвой инсульта. В результате Петипа получил полный контроль над балетом Императорских театров Санкт-Петербурга и огромное влияние на их «бедного родственника» в Москве.

В ноябре 1871 года он поставил «Дон Кихота» на сцене в Санкт-Петербурге. Фольклор, положенный в основу московского спектакля, решил хореограф, не понравится двору. Петипа убрал часть буффонады, например смех луны и ловца птиц, но далеко идущие фантазии оставил нетронутыми. Бюджет, выделенный на постановку в Мариинском, позволил нанять профессионального скульптора, слепившего «летающего паука», а также создать «три кактуса» и «трех драконов»[321]. Паука двигали вверх-вниз кукловоды, нанятые примерно на тот же оклад, что и парикмахеры.

Балетмейстер даже добавил пятый акт для герцога и герцогини, поручив послушному Минкусу написать новую музыку, и эпилог со смертью Дон Кихота. Меланхолическая концовка шла вразрез с оригинальным комическим характером балета. Хореограф увеличил число танцовщиков, занятых в сцене «Сон Дон Кихота», с двадцати восьми до семидесяти двух, включая три «линии» детей[322]. Чтобы доставить их всех в театр, потребовались четыре кареты и десять пар лошадей. И, самое главное — он объединил Китри и Дульсинею в одну героиню, чью роль исполняла одна танцовщица. Во «Сне Дон Кихота» бедная девушка превращается в символ божественного совершенства: классическую русскую балерину.

Помимо этого, Петипа решил, что верный слуга Дон Кихота, Санчо Панса, должен выйти на сцену и покинуть ее на осле. Важный персонаж в романе Сервантеса, в балете животное выступало в качестве реквизита. Это был не первый случай, когда Императорским театрам довелось покупать осла. В 1853 году известная французская актриса мадемуазель Рашель (Элиза Феликс) заставила администраторов носиться сломя голову, чтобы раздобыть его. Дирекция предполагала, что осел потребовался актрисе для рождественской пьесы. Мадемуазели Рашель пришлось объяснять неотесанным русским, что ослиное молоко она использовала для улучшения пищеварения и в косметических целях. В итоге кормящую ослицу все-таки нашли.

От идеи нарядить в костюм лошадь и накрасить ее отказались, поэтому пришлось начинать поиски осла, достаточно сильного, чтобы выдержать массивного Санчо Пансу. Поиски закончились катастрофой. Ослицу купил театральный конюх в кафешантане за 200 рублей в сезон, но животное оказалось слишком старым и пугливым и вскоре испустило дух. Ветеринар объяснил смерть воспалением мозга, «менингитом», но это было лишь попыткой замять дело[323]. Настоящей причиной стал сам балет.

Вскоре после премьеры новой версии «Дон Кихота» в Санкт-Петербурге (достигшей, по мнению посетившего спектакль датского балетмейстера Августа Бурнонвиля, довольно сомнительных успехов) Петипа вернул балет в Москву[324]. На этот раз, благодаря пристальному вниманию императорского двора и Конторы Московских Императорских театров, катастрофы с ослом удалось избежать. Бюрократы, руководившие новыми постановками в Большом, приложили всевозможные усилия, чтобы на стойло, овес, сено и «угощения в виде хлеба» выделялось достаточно средств[325]. Учли они и расходы на уздечки, дрессировку и работу самого дрессировщика. Средняя стоимость животного на тот момент составляла 40 рублей, но Контора с гордостью отрапортовала петербуржскому начальству, что самца удалось получить в зоопарке бесплатно, при этом его хозяин согласился приезжать на нем в Большой и обратно за 75 копеек в день. Документы были подписаны, и балет начали играть. Осел купался в аплодисментах, а затем, когда занавес опускали, возвращался обратно в зоопарк.

Это было в 1873 году. К концу года «Дон Кихота» Петипа исполнили в Большом 75 раз, и с каждым разом его принимали все лучше и лучше. Выходки на сцене часто меркли по сравнению с капризами за кулисами, о чем свидетельствуют ежегодные доклады о происшествиях: авариях, арестах, протестах, сорванных попытках поджога и странных событиях, происходивших в театре и его окрестностях. Так, например, пойманные бухгалтерами мошенники, незаконно распространявшие билеты, обвинили тех в получении взяток мешками сахара. Балерины Большого, как и их коллеги из Мариинского, расстраивались, когда им напоминали о необходимости брить подмышки. Популярным предметом для обсуждения в отчетах был гам, создаваемый на галереях студентами Московского университета, а также кулачные драки в оркестре, работники сцены, запутавшиеся в веревках, дети, которых не смогли нанять лакеями из-за исходящего от них дурного запаха, и несчастные случаи, регулярно происходившие со статистами: они спотыкались о реквизит, натыкались на лампы и поджигали на себе туники. Иногда, к раздражению администрации, нештатные ситуации срывали спектакли.

Особенно колоритен отчет 1869 года. Он начинается с описания хронической проблемы: очередного нарушения 13-летнего запрета на курение в ложе и партере. Дирекция Московских Императорских театров сообщила о том, что «так называемые» юристы Московского окружного суда вместе с несколькими другими должностными лицами продемонстрировали свое отношение к запрету, заполнив зал дымом скрученных вручную сигарет и избив капельдинера, попытавшегося их остановить. Появился смотритель ложи, в чей адрес посыпались оскорбления и угрозы получить крепкую взбучку. Вызвали полицейских, но к моменту их прибытия театр уже был пуст. Начальник полиции Москвы пообещал, что в будущем офицеры будут патрулировать Большой, контролируя, чтобы курение ограничивалось боковыми комнатами. Весь этот переполох сорвал показ «Дон Кихота» 26 декабря.

Студийный снимок постановки Ивана Хлюстина «Звезды» по сценарию Карла Вальца 1898 года. Хлюстин в образе Кастро с молнией в руках.

Конфликты происходили и среди сотрудников. В марте предыдущего года уборщик Александр Федоров, повздорив с помощником механика, получил от того порцию оскорблений и «удар в грудь». Пострадавший обратился в суд, и, к его удовлетворению, коллега провел неделю в тюрьме.

За этим последовал случай с «Фаустом» — 1 декабря представление сорвал «представитель низших слоев среднего класса», Егор Шапошников, начавший свистеть со своего места в третьем ряду балкона с левой стороны во время первого акта. Он признался, что был глубоко оскорблен образом Мефистофеля, чей костюм напоминал одеяние церковных священнослужителей. С помощью свиста мужчина надеялся навлечь несчастья на театр за богохульство.

Самый смешной курьез, развеселивший даже обычно сдержанных театральных чиновников, произошел во время показа большой французской оперы «Роберт-дьявол» 4 ноября. Переодевшись техником, провинциальный поэт Николай Оглоблин заявился в театр под предлогом проверки газовых струй в алькове с люстрами. Охранник, патрулировавший вход за кулисы, попался на уловку и открыл вестибюль, ведущий в нишу. Поэт принес с собой сумку, начиненную экземплярами ура-патриотической оды «Голос России». Во время танца монахинь в третьем акте на головы озадаченной публики посыпались страницы с текстом. Опустошив сумку, Оглоблин сбежал по лестнице между пятым и четвертым ярусами в буфет, где и был задержан вместе с невнимательным, «пьяным» охранником[326]. Литератор утверждал, что у него не было никаких претензий ни к опере, ни к танцу; он всего лишь хотел познакомить общественность со своим искусством. Его посадили в тюрьму за хулиганство.

Опера продолжала занимать ведущее место на сцене Большого. И хотя французские и итальянские постановки процветали, русские с трудом находили благодарного зрителя. По словам Бурнонвиля, балет оставался «странным ассорти», однако в 1874 году балетмейстер решил, что будущее — за интермедиями. «Талантливая актриса, играющая деревенскую девушку, привносит в роль тихую скорбь, которая превращается в безумие, — восторгался он, — и заканчивается смертью в волнах — виртуозная часть трагической интерпретации»[327].

Скорбь, а с ней и суровый пафос, пришли в русский балет благодаря композитору Петру Ильичу Чайковскому.

Типичный представитель мелкой буржуазии во всем, кроме собственного ремесла, музыкант привнес в искусство танца и смерть в волнах, и гораздо большее. Его вкусы и привычки были совершенно в духе времени: немного алкоголя, чтобы успокоить нервы, немного жалоб на погоду и проблемы со здоровьем. Яркий романтизм, приписываемый судьбе композитора, не факт, а скорее выдумки биографов, которые никак не могли смириться с тем, что гомосексуальный мужчина может на самом деле жить позитивной, наполненной смыслом жизнью, со взлетами и падениями, показывая пример того, на какой уровень можно поднять балет[328]. Чайковский не стремился к известности. Скорее наоборот: хорошее воспитание не позволяло ему выходить за определенные рамки. Музыканту было комфортнее оставаться джентльменом, рассказывающим абсурдные шутки, обменивающимся с друзьями забавными карикатурами на царей и играющим в карты, но закрывшим личную жизнь от внешнего мира. Он преподавал технику контрапункта и основы оркестровки, сочинял музыку для московской пиротехнической выставки в 1872 году и для других городских праздников и ставил банальные поэмы. Композитор привлек к себе внимание покровительницы[329] и придворных и, таким образом, почти вопреки самому себе, оказался вынужден служить своему таланту.

Большой театр дал старт карьере Чайковского, ему предложили должность театрального композитора сразу после получения им образования в Санкт-Петербурге, но в итоге музыкант успел поработать в разных странах, а его произведения появились на главных мировых сценах. Волшебство его музыки — в простоте составных частей: традиционные двух- и трехчастные формы, темы и вариации, восходящий и нисходящий звукоряд, мажор и минор, терции и сексты. Эти строительные кирпичики играют ключевую роль даже в совершенно космических сочинениях, придавая им человечность: скорбь перед разъединением тела и распадом духа. Когда он добавлял в композиции фольклорные мотивы (старинные песни о холмах, долинах, березах и т. п.), то видоизменял их, обогащая гармонию и рассеивая мелодию с помощью верхних оркестровых регистров.

В 1869 году, в тот самый год, когда впервые поставили «Дон Кихота», когда курящие посетители были неумолимы, а стихи разлетались по всему театру, в Большом состоялась премьера первой оперы Чайковского по пьесе и либретто А. Островского «Воевода». Как и «Дон Кихот», она должна была заинтересовать московского зрителя, однако «Воеводу» сыграли всего пять раз: ее поносили как за неряшливость постановки, так и за слабый сюжет: провинциальный губернатор похищает дочь торговца у ее поклонника, который, в свою очередь, забирает ее обратно. Чайковскому было ужасно стыдно за провал, и он сжег в печи бо́льшую часть партитуры. Поставив еще две оперы со средним успехом, композитор принял первый заказ на балет. Императорским театрам пришлось убеждать его взяться за работу, поскольку выдающиеся музыканты в то время не писали для балета. (Это была прерогатива менее квалифицированных специалистов, таких как Пуни и Минкус.) Чайковский рисковал оскорбить коллег, поскольку фанаты оперы в его кругах презирали танцевальное искусство, но он хотел проверить, сможет ли добавить глубины к легкости и изяществу. Кроме того, мужчина был на мели. «Я взялся за эту задачу отчасти из-за денег, — объяснял он композитору Николаю Римскому-Корсакову, не проявлявшему к балету особого интереса, — и отчасти потому, что давно хотел попробовать свои силы в музыке такого рода»[330]. Чайковский начал с воскрешения лучших мелодий из «Воеводы» и переделки части произведения, сымпровизированного им на фортепиано для детского праздника. Эта компиляция станет самой любимой не только в Большом, но и в истории балета.

Один из «хореографических снимков» Александра Горского, 1907–1909 годы.

Премьера «Лебединого озера» состоялась в 1877 году при обстоятельствах, по сей день окутанных мраком в связи с утратой записей о беспрецедентном заказе, источниках сценария и первоначальной постановке. Чайковский испытывал смешанные чувства. В дневнике он писал, что спектакль подарил ему «мгновения абсолютного счастья». В то же время в письме к коллеге он заметил, что ему «стыдно» за собственную музыку[331].

По мнению критиков, да и большей части публики, радостного в первой версии «Лебединого озера» было мало. О хореографии Вацлава Рейзингера отзывались как о банальной и скучной, а сам композитор назвал ее комичной. «Вчера в зале театральной школы проходила первая репетиция некоторых номеров из первого акта балета, — писал он брату Модесту 24 марта 1876 года. Хотя оркестровка еще не была завершена, Чайковскому не терпелось услышать реакцию на музыку. — Если бы ты только знал, как забавно было смотреть на балетмейстера, с самым глубокомысленным видом сочинявшего танцы под звук одной маленькой скрипки. Вместе с тем завидно было смотреть на танцовщиков и танцовщиц, строивших улыбки воображаемой публике и наслаждавшихся удобной возможностью прыгать и кружиться, исполняя тем самым свой священный долг». И самое главное: «Все в театре в совершенном восторге от моей музыки»[332].

Хореограф и артисты сражались с партитурой, и премьеру балета перенесли с ноября-декабря 1876 года на 20 февраля 1877-го, отчасти чтобы выиграть время для подготовки исполнителей, но также и потому, что бо́льшую часть репетиций занимали итальянские оперы. Конечный продукт совершенно не впечатлял. Пор-де-бра[333] напоминали ветряные мельницы, подъемы и изгибы — гимнастические упражнения. Один критик настаивал на том, что характерные танцы — лучшая часть «Лебединого озера» Рейзингера — наверняка попали в него из других балетов, и отметил, что «только немец мог принять пируэты, выписываемые мадемуазелью Карпаковой, за „русский“ танец»[334]. Три дня спустя обозреватель «Санкт-Петербургских ведомостей» практически умолял Большой нанять другого балетмейстера. Танцы были «слабы настолько, что хуже-то, кажется, и придумать ничего нельзя», и, слава богу, «большинство „слушателей“ не обращало на них ни малейшего внимания: вся суть балета в музыке; но ведь какое же до этого дело г. Рейзингеру, смело пропечатывающему свое имя на афише и еще смелее откланивающемуся публике… которая и не думала, не гадала его вызывать? Бестолковое размахивание ногами, продолжающееся в течение четырех часов, — не сущая ли пытка?»[335].

Хореограф привык к подобным нападкам. Долгое время он подвергался гонениям со стороны московских критиков, не готовых мириться с присутствием в Большом провинциального специалиста, более известного провалами, чем успехами на прежнем посту в Лейпциге. Он не пользовался успехом, влиятельные люди не лоббировали его назначение, а антинемецкие настроения в русских газетах в то время достигли рекордных показателей. (Ввиду возрастающего беспокойства от зарождения все более мощной промышленной Германской империи под контролем Пруссии.) Задачу донести информацию о положении дел до сведения министра двора взял на себя Карл Вальц. Они с Рейзингером были давними друзьями, вместе снимали комнату недалеко от Большого и любили выбежать за кружкой пива между актами. До постановки «Лебединого озера» балетмейстер симулировал увлечение русскими мифами и легендами. Его балет о бессмертном волшебнике («Кащей») с посредственной музыкой композитора Вильгельма Мюльдорфа, с которым он познакомился в Лейпциге, получил едкие отзывы, но все же принес скромную прибыль. Юлий Гербер, ведущий скрипач Большого театра, также внес вклад в партитуру, с гораздо бо́льшим успехом. Судя по всему, положительный отклик на постановку им «Золушки» в 1871 году (на сценарий Вальца и музыку Гербера) ускорил его назначение на должность главного балетмейстера[336].

В действительности Рейзингер занимал это место с 1873 по 1878 год потому, что других вариантов просто не было. Карло Блазис ушел в отставку, не оставив преемника, в связи с чем балетная труппа осталась без руководства. В августе 1873 года в Москву приехал министр императорского двора Александр Адлерберг и раскритиковал кордебалет Большого театра за разгильдяйство. Дирекция Московских Императорских театров пришла к неутешительному выводу, что «в отсутствие более толкового балетмейстера придется нанять Рейзингера»[337]. В 1874 году комиссия проинформировала хореографа, что «не намерена продлевать» его контракт[338]. Однако Рейзингер остался еще на четыре года.

Обладая бедным воображением и отвратительным слухом, он сумел превратить «Лебединое озеро» — впоследствии настоящий музыкальный шедевр — в бессмысленный винегрет. В Москве он выжил благодаря умению продавать билеты на объединенные постановки, пользовавшиеся спросом у среднего класса, и успешной очистке Большого от неотесанных членов кордебалета, получавших сущие гроши. Эксперт по вторичной переработке и чемпион по готовой хореографии, балетмейстер легко мог обойтись подержанными декорациями, поставляемыми в Москву из Санкт-Петербурга. Учитывая хронические финансовые трудности, Рейзингер был лучшим, на что мог рассчитывать театр.

Первая постановка «Лебединого озера», состоявшаяся в Большом в 1877 году, рассказывала о судьбе прекрасной наивной принцессы Одетты, столкнувшейся со злобной мачехой, хотевшей ее смерти. Героиню защищает корона, подарок от дедушки, но она и ее подруги вынуждены скрываться: ночью девушки живут в руинах часовни и могут свободно носить человеческий облик, а днем превращаются в белых лебедей, плавающих по озеру слез, пролитых матерью Одетты, когда та услышала, что дочь мертва. Разрушить чары и спасти принцессу может только признание в любви от кого-то, кто никогда раньше не любил. Им оказывается принц Зигфрид. Он одинок и несчастен. Его мать, королева, дала понять, что сыну пора найти себе невесту, и устраивает специальный бал. Тем временем Зигфрид и его друг, рыцарь Бенно, замечают пролетающую над их головами стаю лебедей и отправляются на охоту. Ведомые величественным лебедем с короной на голове, птицы опускаются на водную гладь озера слез. Принц готовится пустить стрелу в самое сердце лебедя, но в этот момент Одетта принимает человеческий облик. Услышав ее печальную историю, Зигфрид влюбляется в девушку. Они договариваются, что принцесса придет на бал, где станет его невестой и тем самым разрушит заклятие. Зигфрид ждет Одетту, но вместо нее появляется двойник, Одиллия, посланная злым бароном фон Ротбартом. Ошибочно приняв самозванку за возлюбленную, Зигфрид объявляет ее невестой. Сцена погружается во тьму. Обман раскрывается, Одетта и Зигфрид остаются ни с чем. Принцесса возвращается к подругам и озеру слез. Герой умоляет ее о прощении, но безуспешно: Одетта умирает у него на руках. Злая мачеха, обратившись красноглазой совой, пролетает над их головами и хватает корону, которую Зигфрид в отчаянии бросил в воду. Поднимается шторм, и волны поглощают возлюбленных.

Сюжет содержит ряд противопоставлений: люди и лебеди, озеро и замок, день и ночь, добро и зло, правда и обман, свобода и порабощение. Согласно стандартному толкованию, Зигфрид пытается вырваться из уз деспотичного общества, приобщившись к идеалу, воплощенному в образе Одетты. Одиллия — ее дьявольская, земная противоположность. Однако есть в произведении и крайности, и противоречия. Почему, например, рыцарь Бенно появляется в первом и втором актах версии 1877 года, но пропадает в третьем и четвертом? Зачем нужны и ведьма, и демон? Наложили ли на всех девушек-лебедей одно и то же проклятие? Но самая большая проблема — это жестокий финал. В последующих постановках решением станет музыка. Партитура Чайковского заканчивается орфическим апофеозом: светлая струнная мелодия символизирует души, продолжающие жить и любить даже после смерти, вознесшись на небеса.

Сюжетные нестыковки наглядно показывают процесс принятия решений театральной комиссией — очень долго было непонятно, кто же собрал финальный сценарий. Историю о «Лебедином озере» опубликовали в «Театральной газете» 19 октября 1876 года без указания авторства, незадолго до запланированной, но отложенной премьеры. В сюжете можно найти отголоски произведений Овидия, совсем как отсылки к текстам Иоганна Музеуса[339] в творчестве братьев Гримм. Возможно, главным литературным источником послужило стихотворение Пушкина, а другие детали были взяты из опер Ричарда Вагнера: героя балета зовут Зигфрид, как убийцу дракона; лебединая тематика напоминает о «Лоэнгрине»[340]; а когда Летучий Голландец в одноименной опере заявляет, что чувство, наполняющее его грудь, возможно, вовсе и не любовь, а жажда свободы, сложно не вспомнить Одетту и ее страстное, так никогда и не озвученное желание избавиться от чар. В финале «Гибели богов» Вагнера был потоп. Некоторые сюжетные элементы можно найти и в других известных балетах, что дает основания предполагать, что автором первой версии либретто был, вероятно, Рейзингер. (Так, волшебную корону Одетты иногда сравнивали с крыльями сильфиды в одноименной опере, которые тоже невозможно снять, не убив героиню.) Чайковский переделал его, добавив в рукопись новые нюансы. Позже брат композитора Модест, драматург и либреттист, переработает его еще раз, подчеркнув идею жертвенной любви. Советская балерина Екатерина Гельцер приписывала авторство итоговой компиляции своему отцу, балетмейстеру Большого — Василию Гельцеру. Однако, помимо копии текста с его именем, доказательств этому нет.

Официально автором считается Владимир Бегичев[341], драматург, занимавший должность инспектора репертуара в Большом театре и, в течение нескольких месяцев в 1881–1882 годах, директора Московских Императорских театров. Он происходил из древнего благородного рода и получил образование в Московском университете. Перед тем как подать прошение о получении места в Императорских театрах, Бегичев некоторое время работал в банковской сфере. С Чайковским, когда-то преподававшим музыку его одаренному пасынку, он был знаком очень давно. Инспектор прежде уже обращался к композитору с просьбой написать музыку для драмы «Снежная королева» и подпитывал интерес к балету в надежде обогатить репертуар Большого театра. Его коллега и педантичный мемуарист утверждает, что «В. П. Бегичев сам написал сценарий для „Лебединого озера“. Чайковский одобрил — он с самого начала мечтал о фантастическом сюжете из рыцарских времен — и согласился сочинить музыку за 800 рублей»[342]. Дело можно было бы закрыть, если бы за комментарием не последовал отказ от ответственности: «Если, конечно, я не ошибаюсь». Он не ошибался. Бегичев не настаивал на авторстве, поскольку не хотел создавать впечатление, что стремится таким образом добиться продвижения по службе. Правда, это слегка ухудшило репутацию балета.

Отдаленным предшественником музыки к «Лебединому озеру» стала импровизация Чайковского 1871 года, придуманная, чтобы развлечь племянниц (трех дочерей его сестры Александры). Дело происходило в сельском театре наподобие тех, где когда-то играли крепостные. Возможно, сюжет восходит к русской сказке «Белая уточка» — о злой ведьме, превратившей королеву в утку, чтобы занять ее место на троне. Четыре года спустя музыкант принялся за написание взрослой версии «Лебединого озера», переделав сольную партию скрипки и виолончели из брошенного оперного проекта о русалке, которая, чтобы обрести душу, выходит замуж за рыцаря. Сюжет «Ундины» связал «Лебединое озеро» с целой вселенной сказок о русалках, включая «Русалочку» Ганса Христиана Андерсена. Сцена бури и лебединая песня, легшие в основу заключительной части партитуры, в свою очередь были написаны по мотивам исследования Александра Афанасьева (1865–1869). «Поэтические воззрения славян на природу»[343].

Хотя он знал некоторые балетные па, любил «Жизель, или Вилисы»[344] и неплохо подготовился, общие знания Чайковского об этом жанре были крайне скудны. Его музыка хорошо раскрывает тему душевных порывов и стремления к идеалу, но, к сожалению, пренебрегает такими практическими аспектами, как движения танцовщиков на сцене. (Появление на озере лебедей и па-де-де — скорее исключения.) Даже в те моменты, где композитор, казалось, предусмотрел танцы, сам характер музыки идет вразрез с трагизмом ситуации. На кульминацию третьего акта, когда раскрывается страшный обман Ротбарта, отводится всего пара секунд. Сам пассаж очень резкий и интенсивный, но слишком короткий, чтобы произвести нужный эффект. Балетный критик Арлин Кроче сделала вывод, что, хотя Чайковский и «обращался за советом к хореографу — тем самым советом, который впоследствии даст ему Петипа для „Спящей красавицы“ и „Щелкунчика“, — он, судя по всему, бо́льшую часть времени был предоставлен самому себе. Эта музыка, в отличие от двух более поздних его сочинений, очень плохо выстроена с точки зрения логики театра и сценического искусства»[345].

Проблема, однако, в том, что рецензия совершенно не учитывает реалии создания балета в Большом театре в 1877 году. Не до конца ясно, чего Рейзингер, учитывая его ограниченные способности, ждал от музыки и как менял свои ожидания. В каждом акте он хотел задействовать разных действующих лиц и по-разному расставить акценты. В постановке 1877 года па-де-де в первом акте, перенесенное хореографами впоследствии в третий акт (в сцену, когда Одиллия соблазняет принца), исполняет Зигфрид и персонаж под именем «Поселянка 1»[346]. Роскошное соло на скрипке входит в мягкий диссонанс — из-за расширенных секунд и кварт — с цыганской музыкой, символизируя чувства героя и девушки друг к другу. Хотя противопоставление Одетты и Одиллии было одной из основных тем, судя по всему, хореограф, как и Чайковский, задумывался о расширении сюжета, где, параллельно с сельским романом, разворачивался бы еще один, сверхъестественный. Согласно анонсу 1877 года, роль «Поселянки 1» исполняла Мария Станиславская, опытная балерина из Санкт-Петербурга, солировавшая в Большом с 1871 года. Она танцевала в четырех из семи номеров первого акта, включая польку и галоп, не обозначенные в партитуре. Вероятно, балетмейстер, сбитый с толку длинными танцами, пометил их как «неудобные» и заменил на более простые, заимствованные из других постановок[347]. Композитор запротестовал, и Рейзингер уступил, но лишь частично. Любимые толпой (и увеличивающие продажи билетов) полька и галоп остались.

В оригинальной скрипичной репетиционной партитуре и других материалах встречаются некоторые необычные детали, например, танец для «12 немецких женщин», поставленный по образцу парижского спектакля 1874 года, названного Le tour du monde, в честь знаменитого приключенческого романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней» (Le tour du monde en quatre-vingts jours), увидевшего свет годом ранее. Вторая часть танца помечена как «соблазняющий танец восьмерых» (pas de seduction а́ 8)[348]. Его включили в «Лебединое озеро» по настоянию другого балетмейстера, Джозефа Питера Хансена[349], сменившего Рейзингера в Большом театре.

Пассажи, которые в современных постановках зачастую удаляют или перемещают, в оригинальной версии балета пользовались успехом. Один из таких номеров, как подмечает критик Аластер Маколей, — «трогательное анданте кон мото, перерастающее в трагическую кульминацию поистине космического масштаба». Он уточняет: «Если слушать музыку, зная, что Чайковский задумывал ее как часть танца Одиллии, это в корне меняет все представление о героине. Мелодия намного печальнее, безысходнее и масштабнее, чем все, что было когда-либо написано для Одетты»[350]. Однако кому в действительности предназначалось исполнять номер, остается загадкой до сих пор. В репетиционной версии анданте кон мото называется па-де-сис. В 1877 году афиши указывали его как па-де-сенк, а афиша 1878 года — как па-де-сис[351] с участием двух ведущих танцовщиков и восьмерых учеников. Впоследствии его просто вырезали[352]. Подобных примеров много. В действительности, за исключением основных персонажей, их конфликтов и очаровательной музыки Чайковского, в «Лебедином озере» было (или есть) очень мало постоянных элементов.

В итоге, несмотря на всю ограниченность Рейзингера, композитору оказалось намного проще работать с ним, чем с двумя балеринами, исполнявшими двойную роль Одетты/Одиллии[353]. Первой была Пелагея Карпакова, второй — Анна Собещанская, начавшая выходить на сцену с четвертого показа (28 апреля). Ни одна из танцовщиц не разобралась в роли до конца, но обзоры 1877 года сходятся во мнении, что вторая, долго тянувшая репертуар Большого театра исключительно на своих плечах, выглядела более сильной актрисой. Недостатками Карпаковой давно считали «неуверенность» и «недостаток энергии в движениях, обнажающий отсутствие мышечной силы». Ее позам и поворотам не хватало четкости. Один критик назвал их «мягкими», употребив фразу «не твердо», — которую, из-за опечатки или же намеренно, написал как «нет ведро». Карпакова была красива и усердно трудилась, но рецензент высказал опасение, что «время и гигиенические средства» не всегда могут исправить недочеты[354].

Они и не смогли. Театральный обозреватель Дмитрий Мухин заметил: «Балерина делала все возможное, чтобы вжиться в роль сказочного лебедя, но, будучи плохим мимом, не сумела произвести впечатления»[355]. Он также утверждал, что музыка Чайковского, чересчур симфоническая, раздражала бо́льшую часть исполнителей: было совершенно не ясно, где начинались и где заканчивались номера. Журналист упомянул и доказательство злоупотребления служебным положением: «Во время постановки [„Лебединого озера“] стало ясно, что какая-то злая сила начала оказывать на госпожу Собещанскую неблагоприятное воздействие. Для своего бенефиса 28 апреля ей пришлось довольствоваться четвертым представлением этого балета, хотя, как главная танцовщица, она вполне обоснованно должна была получить новую постановку и выступать на премьерном показе»[356].

Главный вопрос — почему не Собещанская вышла на сцену на премьере? — мучил всех до тех пор, пока с объяснением не выступил Карл Вальц. В мемуарах он описывает «мрачную и неприятную» историю о взлете и падении балерины, чья карьера началась как сказка, а закончилась кошмаром[357]. В юности она купалась в восхищении высокопоставленных придворных. О ней «доложили вечно скучающему царю Александру II», и тот посодействовал, чтобы девушка получила роль в «Дон Кихоте», «Дочери фараона» и других балетах Петипа. Она также познакомилась с генерал-губернатором Москвы Владимиром Долгоруковым. Мужчине было уже далеко за шестьдесят, и его физическое состояние ухудшалось, однако чиновник все же решил добавить ее в свою коллекцию любовниц, предложив покровительство и фамильные драгоценности. Согласно записям Вальца, пожилой князь, судя по всему, представлял Собещанскую в роли маркизы де Помпадур, а себя — Людовиком XV, но у него не было средств поддерживать этот фарс. После долгих лет расточительства он оказался «гол как сокол». Ему пришлось залезть в известную коллекцию алмазов и изумрудов сестры, чтобы украсить танцовщицу.

Собещанская обладала достаточным тактом, но «имела неосторожность» влюбиться в юного польского танцовщика по имени Станислав Гиллерт, в то время как Долгоруков по-прежнему находился у нее под каблуком. Влюбленные долгое время были партнерами на сцене и затем поженились. Такой поворот событий не устроил влиятельного покровителя, особенно после того, как Гиллерт начал закладывать в ломбард подозрительные безделушки, преподнесенные балерине князем. «Назревал громадный скандал, его с трудом удалось замять, но Собещанская навсегда утратила расположение в высших сферах», — пишет Вальц. Ее карьере пришел конец «всего через 17 лет службы» в Большом театре. Танцовщица лишилась всех привилегий и не удостоилась даже прощального бенефиса, чтобы собрать денег на пенсию. Вальц добавляет, что в итоге, пытаясь заработать себе на жизнь, «бывшая слава московского балета» была вынуждена торговать свечами и мылом на Красной площади.

Скандальный брак предположительно стоил Собещанской ведущей роли, и на премьере «Лебединого озера» 20 февраля 1877 года выступила Пелагея Карпакова, со Станиславом Гиллертом в роли Зигфрида. У этой балерины был собственный могущественный патрон. В 1873 году она вышла замуж за главу Московского сберегательного банка, миллионера Константина Милиоти. Судя по всему, благодаря его влиянию Карпакову повысили до первой танцовщицы; в противном случае ей пришлось бы довольствоваться характерными ролями.

Однако здесь сказка расходится с былью. За месяц до премьеры «Лебединого озера» в газетах появились сведения о том, что Милиоти взят под следствие за хищение. Это означало, что он стал скорее обузой, чем влиятельной опорой, а романтическая интрига Собещанской на самом деле не положила конец ее карьере. В 1870-х годах она занимала лидирующую позицию на сцене Большого и сохраняла за собой столь желанный пост официальной танцовщицы при дворе (так же, как Чайковский, ставший официальным композитором Александра III). В 1876 году балерина получила приглашение выступить перед датским королем и его дочерью, а также королем и королевой Греции на празднике, который организовал и посетил Долгоруков. Позднее в том же году она танцевала для Александра II во время его визита в Москву. У Собещанской было достаточно влияния, чтобы требовать — и получать — вознаграждение даже в тех случаях, когда спектакли отменяли или переносили. Как и Карпакова, она получила многочисленные дары от императора и его семьи, включая драгоценности и их сумму в денежном эквиваленте, по случаю вступления дочери царя в брак с герцогом Эдинбургским. Собещанская ушла в отставку с достойной пенсией и жила в уютном доме. История о свечках с мылом — лишь преувеличение провальной попытки ее мужа руководить фабрикой по производству свечей и мыла в Санкт-Петербурге. Танцовщица завершила карьеру в учебной студии, а среди ее учениц была первая великая советская балерина Екатерина Гельцер. Таким образом, тот факт, что артистка получила роль лишь к четвертому показу «Лебединого озера», не имел никакого отношения к ее личным отношениям с генерал-губернатором Москвы. В действительности же балерину куда сильнее интересовала возможность выступить в другом балете, «Баядерке», который Петипа готовил к премьере в Санкт-Петербурге и Москве.

Роль предложили Лидии Гейтен. Сероглазая брюнетка отличалась очаровательными манерами и филигранной техникой. Петипа признал ее талант, поручив партию в «Дон Кихоте», когда девушке исполнилось всего 12 лет. В 1874 году, сразу по окончании училища, Гейтен взяли на позицию первой танцовщицы. Два года спустя она получила ведущую роль в «Лебедином озере». Однако музыка не была настолько сказочной, насколько ей бы хотелось, о чем сама балерина впоследствии говорила в интервью. «Свой первый балет („Лебединое озеро“) Чайковский написал для меня, — утверждала она, — но я отказалась танцевать, потому что [он] совершенно не знал технической стороны балета, и потому это было скучно»[358]. Хотя композитор в то время еще не добился признания, он создал музыку для двух петербургских спектаклей — «Спящей красавицы» (1890) и «Щелкунчика» (1892) — каждый из которых был удивительным по акустическому оформлению. После этого Гейтен изменила свое мнение о таланте Чайковского, однако по-прежнему отзывалась о его музыке как о «неоправданно сложной» для танцовщиков, так как он, по ее мнению, был в первую очередь симфонистом. (Так же балерина относилась и к Александру Глазунову, автору музыки для канонического балета Петипа «Раймонда» 1898 года.) Артистка высказала дерзкое предположение, что композитор многое позаимствовал из балета Юлия Гербера «Папоротник, или Ночь на Ивана Купала» (1867). «Чайковский унес партитуру к себе домой и где-то потерял. Вот почему замечательный балет „Папоротник“ больше не дают», — объяснила она. Никакого подтверждения упомянутой истории нет, но танцовщица очень любила ее рассказывать[359].

Третьей в списке после Собещанской и Гейтен стала более взрослая и менее способная Карпакова, согласившаяся выступить на премьере «Лебединого озера». Благодаря главной роли ее доход был привязан к кассовой выручке от спектакля за вычетом производственных расходов (на гонорары артистов, освещение, реквизит, грим, зарплату копиистов, портных, носильщиков, жандармерии, покупку алкоголя и печать афиш). Доход от балетов, шедших тогда в Большом, был очень скромным, часто намного ниже затрат на производство. Именно так и вышло в случае «Лебединого озера», затраты на постановку которого составили ровно 6792 рубля, что было намного ниже вложений в оперу, но недостаточно, чтобы получить прибыль от показов, даже несмотря на довольно высокий интерес со стороны публики. В первый вечер Карпакова получила на руки 1957 рублей, около половины кассовой выручки[360]. Перед четвертой постановкой Собещанская потребовала оплату авансом, и ей заплатили 987 рублей. Однако после того, как балет потерял свою новизну и цену билетов снизили, кассовая выручка упала до менее чем 300 рублей за вечер. Посредственные сборы явно говорили о том, что Московским Императорским театрам срочно требовалась финансовая реорганизация. Балетная труппа Большого больше не могла покрывать убытки.

Критики сходились во мнении, что Собещанская танцевала гораздо лучше Карпаковой, но, как и Гейтен, она не оценила музыку Чайковского. Обе балерины сводили композитора с ума постоянными просьбами что-то изменить. Карпакова настояла, чтобы он написал нечто уникальное для сцены бала в третьем акте. Музыкант выполнил ее просьбу, сочинив динамичный «Русский танец», продержавшийся в балете ровно столько, сколько сама артистка[361]. Собещанская хотела новый вариант третьего акта специально для нее, но с просьбой о соло обратилась к Петипа. Тот согласился поставить танец в третьем акте и попросил Людвига Минкуса написать музыку.

Когда Чайковский узнал о том, что происходит за его спиной, то был вне себя от ярости. Композитор успокоился, только создав собственный вариант для Собещанской, с сохранением темпа, структуры и размерности мелодии Минкуса, чтобы балерина могла танцевать то, что они отрепетировали с хореографом. Танцовщица осталась довольна и даже попросила сделать для нее еще одну версию. В итоге они превратились в новое па-де-де в конце третьего акта, которое Собещанская танцевала со своим мужем, игравшим роль Зигфрида. На какое-то время оно вытеснило па-де-сис. Позже па-де-де включили в «Корсара», а в третий акт «Лебединого озера» вернулось па-де-сис. Это были не все изменения, произошедшие с балетом. Даже Чайковский сбился со счета.

Тот факт, что в течение первых шести сезонов спектакль показали в Большом театре 39 раз, не так удивителен по сравнению с тем, что за первые два сезона кассовые сборы упали вдвое, в результате чего Рейзингера уволили. Его сменил Хансен, и балет вернулся на сцену в 1880–1881 и 1882–1883 годах в обновленном виде. Второй круг закончился, когда начали рассыпаться декорации, а у Московских Императорских театров не нашлось денег на их восстановление. «Все это так постыдно и удручающе», — жаловалась патронесса Чайковского, Надежда фон Мекк, вторя рецензентам. Хотя она по-прежнему считала музыку «чистым удовольствием», у критиков, посетивших премьеру 1877 года в Большом, сложилось иное мнение[362]. Вместе с декорациями и танцами, музыка казалась им бесформенной, лишенной контрастов. Не спасли и «всего две репетиции» с «неточным» оркестром[363]. Дирижер переборщил с пристрастием композитора к помпезности, и ведущий скрипач испортил соло, развалив струнную секцию на части.

Таково было мнение, высказанное в газете «Русские ведомости» и, более подробно, в «Современных известиях», чей театральный обозреватель прямо заявил, что, по его мнению, балет был отвратительным. Он нравился детям и распутникам — «лысым поклонникам молодости, красоты и… всяких непристойных картин»[364]. Серьезная публика предпочитала пьесы в Малом театре, являвшемся, по мнению редакции газеты «Московские ведомости», единственной творческой площадкой в городе, заслуживающей внимания. Уличные ярмарки получали большее освещение в прессе, чем балет, и анонсы спектаклей в Большом театре выходили вместе с любопытными рекламными объявлениями, к примеру, от продавца карликовых животных, золотых рыбок и черепах, привезенных из Америки, или часовщика, пытавшегося (по непонятным причинам) купить лосиху.

Один критик «Современных известий» начинает с сюжета «Лебединого озера», затем переходит к музыке, опускает танцевальную часть и завершает обзор описанием декораций. Он выразил свое недоумение по поводу того, что Большой поручил Чайковскому сочинить музыку для постановки, в основе которой лежит «скучная», «бессодержательная» немецкая сказка вместо произведения русского фольклора. Помимо того, что в ней было слишком много «воды», сама любовь принца к лебедю с короной на голове казалась абсурдной. К его удивлению, бо́льшая часть сюжета подчинялась устоявшимся правилам, в отличие от финала. Гром и молнии, тонущие принц и принцесса-лебедь смотрелись «удручающе, если не сказать больше, потому что балеты обычно кончаются всеобщим удовлетворением», то есть счастливо. Зная очень мало, если вообще хоть что-то, о хореографии, рецензент выразил вклад Рейзингера в «Лебединое озеро» одним предложением: «Там были танцы с цветами и без, а еще танцы с лентами и без». Впоследствии он добавил, что «характерным танцам не хватало характера». Мало приятного сказано и в адрес оркестра: «Соло на скрипке было неплохим, но месье Гербер его испортил. Разве это инструмент? Разве это солист? Буксировка по сцене несмазанной кареты доставила бы больше удовольствия. Скрип месье Гербера убил все приятное впечатление от игры на арфе мадемуазели Эйченвальд». Рецензия очень сурова и далека от напыщенной вежливости театральных обзоров предыдущих лет, опубликованных в то время, когда Александр II еще не позволил более свободно выражать мнение в прессе[365]. Обвинение сбавило обороты только под конец, автор с неохотой признал, что, несмотря на все упущения, «балет был успешным, и публика любила его». Композитор смущенно поклонился, а Карпаковой вручили «корзину цветов в форме лебедя».

Весь бюджет ушел на кульминационную бурю, продуманную Вальцем. В мемуарах он заслуженно поздравил себя с тем, как ловко ему удалось создать сцену грозы: «Озеро выходит из берегов и наводняет всю сцену; по настоянию Чайковского был устроен настоящий вихрь — ветки и сучья у деревьев ломались, падали в воду и уносились волнами». Одетта и Зигфрид качались в глубине сцены. На рассвете «деревья… освещались первыми лучами восходящего солнца»[366]. Критики согласились с описанием декоратора и, продолжая презрительно отзываться о постановке в целом, высоко оценили его спецэффекты, включая механическую конструкцию, благодаря которой деревянные лебеди плавали по сцене. Он использовал как старые трюки, например взрывчатку, так и новую технологию дуговых угольных ламп, питающихся от батареи. Вальц также добавил цветную иллюминацию во время первого появления Одетты во втором акте и в знаменитый эпизод с бурей. Инновационное освещение оказалось более успешным, чем ветродув и волновая установка, утонувшие в музыке, несмотря на то, что, согласно журналисту «Русских ведомостей», Чайковский уделил этому фрагменту самое пристальное внимание. Создание балета композитором, писавшим оперы и симфонии, было явлением совершенно необычным, даже революционным, и критику не терпелось услышать результат. Но он не смог: хотя было несколько восхитительных моментов, музыка оказалась «пожалуй, слишком хороша», и, к сожалению, ее смазал финал «из-за стандартной, абсурдной привычки изображать любой пожар или наводнение таким грохотом, что невольно кажется, что ты на военных учениях, а рядом взрывается порох»[367].

Увлечение фантастическими погодными явлениями в конце концов стихло. В последующих версиях балета сцены со штормом будут избегать. Одетта и Зигфрид погибают, но их души, как символ вечной любви, продолжают существовать. Под знаменитую Лебединую тему в си миноре занавес опускается, — а возлюбленные, в большинстве постановок, плывут по озеру.

Одиллия получит известность как Черный лебедь, но в ранних вариантах она не носила черное и не была демоническим противопоставлением Одетте, кем ее сделают впоследствии. (Идея Черного лебедя восходит к временам Второй мировой войны.)[368] Образ, однако, должен был быть загадочным. Афиша премьеры 1877 года указывает Карпакову в роли Одетты, но не сообщает имени исполнительницы роли Одиллии. Вместо нее просто пропуск, троеточие, хотя имена всех остальных артистов, даже играющих совершенно незначительные роли, перечислены. Это создавало некоторую интригу, но, согласно как минимум одному источнику, Карпакова (и, начиная с четвертой постановки, Собещанская) танцевала обе партии: «доброй» девушки и «злой» обольстительницы.

Пропуск вместо имени танцовщицы выглядит как попытка подогреть интерес балетоманов, заставив их терзаться догадками вплоть до середины третьего акта. Это ключевой момент в сюжете: Карпакова, показав зрителям наивную, приятную героиню в лице Одетты, появляется под руку с Ротбартом, загримированная как Одиллия. Она не отличалась от предыдущего персонажа разительным образом, и никто не купился на уловку, подумав, что другая танцовщица пытается соблазнить Зигфрида. Записи о костюмах в третьем акте так описывают наряд балерины: «Пачка из малинового кружева, расшитая золотыми стежками. Полуюбка с корсажем из атласа соломенного цвета, украшенного блестками и позолотой». Для «Русского танца» она надевала пачку того же цвета, но с «цветной бархатной лентой» и «украшение из разноцветных атласных лент в волосах»[369]. В знакомой версии балета, поставленной Петипа, Одиллия соблазняет Зигфрида (и зрителей) своей силой, скоростью и отточенными движениями ног. Жесткая угловатость сменила плавные жесты. Контраст между Одиллией и ее альтер эго очевиден. Однако подобного камуфляжа не было в оригинальной версии 1877 года, и, как не устают подмечать критики, играть двух героинь одновременно Карпакова просто не могла. Как и Собещанская. Таким образом, основной достопримечательностью третьего акта стало не появление Одиллии, а спецэффекты. Когда Зигфрид узнает, что его обманули и уничтожили, Вальц погружает сцену во тьму. Как только свет загорается снова, перед зрителями предстает одетый в красное Ротбарт в образе демона.

В 1895 году, через два года после внезапной смерти Чайковского в его поместье, в Санкт-Петербурге Петипа вместе со своим ассистентом, Львом Ивановым, переработали «Лебединое озеро». Их постановка оказалась в некотором роде данью уважения композитору, который, согласно его письму Вальцу в 1892 году, вынашивал перед смертью еще как минимум одну идею для музыки к балету, предназначавшуюся для Большого театра[370]. Время не пощадило музыканта: даже не успев перейти полувековой рубеж, он уже был совершенно седой, с желтыми из-за табака зубами, и страдал от проблем с желудком. Однако его преданность искусству с годами только росла. Творческий дар причинял композитору страдания, но он сочинял музыку с все бо́льшим рвением. В течение нескольких недель перед кончиной Чайковский упорно делал вид, что находится в отличной форме, пресекая любые разговоры об «омерзительном безносом чудовище» — смерти. «Я чувствую, что проживу долгую жизнь», — хвастал он[371].

Этого не произошло. В 1892 году Россию охватила азиатская холера. Первые случаи зарегистрировали недалеко от Астрахани, на Каспийском море. Полевые госпитали, открытые вдоль торговых путей, не помогли сдержать эпидемию: деревенские жители, включая крестьян и староверов, воспринимали городских — министров, кассиров, переписчиков, докторов и адвокатов — с большим недоверием. Начались антиправительственные мятежи. Люди рассказывали друг другу невероятные истории о том, как кто-то где-то умер, выкапывая картошку из зараженной почвы или засунув в рот грязные монеты. Согласно отчету британского эпидемиолога, «25 июля два крестьянина из Ростова-на-Дону, где холера бушевала уже около месяца, пришли к крестьянину по имени С. в деревне Егоровка, чтобы отдать ему долг. С. долго держал монеты во рту… На следующий день он скончался от холеры»[372]. Болезнь распространялась по стране, пока не достигла не справлявшейся с нагрузкой системы канализации и водоснабжения Санкт-Петербурга.

Дома зараженных дезинфицировали известью и хлоркой, но убить заразу не удавалось. Она продержалась более года, забрав жизни бездельников и неквалифицированных рабочих, рядовых чиновников и, наконец, величайшего русского композитора XIX века. Возбудителей холеры нашли даже в трубах, ведущих в Зимний дворец, резиденцию царя, вызвав переполох среди представителей высшего общества, считавших себя застрахованными от болезни благодаря употреблению очищенной воды и регулярным приемам камфорного масла и капель Гофмана на основе спирта и эфира. Чайковский не страшился болезни, хотя холера унесла жизнь матери, когда ему было всего четырнадцать, разрушив детство мальчика. Композитор заразился, выпив неочищенной воды (предположительно) в одном из ресторанов, где любил бывать со своей семьей и друзьями. Сначала он потерял аппетит, затем пришел черед головных болей, тошноты, диареи и судорог. Его сердце остановилось. Врача, лечившего Чайковского горячими ваннами и мускусом, поносили за легкомысленность.

Концерты в память о композиторе в феврале 1894 года включали малоизвестную постановку второго акта «Лебединого озера», после которой администратор Императорских театров пригласил брата Чайковского пересмотреть весь сценарий балета. Петипа исполнилось 75 лет, когда он предложил поставить спектакль в Санкт-Петербурге. Хореограф уже несколько лет мучился от серьезной болезни, пузырчатки. Зуд, не проходивший годами, невероятно досаждал ему вплоть до 1905 года, когда на улицах Санкт-Петербурга вспыхнули протесты, и он не смог добраться до аптеки. Нельзя сказать, что в «Лебединое озеро» балетмейстер вложил столько же энергии и воображения, сколько в «Спящую красавицу» в 1890 году. Бо́льшую часть «Щелкунчика», последнего балета Чайковского, показанного в Санкт-Петербурге в 1892 году, Петипа доверил своему верному заместителю Иванову. Композитор умер вскоре после премьеры, как и Александр III, души не чаявший в Чайковском и предложивший ему щедрую пенсию от государства. Тот ушел как национальный герой, а музыка удержала Петипа на сцене, когда хореограф задумался о выходе на пенсию, меньше беспокоясь о том, как вызвать восторг публики, и больше — о жене, детях и внуках. Вместо этого балетмейстер усилил единоличный контроль над императорским балетом Санкт-Петербурга.

«Лебединое озеро» Петипа и Иванова сыграли 16 раз за сезон 1894–1895 годов, включая спектакли в Большом театре. Премьера закрыла официальный траур по Александру III, и три показа в Большом были приурочены к коронации нового царя Николая II. «Лебединое озеро» выжило благодаря согласованности и яркости визуальной и музыкальной части, привнесенным столичными балетмейстерами, а также потому, что роль Одетты/Одиллии переходила от одной выдающейся балерины к другой, давая им возможность в полной мере продемонстрировать актерские и технические умения и увеличивая их известность. Однако, чтобы достичь этого, музыку Чайковского опять пришлось изменить: партитура «курсировала» от Петипа к Иванову, следовавшему инструкциям первого, а от них — к танцовщикам. Драма Карпаковой и Собещанской, имевшая большие последствия для «Лебединого озера» в 1877 году, повторилась и в Петербурге между Пьериной Леньяни, пользовавшейся благосклонностью Петипа, и Матильдой Кшесинской, танцовщицей, к которой он испытывал куда более прохладные чувства, окрестив в дневниках «злобной» и «мерзкой свиньей»[373].

Помощник режиссера Николай Сергеев помог записать основные движения танцовщиков, используя пунктирные стрелки, кружки и блоки поверх музыкальной нотации. Созданные материалы подчеркивают одержимость Петипа упорядоченным расположением тел на сцене (он предпочитал четные числа нечетным) и его интерес к общему виду и ощущениям от постановки. Синестезия[374], работающая в «Корсаре» и «Спящей красавице», послужила источником вдохновения при создании декораций и реквизита для «Лебединого озера»: например «небольших садовых кресел» в форме маленьких красных и зеленых табуреток[375]. Венецианские гости на балу появляются с кастаньетами, мандолинами, бубнами и собираются вокруг стола, уставленного разноцветными чашками и бутылками. Перед финалом Петипа задумывал показать шесть нимф и восемь наяд, резвящихся неподалеку от лебедей, однако отказался от подобной идеи. Еще одна мысль, записанная красными чернилами, касалась неопределенного количества сов, бесшумно скользящих над густым лесом. Их повелительница, злая мачеха Одетты, должна была появиться в кустах на переднем плане, где она подслушивает страстный разговор между Зигфридом и его возлюбленной[376]. Ротбарт тоже притаился неподалеку, наивно надеясь, что его скроют птицы, летающие из стороны в сторону.

Перед большим вальсом во вступлении 24 крестьянки выходят на сцену с корзинами цветов в руках. 24 крестьянина маршируют, держа в руках «маленькие дубинки с разноцветными лентами с обоих концов. При нажатии на кнопку из дубинки появлялся огромный букет»[377]. Петипа нужно было лично «наблюдать эффект» прежде, чем он даст свое согласие. Позже хореограф переделал эпизод: с цветами и жезлами появлялись дети, а не взрослые. Весь планшет сцены должен был оказаться покрыт цветами. Если смотреть с балконов, группа танцовщиков выглядела как цветок, где каждый из них был отдельным лепестком. Из партера они смотрелись как калейдоскоп оттенков золотого и голубого. По мере развития сюжета цвет приобретал большое значение. Весенние тона меркли в сцене около озера, когда действие поворачивалось вспять.

Петипа и Иванов объединили первые два акта «Лебединого озера» в один, чтобы зрители смогли взглянуть на Одетту и проникнуться ее бедами перед первым антрактом. Они также подчеркнули контраст между деревенским праздником в честь совершеннолетия и официальным балом во дворце. Пространственные и линейные повторы изображали внешние силы, властвующие над персонажами: преднамеренность была показана как нечто, насаждаемое извне, а не неизбежно происходящее. Солисты существовали в собственной вселенной, где время зыбко и не поддается измерению, а влюбленные убегали в пустоту, в другое пространство, вход в которое открывает музыка.

Музыка, однако, подверглась изменениям. Дирижер и композитор Императорского балета Санкт-Петербурга Рикардо Дриго внес поправки в партитуру в соответствии с хореографическими задумками Петипа и Иванова. Произведение Чайковского переделали, добавив три новых номера из его фортепианных пьес. Оригинальная музыка несла в себе предвестие беды, но в новой версии должна была символизировать надежду для влюбленных.

Роль Зигфрида досталась Павлу Гердту, танцовщику средних лет, а Одетты/Одиллии — физически развитой итальянской балерине Пьерине Леньяни, ранее выступавшей во фрагментарной постановке балета, приуроченной к торжеству в память Чайковского. Она превратила «Лебединое озеро» в демонстрацию своей техники, повторив 32 фуэте, тройные пируэты и быстрые движения на пуантах, которыми ранее, в роли Золушки, покорила петербургскую публику. Фуэте Одиллии были совершенно немузыкальны, однако зрителям нравилось аплодировать и отбивать под них такт. Леньяни исполняла их легко и задорно. Для девочек-подростков из балетной школы артистка стала примером для подражания, что привело к вывихам лодыжек и колен. (Ключевым виновником становилось головокружение: чтобы исполнить фуэте, воспитанницам нужно было, вращаясь, удерживать глазной фокус на зрителях.) Танцуя партию Одетты, Леньяни держала силу под контролем, изображая целомудренный идеал. Ее спина была выразительна, бурре[378] — казались нитями жемчуга. Однако, как дерзкая Одиллия, она бросала вызов строгости Петипа и ставила под угрозу регламент, несколько раз выходя на бис (согласно указу императора, разрешалось не более трех выходов). Хореограф не сопротивлялся: на закате карьеры его успех целиком зависел от нее.

Хотя влияние Леньяни и возросло, но, как и в «Корсаре» и «Дон Кихоте», некоторые из незначительных характерных танцев исчезли в ходе развития балетного искусства. Более того, крупное па-да-де ведущих исполнителей, справившихся с любовной интригой, передвинули, чтобы сюжет, экспрессия и техника достигли кульминации одновременно. Большой дивертисмент, групповой маскарад теряют значение по мере того, как фокус смещается на солистов, исполняющих фирменные номера, привнося в роли нечто новое, даже если оно разрушало драму. Изменения позволили Леньяни включить 32 фуэте и другие «ослепляющие эффекты» собственной разработки в сцену соблазнения Зигфрида. «Она была просто прикована к полу, — восторгается критик Аким Волынский, — и, не отрываясь от него во время вращений, не сводила с публики сияющего счастьем лица, на котором не было и тени усталости. Согласно самой сути этого акта перед нами представал демон, заманивающий чужого жениха в свою паутину»[379].

Леньяни танцевала партию с 1895 по 1901 годы, а затем ушла на пенсию и поселилась на вилле у озера Комо. После ее прощального бенефиса роль перешла к темноглазой Матильде Кшесинской, Черному лебедю, способному на злые помыслы задолго до появления самой идеи Черного лебедя.

Зрители любили балерину ровно за то, что огорчало в ней Петипа: недисциплинированность. К тому же она была обворожительна. Под влиянием ее чар Чайковский, судя по всему, обещал написать балет специально для нее, а опытные критики страдали от провалов в памяти, заявляя, что артистка изобрела многие технические трюки, в действительности придуманные ее предшественницами. «Фуэте — вершина танцевального мастерства Кшесинской», — вспоминает Волынский, напрочь забыв о том, как прежде восторгался цирковым трюком Леньяни. Из движений танцовщицы он почерпнул «внутренний шум и ропот, полные великих и неуловимых идей, передававшихся публике и приводивших ее в неслыханный экстаз»[380]. В мастерстве Кшесинской не было вычурности, настаивал он, и, «учитывая все несовершенство ее ног», она была «великой актрисой поистине феноменальной силы»[381]. Леньяни осталась позади, по крайней мере, так считал балетовед.

Артистка освоила азы балета под руководством Иванова (любившего скрипку куда больше учеников, — вздыхала она), а затем, уже будучи подростком, занималась с бодрыми итальянскими танцовщиками. Она поднялась по карьерной лестнице, неизменно жалуясь на Петипа, не дававшего ей роли в постановках. Задумав лишить предшественницу и соперницу — Леньяни — лавров, Кшесинская присвоила бо́льшую часть ее репертуара, включая роль Одетты/Одиллии. В мемуарах она цитирует мнение критиков, называвших ее, как и конкурентку, «прима-балериной ассолюта» (prima ballerina assoluta) Императорских театров. Это означало, что она обрела «первостепенную» значимость[382].

Скорее всего все было иначе. Кшесинскую взяли в кордебалет Императорских театров Санкт-Петербурга 1 июня 1890 года, вскоре повысили до второй корифейки, потом до первой, после чего — до первой танцовщицы и, наконец, 26 октября 1896 года, до балерины — не примы. На протяжении всей карьеры идеально спланированные простуды, лихорадки и воспаления избавляли ее от ролей, выходить в которых она считала ниже собственного достоинства. Впоследствии Матильду обвинили в том, что она «вмешивается в репертуар», и танцовщице пришлось умолять администратора Императорских театров не «красть балеты» у нее, когда Леньяни ставили на замену[383]. В итоге они обе исполнили величайшие роли в истории балета, начиная от умной Сванильды в «Коппелии», прекрасной одинокой цыганки Эсмеральды в одноименном спектакле (адаптация Петипа истории Виктора Гюго «Горбун из Нотр-Дама») и Спящей красавицы до Одетты/Одиллии в постановке «Лебединого озера» 1895 года, — что стало зенитом их карьер.

Александр Горский

Детский балет-пантомима «Вечно живые цветы» Александра Горского, 1922 год.

Пока Леньяни заставляла Петипа потакать ее капризам, Кшесинская добилась того же от царского двора. Она наслаждалась трехлетним романом с будущим царем Николаем II, заигрывая с ним на глазах у великих князей во время добрачного периода «официально одобренного непослушания»[384]. Балерина родила ребенка благородных кровей. (Сын так никогда и не узнал, кто его отец, однако все стрелки сходятся на великом князе Андрее, а не царе Николае.) Пока их отношениям не пришел неизбежный конец, Кшесинская вела невероятно расточительную жизнь, которую рядовые танцовщицы Императорских театров, получавшие столько, что им еле удавалось сводить концы с концами, не могли и вообразить. Она обедала икрой и ананасами, отдыхала в живописных европейских деревушках, играла в азартные игры, опаздывала к началу балетного сезона, получила французскую «Золотую пальмовую ветвь» и медаль от царя Ирана (того самого, кто потерял голову от сцены кораблекрушения в «Корсаре») и украшала поместье в Санкт-Петербурге редким камнем и древесиной. Главный его зал в неоклассическом стиле был достаточно вместителен, чтобы давать представления. Под ним, по слухам, размещался секретный туннель, ведший к официальной резиденции царя — Зимнему дворцу на другом берегу Невы. Кшесинская коллекционировала изумруды и бриллианты, но, будучи невероятно привередливой, возвращала те подарки из императорской коллекции, что пришлись ей не по вкусу. В мемуарах она терпеливо разъясняет, что драгоценностям, обычно преподносившимся танцовщикам в день бенефиса, не хватало блеска. Балерина попросила одного из великих князей устроить набег на императорскую коллекцию в поисках одного особенного украшения: «Великолепной бриллиантовой броши в виде змеи, свернутой в кольцо, с крупным кабошоном из сапфира»[385], — и получила его.

Когда ее поставили выступать в кринолине XVIII века, который был ей не по душе, Кшесинская закатила истерику в Конторе Императорских театров. Ее оштрафовали, но, вместо того чтобы уступить, танцовщица донесла свою жалобу до царя. Штраф исчез, администратору объявили выговор, а артистке разрешили танцевать без кринолина.

Этот случай стал роковым для Петипа. Он построил карьеру в Санкт-Петербурге под руководством Ивана Всеволожского, уважаемого администратора Императорских театров с большим стажем, но затем был вынужден терпеть двух его преемников. Первым был Сергей Волконский. Он и хореограф работали вместе на протяжении двух лет, с 1899 по 1901 год. Затем должность занял Владимир Теляковский, бывший полковник конной гвардии, повышенный с позиции директора Московских Императорских театров до администратора в Санкт-Петербурге. Балетмейстер казался ему немощным пережитком прошлого, человеком, которого давно пора было отправить на пенсию. Петипа остался в одиночестве и без защитников. Совещания по поводу репертуара проводились без него, кареты не подъезжали к дому, чтобы отвезти на репетиции. Последний его балет провалился, а тот, что он планировал поставить следом, отменили. В дневниках мастер списывает собственную неспособность изменить ситуацию на преклонный возраст, а также на Кшесинскую.

Она так никогда и не избавилась от нелепого ощущения, что ей все должны, — даже после того, как у нее родился сын, распухли лодыжки и появились боли в суставах. В 1904 году, сразу после того, как балерине исполнился 31 год, ей присвоили звание «Заслуженного артиста Императорских театров»[386]. Два года спустя Кшесинская опустилась до жалкой мести в адрес балерины, обошедшей ее в звании, выпустив на сцену живых цыплят во время выступления соперницы[387]. Только в свои пятьдесят женщина обретет некоторую степень сознательности. К тому времени она уже долго будет жить не в России, а та страна, которую она знала, прекратит существование. Столицу перенесут из Санкт-Петербурга в Москву, и привилегиями правительства отныне станет пользоваться Большой театр, а не Мариинский.

Николай II взошел на трон 14 мая 1894 года. В то время как его дед, Александр II, был провозглашен царем в период упадка России на международной арене, Николай получил под свой контроль процветающую империю, восстановленную, как и сам Большой театр, под сильным авторитарным правлением Александра II и III. Однако это отнюдь не значило, что молодой человек был готов к престолу: в ноябре 1894 года, в возрасте 49 лет, внезапно скончался его отец. Николаю на тот момент исполнилось 26, и он недавно обручился. Роман с Кшесинской давно завершился, по крайней мере для него. Во время коронации в Москве на душе у него лежал тяжкий груз. Через год после смерти его отца, руководствуясь в большей степени геополитическими соображениями, чем чувствами, Николай II взял в жены Аликс Гессен[388], канонизированную много лет спустя как святая мученица Александра. К моменту коронации у них уже была дочь, Ольга. Императрицу не сильно заботили оперы и балеты, она предпочитала посвящать свое время церкви (как лютеранской, в чьих традициях была воспитана, так и православной) и государственным делам. Она родила сына, Алексея, но ребенок страдал от малоизученного заболевания, гемофилии B, доставшегося ему по наследству от прабабушки, королевы Великобритании Виктории. Малейший порез мог привести к смертельной потере крови, и, когда ему было шесть, трагедия чуть не произошла. В надежде исцелить мальчика царица обратилась к таинственному сибирскому лекарю, Григорию Распутину. Тот провел годы при дворе и оказал, согласно историческим документам, мощное негативное влияние на императорскую чету и государственные дела во время Первой мировой войны. Хотя он и любил выставлять себя напоказ на публике и обольщать аристократок, нет никаких доказательств историй, обсуждавшихся на улицах Петербурга, о его сексуальных отношениях с Александрой Федоровной (по этому поводу даже опубликовали знаменитый плакат с псевдопорнографической карикатурой). Разумеется, больного Алексея целитель тоже не вылечил. Само присутствие фальшивого монаха при дворе, как считается, послужило катализатором конца самодержавия в России. Убийцы Николая позаботились, чтобы сам Распутин не дожил до того момента.

В 1896 году Кшесинская поехала из Санкт-Петербурга в Москву танцевать на торжественном мероприятии 17 мая для царя Николая II и выступила, как она сама говорила, в «обычных спектаклях» в Большом театре. Церемония коронации традиционно включала банкет для почетных гостей и грандиозный праздник на открытом воздухе, а также концерты, фейерверки, оперу и балет. Публика на гала-спектакле выглядела напыщенной. Мужчины в форме, медалях и лентах сидели в партере, и полное отсутствие их реакции на ее выступление лишь усилило беспокойство танцовщицы. «Я была там, одна, разрываемая двумя противоречивыми чувствами, — радостью разделить патриотизм всей России, — вспоминала артистка, — и подавленным, одиноким криком моей любви»[389]. После московских сцен из оперы Глинки «Жизнь за царя» последовала pièce d’occasion Петипа — одноактный балет «Жемчужина», рассказывающий о путешествии Джинна Земли на дно океана, чтобы похитить Белую жемчужину — самую драгоценную и идеальную на свете — для украшения своей короны. В качестве драматических персонажей использовались в том числе российские сырьевые ресурсы, которые угнетенные рабочие извлекали из подземных недр на покоренных территориях Кавказа в опасных условиях. (Длинные смены, ничтожное жалованье, нехватка еды и преждевременная смерть в спектакле не упоминались.) Мужчины танцевали, наряженные как слитки золота, серебра, бронзы и железа. Итальянка Леньяни исполняла роль Белой жемчужины в костюме из жемчужных раковин. Кшесинская играла одну из менее идеальных сестер главной героини, Желтую жемчужину, однако до этого вдовствующая императрица попыталась исключить ее из программы, чтобы сберечь непорочность праздника по поводу коронации. У нее были причины вмешаться. Балет завершался «сценой с полуголыми морскими нимфами и сиренами, томно смотрящими по сторонам, пока они купаются перед похожим на Адониса Тритоном». Эпизод должен был продемонстрировать любовь царя к его «безупречной, неотразимой» жене[390].

Александр II, дедушка Николая, взошел на престол под фейерверки, запущенные в его честь, а также одновременно с открытием Большого после реконструкции. По случаю восхождения на престол Николая светили «сотни электрических огоньков» — посланников из мира духов, как казалось Кшесинской, наблюдавшей за ними из окна номера в отеле. Выключатель, зажигающий огоньки, был спрятан в букете цветов, преподнесенных царице в Кремлевском дворце на закате. «Он послал сигнал Московской электростанции, — рассказывала брошенная императором балерина, — после чего все осветилось. Я пошла было полюбоваться, но вскоре передумала: пробраться сквозь наводнившую улицы толпу представлялось решительно невозможным. Но мне удалось насладиться главной частью иллюминации Кремля»[391]. Как и сотни иностранных репортеров, танцовщица, должно быть, ощущала странный разрыв между современным электрическим блеском, создаваемым «огромными иллюминированными фонтанами», и «беспорядочными средневековыми пейзажами» Москвы. Целью подобных излишеств было облагородить бедняков. Лишения и невзгоды никогда еще не смотрелись так хорошо. Замызганные простолюдины, стоявшие в очередях, чтобы бросить копейку в чаши для пожертвований, обрели, по мнению графа Владимира Ламздорфа, «возвышенный ореол истинного достоинства и величия»[392].

Однако потом произошла катастрофа: в отсутствие достаточного количества полицейских массовые гуляния, проходившие на северо-западе Москвы на Ходынском поле, закончились давкой, унесшей жизни более 1300 человек. Полиция не смогла сдержать натиск толпы, пытавшейся продвинуться к лавкам, где раздавали эмалированные коронационные кружки (в которых, по слухам, были золотые монеты), а также колбасу, имбирные пряники и пиво. Гулявшие застревали в канавах, вырытых, чтобы направлять людей к киоскам, и их просто растаптывали. Однако огромные человеческие жертвы лишь «омрачили» торжества, по словам личного камердинера царицы, и, несмотря на некоторые колебания ближнего окружения царя, не остановили Николая II от посещения грандиозного бала в ту же ночь[393]. Это было спорное решение и недоброе предзнаменование.

Павел Пчельников, директор Московских Императорских театров до и после коронации Николая II, жаловался на то, что Москва — «глупый город», «город только на словах» и «слишком большая игровая площадка для собак». Старомодный бюрократ с тремором головы, он представлял собой типаж руководителя, из-за которого спектакли начинают лишь после того, как он займет место и подаст сигнал под звон своих медалей. Когда-то нарочитое, его пренебрежение балетом постепенно слабело, по мере того как он все больше бездельничал и распространялся в официальных письмах обо всем, кроме работы. Пчельников писал о приобретении «двухколесного велосипеда» как «хорошего средства передвижения для тех, кто не любит ходить пешком», об «изменениях в освещении с приходом осени», о гриппе жены, о дочери, рожденной вне брака, нехватке сельтерской воды, гордости за то, что научился печатать, и страхе, что чрезмерное использование пишущей машинки «Ремингтон» в переписке с императорским двором может оскорбить тех, кто отстает от технического прогресса[394]. Его забота об артистах сводилась к тому, что директор не хотел сообщать им плохие новости: один раз попросил оплачиваемый больничный, чтобы отвертеться от этой задачи, из-за чего люди остались на своих должностях[395]. В докладе о самоубийстве врача Большого театра Пчельников превзошел сам себя по степени безразличия. (Он имел «честь сообщить» Всеволожскому, что Александр Живаго, доктор, а также внештатный сотрудник, «повесился в собственной квартире».)[396] Директор высоко ценил оперы Чайковского, особенно «Пиковую даму», но оставлял без внимания его балеты, или даже сам этот вид искусства в целом, если не считать возмущения расходами на приезд итальянских артисток в Москву. Он отметил, что уход композитора ознаменовал конец эпохи, но не уточнил, кто мог прийти ему на смену.

К тому моменту как Пчельников вышел на пенсию в 1898 году (продолжив работать неполный день), условия в Большом театре изменились к лучшему. Балет больше не представлял собой жалкое зрелище, запертое в рамки финансовых ограничений, налагаемых царским двором. Радикальные сокращения, проведенные в предыдущее десятилетие, стали решающим фактором. Начали поступать новые инвестиции. Ветхие, измученные жизнью декорации заменили, освещение усовершенствовали, а качество спецэффектов повысилось. Пока полчище итальянских балерин в Большом приносило русскому балету финансовый успех, в частных театрах, открывшихся в Москве, выступали местные таланты. Общественные настроения изменились: казалось, что однажды Большой может стать достаточно модным и роскошным, чтобы принимать почетных гостей уровня Франца Фердинанда. Театр воспитал таких знаменитых танцовщиц, как Лидия Гейтен, Аделина Джури[397] (рожденная в Милане и обученная в Москве балерина с «выдающимися способностями» и «графически безупречными линиями») и Екатерина Гельцер, а впоследствии и танцовщиков Василия Тихомирова, Михаила Мордкина[398] и даже артиста «Русских сезонов» Леонида Мясина[399].

Возможно, балетмейстеру Алексею Богданову и не хватало гениальности Петипа, но он обладал неким непристойным мастерством шоумена, как и его ближайшие преемники: испанский хореограф Хосе Мендес, поставивший модную экзотическую балетную феерию «Индия», и Иван Хлюстин, сочинивший непопулярный экзотический спектакль «Звезды» по сценарию Карла Вальца. Последний был благопристойным человеком, слегка преувеличивавшим свои заслуги. В Конторе он называл себя не сотрудником театра, а одной из его самых ярких достопримечательностей[400]. Отражая утонченные чувства балетмейстера, действие в его постановке разворачивается во времена Людовика XIV и опирается на старомодные групповые танцы. Хлюстин взял на себя ведущую роль, то есть графа де Кастро, покинувшего прекрасную Клермонд (сыгранную Джури) из-за влюбленности в Утреннюю звезду, Венеру (партию танцевала Любовь Рославлева[401]). Мечты прерывает пантомима: графа вызывает на дуэль брат Клермонд. Раненый герой возвращается к великодушной невесте.

Пчельников подписал контракты на эти балеты до того, как перешел на должность цензора в одном из частных театров. Теляковский после назначения обнаружил в Большом «мирную и спокойную», но скучную «патриархальную атмосферу». «Не было ни волнений, ни ссор, ни происшествий, люди даже не боролись за должности, поскольку все члены труппы вели себя очаровательно и скромно, и, главное, Москве порода голосистых и несдержанных балетоманов Санкт-Петербурга была неведома»[402]. Новый директор добавил немного огня, взяв на службу многообещающего юного балетмейстера Александра Горского. Таким образом он обеспечил будущее московского балета, а значит, и сохранение важнейших традиций и репертуара.

Жизнь родившегося в 1871 году Горского оказалась не более продолжительной, чем Чайковского. В детстве он был слабым и часто болел. Когда мальчику исполнилось восемь лет, отец, бухгалтер, зачислил его в Санкт-Петербургское коммерческое училище, но успех сестры, студентки балетного отделения театрального училища, побудил Александра пройти пробы и присоединиться к ней. Первый год учебы оплатил отец, после чего, за хорошую успеваемость, целеустремленный танцовщик получил стипендию. Его первая поездка в Москву состоялась в 1896 году, когда артист присоединился к страдавшей от безнадежной любви Кшесинской, выступив на торжественных гуляниях в честь коронации Николая II. Он вышел на сцену в костюме бруска бронзы — одного из элементов, боровшихся от имени Джинна Земли против Короля кораллов и сил моря. Петипа пригласил Горского в кордебалет Мариинки, где тот сыграл роль Принца Дезире в «Спящей красавице» и исполнил китайский танец в «Щелкунчике» 1 июня 1889 года. С помощью балетмейстера он попал в окружение Владимира Степанова, создателя «нотнолинейной» системы записи балетного танца, впоследствии изложенной им в книге «Азбука движений человеческого тела» (1892). В 1896 году Горский использовал эту методику для записи «Спящей красавицы» Петипа. Императорские театры не выделили никаких средств на его проект, и он был вынужден платить помощникам из собственного кармана. Впоследствии танцовщик пользовался нотнолинейной записью на протяжении всех девяти дней и семнадцати репетиций, которые понадобились ему для постановки балета в Большом в 1898 году. У спектакля были определенные проблемы, однако проделанная им работа изумила тогдашнего балетмейстера, Хлюстина, и Горский отказался от предложенной должности первого солиста в Мариинском театре в пользу поста режиссера в Большом.

У него было мало опыта в качестве хореографа и никакой заинтересованности в том, чтобы им стать, пока он не познакомился с группой художников — мебельщиков и изготовителей керамики, ткачей шелка, станковых живописцев, (и писателем Чеховым), — которые часто бывали у предпринимателя и любителя искусства Саввы Мамонтова. Со временем к ним присоединился архитектор, и все вместе они разработали неонациональный, народно-фантастический стиль, подстегнувший творческое воображение Горского. Он решил добавить в балет больше эстетики и нашел ее в оригинальной версии «Дон Кихота» 1869 года, благодаря чему разрыв между российскими крестьянами и французскими придворными удалось значительно сократить. Хореограф представил натуралистичную версию «Дон Кихота» в Большом театре 6 декабря 1900 года.

Реквизит доставляли из Санкт-Петербурга, и десятки страниц казенных бумаг ушли на то, чтобы обеспечить транспортировку резервуаров для фонтанов, стрел, колчанов, паука, черного железного панциря, а также обязательной уздечки и седла для осла/лошади. Балетные юбки тоже привезли из столицы, хотя танцовщицы в Москве, ввиду немного отличающегося хореографического лексикона, называли их не туниками, а пачками. Декорации, впрочем, разительно отличались от тех, что использовали в Петербурге. Спонсируемые Мамонтовым художники, выступившие в качестве сценографов, Александр Головин и Константин Коровин насытили сцену цветом, переместив главного героя из мира устаревших шуток и скрипучих жестов в свежее пространство, наполненное зеленым, голубым и розовым. Горский добивался реалистичного вида и ощущений, того, чтобы действия героев были мотивированы драматическими соображениями, а не просто вписаны в геометрические формы — идеал Петипа в его старческом слабоумии, а может, даже и в юности. Новый «Дон Кихот» делал акцент на массовых сценах и гуле голосов сплоченного ансамбля. Стандартная формула осталась в силе: «Интрига в первом акте, сцена видения для женского кордебалета и солисток, куда мужчинам открыт вход только в мечтах, и, наконец, свадебное торжество»[403]. В руках Горского, как и в руках его последователей в Большом театре в XXI веке, балетный «энтузиазм» Москвы вытеснил петербургский «академизм»[404].

Спектакль вызвал жаркие дебаты в прессе и довел до истерики Петипа, его первоначального хореографа. (В мемуарах он назвал Горского одним из «профанов».) Этот «Дон Кихот» оскорбил поклонников, поддерживающих заслуженного балетмейстера (и старый режим дал отпор со страниц «Петербургской газеты»). Постановщика обвинили в том, что он пожертвовал танцем в угоду другим искусствам, а также в плагиате (писали, что автор «запачкал руки») и негативных изменениях, внесенных им в музыку. Его назвали «декадентом» и «московским схизматиком», почерпнувшим лучшие идеи из водевилей и кафешантанов (сafé chantant)[405]. В других источниках утверждали, что режиссер «уничтожил вековые традиции балетного искусства, не менее древнего, чем любовь». На это он ответил, что «нам ничего не известно о древних танцах, за исключением горстки дивных поз, на которых построили наше искусство — мы сами»[406].

Хотя шквал критики в прессе и обескуражил Горского, он не отклонился от намеченного курса. Его стиль привлек в Большой не расположенную к балету публику, и театр из полупустого превратился в забитый до отказа. Помимо этого, «Дон Кихот» позволил хореографу получить решающую поддержку младших танцовщиков, кому он в отцовской манере читал лекции о своем видении свободного будущего театра, представленного в пользующейся неизменной популярностью вариации Китри с трепещущим веером в финальном акте.

В 1901 году Горский поставил «Лебединое озеро», сохранив многое из версии Петипа и Иванова, но в то же время добавив несколько собственных идей. Балет будет меняться и дальше, как в России, так и за ее пределами, иногда из-за бюджетных ограничений, острой нехватки лебедей или костюмов лебедей, иногда — по серьезным политическим соображениям. Советы упразднили как мистицизм спектакля, так и его трагический финал. Разработали близкий вариант со счастливой концовкой, затем убрали, а потом вновь вернули. Постановка предоставила богатую почву для феминистской критики и анализа в духе Фрейда, но была также воспринята как притча о самом балете — мягкости материалов, использующихся при создании костюмов, ранимых, подвергающихся нападкам исполнителях, о том, что балерина умирает, если не может вырваться на свободу, придерживается ритма музыки, а не создает свой, повторяет формулировки, а не придумывает их. Балет подразумевает красоту, юность и нечто божественное, и потому сильнее, чем другие виды искусства, страдает от иллюзии идеальности оригинала: убеждения, что первая версия, вне зависимости от того, как на нее отреагировала аудитория, должна быть лучшей.

Открытка с фотографией Екатерины Гельцер в «Баядерке».

Однако не существует идеала, который можно найти, а тем более сохранить. Разумеется, популярность «Лебединого озера» нельзя целиком приписывать нескладному сотрудничеству Рейзингера и Чайковского в 1877 году. Балет получил известность только после нескольких переработок: сначала в Большом в Москве и Мариинке в Санкт-Петербурге, затем во всем остальном мире. Спектакли под названием «Лебединое озеро», идущие в мировых театрах, представляют собой обособленную, абстрактную версию того, что придумали Петипа, Иванов и Горский; Чайковский, Минкус и Дриго; Собещанская, Леньяни и Кшесинская. Танцовщицы вышли на пенсию, оставшись героинями, создавшими искусство, — искусство, пытавшееся их уничтожить, искусство, постоянно требующее новых тел, чтобы увековечить себя в истории.

Попытки Горского преобразовать балет обострили анемию, нервные срывы и проблемы с сердцем, преследовавшие его с детства. Он продолжал делать упор на натурализм, в одном из случаев заменив пачки и пуанты на мантии и сандалии. Его менее причудливый и более строгий стиль определит характер танцев в Большом, который в итоге, под конец XIX века, станет стабильным театром с примечательным прошлым и многообещающим будущим. Ряд коронаций — три за сорок лет, — когда город и сцену посещали представители высшего света Санкт-Петербурга и всего мира, сделали Москву и Большой театр центром внимания. В нем появились прожекторы, обновили освещение и другое оборудование, а вместе с ними и технику танца и педагогические методы. Несколько величайших танцовщиков и спектаклей обеспечили Большому популярность в течение ряда лет после 1883 года, когда он чудом избежал закрытия. К концу XX столетия он с полным правом мог заявлять о собственной традиции, отличной от традиций Санкт-Петербурга и Европы.

После смерти Петипа в 1910 году главным российским хореографом стал Горский. Он уже перерос систему Степанова как способ записи и сохранения танцевальных движений. Музыкальных знаков, лежащих в ее основе, оказалось недостаточно, чтобы разметить физическое пространство. В качестве альтернативы режиссер начал фотографировать артистов, движимый желанием оценить точность их поз. По мере того, как он заполнял фотоальбом «хореографическими снимками», его интерес к фотографии становился все больше похож на навязчивую идею. Балетмейстер отступил от бытующего «нейтрального» стиля, поэтизируя выражения лиц и акцентируя тонкую игру света[407]. Изображения выглядели размыто, призрачно, на них едва можно различить мимику танцовщиков. Горский оставался самым важным постановщиком в России вплоть до Февральской революции 1917 года. Михаил Фокин, с которым его чаще всего (и неправомерно) сравнивают, покинул свой дом в Санкт-Петербурге, чтобы присоединиться к «Русским сезонам» в Париже. Один из внуков архитектора Большого театра Альберта Кавоса, Александр Бенуа, разработал дизайн и костюмы для парижской эмигрантской труппы. Горский тоже уехал, но сохранил привязанность к Москве. Бородатый и потрепанный, он умер в санатории в 1924 году. Его редко вспоминают как успешного реформатора и часто — как символ величия Большого театра, каким его еще недавно представляли советские власти.

Глава 5. Большевики

Три года Первой мировой войны, — и Российская империя рухнула. Возрождали ее уже Советы, а не императоры и императрицы дома Романовых. Царь Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 года, из-за давления со стороны народа и личного окружения. Десятилетие перед его отречением было наполнено городскими забастовками, опустошением деревень, катастрофами на земле и в море (в ходе Русско-японской войны), нехваткой еды и топлива, а также еврейскими погромами. В 1905 году правитель неохотно согласился созвать парламент, однако Дума, как известно, не сделала ничего для успокоения беспорядков. Мариус Петипа, вспоминая самое зловещее предреволюционное событие, «Кровавое воскресенье», жаловался (уже будучи в преклонном возрасте) на негативные последствия, которые оно вызвало[408]. Русская революция являлась, на самом деле, государственным переворотом, включавшим два этапа: в результате первого (с 23 по 27 февраля 1917) было учреждено неэффективное, не-выборное Временное правительство; после второго (25 и 26 октября 1917) власть перешла в руки большевиков во главе с Владимиром Лениным — настроенным против самодержавной власти политическим активистом из волжского города Симбирска (Настоящая его фамилия — Ульянов, и Симбирск позже переименуют в Ульяновск. Конспиративный псевдоним появился в результате пребывания революционера в царской тюрьме на реке Лена.) Ленин стал идеологическим вождем радикального крыла Российской социал-демократической рабочей партии — ее фракции большевиков. Это было объединение фанатиков. В их версии коммунизма не предполагалось промежуточной буржуазной стадии на пути превращения России в социалистическую страну. Псевдомарксистская позиция Ленина не имела никакой практической основы, представляя собой утопичную фантазию, и, как любые подобные иллюзии, была обречена на провал. Он сам и его последователи цеплялись за веру в неизбежный триумф диалектического материализма, победу социалистической идеологии над прочими формами политической мысли и обещали справедливость всем предполагаемым жертвам загнивающего, упаднического, деспотического правления.

Война, отречение Николая II, формирование Временного правительства, рост региональных социалистических партий, раскол РСДРП на большевиков, меньшевиков и левых эсеров — все это погрузило Российскую империю в хаос. Ленину не удавалось контролировать происходящее, однако он смог использовать фактическое безвластие в стране в собственных интересах. Беспорядки ширились, и главный революционер с сообщниками предложили свое главенство в качестве единственно возможного решения. Ленин оправдывал их чудовищные «достижения» с помощью ораторского искусства, а когда слова не помогали и напряжение возрастало — становился безжалостным и приказывал агентам уничтожать реальных и предполагаемых контрреволюционеров и анархистов, в том числе освобожденных арестантов, занявших московские особняки во время гражданских волнений. «Было невероятно грязно», — так британский агент Брюс Локкарт описывал поместье, откуда вышвырнули анархистов, — этой политической силы Ленин опасался больше всего. «Пол усыпан осколками бутылок, великолепные потолки в дырах от пуль. Пятна вина и человеческие экскременты на обюссонских коврах. Бесценные картины порезаны на лоскуты». Здесь была оргия, прозаично заключает Локкарт. «Длинный стол, накрытый для пиршества, перевернут, разбитые тарелки, бокалы и бутылки от шампанского валяются в лужах крови и пролитого вина. На полу, лицом вниз лежит молодая девушка, проститутка, с пулевым отверстием в шее»[409].

Исключительной безжалостностью в реализации задачи по ликвидации оппозиции отличался Иосиф Виссарионович Джугашвили, приверженец марксизма-ленинизма родом из Грузии. Он учился в семинарии, а юность провел в царских тюрьмах, и более известен под псевдонимом Сталин.

Когда границы Российской империи ослабли, а ее центр обрушился, Ленин стал лидером государства. Страна лежала в руинах. Большинство фабрик остановили деятельность в 1917 году, крестьянские хозяйства разорились. Банки лопнули, вышла из строя транспортная система. Города потеряли связь друг с другом. От отчаяния новый руководитель государства поддержал идею передачи российских территорий Германии, Франции и Британии, а потом просто ждал, что вражеские войска, возможно, отступят. Окончание Первой мировой совпало с началом Гражданской войны в России, в которой столкнулись, если говорить упрощенно, большевики — «красные», и их противники — «белые» (цветовая схема отсылает к якобинцам и социалистам, действовавшим во времена Французской революции). Основной деятельностью едва функционировавшего правительства стала конфискация топлива и продовольствия у иностранных армий и внутренних противников большевиков, после чего они приступили к преследованию своих же сторонников. Тех, кто отказывался отдать имущество, землю и жизнь стране, начали называть «врагами народа».

Под угрозой вторжения немецких войск в Петроград (такое название получил Санкт-Петербург во время Первой мировой войны) в марте 1918 года, Ленин, его жена, охрана и ближайшие приближенные перебрались в Москву. Людям приходилось бороться за жизнь в условиях уличных боев, дефицита продовольствия и морозов. Тем не менее по политическим и утилитарным причинам город стал столицей Советской России, а в 1922 — Советского Союза (термин «советский» происходит от названия органов власти, сформированных рабочими и солдатами. Советы поддержали революцию и стали опорой Временного правительства после отречения царя. Ленин привлек их на свою сторону, выдвинув лозунг «Вся власть Советам!» летом 1917 г.). Большевики заняли золоченые кабинеты и палаты — в 1917-м лояльная им милиция «конфисковала» Кремль у имперских чиновников. Также были оккупированы роскошные отели «Метрополь» и «Националь» и поместья, ранее принадлежавшие аристократам. Чрезвычайная комиссия (ЧК), государственная полиция с безграничными полномочиями, учрежденная Лениным в 1918 году, разместила штаб-квартиру в здании бывшей страховой компании. Задачей ЧК была борьба с оппозицией.

Очевидной целью стал царь Николай II. Ночью 6 июля 1918 года его с супругой, их сына и четырех дочерей, повара, врача, лакея и домашнего спаниеля отвели в подвал купеческого дома в Екатеринбурге. Бывшая императрица попросила стул, ей принесли два. Членов семьи расположили рядами, как для групповой фотографии. Им был зачитан смертный приговор, после чего 12 солдат начали стрелять. Пули отскочили от груди девочек, в одежду которых были зашиты спрятанные бриллианты, поэтому в дело пошли штыки и приклады. Тела сложили в грузовик и отвезли в лес, где раздели догола, залили кислотой, чтобы их нельзя было опознать, пропитали бензином и подожгли, а затем похоронили трупы в неглубокой могиле. Вождь революции узнал об убийстве в своем кабинете в Кремле и пометил отчет словами: «Получил. Ленин»[410].

Все это время Большой театр, символ имперской эпохи, принимавший в 1896 гостей во время трагичного празднования коронации Николая II, стоял на прежнем месте напротив отеля «Метрополь». Композитор Сергей Рахманинов, навсегда покинувший Россию в 1917 году, доехав из Петрограда до Хельсинки в открытых санях, вспоминал закат императорского театра. Он дирижировал в Большом два сезона, и в его памяти остались драгоценные моменты этого периода: красота ежегодных концертов для ветеранов, «фантастическая» постановка оперы Глинки «Жизнь за царя» (звон шпор польских танцовщиков заглушал оркестр, саркастично замечал музыкант) и кот, бродивший по сцене, в то время как Федор Шаляпин исполнял арию для переполненного зала[411].

Кот остался, а вот Рахманинов ушел, «громко» хлопнув дверью, в разгар конфликта с музыкантами и администрацией[412]. Ничего из этого он не упомянул в мемуарах, — подобные проблемы не сравнить с тем, что пришлось пережить его преемникам после революции.

Само здание театра в 1917 году пострадало незначительно: было разбито несколько окон, из кассы украли немного денег. По словам одной из молодых балерин, Анастасии Абрамовой, государственный переворот лишь сорвал расписание занятий: «О да, революция была ужасна, — говорила она в интервью New York Times, — балетную школу закрыли на целых три недели». Танцовщица пропустила несколько уроков. Как подло со стороны «одной из величайших трагедий в истории человечества»![413]

Большевики превратили Большой в неотъемлемую правительственную структуру — чтобы избавиться от ассоциаций с имперской Россией и потому, что им было нужно место для политических собраний. Со сцены театра Ленин обещал в конституции 1918 года, что «права рабочих и угнетенных людей» будут определены и защищены[414]. Там же раз в два года собирался Всероссийский съезд Советов, главный правительственный орган Российской Социалистической Федеративной Советской Республики (РСФСР), члены которого избирались местными Советами народных депутатов. Исполнительный комитет съезда под руководством Ленина управлял делами правительства и определял обязанности комиссаров — глав министерств. Съезд слушал вождя, а тот лишал оппонентов членства в Исполкоме.

Одной из самых серьезных и бесстрашных его противниц стала Мария Спиридонова, защитница рабочего класса, всадившая пять пуль в провинциального советника в 1905 году, — тот угнетал крестьян. В ходе наказания ее избивали, насиловали и долго держали в тюрьме (Женщина вспоминала казаков, допрашивавших ее: «Отвратительно ругаясь, они били меня по голому телу хлыстами и говорили: „Ну же, милая мадмуазель, толкни нам воодушевляющую речь“»[415].) Политическая партия Спиридоновой — левые эсеры — порвала с большевиками, когда Ленин капитулировал в войне с Германией. В попытке сорвать мирный договор Спиридонова организовала в Москве убийство немецкого чиновника высокого ранга. 5 июля 1918 года на верхних ярусах Большого театра во время пятого Всероссийского съезда Советов взорвалась граната. По словам британского агента Локкарта, присутствовавшего на съезде наряду со множеством других иностранных наблюдателей, боеприпас взорвался случайно, его «уронил неосторожный часовой». Зная, что театр окружен войсками, а двери заблокированы, другой британский агент и один француз разорвали и съели имевшиеся при них секретные документы. Другие потенциально опасные предметы были «засунуты под обивку кресел». «Ситуация выглядела слишком напряженной, поэтому мы не смогли в полной мере оценить ее комичность», — добавляет Локкарт[416].

Впоследствии Ленин объявил партию левых эсеров незаконной политической организацией. Позже Сталин арестует и казнит Спиридонову, считавшуюся когда-то героиней борьбы за социализм.

Так как Большой театр был государственным, отречение царя и формирование Временного правительства привели к его немедленной реорганизации, он перестал быть императорским, однако сохранил прежний репертуар. Весной 1917 года должны были ставить оперу «Евгений Онегин», но 1 марта в расписании появилось объявление: «Все репетиции отменяются по причине революции». На следующий день — новый текст: «Бескровная революция, представление отменяется»[417]. Большой сделал попытку вернуться к жизни, завершив сезон комическим балетом «Тщетная предосторожность», который труппа станцевала перед огромным пустым залом[418]. В этот период были поставлены «Дон Кихот» и «Корсар», а также, для открытия сезона 1917–1918 гг. — «Спящая красавица». Когда большевики завоевывали Петроград 25–26 октября, в Большом исполняли «Баядерку» в версии Александра Горского, декадентский имперский балет с «медленным пульсом», игнорировавший дух времени, — но, оставив политику в стороне, восхитительная сценография и мощный ансамбль разорвали временные и пространственные рамки, когда-то наложенные Петипа[419]. Оперу-сказку Римского-Корсакова «Кощей Бессмертный» исполняли в связке с «Иолантой» Чайковского.

Портрет Ленина возвышается над сценой Большого театра под электрической надписью, направляющей «Лучших людей в совет».

Долгие годы в Большом не было постановок о революции. Только один балет, заказанный комиссаром по делам театров, коснулся происходящих событий. Живую картину под названием «Освобожденная Россия» поставил Александр Горский, остававшийся балетмейстером Большого до 1924 года, года смерти Ленина. В спектакле прославляли российских деятелей культуры — особенно тех, кто противостоял имперской цензуре, или, еще лучше, томился в царской тюрьме. На сцене представляли Гоголя, Лермонтова, Пушкина, а также Достоевского, чье частично автобиографичное произведение «Записки из мертвого дома» описывало его четырехлетнее заключение в исправительной колонии в Сибири: нездоровое сознание охраны и жестокость сокамерников. Актеры изображали русских композиторов Мусоргского и Римского-Корсакова в сцене их группового пения с рабочими, крестьянами, моряками, студентами, солдатами и революционерами. Фигура Родины в простых одеждах поднимала разорванные кандалы под звуки гимна французских мятежников — «Марсельезы».

13 марта 1917 года со сцены прозвучал гимн Александра Гречанинова «Да здравствует Россия, свободная страна!» на слова русского символиста Константина Бальмонта. Журнал «Искры» отметил «слезы в глазах аудитории»[420]. Гречанинов написал гимн за полчаса, а доход от напечатанной версии пожертвовал «освобожденным политическим заключенным»[421]. В 1925 году тяготы жизни вынудили его эмигрировать в Париж. Бальмонт уехал еще за пять лет до этого. Оставшийся в Москве Горский оказался меж двух огней: поборники имперских традиций считали его эклектично «левым», а те, кто ждал новых, пролетарских течений в балете, называли закоснело «правым»[422]. Хореограф жаловался, что Большой театр превратился в «каменный короб с хаосом внутри»[423]. Весной 1918 года «сильное нервное истощение вкупе с бессонницей, частые головные боли и проблемы с сердцем» заставили его сделать перерыв в работе[424]. Однако контракт балетмейстера еще не закончился, и он вернулся на службу. Горский балансировал между прошлым и настоящим, предлагая свои версии названий из репертуара императорского театра и одновременно поддерживая модернистские постановки хореографа Михаила Фокина и композитора Игоря Стравинского, которые демонстрировались во Франции антрепризой «Русский балет Дягилева». Культурные тренды начала 1920-х, такие как «танцы машин»[425] Николая Фореггера[426], гимнастический балет в спортивных клубах «Сокол»[427] и эротические ночные представления режиссер считал слишком радикальными. Хотя он и отошел от традиций, но окончательно порывать с ними не хотел. Вместо этого пытался реконструировать наследие русского балета, используя этнографический реализм. Революционеры от культуры начали высмеивать Горского сразу после переворота, но в итоге его подход спас балетную труппу Большого. Театр выжил в качестве советского учреждения сперва благодаря идеологическому переосмыслению классики, а затем — созданию масштабных новых спектаклей на советскую тематику. Большой не превратился в кабаре для пролетариата, как того желали радикалы (и что, возможно, иронично, — ведь таким он был основан).

В 1917 году исчезли аристократы, возглавлявшие театральную Контору. Один из последних, Сергей Обухов, ушел летом в длительный отпуск и не вернулся. Большевики занялись Дирекцией и раскрыли пару секретов. В ложе, предназначенной для «балетоманов высших чинов», нашли тайный ход. Он вел через коридор к смотровому отверстию, замаскированному под вентиляционное, через него бессовестные мужчины могли наблюдать за балеринами, наносившими макияж (гардеробная находилась в другом месте). Чтобы подтвердить, что глазок приносит удовольствия подобного рода, следователи были вынуждены спускаться в тайный ход во время реального представления[428]. Вскоре, однако, смотреть уже было не на что — балеты отменяли, а со сцены звучали политические речи под звуки «Марсельезы».

Временное правительство решило, что управляющим в Большом театре станет оперный певец, лирический тенор Леонид Собинов. Сперва, правда, управлять было нечем. Артист осуждал привнесение в искусство политики. «Меня избрали начальником, — заявлял он, — и я не хочу, чтобы театр попал в безответственные руки», подразумевая революционеров в Петрограде, боровшихся за то, чтобы управлять ведомствами и учреждениями, ранее подчинявшимися Министерству императорского двора. «Пусть берут конюшенное ведомство, винодельни и фабрики, выпускающие игральные карты, — настаивал Собинов, — но театры пусть оставят в покое»[429]. Он хотел сказать, что такие развлечения, как скачки, алкоголь и азартные игры, — совсем не то же самое, что балет и опера. Певец был возмущен и подал заявление об уходе, но поскольку никто больше не имел права занять эту должность, ему пришлось остаться.

Собинов посетил Петроград, где получил от Временного правительства директивы, касающиеся реорганизации. В июне 1918 года Большой стал автономным учреждением под управлением совета, в который входили руководители балета и оперы, дирижеры, хормейстер, четыре солиста (два из оперы, по одному от балета и хора), члены технической и художественной бригад — всего 19 человек. Совет отправил представителя в объединенный комитет профсоюзов работников коммунального и социального обслуживания Москвы. Тот поддерживал Временное правительство, но опасался и презирал большевиков, трактуя события Октября в апокалиптических терминах.

27 октября, в вечер после государственного переворота, исполняли оперу «Лакме»[430]. После этого театр закрыл свои двери. На собрании объединенного комитета 10 ноября предсказали — безошибочно — «розыски, аресты и насилие», начало «долгой Гражданской войны», «потерю свободы слова, печати и собраний» и ускорение российского «экономического и финансового обвала»[431]. В заключении встречи союз социальных служб решил не признавать большевистский переворот. Артисты и персонал Большого обсуждали, как лучше противостоять «захватчикам» и «приказам и действиям большевиков»: «устроить забастовку» или «наоборот, открыть театр»[432].

17 ноября было принято решение продолжить работу, так что актов «саботажа» и «задержек» не наблюдалось. Театр открылся после интервала в три с половиной недели оперой «Аида»[433], величайшей из великих. Известно только об одном инциденте — он произошел, когда объявили, что члены Моссовета (Московского городского совета) займут бывшую царскую ложу. Некто метнул туда самодельный снаряд. Вызвали солдат, входы заблокировали, людей обыскивали и проверяли документы. На «поле боя» в партере были обнаружены револьверы и финские ножи[434]. Представление в зале затмило происходившее на сцене, как говорили соратники Ленина и (преимущественно) его противники. Потенциал театральной пропаганды стал очевиден, хотя и, конкретно в этом случае, в ущерб большевикам.

Вскоре театр попал под контроль марксиста, получившего образование в Швейцарии, весельчака Анатолия Луначарского («У него не привлекательные черты лица, — говорил один из его просителей, — и он слегка картавит, как ребенок».)[435] Он состоял в Коминтерне, то есть Коммунистическом Интернационале, поддерживал связь с левыми организациями Франции. Как народный комиссар просвещения, Луначарский усердно трудился, чтобы Большой и другие государственные театры продолжали работать; он подписывал приказы на выдачу артистам продовольственных карточек и закупку обуви для танцовщиков. С 1917 по 1919 годы стоимость шелка и кожи для балетных тапочек выросла с 6 рублей 50 копеек за пару до 250 рублей. Труппа Большого тратила около пятисот пар за сезон, но после 1917 года пришлось экономить, и обувь артистов превратилась в лохмотья. Воровство тапочек стало серьезной проблемой. Трудности приобретения балетной обуви, обсуждаемые с закройщиками, портными и подчиненными Луначарского, заняли 34 страницы мелким шрифтом.

Под властью большевиков объем бумаг, производимых Большим театром и правительством в целом, увеличился в разы. Бывшую императорскую театральную Контору заполняли чиновники, предпочитавшие сидеть на собраниях и обсуждать протоколы, а не трястись от страха по домам или, как полагалось, маршировать на улицах во имя свободы. Потребовались сотни страниц, чтобы в 1919 году назвать архитектурный шедевр Кавоса Государственным академическим театром оперы и балета, и в 1930 году переименовать его в Государственный академический Большой театр. Обсуждения продолжались, даже когда условия испортились настолько, что встал вопрос о приостановке деятельности Большого.

Революция ворвалась в театр через год после того, как произошла, 7 ноября 1918 года, когда в нем праздновали первую годовщину Октябрьской революции (она случилась в ноябре, согласно новому григорианскому календарю, принятому по распоряжению Ленина). Большой распахнул свои двери для сыновей и дочерей рабочих, а также комиссаров, депутатов, делегатов и других должностных лиц. Исполняли российскую версию французского социалистического гимна «Интернационал», за ней последовало музыкальное действо Александра Скрябина «Прометей: Поэма огня» (1910). Для этого галлюциногенного представления задействовали гигантский оркестр, солиста (игравшего на фортепиано), орган, бессловесный хор (символизирующий первый крик преображенного человека) и электрический прибор, исполнявший партию света. Музыка была экстатичной, крайне дисгармоничной и, как в 1918 году полагали критики, футуристической. Затем показывали знаменитую сцену вече из оперы Римского-Корсакова «Псковитянка», сюжет которой рассказывал историю бесчинств царя Ивана Грозного. Он сжег восставший Новгород, но не тронул мятежный Псков, поскольку самая очаровательная псковитянка, Ольга, оказалась его давно потерянной дочерью. Трагически сраженная выстрелом, она умирает на руках отца. Долгий вечер завершил балет Горского на музыку Глазунова, «Стенька Разин», о казаке-повстанце — в реальной жизни он убивал, насиловал, грабил и поддерживал восстания крестьян на непокорных южных окраинах России в 1660-х. За эти ужасные преступления, старательно игнорировавшиеся авторами спектакля, Разин был четвертован на Красной площади. Большевики считали казака одним из себе подобных. Балетная версия деяний главы повстанцев была ничем не выдающейся, такой же странно-благостной, как и музыка, а танцовщиков нарядили в костюмы, сшитые для оперы. Постановка примечательна тем, что ознаменовала отход от классицизма, предложив нечто новое: балет, героя которого переосмыслил и выбрал коллектив. Программу повторили 12 ноября, для делегатов шестого Всероссийского съезда Советов.

Предвкушение нового старта после освобождения от императорской патронажной системы и фантазии о демократических выборах уступили место разочарованию. Для балета и оперы ущерб был довольно ощутимым. Записи театральной Конторы поместили для сохранности в Троицкую башню Кремля, поврежденную во время стрельбы в октябре 1917 года. Уцелевшие бумаги в итоге разделили между Российским государственным архивом древних актов и Российским государственным архивом литературы и искусства, никак их не упорядочив. Документы времен Петипа в Большом оказались испорчены. Его московскую квартиру заняли солдаты, и когда дочь хореографа, Надежда, вернулась домой, ее встретил хаос: «Из шкафов и сундуков вытряхнули все. Бумаги, письма, документы: архив Мариуса Ивановича был рассеян по полу, затоптанный, смятый, разорванный»[436]. Официальные документы, хранившиеся вне дома, вероятно уничтожили — как запятнанные связью с имперским прошлым[437].

Репутация Большого была опорочена, ведь он являлся эмблемой царской власти, и потому новое правительство в 1917-м обсуждало его дальнейшую судьбу, и на закрытых совещаниях, и публично. В одной статье подняли вопрос «Должен ли существовать Большой?»[438]. Ответом, данным в последующих материалах, было: нет, однозначно нет, однако это утверждение оспаривали тем, что закрыть театр может оказаться дороже, чем оставить его открытым — придется выплачивать пенсии, следить за зданием, дабы предотвратить вандализм. Тем не менее проблему продолжали обсуждать с точки зрения и идеологии, и финансов, особенно в период кризиса 1918–1919 гг. Владимир Галкин, комиссар, контролировавший московские школы, спросил на собрании: «Чьи эстетические интересы обслуживают наши театры? „Кармен“, „Травиата“, „Евгений Онегин“ — это буржуазные оперы. Ничего для народа, для рабочих, для красноармейцев». Он убеждал, что «уж лучше бы подмостки Большого театра были использованы для агитации и пропаганды». Той зимой не хватало топлива, и Галкин язвительно добавил: «Хватит ли у нас решимости позволить бросать драгоценное топливо в прожорливые печи московских государственных театров для щекотания нервов буржуазных барынь в бриллиантах, в то время как лишняя отапливаемая на эти дрова баня, быть может, спасет сотни рабочих от болезни и смерти?»[439]

Народный комиссар просвещения, Луначарский, на собрании отсутствовал, так что некому было защитить Большой от ворчливых нападок. Ленин поставил вопрос на голосование, но предварительно невозмутимо заметил: «Мне только кажется, что товарищ Галкин имеет несколько наивное представление о роли и назначении театра. Он нужен не столько для пропаганды, сколько для отдыха от повседневной работы. И наследство буржуазного искусства нам рано еще сдавать в архив»[440]. Вождь сказал свое слово. Голосование закончилось поражением Галкина.

Оставался вопрос, который долгое время игнорировали: об упразднении скудно финансируемого театрального училища, во всяком случае, о прекращении субсидирования оплаты помещений и питания. Оно пережило революцию и было закрыто, как замечала Анастасия Абрамова, лишь на несколько дней во время стрельбы. Балетная комиссия решила, что училище продолжит работать, чтобы у будущих звезд не возникло желания покинуть страну. Его директор настаивал на сохранении дореволюционной учебной программы, включавшей изучение церковных гимнов на старославянском, слова Божьего и духовное чтение, — все это марксизм предавал анафеме[441]. Финансовые проблемы, упрямство руководства и мороз в классах заставили училище приостановить деятельность зимой 1918–1919 гг. Был собран комитет, чтобы привести учебную программу в соответствие с политическими реалиями. Планировалось отменить Табель о рангах для исполнителей, аристократическую систему, помещавшую кордебалет на нижний уровень, — как и рабочий класс. Корифеи, «буржуа» балета, располагались в середине, а солисты — наверху, словно благородная элита. В характерных танцах теперь предстояло делать акцент, подобно атлетике, на «физической культуре». Через некоторое время в училище[442] стали особо поощрять обучение национальным танцам. Некоторые из них были предположительно аутентичными, привезенными из провинции, но большая часть выглядела абстрактно. Иллюзия их «народности» оказалась привлекательной, поэтому во время правления Сталина танцовщиков и певцов из Москвы отправляли в провинцию, чтобы они обучили местных возникшим эксцентричным традициям. Так, национальные танцы Армении, Азербайджана, Грузии, Узбекистана и других советских республик сделались карикатурами на самих себя.

Совету театра не удалось урегулировать деятельность Большого. Базовые административные вопросы о пенсиях, отпусках и выступлениях на других площадках оставались нерешенными. В итоге орган распустили, заменив другим, столь же неэффективным. В конце концов Луначарский осознал, что необходимо навести порядок в Большом: это касалось и его, как ответственного наркома просвещения, и самого дела большевизма. В 1919 году он назначил нового директора: верную большевикам чиновницу Елену Константиновну Малиновскую (1875–1942). Угрюмая, тучная, краснолицая из-за курения, она не разбиралась в культурной сфере, знала только некоторые основы и помогала своему мужу, архитектору, при строительстве «Народного дома» — там устраивали бесплатные лекции и публичные концерты в ее родном Нижнем Новгороде. Надо отдать Малиновской должное: она никогда и не притворялась знатоком, и потому старалась «позволить танцовщикам танцевать так, как им хочется», даже если это приводило к опошлению сольных партий[443].

Политическое восхождение Малиновской началось в 1905-м, когда она примкнула к РСДРП и стала участвовать в акциях агитпропаганды. После переезда в Москву женщина получила место в отделе культурного просвещения Моссовета. Елена Константиновна жила в том же здании, где работала, и проводила долгие часы за рабочим столом, окруженная телефонами, при этом никогда не повышала голос (даже когда ругалась на кого-нибудь) и всерьез относилась к своим обязанностям, демонстрируя исключительную надежность. Карикатура запечатлела ее выражение лица, а также приверженность моде начала 1920-х на шелк и фетровые шляпы; подпись гласила: «Сегодня она мрачна»[444].

Старшие артисты Большого сопротивлялись усилиям Малиновской снять с их спин груз имперских репрессий и неоднократно пытались вынудить ее покинуть пост. На словах она служила артистам, но на деле подчинялась Луначарскому (а в итоге, Ленину).

Так члены труппы поняли, что профсоюзы, предположительно представлявшие их интересы перед директоратом, на самом деле бессильны. Любое решение должен был утвердить нарком. Протоколы заседаний танцовщиков в июне 1918, октябре 1919 и декабре 1919 годов демонстрируют глубину их недовольства. Одни солисты ушли, другие поддерживали идею отделения балетной труппы от Большого театра. Однако, несмотря на сильное возмущение новым директором, они выбрали в директорат своего представителя, Владимира Кузнецова, окончившего балетную школу в 1898-м. Он танцевал в Большом и снимался в немом кино, в общей сложности в четырех картинах. Кроме этого, Владимир судил конкурс сатирического журнала на самые красивые женские ноги (участницы представляли фотографии своих обнаженных икр для его внимательной оценки). Роман с Софией Федоровой, ведущей балериной Горского и будущей участницей «Русских сезонов» Дягилева, поспособствовал его скромной карьере. Кузнецов появился в постановке «Дочь Гудулы», танцевал гопак (казацкий танец) в «Коньке-Горбунке», и есть фотография, на которой он одет для мазурки — предположительно, в «Лебедином озере». Главной для него стала роль китайской куклы в «Коппелии», танцующей во втором акте, пока не заканчивается ее завод. Затем она сидит на скамейке в глубине сцены, лицом к зрителям. Один раз Владимир заключил пари, что сможет не моргать целый акт; спор он выиграл, нарисовав поддельные глаза на веках и не открывая настоящие. Помимо макияжа, магических трюков и комических ролей Кузнецов любил розыгрыши, в 1914 году он устроил переполох, когда переоделся в Горского во время исполнения «Конька-горбунка», чтобы отметить 25 лет работы балетмейстера в Большом. Танцовщик был прирожденным бонвиваном, а современники восхваляли его «чувство справедливости»[445], но артисту явно недоставало политической смекалки, поскольку он высмеивал Малиновскую как прислужницу большевиков, несведущую в искусстве. Обоснованность его выпадов не помогла, как не помогло и то, что он умножал оскорбления.

Луначарский препятствовал выбору Кузнецова в директорат, утверждая, в лучших традициях компрометирования, что тот был задержан комиссариатом за «пьянство» и даже, согласно садистским обвинениям, устраивал «оргии» в «трактире»[446]. Нападки схожего толка звучали в другом контексте против богемного кабаре «Бродячая собака»[447] в Петрограде, в 1915-м закрытого правительством за несанкционированную торговлю алкоголем. А «трактиром» была в действительности одна мастерская и своего рода полуподвальная столовая рядом с Большим, где показывали скетчи, зачитывали юмористические рассказы (в том числе Чехова) и исполняли танцы и песни всевозможных жанров. Кузнецов составлял программу и привлекал артистов, работавших за еду — за выступление они получали бесплатный обед; выпивка, секс, прелести гашиша отвергались — только каша и котлеты. К радости коллег, Владимир доказал свою невиновность. Никто не верил, что его могли арестовать «в состоянии алкогольного опьянения»[448]. В итоге, в целях поддержания спокойствия, он отказался от участия в выборах. Третье и последнее голосование танцовщиков Большого в декабре 1919 года выиграл ученик Горского, Владимир Рябцев.

Кузнецов продолжал атаковать Малиновскую от лица профсоюза, недооценивая связь директора с Луначарским. Первым из нескольких актов возмездия артистам под ее контролем, особенно самым харизматичным, стало обвинение Кузнецова в саботаже. Владимир, как она сказала Луначарскому, подстрекал труппу к забастовке перед началом сезона 1920–1921 гг. Нарком обратился к главе ЧК.

Артиста арестовали, но в тюрьме он провел только три дня. Его коллеги подписали петицию, где утверждалось, что танцовщик невиновен. После освобождения «междоусобная война» возобновилась. Луначарский, которого члены труппы уже перестали считать конгениальным большевиком, дополнил дело Кузнецова в ЧК выдумками о подпольном борделе, алкоголизме и «морально сомнительном прошлом»[449]. Нарком сообщил руководству секретной полиции, что в Большом «процветает предательская демагогичная агитация», ею занимается «честолюбивая группа сомнительных личностей, желающих попасть в директорат». Он указал на Владимира как на преступника, совершившего «серию явных криминальных актов», в том числе призывавшего коллектив требовать улучшения рациона питания и побуждавшего певцов и танцовщиков «срывать представления и закрыть театр». «В результате моей личной встречи с Кузнецовым, — продолжил Луначарский, — стало очевидно, что этот человек хочет проложить для себя путь к высшим позициям в театре и не остановит разрушительную кампанию, если не устранить его максимально жестко. В свете чего я прошу Московскую ЧК немедленно его арестовать. Это успокоит волнения и приведет расследуемое дело к должному завершению»[450]. Артист обвинял чопорную Малиновскую в своем низвержении, вовсе не подозревая о вмешательстве Луначарского, а нарком испытывал к нему сильнейшую личную ненависть.

Кузнецова вынудили покинуть Большой после сезона 1920–1921 гг. В деле, заведенном ЧК, он характеризовался как «подозрительный элемент» и был лишен права работать в государственных театрах[451]. Владимиру исполнилось 42 года (пенсионный возраст для танцовщика), но за него голосовал не только балетный союз, но и объединенный союз всех артистов театра, потому технически он имел право работать до преклонного возраста. Тем не менее Луначарский изгнал его и проинструктировал всех, что можно вздохнуть с облегчением, ведь подрывного демагога среди них больше нет. Кузнецов восстановился после этого удара. Он находил работу в советских культурных организациях и кабаре, где давал танцевальные уроки, и в середине 1920-х инсценировал шутливую постановку о мифических сатирах под названием «Козлоногие». К тому же он развелся с первой женой и заключил брак с девятнадцатилетней балериной Большого.

Карикатура на Елену Малиновскую в дурном настроении. Малиновская — директор Большого театра при Ленине и Луначарском.

Из-за ужасной нехватки жилья танцовщик, его новая супруга, первая жена и ее кавалер делили коммунальную квартиру. Их нервы были на пределе, напряжение в шведской семейке нарастало. Кузнецов по глупости принес домой эмигрантские газеты и даже зачитывал вслух избранные пассажи в пределах слышимости его бывшей жены. Она и ее любовник донесли на Владимира в ЧК, и мужчину арестовали за хранение антиправительственных материалов. Наверное, тюремщики были добросердечными людьми, потому что после двух месяцев допросов артисту позволили сослаться на незнание законов и политических перипетий. Его приговор оказался достаточно снисходительным. Кузнецову запретили жить в Москве и любом из других пяти крупных городов России. Десять лет он прожил в родном городе Малиновской, Нижнем Новгороде, а потом его арестовали в третий и последний раз. Он говорил в присутствии директора Дворца культуры о том, что советская культура проигрывает той, что существовала во времена его молодости. Шел 1938 год, апогей сталинских чисток, Большого террора. Кузнецова обвинили в контрреволюционной деятельности по статье 58 советского Уголовного кодекса и сослали в лагерь в Томске. Он умер в 1940 году.

Морозной зимой 1919 года условия ухудшились и для театра, и для всей Москвы. Гражданская война лишила город продовольствия и топлива. Сточные воды попали в систему водоснабжения; повсеместно распространялись брюшной тиф, грипп и холера. Не хватало дерева для гробов, заканчивались места на кладбищах. Процветала нелегальная торговля торфом, мукой и картошкой, с заводов воровали все, что можно было унести. Некоторые предприятия ловко переоборудовали для производства таких предметов, которые работники могли обменивать на еду, например, «печей, ламп, свечей, замков, топоров и ломов»[452]. Танцовщики репетировали в холодных залах, где были видны облачка пара от их дыхания, когда температура на сцене близилась к нулю, а в училище она была еще ниже. Зрители сидели в пальто и перчатках. Выступать начинали на час раньше, чтобы сэкономить на отоплении. Перебои в электроснабжении мешали представлениям. Вместо того, чтобы нанять временных рабочих для уборки снега, театр выдавал лопаты артистам. Технический персонал и исполнители разбредались: уходили совсем или между репетициями и выступлениями искали «халтуры», чтобы заработать на хлеб (черный ржаной, отмечала Малиновская, ведь белого пшеничного в Москве в то время не было)[453]. Оперы «Аида» Верди и «Валькирия» Вагнера убрали из репертуара из-за нехватки ресурсов. Музыканты из оркестра Большого за еду выступали для солдат, играя порой на редких, старинных инструментах, которые музыкальный отдел Народного комиссариата просвещения конфисковал из домов аристократов. Если не национализировать инструменты, утверждали расхитители, их продадут за твердую валюту или вывезут за границу контрабандой.

Зарплаты урезали, сберегая средства для работников высокого ранга (одним из таких был машинист сцены Карл Вальц, считавшейся по мнению Луначарского «исключительным талантом». Его заработок вырос с 4800 до 8000 рублей весной 1919 года)[454]. В режиме «затянутого пояса» зарплаты во время революции и Гражданской войны зимой выдавали, а летом — нет. Малиновская и ее бухгалтер разработали необычную схему платежей, воспользовавшись ленинской реформой ограниченной свободной торговли — новой экономической политикой (НЭП), позволявшей получать прибыль и поощрявшей предпринимательство. На улицах Москвы появилась новая элита: спекулянты, или «золотоискатели», скупавшие и продававшие товары первой необходимости. «Жены спекулянтов обычно толсты, краснощеки и пышноволосы, на них меха и бриллианты», — сообщала New York Times в своем репортаже о женщинах «Красной России»: от деловых супруг приближенных Ленина до неряшливых трамвайных кондукторш. «Она надевает что попало, а зимой — все, что у нее есть», — описывал журналист одну из кондукторш без униформы[455]. НЭП завершился через 7 лет, и Малиновская в мемуарах выражала отвращение к капиталистическим составляющим этой политики, однако когда-то сама воспользовалась преимуществами системы, запросив у правительства разрешения организовать лотерею в Большом театре. Ее бухгалтер рассчитал, что продажа пятирублевых билетов с возможностью выиграть 100 тысяч увеличит платежный фонд на 200 тысяч рублей. Для этого, правда, артисты должны были продавать их посетителям. Члены труппы не смогли отказать Малиновской, постоянно упоминавшей, как сложно было вообще получить разрешение на это у Совета профсоюзов.

В кризисное время директор презентовала себя как героического воина, сражающегося с анонимными противниками Большого. «К Б. Т. тянут руки его враги, на борьбу с ними уходит много сил», — писала она[456]. Хотя самая серьезная угроза для театра исходила от бескомпромиссных большевиков, которые не видели ни экономических, ни политических, ни эстетических причин финансировать искусство — особенно в период морозов, голода и Гражданской войны. Работой Малиновской было воплощать суровые решения Луначарского и быть осуждаемой за них, в то время как он метался между артистами и властями, стараясь всех умиротворить.

Все сумели сплотиться вокруг первого успешного балета на революционную тематику, исполняемого детьми и для детей. В Советском Союзе дети, беспризорные и выросшие в семье, стали единственным привилегированным классом; новое искусство соответствовало духу времени, агитпроп для детей был беспроигрышным вариантом. Детский балет-пантомима «Вечно живые цветы» (1922) заслужил искренние похвалы Луначарского. Комиссар оказался так впечатлен, что убедил Ленина и его жену посетить второе представление, — первое предназначалось для детей, в том числе оставшихся сиротами в ходе революции, Гражданской войны и деятельности ЧК. Балет «Вечно живые цветы» был одновременно и простым, и конструктивистским: зрители видели луга и горы, ленты и гирлянды, пчел и бабочек, свежевыпеченные булки и пирожные, уборку урожая и работу кузнецов, серпы и молоты, марши, пение и политические слоганы, составленные из больших букв, прикрепленных к палкам. В начале спектакля дети на корабле боролись со штормом, а финальные сцены происходили в солнечном фруктовом саду. Музыкальным сопровождением служила смесь из простой классики, песен девочек и мальчиков и маршей. Старшие исполнители объяснили юным, а затем они вместе — публике, что «цветы» в названии обозначают свежий старт, данный революцией (свершившейся 5 лет назад). Декорации и костюмы в «ярком [агитпроп] плакатном стиле»[457] создал Федор Федоровский, вдохновленный дизайнер. Апофеоз «Вечно живых цветов» включал еще больше слоганов, больше маршев и громогласный гимн труду — хит, исполнявшийся юными артистами, и, для Горского, успех был неоспоримым. Тем не менее, главный вопрос оставался открытым: «Должен ли существовать Большой?» В некотором смысле, самый тяжелый этап кризиса уже миновал. Финансовое положение стало исправляться, страна вставала на ноги, потому пришло время рассмотреть вопрос существования театра с точки зрения идеологии. Его продолжали расценивать как имперское учреждение. Там ставили оперы и балеты — наиболее элитные развлечения. Казалось, он не поддается контролю, а в тот период потеря контроля оценивалась как наиболее пугающая перспектива. Правительство считало, что в театре чересчур много свободомыслия. Луначарский пытался выполнить свое обещание: сделать Большой лояльным власти. Поэтому артистов, остававшихся наиболее верными себе, самых творческих, самых непредсказуемых, личностей вдохновленных и заинтересованных, приходилось сдерживать. Ограничения, в которых запутались Большой, его артисты и администрация, сделали их жизнь похожей на типичный сюжет советского произведения: надо жертвовать личными интересами ради коллектива.

Луначарский и Малиновская прорубали своим решениям пути, как дровосеки, — только щепки летели. Они доказывали, что рискованные действия уместны на территории свободных пролетарских культурных групп и что путь, избираемый организациями, финансирующимися государством, должен быть прямым и четким. Кубисты, футуристы, кубофутуристы, пристрастия Кузнецова и неоднозначные эксперименты учеников Горского (а может, и сам Горский) — принадлежат другой части мира. Вдохновиться революцией — это одно, поддерживать большевиков — совершенно другое. Первое относится к сфере идеалов, второе — к политическому режиму. Если позволить нонконформизму процветать даже в пределах театра, можно навлечь на себя ярость высокопоставленной старой гвардии, а кроме того, правителей из Кремля. Театр остался открытым, но ожидал другого пугающего преобразования: на этот раз его хотели превратить в центр политических собраний.

В мае 1922 года Ленин перенес первый из трех инсультов, которые два года спустя оборвут его жизнь. Его жена, Надежда Крупская, бывшая учительница, печатала слова лидера большевиков на машинке, чтобы произвести впечатление, что он все еще у руля. Владимир Ильич уже «миропомазал» Сталина занять пост генерального секретаря коммунистической партии, что позволило тому организовать масштабную систему политической поддержки, а также ликвидировать реальных и воображаемых противников. В это время зодчий революции находился в подмосковном имении; лишенный речи, ослабленный, он лишь смутно представлял махинации своего протеже. После смерти Ленина 21 января 1924 года Сталин стал вождем Советского Союза.

У Малиновской тоже возникли проблемы со здоровьем, но, несмотря на борьбу с утомлением и стрессом, она оставалась на посту. В ноябре 1922 года директор объявила, что добилась согласия от бухгалтерии Ленина оставить Большой открытым, благодаря лотерее и другим подобным ухищрениям: заимствованиям из ремонтного бюджета, продаже реквизита, сокращению и отмене авторских отчислений, даже продаже «двухсот флаконов парфюма и косметики» из хранилища[458]. И она, и Луначарский боролись за то, чтобы уберечь театр от посягательств со стороны Центрального комитета, основного руководящего органа коммунистической партии. Появилась череда суровых и противоречивых резолюций. Первым было решение закрыть Большой и Мариинский театры, затем — создать «ликвидационную комиссию», которая рассмотрит возможность закрытия, и наконец — оставить их открытыми, но радикально сократить субсидирование[459]. Луначарский защищал Большой от всех этих постановлений: напоминал о значимости русского культурного наследия, ссылался на то, что не знал о резолюциях, протестовал против удаления с совещаний, где принимались решения, отрицал, что выдает конфиденциальную информацию Малиновской.

Советское правительство, в отличии от царского, не могло допустить разницы между доходами и расходами, превышавшую раньше четверть бюджета. За дефицит Луначарского линчевал ЦК, а Малиновская сообщила 1400 непосредственным подчиненным о глубокой радости от того, что театр продолжит работать, и выразила искреннюю благодарность артистам, выполнявшим обязанности «очень усердно и дисциплинированно»[460].

Смутьяны удалились или были изгнаны, но ряды еще требовалось почистить и набрать преданных молодых советских артистов, вызвать из вновь открывшейся школы и рекрутировать из достойных пролетарских заведений. Картинка стала отчетливой, вырисовался план. Большой станет народным домом балета и оперы, будет служить власти. Ему придумают выдающуюся историю: от восстановления после осады Наполеона в 1825-м до премьер драгоценных классических балетов и опер Чайковского. Композиторские услуги, оказываемые императорам, и проблемы, возникавшие у театра за время его существования, будут забыты — за исключением тех, в которых можно обвинить царя. Большой сохранит славу ушедших эпох, одновременно завоевывая новую. Впредь Мариинский в Петрограде/Ленинграде, первая императорская сцена, будет второй советской. Один режим уступил другому, место силы переместилось из одного города в другой, а центр российской — теперь советской — балетной традиции — перебрался из одного театра в другой.

Однако сперва — дополнительная операция по зачистке: Малиновская начала налагать штрафы на танцовщиков и певцов за симуляцию болезней, за опоздания, работы по совместительству, непотушенные сигареты (танцовщики курили, чтобы держать под контролем вес и демонстрируя пренебрежения царящей атмосферой) и за несанкционированные интервью газетам. Артистов балетов, оперы, хора и оркестра увольняли за реальные и вымышленные проступки, обращая особое внимание на тех, кто, казалось, подрывал идеологические основы и шел по «опасному, анархическому пути»[461].

Людей стало меньше, а работы больше: количество представлений практически утроилось с 1917 по 1924 годы. Вечерние показы сменились дневными концертами для детей и «экспериментальными» работами. По приказу Малиновской специальная комиссия изучила список артистов, чтобы решить, кого повысить, кого понизить, а кого отправить паковать чемоданы. Одну из танцовщиц уволили весной 1923 года, потому что ее внешность «стала неподходящей для сцены; она перестала танцевать и стара». Другие потеряли места из-за «инертности», «вялой» жестикуляции, «тучности», пропуска занятий. «Истерия» и «политические провокации» стоили карьеры двум хористам[462]. Кто-то из них умер; некоторые пошли в солдаты. Самые стойкие устроились за границей. Сложнее всего директору было управлять хором и оркестром, а также наблюдались проблемы со звездами Большого, топовыми балетными танцовщиками и оперными певцами. Их свободомыслие, эгоцентричность, недовольство сокращением (не отменой) льгот и привилегий пагубно влияли на коллективный дух.

Елена Малиновская на рабочем месте.

Малиновская зачищала ряды талантов. Когда стало очевидно, что эстетические инновации и артистические разработки попадут под запрет, она перевела хореографов и их любимых учеников в камерные и детские театры, кабаре, цирки и кино. Горский остался, но сошел с ума. Его положили в психбольницу в 1924 году, когда обнаружили голым и бессвязно лепечущим что-то в коридоре Большого. Другие дарования, гораздо больше осуждаемые, ушли из-за страха, что старая гвардия отвергнет их эксперименты. Прогрессивный лидер Касьян Голейзовский[463] теперь раскрывал таланты в театре-кабаре «Летучая мышь», немых фильмах, студии[464] при театральном училище и на пролетарских культурных площадках. Он ставил танцы с практически обнаженными исполнителями под музыку Скрябина и создавал провокационные спектакли для детей — наподобие «Макса и Морица». Большой неоднократно приглашал Голейзовского вернуться, но его проекты продолжали отвергать. Однако «Красные маски» по рассказу Эдгара По директорат счел живым и свежим балетом. Декорации и костюмы вызывали в памяти маскарады из прошлого Большого. Задумывалось напряженное, эротическое и жестокое зрелище, но одновременно с ясной аллегорией распада феодального строя под действием обстоятельств: чумы. Посыл — перед смертью все равны, даже обитатели роскошного замка — аудитория должна была соотнести с последними днями Российской империи под властью царя Николая II. Но «Красные маски» так и не появились на сцене. Малиновская сочла репетиции «нервными», с атмосферой не менее зловещей, чем декорации, изображавшие черно-красную комнату. Голейзовский был раздавлен, у него начались истерики, а вскоре появились слухи о его связи с «порнографией»[465]. Директор созвала комиссию, чтобы провести расследование.

«Красные маски» в итоге заменили намного более пресным балетом, «Щелкунчиком» версии Горского, где не было грустных переживаний и отсутствовала фея Драже. Два года спустя Голейзовского простили и дали право поставить библейскую притчу «Иосиф Прекрасный». Танцы были свободными и разнообразными, как и калейдоскопическое слияние форм и стилей, плавности и скульптурности. Тщательно продуманные декорации состояли из многочисленных платформ, под странными углами соединенных мостиками. И как только амбициозность и амбивалентность проекта стала очевидна, балет вместе с создателем убрали из Большого, переместив в «экспериментальный» филиал[466].

Малиновская не оплакивала потерю артистов и хореографов, и можно отметить, что, хоть ее сверхконсервативная позиция нанесла вред Большому во время культурной революции «общедоступного искусства», это оградило театр от серьезных обвинений, присущих сталинской эре. Возможно, сиюминутные жертвы обеспечили выигрыш на будущее. Однако тревожный дух 1920-х демонстрировал ее крах, когда менее одаренные члены труппы, на которых держался театр, начали уходить по творческим и финансовым причинам.

Например, в течение сезона 1922–1923 гг. 57 членов оркестра перешли в Персимфанс[467] — оркестр, выступавший без дирижера. Вместо того, чтобы наблюдать за дирижером на подиуме, музыканты располагались в кругу лицом к друг другу, самостоятельно отслеживали, когда вступать, и вместе держали ритм. Другие музыканты театра нашли работу в кафе и ресторанах. Когда Малиновская грозила увольнением, они вступали с ней в борьбу с помощью масштабной организации РАБИС[468] (Всесоюзный профессиональный союз работников искусства), которая обвиняла директора в диктаторском, антикоммунистическом руководстве. Хор, опера и балет в какой-то момент присоединились к нападкам. Малиновская была вынуждена создать комиссию, чьей единственной задачей было урегулирование конфликтов, но ее представители сами стали в них участвовать. Тогда руководительница обратилась к покровителям из комиссариата, и те отправили письмо Сталину (он тогда был главой бюро Центрального комитета), чтобы защитить ее честь и предотвратить арест. «Обвинения товарища Малиновской в отвержении коммунистических принципов, покровительстве буржуазных элементов, протекционизме и других ужасных преступлениях бессмысленны и беспочвенны», — писали они[469].

Чиновница уцелела, но ее обязали, теперь уже ради нее самой, предоставить идеологическое оправдание существованию Большого. 2 сентября 1923 года, во время презентации совету артистов, она обозначила стоящую перед всеми задачу. «Новые темы и сценарии для оперного и балетного репертуара, — сказала Малиновская, — должны быть разработаны в соответствии с современными идеологическими реалиями, в широком смысле. Либретто из старого репертуара необходимо переписать, обращая внимание на литературную форму — в манере, удовлетворяющей настоящие потребности и новые концепции постановок; исполнять их следует согласно новому видению афиши, с тем же вниманием к вербальным формам»[470]. Неопасные проекты Голейзовского могли стать частью этого нового видения, если бы его риторика была иной, а практика соответствовала замыслам.

Концентрация Малиновской на сценариях и либретто балетов и опер, находившихся под ее контролем, имела специфическое объяснение. Идеологические судьи Луначарского были в основном писателями, чей творческий путь начался в Серебряном веке, за четверть столетия до революции. Их вынудили отречься от своего прошлого и приспособиться, подобно хамелеонам, к новым политическим условиям (тех, кто не хотел лишиться последней рубашки или же паковать чемоданы для переезда в Париж). Некоторые из этих литераторов лелеяли мечты о преображении мира и потому находили возможным, даже в эру очередей за продовольствием, интерпретировать события 1917 года в эсхатологических терминах, как битву за новое царство. Алкоголь вместе с наркотиками и приступами психоза подкреплял подобные гипотезы.

Самым примечательным из неофитов был человек с лицом Мефистофеля, по имени Валерий Брюсов. Он поддерживал революцию, большевиков, Луначарского и служил коммунизму с 1917 до смерти в 1924 году. Писатель, достигший известности в Серебряном веке, занимался литературной поденщиной в Центральной контрольной комиссии, которая несла ответственность за идеологическую дисциплину в коммунистических рядах. Он подготовил эстетически радикальную резолюцию о положении дел в Большом, указывая на то, что, несмотря на бесчисленные обещания реформ, изменилось немногое. Разногласия в коллективе продолжались, а перестройка репертуара уже началась. «Идеологическая работа, в социальном и политическом смысле, как видит ее директорат театра, — сетовал Брюсов, — проявилась лишь смутно в последние три года, главным образом из репертуара убрали пьесы, прямо противоречащие коммунистическому взгляду на мир». Оперу «Жизнь за царя» сняли (хотя она вернется), а почти все остальное сохранилось. Большой театр скорее «академический», а не «экспериментальный», — продолжал поэт, — и он не внес вклада в эстетические инновации пролетарских культурных заведений, где взрастили конструктивизм, биомеханику[471] (гибрид балета и цирка) и экспериментальное свободное движение. Литератор одобрял танцевальные представления русских артистов нового поколения, в том числе эмигрантов, «простоту» предпочитавших «воображаемому изобилию прошлого» и подчеркивавших необходимость синтеза. Он верил, что жест (пластика) может слиться со звуком и изображением, и представлял кордебалет в гипнотическом хороводе искусств. Коллективная деятельность, и через нее коллективное преображение — вот на чем необходимо сфокусироваться. Закрытия театра тогда удалось избежать, но Брюсов пророчил, что конец неизбежен, если не принять будущее[472].

Вскоре после того, как поэт составил свой доклад, Ленин умер от обширного кровоизлияния в мозг. Сталин узнал об этом по телефону, во время одиннадцатого Всесоюзного съезда Советов 21 января 1924 года, в концертном зале Большого. Собрание прервалось; все рыдали. Коба[473] отправился в дом Ленина в Горках, чтобы поцеловать мертвые губы вождя. Оркестр Большого театра сопровождал процессию, доставившую гроб с телом Ильича в Колонный зал в центре Москвы. Чтобы справиться с морозом, почетный караул разжигал костры на улице. Сотни тысяч скорбящих побывали у гроба за 3 дня прощания. Останки Ленина не были преданы земле. Его забальзамированное тело выставлено на Красной площади в мавзолее, спроектированном Алексеем Щусевым.

26 января, перед двумя тысячами депутатов в главном зале Большого Сталин дал понять, что лидер революции передал ему власть, — он отметил, в довольно зловещих терминах, справедливость политики вождя и пообещал, в высокопарной, неторопливой манере, продолжить движение к социалистической и, затем, коммунистической утопии. Депутаты съезда разошлись, усваивая это патерналистское кредо, а артисты Большого вернулись к работе, и первой задачей для оркестра и хора была подготовка мемориального концерта к 10 февраля 1924 года. Перед началом Луначарский прочел лекцию, текст которой он переписывал несколько раз, многие помогали ему с редактированием. Музыка этим вечером, объяснил нарком со сцены, не связана напрямую с революцией, но написали ее любимые композиторы Ленина. Исполняли героические произведения. Аудитория услышала Траурный марш из «Зигфрида» Вагнера, отрывки из Симфонии № 3 Бетховена и Симфонии № 6 Чайковского. «Смерть и просветление» Рихарда Штрауса выражала некоторые «мистические представления и надежды», но Луначарский оправдал подобное исключение из правил: заявил, что «пафос» произведения может почувствовать и тот, кто не верит в загробную жизнь[474]. Музыка была вечной, даже если ее посыл — нет.

Всего через 9 дней после мемориального концерта оркестр Большого устроил забастовку. Малиновская отреагировала, расформировав его. Музыканты могли подать петицию, чтобы вернуть работу, ведь имена зачинщиков были известны. Однако они проголосовали за то, чтобы не возвращаться, пока директор занимает свой пост, и потому 13 марта начальница подала Луначарскому заявление об уходе. «Битва, которую вел со мной коллектив последние несколько лет, в прошлом году стала невыносимой и достигла цели — я больше не могу работать, — объяснила она. — Я прошу Вас освободить меня от обязанностей директора Большого театра»[475]. Малиновская предложила назначить на освободившийся пост собственного помощника и удалилась на покой в глубины бюрократической матричной структуры Наркомата просвещения. До финала истории, тем не менее, было далеко, — она вновь станет руководить театром в 1930-х, когда Луначарского уже не будет, а Советский Союз перейдет под полный контроль Сталина[476].

В конечном счете, результат ее деятельности можно оценить негативно, разрушено было больше, чем создано. Малиновская отфильтровала подчиненных, хотя она бы сказала, что устранила тех работников, кто не смог принять идеал Брюсова о синтетическом, коллективном действе на сцене. По схожим причинам директор изменила репертуар — опять же, ликвидируя старое, а не запуская новое.

Имперские балеты и оперы остались на страницах книг, а решения о том, какие постановки будут демонстрироваться, принимал Главрепертком, комитет по цензуре, где Малиновская была сопредседателем. Он определял судьбу новых, старых и заграничных проектов, и до сих пор Большой относился к данной организации пренебрежительно. Для того, чтобы спектакль одобрили, его надо было презентовать в форме аккуратно составленного описания, идеологический контекст которого должен был соотноситься с современностью. Главрепертком одобрил оперу Мусоргского «Борис Годунов», потому что в ней представлен коррумпированный царь, но члены организации решили, что массовка должна меньше стоять на коленях. Опера Чайковского «Пиковая дама» получила «благословение», хотя действие в ней отсылает к эпохе Екатерины Великой. Главрепертком постановил, что императрицу нужно показать на сцене — демонстративное нарушение традиции времен композитора, когда никого из правителей нельзя было изображать в театре. Допустили до показа «Жар-птицу» и «Петрушку» Фокина и Стравинского из-за «дефицита балетного материала, относящегося к эпохе», а также в надежде заманить авторов обратно в Россию из Франции[477].

«Петрушку» начали ставить в Большом в 1921 году, и смелость первой и последней массовых смен нарастала, наполнялась «болтовней» и «смехом», пока шипел самовар[478]. А вот «Жар-птица» на подмостках не появилась. «Саломея», мрачная декадентская опера Штрауса, была воспринята в штыки, и Главрепертком сперва не позволил исполнять ее в Большом. Проблемными оказались чрезвычайный диссонанс в гармонии и финальная сцена с элементами некрофилии. Переработанная Борисом Асафьевым оркестровка «Баядерки» тоже должна была пройти цензуру, как и решение добавить подзаголовок «Дочь народа» балету «Дочь Гудулы», в котором народ теперь противостоял римской католической церкви и феодализму. Появлялись задумки балетов о солдатах и футболистах, их редактировали, затем убирали с глаз долой и, подумав еще раз, доставали вновь. Со временем грозные цензоры начали выдвигать все более радикальные требования к стандартному репертуару, настаивая на жизнеподобии, фольклорных мотивах, фокусе на коллективе, а не индивиде, и демонстрации идеалов (в отличие от реалий) революции. Отредактировали даже «Лебединое озеро», переписав финал. Беспощадность оригинала, как и нервность и упадничество русских «мистических» символистских драм, попавших под запрет, отправилась в мусорную яму. Советские версии стали гораздо более утилитарными, нежели имперские первоисточники.

Будущее балета и оперы Большого принадлежало Новому Советскому Мужчине, спортивному, мускулистому строителю социализма. Герои должны были совершать поступки, а не наблюдать за ними (по этой причине творческий и политический советы театра отвергли предложенную в 1930 году оперу о Джоне Риде)[479]. Настоящему требовалась и Новая Советская Женщина, героиня на сцене и в жизни, способная исполнять пересмотренный, ориентированный на женщин репертуар имперской эпохи и преданная идее светлого будущего. «Спасение России в руках ее женщин», — утверждала балерина Екатерина Гельцер (1876–1962)[480]. Она олицетворяла собой революцию: ее обучали как имперскую танцовщицу, но при Сталине артистка стала иконой советской художественной мощи.

Гельцер также можно назвать эмблемой утраты, одной из тех исполнительниц (их было немало), что ассоциировались с разрывом с аристократическим прошлым балета. В течение ее карьеры образ искусства изменился, вызывая в памяти революцию иной эпохи: Франции времен Наполеона, которую большевики приняли как модель патриотичной, яростной реакции народа на тираническое угнетение. Точно так же спустя столетие советские власти забыли, что хореограф Большого Адам Глушковский был вдохновителем нового националистически окрашенного балета после войны 1812 года, хотя подчеркивали, что он добавил в творческий арсенал фольклорные мотивы. Его внимание к русскому народу было важным для Советов, но таким же был «значительный прогресс» парижских балетмейстеров при Наполеоне — главным образом, Пьера Гарделя[481].

В Париже крах социальной и политической систем и конец дореволюционного режима повлияли на каждый аспект балета начала XIX века, от выбора сюжета до декораций и хореографии. В наполеоновскую эпоху балетная техника обрела новое великолепие, были переопределены позиции, танцовщики начали поднимать ноги выше бедра, после того, как мастера применили древние греческие и римские идеи о физическом мастерстве, возросла частота и темп выполнения некоторых движений. Защитники и приверженцы старой школы негодовали. Нечто подобное произошло в Большом после 1917 года, когда разрушили русский дореволюционный режим, представляемый Мариинским театром и хореографией Мариуса Петипа. По крайней мере в отношении балета, Октябрьская революция была еще более революционной (и, по мнению балетоманов-консерваторов, еще более огрубляющей), нежели Великая французская революция и Наполеон. Махи танцовщиков стали выше, акробатика — бесстрашнее. Движения выглядели менее изящно, зато более ярко. Усилились популистские народные мотивы. Гельцер не являлась автором этих усовершенствований, но достигла славы в период радикального переосмысления, и потому в итоге представляла новый стиль: внушительный, напористый, революционный. Многое, вероятно, нельзя считать результатом ее осознанных намерений, но кое-что точно было: во время выступлений, даже еще до коммунистического переворота, Екатерина убирала определенные детали из балетов, которые танцевала, предпочитая простые темы и огрубляя классику.

В детстве Гельцер обучалась в Императорском училище, танцевала под руководством Петипа в Санкт-Петербурге и даже выступала перед Гитлером на Олимпиаде 1936 года. Чтобы поддерживать добросовестность, балерина регулярно упоминала, слегка приукрашивая действительность, что ее отец, танцовщик с большим стажем, написал сценарий «Лебединого озера». Она пережила двух царей, две революции и две войны, пройдя путь от «кумира дореволюционных миллионеров и щеголеватых чиновников Москвы» до судьи в «большом соревновании игры на аккордеоне» в 1928 году. Гельцер и сама танцевала под аккордеон, «вызывая неистовый восторг у зрителей, набившихся в государственный экспериментальный театр»[482]. Первая балерина, завоевавшая звание народной артистки Республики, она получила орден Ленина в 1937-м и гордо носила его приколотым к шубам или блузкам (хотя иногда, в старости, перевернутым). Во время Великой Отечественной войны ей присудили Сталинскую премию первой степени, а после выхода на пенсию — орден Трудового Красного Знамени, который она элегантно вкалывала в прическу. Екатерина распродала коллекцию царских бриллиантов, чтобы приобретать портреты и пейзажи, и к концу жизни собрала значительную коллекцию. Она была актрисой в той же мере, что балериной, ее выступления хвалили за психологическую и эмоциональную насыщенность. Но консервативность позволила танцовщице стать фавориткой Главреперткома. Гельцер избежала рискованных экспериментов хореографического авангарда 1920-х, предпочтя им хореодраму, одобренный цензурой драматический балет.

Ее личная жизнь развивалась в двух направлениях. В 1900 году балерина вышла замуж за человека, долгое время бывшего ее наставником, балетмейстера Василия Тихомирова. Амбициозная, жаждущая величия танцовщица нуждалась в успешном партнере, и влиятельный, надежный, чуткий и по-настоящему преданный Тихомиров прекрасно ей подходил. Однако вскоре она отдала свое сердце Карлу Густаву Маннергейму, генерал-лейтенанту русской армии шведско-финского происхождения. После революции тот стал главнокомандующим в независимой Финляндии, где создал серию оборонительных укреплений, известных как «Линия Маннергейма», чтобы предотвратить советское вторжение. Эти укрепления преградят путь сталинской армии в начале советско-финской войны, зимой 1939–1940 гг. Роман Гельцер и Маннергейма начался уже в 1901 году, через год после свадьбы Екатерины. Он в то время также состоял в браке. Развода не последовало: балерина вовсе не собиралась бросать карьеру ради того, чтобы скитаться с военным по Российской империи. Это была спорадическая страсть, хобби, и Тихомиров закрыл на нее глаза, позволяя Гельцер-танцовщице и Гельцер-женщине сосуществовать в воображаемой гармонии.

Супружескую пару чествовали за их службу Советскому Союзу, а вот Маннергейм стал персоной нон грата в РСФСР, его стали считать скабрезным белым дьяволом. Есть легенда, что мужчина появился в Москве в январе 1924 года, чтобы в последний раз увидеть Екатерину. Тайные любовники обменялись символическими клятвами в московской церкви и сфотографировались, чтобы запечатлеть этот момент. Ночь выдалась морозной, и танцовщица набросила белую шаль на шиншилловую шубку, под которой было бальное платье. Они расстались навсегда в период официального траура по Ленину. Гельцер упала в обморок, когда провожала катафалк, и заработала пневмонию из-за переохлаждения.

Когда будущая артистка была ребенком, в имперской России она увидела балет Богданова «Прелести гашиша» в Большом и запомнила Лидию Гейтен в главной роли, люстру в главном зале и букеты цветов. Вернувшись домой, девочка крутила пируэты перед зеркалом. Ей хотелось стать актрисой, как Сара Бернар и Элеонора Дузе, но отец отправил дочку в Московское Императорское театральное училище. Она невзлюбила строгие правила и поначалу занималась незаинтересованно и легкомысленно, но вскоре нашла вдохновение — в своем, возможно, главном учителе, Хосе Мендесе. Хореограф учил Екатерину танцевать в итальянской манере, и в 1896 году отец отправил ее вместе с матерью в училище в Санкт-Петербурге для обучения во французском стиле. Силу и четкость надо было объединить с легкостью и изяществом. Гельцер занималась у восьмидесятилетнего Христиана Иогансона и подтрунивала над Петипа того же возраста за его нелепый русский и полузабытый французский. Однако она попала под его очарование (балетмейстер, в свою очередь, высмеивал ее сбои со счета, отставание от темпа и мощные мышцы на ногах). Письма Тихомирову в Москву демонстрировали, что сперва она была дезориентирована: «Мне ужасно трудно, новые pas каждый день, я таких раньше не встречала. [Иогансон] говорит, что мои самые большие проблемы — это недостаточно мягкие pliés, незавершенные позы, нехватка плавности в руках и торсе». Гельцер не знала названия движений, которые показывал Иогансон, путалась в его указаниях и должна была забыть многое из того, что усвоила раньше. «Забавно, — добавила она, — все теперь ругают итальянскую школу»[483]. Быстрые pas de basque в «Младе» приводили Екатерину в замешательство, но она выступила лучше, чем ожидал педагог, — и одержала небольшой триумф.

Иогансон придирался к ней еще два месяца. В письме Тихомирову Гельцер составила дотошный перечень выражений, на смеси французского с русским, усвоенных ею и другими девушками в студии (юноши в основном занимались отдельно, у Энрико Чекетти): assemblé, jeté, ballonné, brisé, glissade, entrechat six, sissonne-simple, sissonne fondue, saut de basque, cabriole fouettée, pas de basque. Она заболела из-за перенапряжения, измотанная неослабевающей критикой, — «теперь из-за того, что в моих руках нет жизни, как сказал балетмейстер». Так артистка добивалась совершенства. «Сегодня, например, были очень сложные coupé ballonnйé, côté, pirouette en pointe à la seconde, затем из четвертой позиции, затем два пируэта на пуантах, а в субботу будет так называемая стипль-чез тренировка, изнурительная, но полезная, — отчитывалась она. — И говорят, что мои ноги похудели»[484].

Девушка танцевала Белую Кошечку в «Спящей красавице», потом каждую из фей драгоценных камней, и наконец заблистала в Большом, с благословения Петипа, в роли принцессы Авроры, к радости своего дяди, театрального художника. Вдохновение Гельцер черпала у Пьерины Леньяни. Екатерина не считала ее лучшей исполнительницей этой роли в русском балете, но чистые вертикали ее пируэтов оставляли неизгладимое впечатление. Гельцер покинула Санкт-Петербург в 1898 году, в Москву она везла обновленный франко-итальянский стиль и была обречена прославиться. Танцовщица пересекалась с Анной Павловой — та была предыдущей лучшей ученицей Иогансона, и Екатерина не избежала сравнения с ней, не в свою пользу. Тихомиров стал наставником и партнером жены на ее пути к ведущим ролям. Последний император обеспечил артистке такие привилегии, которые, например, позволили ей восстанавливаться после вывиха среди флоры и фауны Крыма, где ее поврежденная ножка покрывалась ровным загаром в промежутках между массажами и водными процедурами.

Горский приехал в Москву в 1900 году, но не поладил с балериной, когда в 1906-м стали очевидны ее упрощения в соло в балете «Золотая рыбка» и, что еще более вопиюще, замена сложных номеров танцами из других постановок. Гельцер утверждала, что причина в болезни, но даже не делала секрета из своей антипатии к танцам хореографа. Еще раз они столкнулись, когда тот решил отдать роли Одетты/Одиллии в «Лебедином озере» двум балеринам; Екатерина же хотела исполнять обе роли сама. Горский ругался, затем пытался льстить, наконец устал и сделался равнодушным. Он нашел альтернативную музу в лице Веры Каралли[485] — танцовщицы, чью сияющую кожу критики восхваляли чаще, чем мастерство. Ее партнером был Михаил Мордкин, выдающийся исполнитель, покинувший Большой ради [открытия собственной балетной школы] (его пребывание в должности директора балета Большого в 1922-м продлилось 12 дней). Каралли переняла от этих двух мужчин театральную, избыточную манеру исполнения и вошла с ней в мир немого кино. Фильмы Веры казались балетами, рассказанными на другом языке, откалиброванными под ритм и размер пленки.

Гельцер не снималась в кинофильмах, но тоже впитала склонность Горского к драматизации. Он заботился об эмоциях, сопровождавших действия, и полагал, что симметрия переоценена. Екатерина считала так же. Ее мнение о хореографе менялось по ходу карьеры, в итоге она пришла к тому, как сказала группе учеников в 1937 году, что он «талантливый новатор», имевший слабость: «свежие идеи иногда заставляли его забывать о старом классическом наследии»[486]. Однако глаза Гельцер сияли, когда она вспоминала балет Горского «Саламбо» (1910). Это было, возможно, его величайшим творением, утерянным для потомков, — пожар в хранилище уничтожил роскошные костюмы. Екатерина играла главную роль дочери Гамилькара Барки, короля Карфагена — жрицы богини луны Танит, которой приносили в жертву детей. В нее влюбляется самый привлекательный из воинов-наемников, охотившийся за головой короля. Балет отказался от традиционной структуры в пользу вакхического хаоса. Гельцер собрала настоящий, героический, demi-caractère образ из фрагментов: «Я впитала каждое движение, каждый жест, каждый поворот головы величайших балерин прошлого: Замбелли, Брианцы [Карлотта Брианца], Бессон [Эмма Бессон]. И, оттачивая мастерство, поняла, что только движение, вдохновленное эмоциями, будет настоящим. Если движению не достает чувства, то оно — лишь мертвая копия, а не живое творение; карикатура, а не открытие артиста»[487].

За такую страсть в танце пришлось расплачиваться. Список повреждений танцовщицы оказался довольно значительным: один раз пират случайно ударил ее пистолетом в «Корсаре», в другой она попала под лошадь в «Шубертиане». Есть фотографии, запечатлевшие, как Гельцер упоенно исполняет греческие танцы, популяризированные Айседорой Дункан, а Михаилом Фокиным включенные в репертуар Мариинского театра и, позже, «Русского балета» Дягилева. До революции босые ноги Дункан, ее свободные туники, лихорадочность и неистовство считались «символом свободы» на императорской сцене[488]. В 1921 году она основала школу танцев в Москве, где поощряла открытость самовыражения детей рабочих, помогала воплотить их мечты о полете. Школа существовала три года, и Дункан кормила и согревала детей за счет дохода от гастролей. Во время ее отъезда из Москвы количество учеников увеличилось до пяти сотен, они встретили танцовщицу с криками «Ура», с красными платками, и устроили представление под открытым небом на стадионе. Влияние уроков Дункан ощущалось и после ее отъезда из Москвы, в частных городских танцевальных студиях детей пролетариев обучали свободному движению и импровизации. В 1924 году Моссовет приказал закрыть школы из-за «негигиеничной и антисанитарной обстановки», «аморальной атмосферы» и обращения к «примитивной чувственности»[489].

В профессиональном смысле «истинный классицизм» Дункан мог стать живительной инъекцией для балета Большого, отдалить его от феодализма, от «неистинного классицизма» придворного стиля[490]. Гельцер следовала этому курсу, но никогда не забывала имперской муштры, «семь упражнений, которые я должна делать каждый день всю жизнь»[491]. Один из первых балетов, записанных на пленку, запечатлел Екатерину и ее мужа в танце под пьесу «Музыкальный момент». Хореографом был Горский, вдохновение подарила Айседора Дункан, музыка Шопена и Шуберта в оркестровке Антона Аренского[492]. Отрывок дает представление о беспокойном актерском мастерстве Гельцер, не говоря уже о роскошных пропорциях ее партнера. Узкие бедра, худощавые икры, острые коленки и рельефная мускулатура ног балерин будущих поколений казались бы в то время неестественными. Тихомиров демонстрировал идеал сверхмужественности. Танцовщица, которую тоже нельзя было назвать худышкой, выступала с труппой Дягилева в Париже в «Русских Сезонах» (1910). Она также появилась в Брюсселе, Лондоне и Нью-Йорке. Благодаря инициативам по культурному обмену Гельцер побывала в Харбине (Китай), где пополнила коллекцию антиквариата. Она флиртовала с дипломатами и русскими артистами-эмигрантами и даже танцевала в Берлине для Эйнштейна, аккомпанировавшего ей на скрипке, но мыслями, уверяла Екатерина своего супруга, пока качалась на волнах по пути в Соединенные Штаты, оставалась дома. За границей ее принимали неоднозначно. В Великобритании балерину ждал триумф, а в Соединенных Штатах сочли, что ей недостает «отточенности и изысканности» Павловой, хотя Герберт Кори из газеты Times-Star оценил внешность Гельцер — назвав «прелестной штучкой» — и ее «живую, поразительную» манеру[493].

В Москве в 1914 году критик Влас Дорошевич прислал Екатерине нежное письмо после того, как увидел ее выступление на открытом воздухе, в мороз, в «Марше свободы» Горского — в поддержку русской армии. Она вдохновляла солдат на битву против невыразимо ужасной силы, широко шагая в тунике и шлеме под музыку трех духовых оркестров, и трубила в воображаемый рог. «Вы богиня; вы изумительно танцуете! — восторгался Дорошевич. — Вы ожившая статуя Кановы!.. Но танцевать на улице при температуре семь градусов! Это высшая степень безумия!»[494] Гельцер покорила классический репертуар, но и установила связь с народом, став «героем социалистического труда» раньше, чем изобрели это звание.

Революцию балерина пропустила из-за отпуска на юге России. Позже, в туре по Украине, она объявила о своей лояльности большевикам. Когда Германия захватила Киев во время Первой мировой, танцовщица вернулась в Москву в товарном вагоне вместе с русскими солдатами. В итоге Гельцер оказалась такой, какой нужна была Союзу: услужливой, милостивой, полезной, и государство отплатило ей тем же. Она выступала перед крестьянами, солдатами и рабочими, жертвовала доходы от бенефисов на политические нужды. «Русский танец» из «Лебединого озера», который Екатерина переняла у Анны Собещанской, стал хитом у пролетариев. В 1921 году Луначарский отдал должное ее двадцатипятилетней службе, отметив любовь советских граждан к танцу и ответственно пообещав сохранить русскую балетную традицию.

Гельцер спасла национальный балет, по крайней мере так считал сам Константин Станиславский, создатель актерской «системы», чье влияние коснулось самых разных областей: от конструктивизма до йоги. «Мы, вероятно, можем быть уверены, что русский балет избежал смертельной опасности, — писал он. — Своим спасением он обязан тебе, твоей глубокой преданности искусству, грандиозности твоих достижений, твоей неутомимости, твоему блестящему мастерству и тому огню внутри, что позволяет тебе создавать эти бессмертные, живые образы, и поддерживать высокие стандарты балета»[495]. Балерина была образцовой советской звездой и смиренно, без возражений, сменила шикарные апартаменты в доме артистов в центре Москвы на небольшую квартиру. Она не скучала по огромной ванной, потому что страдала, как утверждала, «гидрофобией»[496]. Гельцер пожертвовала 100 своих картин Третьяковской галерее, чтобы люди могли их увидеть.

Мастерство артистки помогло Большому выжить. Она продемонстрировала, что можно совместить преданность большевикам и классическому балету. Ее стремление стать путеводной звездой получило явную поддержку со стороны советских критиков, особенно тех, кто не переносил декадентство Серебряного века и эксперименты 1920-х. «После бурь и штормов сексуальной страсти, после продолжительного потока всех возможных видов эротизма на сцене с его губительным гипнозом, — писал критик Аким Волынский в 1923-м, — нас ждет новый и свежий исторический рассвет… Все будет объясняться и судиться в лучах солнца Аполлона: пуанты, наряды, сама сокрытая мудрость человеческого тела, которое проснулось для пророческой речи от долгого, летаргического сна»[497]. Его статья называлась «Чем будет жить балет?». Вскоре ответ стал очевиден: Екатериной Гельцер, обладающей талантом, техникой и большой политической смекалкой.

Год спустя правительство решило, что пора переходить на современную тематику и отдавать преимущество коллективным танцам и спортивным движениям. Потому народная артистка в 1925 году вдохновит постановку первого балета, одобренного советским режимом, «Красный мак». Большевики отчаянно пытались навести порядок в хаосе, заставить прошлое служить настоящему и воображаемому будущему. Новый спектакль, его сюжет по крайней мере демонстрировал триумф «новой» цивилизации над «старым» варварством. Танцы и музыка, однако, на деле помещали ограничения императорской эпохи в мешанину пролетарских творческих экспериментов.

Советский пароход прибывает в порт Китая в постановке «Красный мак».

Датой рождения концепции постановки, если не ее самой, можно считать год, когда советские власти решили отметить столетие с основания Большого. Приоритетом стала разработка нового репертуара. Провели конкурс, чтобы определить, какая премьера будет исполнена во время праздника. Среди участников была «Дочь полка». Основная задумка — жажда личной и национальной независимости — вопросов не вызывала. Однако то, что действие происходило в Испании XIX века, могло все испортить. Балет сочли недостаточно «динамичным», слишком тусклым и архаичным для сцены[498].

Тогда главный художник Большого Михаил Курилко якобы достал из кармана номер газеты «Правда» со статьей о Порт-Артуре (Ханькоу) в Китае, история которого была связана с царской Россией. Советский пароход «Ленин» был арестован в порту английскими империалистами, эксплуататорами китайских рабочих, чтобы задержать доставку продовольствия. Курилко предложил поставить об этом балет. Здесь было все, что нужно советскому спектаклю: экзотика, политика, явные герои, злодеи с Запада. Курилко выглядел харизматичным интеллектуалом, носил повязку на глазу (который потерял еще будучи студентом) и заправлял обтягивающие брюки в черные лакированные ботинки — образ появится в спектакле. На Гельцер снизошло озарение, и она помогла художнику написать либретто, задумывая главную роль настолько «под себя», что ни один дублер даже не помыслит ее разучивать. Рейнгольд Глиэр[499] получил право сочинить музыку в награду за его исправление партитур балетов XIX века, включая «Эсмеральду». Он утверждал, что изучал китайскую народную музыку в Коммунистическом университете трудящихся Востока, но если и так, то, похоже, не очень старательно. Вычурные пентатоники в оркестровке, наложенные на другие стандартные гармонии, были универсально-восточными настолько, что казались практически пародийными. Музыка Глиэра, аккомпанирующая имперским захватчикам, тоже стереотипна, но с небольшими вариациями: в ней есть хроматизм, блоки с целым тоном и слабое подобие западного «джаза». Полюбившийся зрителям матросский танец «Яблочко» вырос, согласно официальной версии, из частушек моряков русского черноморского флота. Муж Гельцер, Тихомиров, поставил танцы для второго акта — смешанную восточную версию классической сцены видения/сна, а его ученик Лев Лащилин, одаренный мим, отвечал за первый и последний акты. У администрации Большого возникли сомнения из-за политического содержания постановки, но билеты уже были розданы рабочим, так что балет появился на сцене, стал настоящей сенсацией, и за первый год его показали 100 раз.

На самом деле идея Курилко основывалась на двух несвязанных с друг другом статьях в «Правде», опубликованных на одной странице в одной колонке 9 января 1926 года. Первая публикация рассказывала о «новой стадии противостояния в Китае»: борьбе китайских националистов, поддерживаемых Союзом, против военачальников, поддерживаемых Японией; вторая, более короткая заметка сообщала о задержании советского парохода «Ильич» (отчество Ленина) в Англии. Полиция обыскала судно на предмет «коммунистической литературы» и ничего не обнаружила[500]. Курилко, должно быть, смешал истории, переместив пароход и английскую полицию в Китай перед началом Гражданской войны, и всучил выдумку Большому театру в качестве потенциального сюжета балета. Ею заинтересовались настолько, что сразу отказались от «Дочери полка», сценарист которой, как и Глиэр, подчинялся театру.

Композитор писал музыку в одиночестве, пока все те, кто был связан со спектаклем, спорили о сценарии, лично или по телеграфу (Глиэр был не из тех, кто спорит, никогда не впадал в крайности и обладал в своем солидном среднем возрасте «лощеным видом сытого кота»)[501]. Драматург Михаил Гальперин неверно понял новый проект и сфокусировал внимание не на корабле, а на секретной торговой сделке, которая должна была навечно продлить эксплуатацию китайских рабочих. Советский пароход появлялся в порту, чтобы поддержать пролетариев только в самом конце; и, что еще хуже, героиня была француженкой, безнадежно устаревшей балериной в стиле Петипа, в противоположность советской «Мадам Баттерфляй». Глиэр отверг либретто Гальперина, и проект вновь оказался в руках Курилко, которому в итоге доверили написание сценария. Его задачей было создать балет, фиксирующий политический момент: сталинскую помощь низам китайского народа в их борьбе против военачальников, поддерживаемых иностранцами, и мечту о возможном союзе между китайскими националистами и коммунистами. Советское вмешательство в дела Китая не афишировалось, но риторика в «Правде» была в высшей степени антиимпериалистической и вдохновляла на интернациональную революцию.

Курилко работал не один, и процесс шел неровно. В театральную кухню пожаловали другие повара, в том числе, перед началом репетиций появился актер и директор Московского еврейского театра Алексей Дикий, прославившийся исполнением роли Сталина в советских фильмах; до этого он провел четыре года в тюрьме за политическую сатиру. Он вдохнул жизнь в либретто, наполнил его кулачными боями — и сцепился с Тихомировым из-за второго акта. Дикий хотел упростить сюжет; хореограф желал его усложнить. Алексея сняли с проекта и убрали его имя с афиш. Таким образом, «Красный мак» попал под контроль супружеской команды Тихомирова и Гельцер, а специалист по пантомиме Лащилин следовал их причудам. Сольные танцы родились летом 1926 года в Кисловодске, реалистичное либретто менялось во втором акте, позволяя главной героине переместиться в мистическую, астральную плоскость.

До и после того, как «Красный мак» появился на сцене Большого, его тестировали, показывая рабочим, чтобы убедиться, что он производит верное впечатление. Курилко вспоминал, что они с Гельцер, Тихомировым, Лащилиным и Глиэром посещали заводы, где рассказывали о балете и демонстрировали отрывки. Композитор исполнял фрагменты из первого акта на пианино, а также вальс-бостон, которым завершался третий акт. Балерина разыгрывала некоторые из пантомим, пытаясь показать, что героиня «китаянка снаружи, но душой такая же, как все человечество. Ее чувства, ее настроение те же, что у нас»[502]. Рабочим нравился матросский танец, а для остального они предлагали изменения. Когда творческий коллектив уступал, заводы «закупали [билеты] на ряд представлений»[503].

Глиэр знал, что ему предстоит переделывать партитуру, и поэтому писал свою музыку соответствующе. Его отношения с коллегами не были «доверительными», как он утверждал, напротив: композитор работал, имея максимально смутное представление о содержании сцен, знакомый лишь с началом и окончанием сюжета, но не зная середины[504]. По ходу репетиций экзотические народные танцы меняли, переставляли, ускоряли, сокращали и продлевали. Второй акт должен был содержать искаженные американские танцы (вальс-бостон, фокстрот и чарльстон), следующие за эпизодом китайской оперы, но в итоге их урезали и поменяли местами, чтобы усилить визуальный ряд.

«Красный мак» стал шоу, наслаждением для чувств, не требующим постоянного внимания. Политическое послание прозрачно, оно считывается еще до поднятия занавеса. Одним словом, это противоположность абстрактным, «симфоническим» балетам, и матросский танец, полюбившийся металлургам и сталеварам, встретил яростное сопротивление музыкантов Большого театра, считавших его оскорбительным для их мастерства. Со временем спектакль приобрел популярность, благодаря не столько Глиэру, сколько остальным его создателям. Композитор хотел закончить первый акт эмоциональным народным танцем под песню «Уж ты, Ванька, пригнись»[505]. Это предложение отклонили, и он написал, а точнее, был вынужден написать музыку, которую запросили Курилко и его коллеги. Матросскому танцу недоставало народной заразительности, особенно когда хореограф замедлил его, чтобы усилить вероятность успеха, но музыка это пережила.

Репетиции продолжались до весны 1927 года, когда Луначарский неожиданно решил заменить «Красный мак» оперой «Любовь к трем апельсинам» Сергея Прокофьева. Музыкальный вундеркинд-модернист родился недалеко от современного Донецка, а в 1918 году покинул Россию ради Соединенных Штатов и Европы. Нарком хотел, чтобы композитор вернулся. Спектакль «Любовь к трем апельсинам» был частью программы по «соблазнению», и Луначарский приказал Большому оставить для него место в программе на сезон. У Гельцер, однако, были другие планы, и она настаивала на том, чтобы репетиции «Красного мака» продолжались в балетной школе. Танцовщица нашла поддержку благодаря политическим событиям: 6 апреля 1927 года толпа атаковала советское посольство в Пекине, а столичная полиция обыскала кабинеты в поисках доказательства того, что Союз вмешивается в дела Китая. В то же время в Шанхае националисты устроили массовую резню коммунистов. Сталин усугубил кризис, дав указание китайским красноармейцам мобилизоваться против и националистов, и империалистов, а Коминтерну — «сконцентрироваться на предоставлении поддержки» красным борцам из Китая[506]. Это был самый подходящий миг для «Красного мака». Балет казался бесхитростным представлением, стилистически легким от начала до конца, но он резонировал с текущей политической ситуацией и потому был одобрен для показа.

Либретто менялось и до, и после выхода на сцену. Гельцер играла экзотическую танцовщицу по имени Тао Хоа, являвшую собой комбинацию восточных клише и находившуюся под постоянной угрозой сексуального нападения. Ее имя означает «цветение персика», но создатели балета использовали другой перевод с языка мандарин — «красный мак». Этот цветок — символ красоты, благородства и молодости; красный означал любовь, а еще революцию и коммунизм. Таким образом, название балета и имя героини несли положительное значение. Где-то потерялись негативные ассоциации мака с наркотиками, в частности, порабощением и эксплуатацией китайских рабочих из-за международной торговли опиумом. Как писал ученый Эдвард Тайерман, одной из величайших трагедий в истории Китая стала советская сказка о «единстве и свободе», хоть и были намеки, что Союз может быть таким же, как цари и западные империалисты. В итоге страна Советов проявила себя как колонизатор[507].

Зрители, присутствовавшие на премьере 14 июня 1927 года, сперва услышали музыку репрессий: вялая тема бесцельно блуждала в низких звуках струнных инструментов, прерываемая ударами гонга. Глиэр в своих записях обозначил этот пассаж как «Безжизненный Китай». Затем возникала вздымающаяся, пронзительная русская мелодия, ассоциирующаяся с появлением советского корабля как символа новых идей и установок[508]. Поднимался занавес, открывая вид разгружаемого корабля и Тао Хоа, развлекавшую англичанина в ресторане на пристани. Неквалифицированные южнокитайские рабочие взваливали ящики на спины и с трудом спускались по трапу, на расстоянии трех шагов друг от друга; звук, с которым сбрасывали груз, обозначался акцентами в партитуре. Они — герои балета, но в либретто их называют расистским прозвищем «кули»[509]. Самый старый грузчик падает, он перетрудился до смерти из-за злого хозяина пристани, англичанина сэра Хипса. Советский капитан останавливает непрерывное избиение рабочих и вместе с командой заканчивает разгрузку. Тао Хоа, тронутая добротой мужчины, обмахивает его веером и дарит мак. Ее господин, Ли Шан-Фу, угрожает девушке и рывком ставит на колени из неустойчивой позиции (одна нога на носке, другая в demi-attitude, то есть полу-аттитюде). Капитан вмешивается еще раз, и сцена заканчивается внеплановым весельем — рабочие объединяются с советской командой и экипажами других судов: австралийцами, японцами, малайцами, и чернокожими американцами. Следующий эпизод начинается в опиумном притоне (или, в зависимости от инсценировки, в чайном доме), куда капитан приглашен в качестве гостя. Сэр Хипс планирует убийство, но как только его банда наставляет на мужчину ножи, тот свистом вызывает своих моряков. Англичанин не унывает и придумывает новый план — отравить капитана.

Расстроенная Тао Хоа засыпает в клубах опиумного дыма. В сцене ее сновидения фантастические объекты разной геометрической формы мерцают на фоне ширм, за ними следуют сказочные рыбы и птицы. Появляются все характерные для подобных балетов образы: танцовщицы храма, дочь фараона, даже дети из «Вечно живых цветов» Горского. Возникает Золотой Будда, движется процессия в форме дракона, а четверо мужчин с обнаженными торсами сражаются на саблях. «Здесь цветы, бабочки и птицы оживают и начинают танцевать, — говорилось в одном из вариантов сценария. — Двигаясь между ними в пространстве сна, Тао Хоа ищет [идеологическую] правду»[510]. Девушка видит себя в полете, но просыпается в порту, в лапах Ли Шан-Фу. Затем действие разворачивается в казино. Китайский персонал наблюдает за тем, как англичане танцуют чарльстон. Для увеселения банкира исполняется стриптиз в форме танго; танцовщица раздевается, стоя на гигантском блюдце, которое держат на плечах лакеи-китайцы. Тао Хоа показывает танец с зонтом, переходящий в танец с лентами авторства Асафа Мессерера[511], — вспоминали, что артист предложил идею номера творческому коллективу накануне генеральной репетиции. Он представил поединок гендерных атрибутов, «женский» зонтик против «мужской» ленты. Вдохновение пришло, говорил Мессерер, из детских воспоминаний о «бродячих китайских фокусниках», но скорее всего тут сыграл важную роль и танец с обручем из «Щелкунчика». Танцовщик утверждал, что сделал несколько «оборотов и пируэтов в тесном кругу, вращая ленту, создававшую кольцо вокруг моего тела, затем лента обернула меня, словно змея, потом сделалась огромным ободом, и я прыгнул сквозь него. Лащилин кое-что предложил, я попробовал. Курилко наблюдал за мной в это время, и ему понравилось. И так, за час или полтора, танец был готов»[512]. Костюмы сшили из золотистого шелка, трико было розовым, с цветочными мотивами. Позднее на нем изобразили змею.

Далее следует вальс-бостон, который исполняли 48 танцовщиков: женщины в черных платьях, с черными украшениями, в черных туфлях на каблуке, мужчины полностью в белом. Ли Шан-Фу приказывает Тао Хоа выступить для советского капитана и поднести ему чашку отравленного чая. Вместо этого девушка объявляет о своей любви к нему с помощью неестественной, «малограмотной» пантомимы: «Подойди, герой из страны счастья, я должна сказать тебе нечто очень важное. Маленькая Тао Хоа хочет защитить тебя. Тао Хоа любит тебя; кроме тебя у нее никого нет в целом мире; возьми Тао Хоа с собой. Если ты уйдешь, Тао Хоа из-за тебя умрет ужасной смертью». Однако капитан служит делу более высокому, нежели обычная человеческая любовь, и пытается объяснить, что ей следует поступить так же. «Борись за красное знамя; в нем счастье Китая и всего человечества», — благожелательно жестикулирует он[513]. Ли Шан-Фу стреляет в героя из револьвера, но промахивается. Его следующая пуля попадает в стоящую на коленях Тао Хоа. В благостном финале образы из второго акта обретают реальность. Дети оборачивают девушку красным знаменем. Маки падают на китайских рабочих, освобожденных советскими партизанами. Артисты разрушают безмолвие балета неизбежной «Марсельезой», исполненной под аккомпанемент органа и оркестра.

Рецензии оказались не то чтобы хвалебными. Сцена сновидения из второго акта потерпела предсказуемое фиаско, если верить критикам, как писавшим для политических изданий, так и для всех остальных. «Правда», наиболее политически ангажированная газета, поставила под сомнение отсылки к древним религиозным символам. Гельцер отмечали за изображение поиска свободы ее героини, но платьем и манерами она напоминала «сказочную принцессу, принадлежащую далекому востоку», и это было неуместно[514].

Даже балетоведы, писавшие для театральных журналов, пришли к выводу, что формула «марксистско-ленинский агитпроп снаружи, мешанина из декадентских имперских виньеток внутри» не работает. Сергей Городецкий испытывал отвращение к «повидлу» визуальных эффектов, находя совершенно неуместным «в 1927! В Москве!» актерам Большого наряжаться в костюмы, имитирующие цветы[515]. Еще более жесткий вердикт вынес Владимир Блюм, критик и цензор, писавший вечерами статьи для «Жизни искусства», а днем трудившийся в Главреперткоме. Он атаковал «Красный мак» как продукт пережитков империализма, создание нахлебников из Большого — его «правящего класса». Журналист расслышал, как один зритель называет Тихомирова на сцене «беременным херувимом», и написал, что игра Гельцер была «вся на один лад: замершее выражение лица говорит, что она чувствует себя потерянной, утомительные „дрожащие“ жесты, — взгляните, наш старый друг „умирающий лебедь“, после многочасовой растяжки, на этот раз представляет революционный Китай!»[516].

Тем не менее благодаря злободневности сюжета и одобрению со стороны Кремля «Красный мак» сыграли больше двухсот раз за первые годы, а в целом в СССР больше трех тысяч раз — поразительный успех, заставивший скептиков замолчать[517]. Спектакль исчез со сцены Большого в 1930-х, но вернулся в 1940-х во время празднования китайской коммунистической революции. В 1950-х балет вновь появился в театре под названием «Красный цветок». Новый заголовок прояснял, что постановка не связана с торговлей опиумом — это было запоздалой реакцией на возмущение китайских дипломатов. Поэт Эми Сяо[518], одноклассник председателя Коммунистической партии Китая Мао Цзэдуна, в 1951-м выразил свое недовольство постановкой одному из работников советской организации по культурному обмену, ВОКС[519], отметив, что он и другие гости из Китая уклоняются от ее посещения в Большом по причине «существенной неадекватности». Название следует изменить на что-нибудь вроде «Красной розы», признавая «ненависть китайцев к макам, использующимся для производства опиума». В ряду прочих проблем было то, что один из мужских персонажей носит косичку, в то время как эта прическа была запрещена в Китае еще в 1912 году, а профессия Тао Хоа (танцовщица) ассоциируется с проституцией. «Даже смерть персонажа не устраняет нашего негативного отношения к тому факту, что главная героиня балета представлена как проститутка», — добавил Сяо[520]. Название поменяли, косичку срезали, а девушка переквалифицировалась в борца за свободу. Когда, однако, председатель Мао начал угрожать советскому правительству Никиты Хрущева, оригинальный заголовок был восстановлен.

Путь к воображаемой коммунистической утопии поменял направление и сузился, становясь более нормативным, и то же происходило с курсом советского балета. Искусство должно было выполнять свою функцию, и балет никогда еще не становился столь утилитарным. Выбор подходящей темы превращался в игру с высокими ставками, — даже когда она сама становилась сюжетом, как в случае со скромной «первой попыткой» Большого срежиссировать спектакль о спорте[521], в котором присутствовало па-де-де футболиста с уборщицей. Работы блестящих советских композиторов подвергали цензуре, их карьеры и жизни находились под угрозой, когда они пытались написать правильную музыку для правильных танцев, — согласно решениям людей, стоявших у штурвала государственного корабля. Многие балеты после премьеры «Красного мака» в 1927 году так никогда и не появились на сцене, а некоторые из тех, которым это удалось, задохнулись от дидактизма. В интересах народа, чьи желания и потребности были известны элите (как она считала), постановки наполняли народными танцами и музыкой, не оставляя места для удовольствия. Когда цензоры затягивали гайки, под удар попадали даже артисты и сотрудники театра.

Среди арестованных оказался Федор Федоровский, великолепный художник спектаклей «Вечно живые цветы» и «Красного мака», а также еще нескольких балетов и опер в грандиозном советском стиле. Он же разработал дизайн занавеса Большого с вышитыми серпом и молотом; задуманные в 1919 году кулисы пошили в первой половине 1950-х из золотого и кроваво-красного шелка, — не пожалев средств. Судьба Федоровского показала, насколько прочно Большой связан с полицейским государством, хотя театр и обитал всегда в собственном отстраненном мире. Искусство нельзя свести к политике, но это не означает, что оно может политики избежать.

Екатерина Гельцер в роли Тао Хоа в «Красном маке», «первом советском балете».

В 1928 году художник оказался вовлечен в скандал. Его арестовали на основе обвинений коллег: во-первых, в плагиате (предположительное нарушение статьи 141 УК), во-вторых, в причастности к самоубийству двух женщин, работавших в Большом, Натальи Аксеновой и Агнессы Королевой[522]. «Не надо делать из меня преступника и заставлять отвечать за слухи, психопатическую истерию и самоубийства, произошедшие в театре», — говорил он на суде, после того, как объяснил, что двадцатилетние «девочки», о которых шла речь, были бесталанными артистками, пробиравшимися в его мастерскую и донимавшими Гельцер, Тихомирову и персонал. «Я хочу творить, хочу работать, а не сидеть в тюрьме», — добавил Федоровский. Случай был описан в паре статей в New York Times, предоставивших шокирующие детали двойного суицида, произошедшего — не случайно — во время показа «Красного мака». Девушек называли то танцовщицами, то «студентками-сценографами», а предметом их интереса был не Федоровский, а изысканный, плутоватый Курилко. «Преданные друг другу, они обе были безнадежно влюблены в художника и, как полагают, решили, что коллективная смерть станет лучшим выходом из ситуации». Они «разбились насмерть, прыгнув с высоты на сцену, на виду у зрителей, как раз перед закрытием занавеса»[523]. В отчетах упоминалось, что самоубийцы были связаны одним шелковым шарфом и так рассчитали время прыжка с 20 метров, чтобы он произошел одновременно со сценической смертью героини балета (в исполнении Гельцер), когда пели «Марсельезу». Кто-то из зрителей решил, что так и было задумано. «Кордебалет же, в тот момент исполнявший танец триумфа революции, явно видел трагедию, со всеми ее страшными подробностями. Перед глазами артистов лежали две подруги, одна была уже мертва, вторая едва дышала». Шокированная Гельцер рассказывала о «жутком хрусте», «вздохах ужаса» и «сдавленных криках». «Я понимала, что случилась какая-то беда, но знала, что должна доиграть свою роль. Потом занавес опустился, и я бросилась в угол, где лежали два тела, окровавленные и переломанные. Одно было неподвижным; другое билось в агонии»[524].

Курилко обвинил Федоровского из-за собственной обиды: того повысили в 1927 году; художника допросили и арестовали. Он написал из камеры о произошедшем Авелю Енукидзе[525], секретарю Центрального Исполнительного комитета. Политик питал слабость к балету и защищал Большой от антагонистов в правительстве. Однако у него была плохая репутация из-за связей с балеринами, порой несовершеннолетними, которых он соблазнял коробками конфет и другими подарками. По этим причинам Енукидзе близко к сердцу воспринял смерть двух привлекательных юных сотрудниц Большого. Когда детали суицида прояснились, Федоровского освободили. Курилко занял вакантное место на скамье подсудимых, но его тоже отпустили. В дальнейшем он переехал в Сибирь и там занимался оформлением Дома Науки и Культуры (Театра оперы и балета) Новосибирска. Тем временем газеты сообщили об аресте «двух молодых мужчин» по делу о парном самоубийстве[526]. Енукидзе продолжал покровительствовать танцовщицам до 1935 года, когда был снят со всех должностей после политического столкновения со своим старым другом из Грузии, Сталиным. Даже в такие смертельно опасные времена существовали гедонизм и плотские удовольствия.

После этой трагедии и травмы, связанной с первыми показами «Красного мака», Екатерина Гельцер ушла из Большого, чтобы танцевать на праздниках и концертах по всему Советскому Союзу, показывая свои залатанные пуанты «рабочим Магнитогорска и Сталинграда, шахтерам Донбасса и Кузнецка» и жителям «таежных» городов[527]. Как говорила артистка, она достигла славы в период безграничных возможностей в российской культуре; правда, не уточняла, что все закончилось отсутствием возможностей: цензурой, репрессиями, постоянной тревогой о том, что нарушаешь некие неизвестные тебе правила, которые к тому же постоянно меняются. Когда балерина достигла преклонного возраста, жизнь и искусство слились для нее воедино: пристань Тао Хоа, московские улицы, — воспоминания смешались, и ее часто видели прогуливающейся в одежде в стиле chinoiserie[528] и прочих нарядах давно ушедших лет. Прелести гашиша и опиумного притона в ее сознании были одним и тем же. Прима-балерина ассолюта, как титуловала ее западная пресса в 1910 году, воевала с физическим закатом и не жалела губной помады, пудры и туалетной воды. Ее зрение начало ухудшаться, и перед смертью она ослепла, проведя последние два года «сидя слишком близко» к телевизору, который якобы ненавидела[529].

Сердцем Гельцер осталась с Маннергеймом, но карьерным взлетом была обязана Тихомирову, боготворившему ее до своей смерти, — он умер на 6 лет раньше жены. Танцовщица писала супругу в 1939 году из отеля в Краснодаре, где ее изношенным легким пришлось пережить мазурку из «Жизни за царя» (ныне «Иван Сусанин») и, по особым просьбам, номера из «Лебединого озера». Шли худшие из времен: аресты, конфискации, исчезновения людей и идеологический контроль за чистотой мыслей. Екатерина на миг удалилась в прошлое, описывая вечер так, как это сделала бы маленькая девочка — букеты были прекрасны, сцена красивая и чистая, в комнате — тепло, а постельное белье радовало свежестью.

Из Краснодара Гельцер поехала в Сталинград (до 1925 года — Царицын), где приняла участие в очередном концерте в очередном Доме Красной Армии. Когда она вернулась, оказалось, что ее квартиру обыскали, конфисковали письма от Маннергейма и два его портрета кисти художников Серебряного века. Началась советско-финская война, и получалось, что балерина хранила изображения врага народа. Слава спасла ее от ареста. 57 лет спустя, в 1997 году, племянник Екатерины, живущий за границей, отправил в музей Большого театра письмо, в котором рассказал про обыск и последующие попытки Гельцер уничтожить личный архив. Он добавил (вероятно, с недовольством), что местонахождение «пятнадцати сотен писем», полученных балериной за всю жизнь, остается неизвестным[530].

У нее не осталось учеников, способных дать оценку ее карьере, поэтому Гельцер пришлось это сделать самой. В 1949 году она напомнила Тихомирову об их общих радостях и печалях, и как оба «страдали» в защиту «чистого» искусства[531]. Это слово — «чистое» — показало, что танцовщица отвергла нарушение Горским традиций Петипа. Как и кое-что наименее чистое: политику. Балерина закончила письмо упоминанием одной из библейских картин Василия Поленова из ее коллекции, которую она хотела подарить мужу, но не смогла. Полотно принадлежало государству.

К моменту смерти Тихомирова в июне 1956 Гельцер написала ему еще один раз, стоя у гроба в его квартире: «Спасибо тебе, мой любимый, дорогой друг, за все: за гигантскую работу, совершенную нами, за твои уроки, за твою настойчивость и терпимость, за твою любовь к другим и пожелание им счастья. Я кланяюсь тебе в ноги. Прощай, я скоро буду с тобой»[532].

Копию письма зачитали в Большом театре на панихиде по Тихомирову. Оригинал покоится в его могиле.

Глава 6. Цензура

К тому времени, когда Сталин избавился от соперников, консолидировав власть, в стенах Большого происходили такие же политические драмы, что и в балетах и операх. Генеральный секретарь произносил со сцены речи, восхвалявшие достижения советского народа в прошлом, настоящем и будущем. Аплодисменты и крики «Ура!» нарастали, гасли и взрывались с новой силой. Однажды Сталин прямо на сцене выпил залпом стакан коньяка за рабочий класс. Публика неутомимо аплодировала. Иные вспышки подхалимства заканчивались тем, что генсек потирал щеки, пальцами правой руки проводил по горлу, отмахивался от толпы с притворной скромностью и раздраженным гнусавым голосом с грузинским акцентом произносил: «Достаточно»[533].

В Большом прошло несколько Всероссийских и Всесоюзных съездов Советов. На его подмостках с пламенными речами и транспарантами торжественно отмечалось создание СССР; в здании были утверждены первые советские конституции. Ленин неоднократно выступал в Большом театре, а члены ЦИК озвучивали задачи на пути к социализму. Там встречались представители Коммунистического Интернационала, а также руководители НКВД (Народного комиссариата внутренних дел), созданного в 1934 году в качестве замены ЧК (Чрезвычайной комиссии). Работая под контролем Политбюро, куда входили члены правительства из ближайшего окружения Сталина, НКВД следил за чиновниками и военными, выявлял саботажников и предателей среди представителей интеллигенции, подозреваемых в сопротивлении режиму или подрывной деятельности, и художников, не имевших статуса незаменимых для государства. Тех граждан, чьи имена всплывали в судебных приказах об аресте, брали под стражу (часто ночью), публично или тайно судили и отправляли в трудовые лагеря, поддерживавшие советскую экономику. Или же просто казнили.

Сталин мечтал, как и все русские цари до него, о получении контроля над огромной частью планеты и господстве над остальными государствами, поэтому требовал сверхчеловеческой производительности сельского хозяйства и промышленности. Советский Союз выращивал пшеницу и ковал сталь для всего мира, а также транслировал моральные ценности при помощи Коммунистического Интернационала и более секретных разведывательных структур. Среди результатов политики того времени можно особенно выделить голод на Украине, погубивший миллионы людей, создание грандиозной системы трудовых лагерей, известной как ГУЛАГ, и буквальное уничтожение офицерского состава Красной Армии (он сократился в 10 раз), что сделало страну гораздо более уязвимой во время нацистского вторжения. Ущерб от его правления в России требует внимания исследователей, а превознесение силы и могущества заметно у некоторых групп населения.

Еще задолго до этих страшных событий и того, как Императорские театры в Санкт-Петербурге и Москве оказались под управлением одного ведомства («чтобы довести театральные представления до совершенства»), Большой попал в подчинение военному генерал-губернатору Москвы[534]. При Сталине он снова был милитаризирован: как само здание, так и выступления на его сцене. Советское правительство оказывало прямое и косвенное влияние на все аспекты художественной жизни. Искусство должно было быть понятным, ориентированным на людей и посрамляющим классовое неравенство; его вынуждали превозносить любовь к стране, к Коммунистической партии, к вождю и полную самоотдачу (во всех смыслах) коллективу. Такими были идеалы социалистического реализма — официальной художественной доктрины в СССР. Согласно определению, идеал никогда не может быть достигнут, но советская власть игнорировала любые возражения, слепо следуя своим установкам — никаких компромиссов, никаких сомнений, никаких колебаний. В этом заключается существенное различие между Сталиным и другими советскими правителями. Артистам Большого театра и в меньшей степени тем, кто работал в соседнем «экспериментальном» филиале (бывшем частном оперном театре Зимина, упраздненном после революции), было поручено олицетворять собой свободу, которая, говоря по существу, ею не являлась. Уже сформировавшиеся взрослые художники превратились в покорных детей, ожидающих указаний и постоянно преодолевающих внутренние сомнения. Цензоры прилагали усилия по созданию учебника по соцреализму, но в конечном счете было проще и безопаснее запретить что-либо еще до выхода в свет.

За несколько лет до начала и после окончания Великой Отечественной войны в Большом поставили всего несколько идеологически верных балетов и опер; «Лебединое озеро» и «Борис Годунов», напротив, продолжали пользоваться успехом. Тем не менее в СССР появлялись и подлинные произведения искусства трех самых выдающихся советских композиторов ХХ века, каждый из которых в свое время пострадал от своенравного и жестокого режима. Бесконечные злополучные встречи с правительственными цензорами оставляли их в полной растерянности. Сергей Прокофьев из-за цензуры переживал творческий кризис, будучи в преклонном возрасте, а Дмитрий Шостакович — в середине жизни, после чего полностью отказался от написания музыки для балетов. Араму Хачатуряну «повезло» столкнуться с проблемами в ранние годы. Все они работали в жанре, известном как «драмбалет»[535]. Новый жанр предполагал изложение сюжета простым доступным языком, следующим эстетическим установкам советского правительства. Социалистический реализм и драмбалет сохранили что-то от классической традиции, но и стремились передать дух эпохи. Однако же веселье было принудительным, а спонтанность — заранее подготовленной.

В XIX веке танец эволюционировал из благоухающей формы этикета в истинный вид искусства. Он имел двойную функцию при императорском дворе: служил символом культурного просвещения и символом нисходящей иерархии власти. То же самое с ним происходило в главных советских государственных театрах: в Большом в Москве и Мариинском в Ленинграде, который впоследствии станет называться Кировским — в честь убитого партийного руководителя Сергея Кирова. Противники Александра Горского обвиняли его в разрушении классического балета чрезмерным реализмом, но он также помог Большому не скатиться к водевилю — на радость пролетариям после революции. Даже когда советская власть объявила православную церковь вне закона, как минимум до Великой Отечественной войны, балет выжил, оставшись священным для страстных поклонников искусства. Народный комиссариат просвещения при Ленине, Комитет по делам искусств при Сталине, Министерство культуры при Хрущеве и Брежневе заставляли Большой театр служить их убеждениям.

Первым признанным образцом драмбалета стала ленинградская постановка поэмы «Бахчисарайский фонтан» 1934 года. Она была ослепительной, но политика и стоявшие за ней бенефициары пострадали. Репатриированный Прокофьев уже был научен горьким опытом, как и Шостакович с Хачатуряном. Цензура стала непредсказуемой, принимала различные формы и исходила из совершенно разных организаций, а не только из Главреперткома. Путь от либретто к постановке был опасным на протяжении всей советской эпохи.

Цензура существовала и в Российской империи, но фокусировалась на первоисточниках сценариев и сюжетах. В советское время государственный контроль продвинулся еще на несколько шагов, сделав задачу поставить балет на сцене театра такой же сложной, как поступление в балетные школы Москвы или Ленинграда. Пугающие прослушивания у легендарных советских педагогов, внимательно изучавших детей на предмет физических недостатков, обнаруживали параллель с идеологическими проверками Советов по цензуре в Большом и Кировском театрах. Сначала сюжет потенциальной постановки рассматривался с точки зрения актуальности, после чего оценивались музыка и хореография. Затем следовал предварительный закрытый просмотр, в результате которого решалось, можно ли представлять балет публике, после чего он либо одобрялся, либо отправлялся на доработку. На генеральных репетициях присутствовало руководство, театральные критики, политики, представители сельскохозяйственных и промышленных союзов и родственники исполнителей. Даже после проработки всех технических аспектов один идеологический изъян мог привести к внезапному краху всей постановки.

Цензура меняла как сюжет произведения, так и форму. Традиционные амплуа величественных и утонченных танцовщиков сохранились, но основной акцент сместился в сторону более атлетичных и менее изящных исполнителей. «Советский человек» в скульптуре был похож на греческого или римского полубога с мускулами крепче стали. Таким он стал и в балете.

В 1927 году Прокофьев и хореограф Леонид Мясин попытались представить парижским зрителям именно такой образ доблестного советского гражданина в балете Le pas d’acier («Стальной скок»). Два года спустя его должны были поставить в Большом театре в угоду тщеславию советских чиновников. Возмущенные члены Российской ассоциации пролетарских музыкантов (РАПМ) раскритиковали композитора, оказавшегося в доселе неведомом ему болоте неумелого сарказма, необоснованной паранойи и бессмысленных риторических аргументов. Этот спектакль видели в Париже, Лондоне и Монте-Карло, но он так и не дошел до сцены Большого театра.

Помимо завистливого презрения к изнеженному образу жизни Прокофьева на капиталистическом Западе, критики высказывали негодование из-за того, что композитор осмелился представить советский быт, не имея о нем никаких достоверных сведений. Музыкант действительно наблюдал за Октябрьской революцией из-за границы, гастролируя в качестве пианиста и дирижера по Европе и Соединенным Штатам. Он ненадолго вернулся в Советский Союз лишь в 1927 году (по приглашению Анатолия Луначарского), а затем в 1929 году. Если бы Прокофьев сочинил аллегорическую драму, то мог бы добиться успеха, но так как сам никогда не продавал сигареты (как одна из героинь) и не носил на шее якорь (как один из героев), его поняли неправильно. Вдобавок упрекали за то, что размахивающие молотами рабочие сталелитейного завода казались не восторженными исполнителями сталинского пятилетнего плана, а перемазанными маслом рабами.

«Стальной скок», согласно первоначальному плану, должен был демонстрировать зрителю последствия Октябрьской революции, но первую половину сценария переписал эмигрировавший антрепренер Сергей Дягилев, превратив постановку в серию фантасмагорических сцен для развлечения французской публики. В разгаре драмы в декорациях сельской железнодорожной платформы на подмостках появлялись волшебница и крокодил, заменяя события второй половины пьесы (превращение героя и героини в типичных городских рабочих, жертвующих индивидуальными желаниями) крайне двусмысленным зрелищем. Прокофьев надеялся, что постановка в Большом позволит ему восстановить первоначальный сюжет и изменить финал: сталелитейный завод должен был быть закрыт предпринимателями эпохи НЭПа за то, что не приносил прибыли, а затем вновь открыт самими рабочими. Таким образом, в первой половине балет показывал бы хаос в стране после ленинского переворота, а во второй половине — утверждал порядок сталинской эпохи. Гротескное должно было превратиться в нечто красивое. Однако речь шла совсем не о фабриках: коммунистических или капиталистических, а о кинетике и механике тел, более возвышенных в своей совместной работе, чем все, что когда-либо можно было выковать, выплавить или закалить.

В РАПМ не готовы были принять этого, и Прокофьеву оставалось только грустно шутить, что его вышвырнули из театра вместе с главным сторонником, заместителем административного директора Борисом Гусманом, выступавшим за перемены и считавшим, что старый репертуар должен уступать место чему-то новому. «Спасение Большого во многом будет обеспечено большим костром, — сказал Гусман репертуарной комиссии за месяц до появления Прокофьева, — пусть бы он сжег все, лишь бы поставил театр на новые рельсы»[536]. Эти рельсы были частью сценического оформления «Стального скока».

В дневнике Прокофьев использовал слово «репрессии», описывая конфликт с РАПМ, задолго до того, как следователи НКВД придали ему иной смысл. Он описал партитуру, а затем со сцены ответил на несколько десятков вопросов аудитории в присутствии режиссера Всеволода Мейерхольда, предложившего переделать балет для зрителей Большого театра в сотрудничестве с Асафом Мессерером и «котельщиком или слесарем, исполнявшим обязанности председателя, и вполне компетентным в этой роли»[537]. Композитор сердился, когда слышал, что ему необходимо политическое перевоспитание, особенно после следующего неприятного комментария об ускоренных машинных ритмах балета: «Является ли завод капиталистическим, где все рабочие — рабы, или советским, где они хозяева, а если советским, то расскажите, когда и где у вас была возможность изучить какой-нибудь здешний завод, ведь вы живете за границей с 1918 года и впервые вернулись назад в 1927 году всего на две недели?» — «Это вопрос о политике, а не о музыке, поэтому я не собираюсь отвечать на него»[538]. Последствия молчания проявились 23 января 1930 года на заседании художественного и политического совета Большого театра. Его члены под председательством Гусмана обсуждали репертуар на сезон. Первая опера Шостаковича «Нос» была названа «сомнительной», а «Стальной скок» вовсе отменили[539].

В отличие от Прокофьева, Шостакович хорошо знал изнанку советской культуры и заручился поддержкой в художественных и политических кругах, что обеспечило ему выживание при нескольких советских лидерах. Свои первые шаги как композитор он сделал во время революции и Гражданской войны, облекая в музыкальную форму эстетику 1920-х годов. Закончив консерваторию, стал сторонником пролетарских художественных организаций, которые были популярны в 1920-х на бесплодной культурной почве — до появления разогнавшего их «Великого садовника» (одно из прозвищ Сталина). Шостакович увлекался бурлеском и низкопробными произведениями американской поп-культуры, а также поклонялся немецкому модернисту Альбану Бергу[540], чья короткая карьера внезапно закончилась в 1935 году, оставив незавершенной жуткую экспрессионистскую оперу про проститутку, чьим последним клиентом оказался Джек-потрошитель. Композитор зарабатывал на жизнь импровизациями, озвучивая немые фильмы и эстрадные представления со странными названиями (например, «Условно убитый»[541]). В его ужасно смешной первой опере 1928 года «Нос» главный герой, исполняя партию, полоскал горло, а не пел каватину[542]. Сцены сменяли друг друга под бой барабанов и цимбал.

Короче говоря, Шостакович был разным, предпочитая брать все, отщипывая от классики и добавляя ее в комсомольские песни и танцы. И «Чай вдвоем»[543] тоже. РАПМ уважал его иконоборческий подход, когда дело касалось имперской эпохи, но не мог смириться с издевательским антимарксистским содержанием его творений. В некоторой степени музыка звучала так же, как сам композитор: она заикалась, верещала, протестовала, испытывала недостаток в сентиментальности и серьезности, но также блистала эрудицией. Шостакович оказался создателем старомодных водевилей, опутанным модернистской паутиной. Те, кто не наслаждался весельем, в том числе ветераны РАПМ, которые стали преследовать его в середине 1930-х годов, не понимали, что революция, несмотря на все вызванные ею страдания, открыла дорогу для любых творческих экспериментов.

Учетная карточка Владимира Мутных, директора Большого театра, который был арестован и казнен в 1937 году.

Перед празднованием пятнадцатой годовщины Октябрьского переворота в 1932 году Шостакович приступил к работе над оперой «Оранго» о человеке-обезьяне, переживающем взлеты и падения во французском бизнес-сообществе, а потом оказывающемся в клетке Московского зоопарка. Проект, не имевший никаких шансов быть поставленным на сцене, был сатирой на буржуазно-капиталистический уклад жизни стран Западной Европы. Сюжет казался слишком запутанным, поэтому мог спровоцировать всевозможные интерпретации. Ведущий исследователь творчества Шостаковича Ольга Дигонская считает эту работу метаироничной, то есть высмеивающей саму себя: «Смех над Оранго оборачивается смехом автора над насмешкой»[544]. Поскольку главный герой является гибридом, опера дает еще больше простора для двойственных толкований. Комическое в ней переплетается с трагическим, символизируя расщепленность сознания персонажа и смятение из-за того, что окружающие считают его жалким, несмотря на постоянные попытки облагородить себя.

Среди действующих лиц должны были быть: конферансье, хор, празднующий освобождение советского человека от рабства, балерина Большого театра, солдаты и матросы. Нашлось место и толике сентиментальности: в одной из сцен Оранго плачется хозяину об «удушающей» шкуре животного, в которую он был втиснут[545]. Пролог длился 32 минуты — слишком долго для исполнителей и самого Шостаковича, чувствовавшего недоброе предзнаменование, а потому забросившего партитуру менее чем через месяц после начала работы.

К концу 1920-х годов изменились эстетические и политические установки государства, а художники и чиновники изо всех сил старались сохранить свое положение. Народный комиссар просвещения Луначарский в сентябре 1929 года был вынужден покинуть пост, передав Большой театр в более жесткие и суровые руки[546]. Он умер в 1933 году после назначения на должность полпреда СССР. Елена Малиновская сложила с себя обязанности директора в 1935 году (вторично). Ей исполнилось 60 лет, и она не могла передвигаться без трости. Пролетарские организации 1920-х годов ликвидировали и заменили союзами творческих работников, подведомственными Комитету по делам искусств. Далеко не многие идеи получали их одобрение.

В этот период Сталин начал активно интересоваться делами Большого, решив создать «государство внутри государства» со специальными привилегиями для избранных. В театре открылся буфет; танцовщики награждались квартирами, дачами и путевками в санатории; дети работников ездили в пионерские лагеря[547]. Вождь позволял травмированным звездам обращаться за медицинской помощью за рубеж и выделял на это деньги.

Были учреждены награды имени Ленина, Сталина и Трудового Красного Знамени, за заслуги перед Отечеством, за оборону Москвы во время войны, за танцы с вывихнутыми лодыжками и за верность Родине. Балерину Ольгу Лепешинскую[548] якобы даже чествовали за то, что с нее были сняты обвинения в магазинной краже в Брюсселе в 1958 году[549]. Все премии вручались с медалями, лентами и денежными суммами до 100 000 рублей. Ресурсов выделялось много, но и нормы этикета были изощренными. Церемонии награждения стали еще одним видом публичных выступлений, во время которых любая оплошность могла повлечь за собой самые суровые последствия. Реакция победителей записывалась в их досье. Среди уборщиков, гримеров, парикмахеров, театральных постановщиков и даже самих исполнителей скрывались агенты секретно-политического отдела НКВД — им поручали отчитываться о «коллегах». На самом деле подобная деятельность ни для кого не было секретом. Все о ней знали и старались использовать в собственных целях.

Например, в 1937 году Лепешинская сознательно произнесла в пределах слышимости сотрудника НКВД, что свое достижение она ставит в заслугу государству. «Только в СССР, — почтительно заявила она, — такая награда может достаться артисту моего возраста» (тогда ей был 21 год). Танцовщик Михаил Габович[550] тоже выразил радость по поводу того, что получил звание заслуженного артиста в день, когда стал членом коммунистической партии (членство было еще одной формой почетного звания). Оставшиеся не у дел могли тайно выразить недовольство «шпиону» в надежде на повторное рассмотрение их заслуг. Балерина Суламифь Мессерер[551] так и поступила: «Я работаю в театре 11 лет, постоянно исполняя главные роли. Когда я узнала о вручении наград, то не сомневалась, что буду удостоена премии. Такое горькое разочарование. Лепешинской, танцующей всего несколько лет, вручили орден, а мне — нет. Я не могу больше показываться в театре»[552]. Ее душевным ранам не дали загноиться. Она добилась награды, как только эти слова дошли до Политбюро.

Таким было преобразование Большого театра, находившегося после революции в ужасном состоянии и потерявшего многих талантливых исполнителей в беспокойные 1920-е годы. Сталин не пытался возродить театр имперской эпохи, а предлагал заключить сделку с дьяволом. Правительство предоставляло привилегии артистам Большого, но взамен они должны были взять на себя обязательства по развитию строго определенного советского репертуара и надлежащим образом демонстрировать радостное отношение к коммунизму. На кону стояло больше, чем награды и поездки в санаторий: сама жизнь могла быть выиграна или проиграна.

Первый советский балет «Красный мак» задал репертуарный вектор, который вскоре потерял актуальность. Следующий этап заключался в том, чтобы показать на сцене триумфы пятилетних планов[553]. Половицы укреплялись для размещения на сцене промышленного оборудования в постановках балетов и опер о плотинах, посевах, тракторах, электростанциях и колхозах. Однако Главрепертком одобрял лишь немногие из новых работ. Наиболее значительным фиаско оказался спектакль «Родные поля» 1953 года. «Откровенный провал от начала до конца, — отмечает исследовательница Кристина Эзрахи, — ассоциирующийся со всеми недостатками драмбалета сразу»[554]. Сам Ленин стал персонажем многих работ. Тихон Хренников впервые появился в роли «вождя мирового пролетариата» в соцреалистической опере «В бурю» 1939 года. Он проговаривал текст, а не пел, что, как правило, считалось проявлением дурного вкуса в опере, но здесь выступало символом его богоподобной инаковости.

Требования к композиторам и хореографам ужесточались, а их творческие возможности сужались. В разгар Большого террора[555] — к тому времени, когда идеологическая трансформация Большого была завершена, — в публичном пространстве не могло быть никакого выражения собственной воли. Печальный опыт своенравного Шостаковича ознаменовал начало катаклизма. Взгляд в прошлое обнаруживает ту советскую культуру, которой она могла бы стать, если бы ленинизм не уступил сталинизму.

В недолго прожившей постановке «Футболист» (1930 г.) в Большом театре Лев Лащилин и Игорь Моисеев старались вдохнуть новую жизнь в классические вариации при помощи внедрения в танец штрафных ударов и пенальти. Это должно было радовать зрителя, но собирало довольно сдержанные отзывы. Критик пролетарского издания «Рабочий и театр» высмеял попытку соединить реальную жизнь с «чистым классицизмом, основанным на адажио и простейших классических вариациях»[556]. Танцовщиков же обвиняли в том, что они не смогли показать всю серьезность советских спортсменов. Даже некоторые из артистов высказывались неодобрительно. «Я перепрыгивал через группы девушек, — вспоминает солист Асаф Мессерер о танце под названием „Водопад“, — через одну, затем вторую. Просто демонстрировал прыжки, вот и все»[557]. Не исключено, что руководство Большого осуждало себя за то, что позволило поставить балет, зная о мучительных и травмоопасных репетициях[558]. В «Футболисте» отсутствовал сюжет, но это было не главной проблемой. Более серьезный изъян заключался в том, что второй и третий акты были скоропалительно положены на торопливо написанную музыку. Композитор Виктор Оранский заболел скарлатиной и пропустил репетиционный период, оставив большую часть подготовки танцовщиков на последний момент и не выделив времени на отработку нюансов, именно поэтому впоследствии и появилось такое бесстрастное описание Мессерером его бессмысленных прыжков.

Шостакович любил футбол и был страстным болельщиком ленинградских команд. Ему понравилась идея написать музыку для балета о футболе или других видах спорта, который был бы одновременно более искусным и реалистичным, чем «Футболист». Именно поэтому в подготовке его первого балета участвовали три спортивных хореографа — по одному на каждый акт. Хореограф Леонид Якобсон превратил своих танцовщиков в крепких атлетов[559]. Исследователь Дженис Росс цитирует тринадцатилетнюю балерину Наталью Шереметьевскую[560], вспоминавшую, как ей и коллегам «нужно было в точности воссоздать движения игроков во время волейбольного матча в командах, расположенных друг напротив друга, по бокам от воображаемой сетки». Стремление балетмейстера к точности и его отказ от импровизации сделали репетиции «болезненными и мучительными». Росс описывает фотографию Галины Улановой — восходящей суперзвезды в роли комсомолки: «Она стоит на одной ноге на животе своего партнера Константина Сергеева, демонстрируя „глубокий и красивый прогиб назад“»[561].

Первоначально балет назывался «Динамиада» (в честь футбольной команды «Динамо»), но в итоге получил название «Золотой век», не случайно перекликавшееся с «Красным маком». Составитель примечаний к полному изданию сочинений Шостаковича указывал на то, что в сюжетах этих двух спектаклей есть много общего: «Главную героиню в „Красном маке“, китайскую танцовщицу Тао Хоа, влюбленную в капитана советского корабля, можно сравнить с танцовщицей Дивой, увлеченной капитаном советской сборной по футболу (тоже символической фигурой без имени)»[562]. Однако Шостакович не просто усложнил произведение Глиэра, он преследовал большую цель. «Золотой век» переносит добропорядочных советских футболистов в мир фашистского спорта, расизма, сексуальной разнузданности, договорных боксерских матчей и «массовой истерии». Действие происходит в не слишком завуалированно названной стране Фашландии, также известной как «крупный капиталистический город на Западе». Поднятый футбольный мяч воспринимается как бомба (большевистский терроризм!), а советских спортсменов преследуют провокаторы (антисоветские агенты!). Музыка усиливает буффонаду сюжета, она все время меняется, воздействуя на настроение и отношение зрителей. «Трогательное объединение людей разных классов с легким налетом фальши» — это канкан; дивертисмент, предшествующий ему, под названием «Чистильщик обуви высокого ранга» включает элементы чечетки, польки и танго. В эпизоде с чернокожим юношей и девушкой-комсомолкой звучит американский блюз в странном исполнении на банджо и саксофоне. Цитируются произведения из классического балетного и оперного репертуара XIX века, например каприччио Чайковского. Шостакович обращается к «Лебединому озеру», коверкая великие композиции, лишая их страсти и прерывая красивые мелодии грубыми ударами ксилофона.

Рецензии на «Золотой век» изменились с положительных на отрицательные, так как балет оказался в центре культурной войны между сторонниками авангардистских экспериментов и представителями радикальных пролетарских группировок, предпочитавшими нравоучительные истории. Таким образом, идеологическое столкновение, представленное в сюжете, приобрело аналог в реальной жизни. Сам композитор в этом культурном противостоянии выступал на стороне экспериментаторов. Он и его единомышленники вырыли окопы и настроились на долгую борьбу с консервативными политическими фракциями, но им было суждено проиграть. РАПМ и другие подобные организации превратились в официальные органы, а критика из «Рабочего и театра» перетекла в «Правду» — официальную газету Всесоюзной коммунистической партии большевиков, публиковавшуюся под контролем Сталина. «Золотой век» запретили при нем и возродили только в 1982 году, с другим сюжетом и измененной партитурой.

Следующий балет Шостаковича «Болт», открывший второй фронт в культурной войне, был посвящен актуальной теме промышленного саботажа. Он рассказывал о «ленивом бездельнике», который с помощью беспризорника с улицы ломает заводской станок. За этот поступок «ленивый бездельник» должен быть наказан комсомольцами. Мальчишка, помогавший ему, позже разоблачает саботажника, превращается из разрушителя в наладчика, устраивается на работу и находит себе девушку. Смирнов написал сценарий, а композитор сделал вид, что считает проект пустяковым, кроме действий третьего акта. Остальные события разворачивались как серия дивертисментов: спортзал, учения по гражданской обороне, пьяный священник, танцующий в церкви, какофония завода[563]. Критики были с ним согласны, хотя, возможно, сценарист Виктор Смирнов[564], у которого была сложная карьера в коммунистической партии, Красной Армии, Московском художественном театре, кино (ему нравились фильмы студии Disney) и ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей), воспринимал все более серьезно. Он набросал сюжет, руководствуясь указаниями хореографа, но был искренен в своем представлении промышленного саботажа. Автор утверждал, что нашел вдохновение после посещения фабрики «Красный Геркулес», где видел разные изделия, испорченные станками, и плакаты, угрожающие суровым наказанием за плохую дисциплину.

Хореограф Федор Лопухов воспринимал спектакль с ностальгической точки зрения и хотел представить его в духе фабричных драм, поставленных Театром рабочей молодежи в 1920-х годах. Он впервые использовал прием, насмешливо называемый сегодня «синхронным движением». Например, в его танцевальной симфонии «Величие мироздания», сочиненной на музыку Бетховена, в па танцовщиков можно было увидеть соответствующие изменения гармонии, фразы и большие формальные деления. Лопухов мыслил геометрическими формами, опираясь на наиболее высоких артистов, выстраивая из них на сцене двухэтажные трапеции и другие фигуры. При помощи тел исполнителей он изображал даже звезды кремлевских башен[565]. Однако, по мнению критиков, требовалось не разделение, а синтез. Театральный критик Иван Соллертинский сформулировал основную проблему в статье для журнала «Жизнь искусства»: балет должен избегать абстрактного формального жеста, и хореографам следовало понять, что новые темы требуют нового содержания. Капитан лодки в «Красном маке» не мог выглядеть и двигаться, как прекрасный принц в «Спящей красавице», а на полу заводского цеха не было места пируэтам и антраша[566].

Лопухов заложил новую идею в танец и ввел модель организации труда, разработанную Фредериком Уинслоу Тейлором (известную как тейлоризм). Он также заимствовал образы из фольклора и бурлеска, делая танцовщиков похожими на силуэты с пропагандистских плакатов, висевших на окнах Русского телеграфного агентства. Рабочие в «Болте», как утверждали критики, выглядели двухмерными картонными фигурами, не имеющими ни собственных мыслей, ни классового сознания. Лопухов признавал, что советский балет не может жить одним гротеском. Первый показ «Болта» состоялся 8 апреля 1931 года в Ленинградском государственном академическом театре оперы и балета. Отклики на тему музыкального сопровождения были сосредоточены на многозадачности композитора (он слишком быстро пытался сделать слишком многое в разных жанрах) и недостатке серьезности. Никто не думал, что его подход к партитуре балета может быть не только фарсовым. Название «Танец машин» — мрачная шутка, повсюду встречающаяся в городских страшилках. Танцуют люди, а не машины, если только эти машины не превратились в людей или люди — в машины с оловянной кожей и медными сухожилиями. Апофеоз спектакля — кульминация, которая ни к чему не ведет, а медные и струнные удваиваются, утраиваются и удесятеряются, подобно ведьминским метлам в «Ученике колдуна» Гете (или в «Микки Маусе»).

В конечном счете, «Болт» повествовал о машине, сломанной злодеем, не понимавшим мир, в котором он живет. Все исправили те, кто понимал. Сам балет был машиной иного рода — старой имперской машиной, нуждавшейся в советской модернизации. Шостакович и Лопухов, обладавшие достаточным самомнением и гениальностью, воображали себя ремонтниками, поэтому сюжет сосредотачивался на пойманном беспризорнике. Их герой творит зло, чтобы впоследствии совершить добро, став эмоционально и психологически привлекательным персонажем. Однако вместо похвалы создатели постановки прочитали следующее: «„Болт“ — это провал, и он должен послужить последним предупреждением для композитора»[567]. Только Смирнов избежал критики, бежав в Нью-Йорк, чтобы возглавить Amkino Corporation, распространявшую советские фильмы в США, а Шостакович и Лопухов возвратились к работе в Ленинграде.

Они вновь объединились для создания балета «Светлый ручей» для Ленинградского академического Малого оперного театра (бывший и нынешний Михайловский театр), где при поддержке региональных органов власти в 1933 году сформировалась комическая балетная труппа. Они не сильно боялись провала, и «Светлый ручей» не подвел их (кроме того, что некоторые части сценария их обязали вырезать). Для гротеска все еще оставалось место, как и для сатиры. Композитор и хореограф знали имена политических противников, но «плохие парни» современного балета приветствовали любое внимание, даже плохие отзывы в прессе. Судя по переписке Шостаковича и воспоминаниям Лопухова, страх еще не витал в воздухе.

Письма композитора к талантливому балетному критику Соллертинскому — его близкому школьному другу, советнику и защитнику — были полны иронии по поводу последних политических событий, включая истерию вокруг речи Сталина в ноябре 1935 года перед «потрясенными» рабочими, перевыполнившими пятилетний план развития народного хозяйства. «Сегодня, — писал Шостакович, якобы довольный перерывом в рутинном сочинении классики советского репертуара, — я имел огромное счастье присутствовать на заключительном заседании съезда стахановцев. Слушал вступительную речь товарищей Сталина, Ворошилова и Шверника. Меня очаровала речь Ворошилова, но, услышав слова Сталина, я не мог больше сдерживать себя — крикнул „Ура!“ вместе со всем залом и громко зааплодировал. Вы прочтете его историческую речь в газетах, поэтому не буду излагать ее здесь. Сегодня, конечно, был самый счастливый день в моей жизни, ведь я видел и слышал самого вождя»[568]. Он закончил пасквиль упоминанием текущей работы: «Собрание началось в час. В связи с этим я рано ушел с репетиции из Большого театра». Шостакович имел в виду подготовку московской постановки «Светлого ручья», последовавшей за довольно успешной ленинградской премьерой примерно через 5 месяцев.

В преддверии постановки балета в Большом 30 ноября 1935 года публиковались положительные отзывы. На репетицию пригласили рабочих пригородного завода СВАРЗ, специализировавшегося на производстве троллейбусов, шарикоподшипникового завода и завода «Динамо», выпускавшего локомотивные двигатели. Это, возможно, была не лучшая аудитория для предварительного показа балета о жизни в колхозе, но рабочим понравилась постановка, несмотря на то что их озадачили интриги во втором акте. На следующую генеральную репетицию прибыла группа донских казаков; победив в танцевальных и музыкальных конкурсах в местных колхозах, они получили право «увидеть чудеса советской столицы»[569]. Неизвестно, были ли это настоящие крестьяне, т. к. многих граждан принуждали к работе в сталинских колхозах, несмотря на отсутствие у них необходимых навыков. Помимо визита в Большой экскурсия включала поездку на московском метро, первая линия которого только что открылась, посещение цирка, планетария, зоопарка и государственных магазинов, где гости купили косметику, одежду, обувь и сувениры. Расходы оплатил Владимир Иванович Мутных (1895–1937), преемник Елены Малиновской, из бюджета Большого. Казаки прислали ему благодарственное письмо, написанное карандашом большими детскими буквами: «Мы просим вас лично, Владимир Иванович, когда товарищ Сталин придет в Большой театр, сказать ему, что мы, работники Вешенского колхоза, никогда не забудем 3 декабря 1935 года, когда впервые увидели нашего дорогого друга и великого вождя товарища Сталина»[570].

Сталин с членами правительства в ложе Большого театра в середине 1930-х годов.

Либретто «Светлого ручья» переносит людей из города (профессиональных танцовщиков) в колхоз «Светлый ручей» — к простым деревенским рабочим и симпатичными пенсионерам, живущим в маленьких домиках, которые те сами и построили. Гости привозят красные коммунистические знамена для украшения колхоза, но крестьяне оказываются безразличными и даже враждебными к коммунистической власти, как и к императорской в прежние времена. Размахивающая знаменем городская балерина находит новую партнершу Зину, местную танцовщицу.

Они были подругами с детства и даже посещали одну балетную школу. Остальная часть истории повествует о любовных интригах, похожих на шекспировский «Сон в летнюю ночь», эту пьесу обожал сценарист Адриан Пиотровский[571]. Лопухов акцентировал двойную природу драмы в словах главных персонажей, противопоставив их жестикуляцию, — первая героиня вела себя нарочито скованно, а вторая — более свободно и дружелюбно. Балет сосредоточился на пантомиме и характерных танцах, заполнивших три действия до отказа. Конечно, грубые деревенщины с «обочины», как описывали их в либретто, оказались чистыми сердцем людьми с мышлением философов. В итоге «празднества завершаются общим танцем, в котором принимают участие все, старики и молодежь вместе с приглашенными артистами»[572].

Некоторые рабочие, видевшие представление, были недовольны отсутствием северно-кавказского духа в музыке, бесконечными развлечениями колхозников, разбазариванием государственного урожая в сцене яблочного сражения и отсутствием женщин в «национальных» танцах. К тому же ничто в балете не обозначало «роль партийных организаторов и партийного руководства колхоза». Чтобы установить, насколько понятным получился спектакль, после него зрителям выдали опросники. В частности, авторы спрашивали: «Кто такая Зина?» и предлагали ответы: «1) Она приехала из театра в колхоз для благотворительной работы. 2) Заведующая, городская жительница, временно проживающая в колхозе. 3) Раньше работала на фабрике и приехала в колхоз по работе. 4) Комсомолка. 5) Организатор общественного отдыха. 6) Руководительница ударной бригады рабочих колхоза. 7) Жена рабочего колхоза, переехавшая жить вместе с мужем». Присутствовали в нем и другие вопросы о персонажах, и результаты оказались разными. После прохождения теста «товарищ Постникова» заявила, что «поняла балет правильно». В той же манере «товарищ Киреева» заявила, что происходившее на сцене было понятным и, будто студентка, желающая получить отличную оценку, ответила на вопросы о сюжете, ответов на которые не знали остальные ее коллеги. Процесс казался искренним, все были рады принять участие в опросе[573].

Новый руководитель Большого театра Владимир Мутных энергично участвовал в постановочном процессе, но, как Шостакович сообщил Соллертинскому, его помощник Борис Арканов намеревался убрать балет из репертуара за несерьезность. Он имел связи в Кремле, о чем знал композитор. Поскольку критику тоже не нравился «Светлый ручей», автор музыки чувствовал, что должен извиниться перед другом. Он описал спектакль как личную битву при Ватерлоо и «позорное поражение», добавив, что сам не протестовал против его отмены[574].

Когда творческое самовыражение оказалось затянуто в петлю, Шостакович сам признал неудачу перед коллегами, поддерживавшими его талант и завидовавшими ему. Критика, полученная из РАПМ, указывала на то, что он слишком распылялся, одновременно работая в кино, молодежном театре и в главных дворцах балета и оперы. Как только композитора жестко отчитали за отсутствие политической серьезности, круг его сторонников сузился, и Платон Керженцев, председатель Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР, посоветовал ему отдалиться от Соллертинского.

В январе и феврале 1936 года Шостакович стал жертвой двух обличительных рецензий, напечатанных в «Правде». Они появились после успешных показов «Светлого ручья» в Большом театре, включая представление 21 декабря 1935 года, в 56-й день рождения Сталина. Советский вождь наблюдал за ранними постановками из ложи, укрепленной толстым слоем бетона, и, как казалось, не возражал против увиденного или по крайней мере сделал это не сразу. Газеты печатали хвалебные отзывы как о ленинградской, так и о московской версиях балета, отмечая нежность адажио и простое очарование вальсов.

Танцевальная труппа, собрание степных сильфид, впечатлила зрителей, ее выступление имело особенное значение для будущего русского и мирового балета. Среди корифеев был Петр Гусев, будущий основатель Пекинской балетной академии, а также Суламифь Мессерер, балерина, обладавшая «техникой и упорством (она и в жизни была решительна), которые помогали ей преодолевать любые преграды. Танцовщицу занимали практически во всех постановках репертуара Большого». Процитированные слова повторила ее племянница, великая Майя Плисецкая, добавив, что Мессерер «не знала границ». Тетя взяла опеку над девочкой после ареста ее родителей в конце 1930-х[575].

Единственный негативный отзыв на «Светлый ручей» касался «наивного и примитивного» либретто, хотя это была вина Петровского и Лопухова, а не Шостаковича[576]. Удача изменила композитору, когда его вторая опера «Леди Макбет Мценского уезда» стала исполняться одновременно с балетом в экспериментальном филиале Большого театра. Поставленная в 1934 году, она прошла почти 200 раз в Ленинграде, Москве, Париже, Лондоне, Копенгагене и Праге и стала международной сенсацией, одним из хитов Шостаковича (другим известным произведением была написанная в войну «Ленинградская» симфония). Спектакль показывали в Кливленде и Нью-Йорке с оркестром под руководством дирижера Артура Родзинского. На американской сцене опера появилась благодаря коммунистической газете Daily Worker, напечатавшей восторженные рецензии, и ВОКС.

Сюжет выглядел кошмарным, но политически оправданным. Действие происходило в безнравственные имперские времена, когда жизнь рабочего класса была полна страданий и лишений. Главный персонаж — Катерина Измайлова, бездетная и неграмотная жена купца. В повести, написанной Николаем Лесковым в 1864 году, героиня представлена следующим образом: «Ей от роду шел всего двадцать четвертый год; росту она была невысокого, но стройная, шея точно из мрамора выточенная, плечи круглые, грудь крепкая, носик прямой, тоненький, глаза черные, живые, белый высокий лоб и черные, аж досиня черные волосы»[577]. Катерина проживает в безликом русском городе, хотя желала избежать горькой судьбы и отомстить вечно пьяному мужу-изменнику.

Женщина находит любовника — работника Сергея. Ее ненавистный свекор узнает о романе и пытается отхлестать ее ремнем. Катерина скрывается в кладовке, возвращается и отравляет его. Когда вернувшийся из поездки муж видит разложившийся труп отца, Катерина и Сергей душат его. Теперь на руках героини два убийства, но скоро она совершит и другие преступления, о чем от местного пьяницы узнают квартальный и полицейские. Влюбленных отправляют на каторгу. По пути в Сибирь Сергей изменяет Катерине с бездушной и эгоистичной Сонеткой. Катерина страдает, а затем топит соперницу и сама бросается в воды Волги. Все могло бы быть хуже — в тексте присутствовало и детоубийство, которое Шостакович исключил из сюжета.

Композитор встал на сторону Катерины, его опера вышла за рамки театральных конвенций и хорошего вкуса, чтобы донести мораль до зрителей. Поведение героини не шло вразрез с вульгарным прочтением марксистко-ленинских идей об освобождении женщин, но оправдать совершенные ею убийства было непросто[578]. Представление выглядело мрачным и должно было быть острым, как и музыка Шостаковича, хотя казалось, что мягкосердечные рабочие, забраковавшие «Светлый ручей», сбегут с постановки. Забудьте о народных мотивах. Композитор показал развратное, полное грязи существование Катерины с помощью музыкального шума. Он использовал парафразы таких популярных низовых жанров, как канкан, полька, галоп и слащавые частушки, которые сочинил для немого кино, ревю и трех ранних балетов. Его эстетика была материалистической, а не идеалистической, хотя он создал для Катерины одну из самых печальных партий для колоратурного сопрано. Великолепная Галина Вишневская построила свою карьеру во многом благодаря этой роли.

Катерина была необычной, но оттого не менее значительной героиней. Она мстила не только за свои страдания, но также и за все то, через что пришлось пройти певцам сопрано в русской, французской, немецкой и итальянской опере. Ее предшественницы достигли вершин благодаря своим мучениям, но Катерина добилась возмездия.

Сталин был поклонником оперы, да и месть была ему по вкусу, но «Леди Макбет Мценского уезда» не понравилась. 26 января 1936 года вождь присутствовал на спектакле. Оркестром руководил маститый армянский дирижер Александр Мелик-Пашаев, которого Шостакович с ноткой расизма обвинял в чрезмерном усердии. Детали того вечера сохранились в мемуарах помощника композитора Левона Атовмяна[579]. Эффектный и хитрый музыкант пережил срок в сталинском лагере на Северном Урале в 1938–1939 годах и позже в 1948–1949 стал виновником финансового и политического скандала в Союзе советских композиторов.

«Шостакович в то время [1935–1936 гг.] проживал в съемной комнате на Петровке. В день, когда он должен был отправиться в Архангельск, его опера „Леди Макбет Мценского уезда“ шла на сцене филиала Большого. Я подбросил его до вокзала, хотя по телефону он сказал, что ему приказали присутствовать на представлении. Шостакович ответил, что не сможет прийти, так как едет в Архангельск, чтобы дать концерт.

„Ты знаешь, — сказал он, — я почувствовал что-то неприятное в этом разговоре и в приглашении директора. Ты не мог бы сходить туда и рассказать мне, что происходит?“ Я пообещал, что приду в театр, но вернусь, чтобы отвезти его на перрон. Шостакович возразил: „Не надо везти меня на вокзал. Зачем так спешить? Прибереги слезы для будущих расставаний“.

Когда я приехал в Большой, то узнал, что на представлении будут присутствовать члены Политбюро и сам Сталин. Все прошло гладко, но в антракте перед сценой свадьбы Катерины, оркестр (особенно трубачи) стал вести себя неестественно и играл чересчур громко (думаю, партия труб в тот день была усилена). Я случайно взглянул в ложу руководителя театра и увидел, как туда входит Шостакович. Его вызвали после третьего действия, он был бледен как простыня и покинул сцену после короткого поклона. Я встретил его за ложей, Дмитрий был все так же бледен и сказал: „Пойдем, Левон, нужно быстро уходить. Я уже должен быть на вокзале“.

По пути он никак не мог успокоиться и раздраженно спросил: „Скажи, почему оркестр так громко играл? Почему Мелик-Пашаев так раззадорился в антракте и в следующей сцене? Это такой чрезмерный армянский шашлычный дух? Должно быть, чиновники в ложе оглохли от шума. Чувствовало мое сердце, что этот год, как и все другие високосные, принесет мне новые неудачи“»[580].

Он оказался прав. Композитора подставили, и тот все понял. Неудивительно, что ночь после представления в Архангельске Шостакович провел с бутылкой водки. Кремль нанес ему удар двумя статьями в «Правде». Они вышли без указания авторства, что означало, что текст спустили свыше, а напечатали их на машинке трусливого журналиста по имени Давид Заславский по инструкции нового Комитета по делам искусств. Эта «мега-администрация» была создана 17 января 1936 года по распоряжению ЦК и Совета народных комиссаров СССР[581]. Главный председатель Платон Керженцев был 54-летним карьеристом и знатоком пропаганды, цензором и биографом Ленина[582]. Он взял на себя ответственность за уничтожение формализма в искусстве и с особенным пристрастием начал несколько кампаний против осужденных «врагов народа», жертв репрессий.

По приказу Керженцева Заславский осудил гордость Шостаковича — оперу «Леди Макбет Мценского уезда» и балет «Светлый ручей», нравившийся композитору куда меньше и ставший поводом для самоосмеяния. Разгромная статья была запланирована на 28 января и появилась на третьей странице «Правды» под заголовком «Сумбур вместо музыки». Она была хорошо написана в отличие от остального однородного и отупляющего содержимого газеты и сосредотачивалась на желании музыканта возбудить «извращенный вкус буржуазной аудитории дерганой, ревущей и неврастенической музыкой». О сюжете или идеях, стоящих за хаотичным «скрежетанием и писком» было сказано немного, потому что текст должен был напугать читателей. Шостакович переусердствовал с «замысловатостью», играя в игру, которая «может закончиться очень плохо»[583].

Следующая обличающая публикация появилась 6 февраля, также на третьей странице под названием «Балетная фальшь». Она была направлена скорее против Лопухова, чем Шостаковича, и разрушила карьеру хореографа. Кроме того, критика спровоцировала начало конца Мутных, назначившего балетмейстера на пост художественного руководителя Большого балета. В «Светлом ручье» тот попытался совместить классические и народные танцы, включив несколько композиций с персонажами из города и из колхоза, исполнявшими один и тот же номер в разных стилях. Эта попытка в статье была проигнорирована, как и интересный сюжет, включавший танец комбайнов, танцовщика в костюме собаки на велосипеде и другие шуточные сценки. В нем были «куклы», а не драматически убедительные актеры, и они не могли показать чудеса ускоренной коллективизации. Стахановца Шостаковича обвинили в лени. Ему стоило поехать в Краснодар, чтобы лично увидеть достижения крестьян и пастухов. Вместе с Лопуховым композитор обязан был воспеть радость строителей коммунизма в сценарии, а не делать его тривиальным. «Серьезная тема требует серьезного подхода, добросовестного исполнения. Богатые источники для творчества в народных песнях, танцах и играх должны были раскрыться перед авторами балета, перед композитором»[584].

Шостакович посчитал цензуру своих работ в «Правде» страшной угрозой жизни и пытался через Керженцева добиться приема у Сталина, чтобы узнать, каким образом может исправиться, как начать личную «перестройку», но встреча так и не состоялась[585]. Композитору пришлось пройти идеологическое перевоспитание в ЦК и найти способ реабилитироваться без аудиенции у Великого Садовника, Великого Вождя и Учителя, Великого Человека. Он написал Соллертинскому 29 февраля 1936 года: «Я в отчаянии сижу дома. Жду звонка»[586], но никто так и не позвал его в кабинет генсека. Музыкант восстановил силы, но случившееся плохо сказалось на нем.

Танцовщики Большого вспоминали, как он играл музыкальное сопровождение к «Светлому ручью», смеясь как ребенок, радость сияла в его глазах и была видна за толстыми стеклами очков. После «газетной инквизиции» Шостакович вновь появился в театре, панически ища что-то. «Он заикался, его голос дрожал, а руки тряслись», композитор обещал быть серьезным, ответственным, делать «все, что они хотят от меня», не совершать глупостей[587]. Музыкант был напуган и, казалось, обижен за себя и за всю Россию, ему было больно осознавать, что теперь искусство должно напоминать тексты из «Правды» — его балеты, оперы и другие произведения необходимо делать предельно ясными.

Для Сталина, державшего советских художников в клетке собственных фантазий об идеологическом очищении, «Сумбур вместо музыки» сослужил хорошую службу. «Да, я помню статью в „Правде“, — сказал он. — В ней верно описана подобающая линия поведения»[588]. Эти слова записал чиновник, ответственный за кинематограф[589], Борис Шумяцкий, который встретился с вождем 29 января, чтобы задокументировать последствия публикации. Он подтвердил, что вождь посчитал, что «Шостакович, как большинство композиторов, может писать хорошую реалистичную музыку, конечно, при хорошем руководстве»[590]. «В этом-то и гвоздь. А ими не руководят», — сказал Сталин прежде, чем высказать мнение по поводу «Сумбура».

«Их за это еще хвалят — захваливают. Вот теперь, когда в „Правде“ дано разъяснение, все наши композиторы должны начать создавать музыку явную и понятную, а не ребусы и загадки, в которых гибнет смысл произведения. К тому же надо, чтобы люди умело пользовались мелодиями. В некоторых фильмах, например, от них можно оглохнуть. Оркестр трещит, верещит, что-то визжит, что-то свистит, что-то дребезжит, мешая вам следить за зрительными образами. Почему левачество столь живительно в музыке? Ответ один — никто не следит, не требует от композиторов и дирижеров ясного массового искусства. Комитет Искусств должен взять статью „Правды“ как программу. Если не возьмет, плохо сделает. Опыт кино в этом отношении должен быть также учтен[591]».

С тех пор Шостакович знал, что плоды его труда будут под пристальным наблюдением, как и колхозный урожай, цензоры станут выискивать в них недостатки. Однако внимание правительства оказалось непоследовательным, как и правила, которые оно пыталось установить, и карьера композитора находилась в постоянной опасности, несмотря на то, что он вновь стал необходим власти. Судьбы балета «Светлый ручей», оперы «Леди Макбет Мценского уезда» и других произведений, отклонявшихся от курса партии, решались чиновниками. Рыночная цена музыки колебалась в зависимости от благосклонности Кремля и нужд режима. Шостакович безропотно принимал политические удары, создавая симфонические и струнные шедевры, и предоставлял услуги правительству, в 1960 году он даже вступил в коммунистическую партию. При Сталине, Хрущеве и Брежневе его жизнь была комфортабельной, но полной страха. После боли, пережитой во время репрессий, композитор не создал ни одного балета или оперы.

Вместе с положительными и отрицательными статьями «Правды» о «Светлом ручье» в газете появилась заметка о приближающейся премьере балета Прокофьева «Ромео и Джульетта» в Большом. Спектакль не поставили вовремя из-за политической ситуации. Несколько членов близкого круга композитора были арестованы. «Ромео и Джульетта» превратился в настоящую трагедию.

Балет в некотором смысле стал выпускной работой музыканта, триумфальным завершением многолетней работы при поддержке ЦК. Он должен был восстановить доброе имя Прокофьева после 18 лет, проведенных в США и Европе. В 1918 году композитор упаковал чемодан и с одобрения Луначарского покинул Россию. Во время заграничной поездки он поддерживал связь с наркомом и доказал свою надежность. Однако провал «Стального скока» и информация, полученная от коллег, сосланных родственников, записанных телефонных звонков о варварских изменениях закона помогли звезде модернизма не попасться в когти государства. Бюрократы с пустыми глазами и лисьим коварством из «Большевизии», как он называл СССР, появились на пороге его парижской квартиры с предложением создать музыкальную композицию о революции[592]. Последовавшая встреча с молодыми и энергичными советскими артистами пробудила в нем ностальгию по России. В дневнике Прокофьев писал, что хочет повидаться с друзьями. Он скучал по написанным на родном языке уличным вывескам и волшебным пейзажам, знакомым с детства.

Композитор не хотел возвращаться до 1935 года, когда Кировский (Мариинский) театр предложил создать оперу или балет о чем угодно, и он не смог отказаться. Прокофьев гордился собственным театральным талантом, но буржуазным, империалистическим импресарио он казался слишком и в то же время недостаточно радикальным, потому и не смог сыскать славы на Западе, о которой так мечтал. Музыкант попался на крючок, считая, что сможет просто путешествовать между Россией и Францией и продолжать участвовать в международных проектах.

У режима в лице руководителя Большого Мутных были другие планы. Он организовал для композитора летний отдых в Поленово, пристанище советских артистов к югу от Москвы. Прокофьев устроился в домике на берегу Оки, плавал и играл в волейбол и много работал, вдохновленный чувствами к родине. Меньше чем через 4 месяца он создал аннотированное фортепианное сопровождение для балета «по мотивам» «Ромео и Джульетты» Шекспира[593].

Прокофьев выбрал это произведение, проконсультировавшись с драматургом Пиотровским — они познакомились на съемках советского кинопроекта. Соавторы остановили выбор на шекспировской истории о трагичной любви и решили превратить ее в балет. Режиссер Сергей Радлов[594] помогал им, ведь он поставил свою версию «Ромео и Джульетты» с молодыми актерами театральной студии в Ленинграде. Прокофьев видел спектакль и одобрил его, предложив труппе отодвинуть танец и пантомиму на второй план и вместо этого сосредоточиться на реалистичности.

Однако контракт так и не был подписан, невысказанной причиной стало увольнение Радлова из Кировского театра из-за случившейся там неприятной ссоры. Мутных предложил поставить балет в Большом, позволив Пиотровскому написать либретто и сделав режиссера руководителем проекта. Чтобы узнать, как продвигаются дела, Мутных встретился в Поленово с Прокофьевым и всеми задействованными в спектакле артистами, включая танцовщиков, которые проводили лето в том же городке и возлагали на него большие надежды. Они усилились, когда директор пригласил жену композитора на премьеру «Светлого ручья» в Москве, к слову, совсем не впечатлившую ее. «В целом, веселое представление, — заявила она, — но у меня осталось много вопросов, и мне не понравилась музыка… послушав шепот вокруг, я поняла, что многие ждали большего от Шостаковича». По мнению Лины Прокофьевой, исполнителей «будто кто-то тянул за волосы», хотя сам танец был успешным. Отсутствие балерины Марины Семеновой из-за травмы также сказалось на качестве постановки. Мутных держал Лину под руку на протяжении всего антракта, угостил чаем и сказал: «Не волнуйтесь. мы устроим большой праздник, когда балет Сергея Сергеевича будет готов»[595]. Два месяца спустя, когда на Шостаковича обрушится гнев критиков и властей в «Правде», это празднование казалось неоспоримым, и Прокофьев тешил себя самообманом, что его будут приветствовать в СССР как спасителя.

Успех «Ромео и Джульетты» определен жанром «драмбалет», сформировавшимся в процессе подготовки «Бахчисарайского фонтана» и «Пламени Парижа»[596]. Премьера последнего состоялась в Ленинграде в 1932 г. в честь 15-летия Великого Октября. Впоследствии этот примитивно-аллегорический спектакль на тему Французской революции стал основным в советском репертуаре: после ленинградской постановки он был показан в Москве, а потом и других городах СССР и Восточной Европы. Балет «Пламя Парижа» также удостоился Сталинской премии. Режиссером оригинальной постановки выступил Сергей Радлов, музыку написал Борис Асафьев, основываясь на французском материале того времени. При этом французские мелодии ему предоставил в качестве одолжения Прокофьев, который в результате не был впечатлен музыкальной составляющей, походившей на плагиат. «Генеральная репетиция „Пламени Парижа“ в Большом с Семеновой и Чабукиани, — пишет композитор в дневнике. — Я сказал Асафьеву, что пришло время провести необходимую работу над композицией»[597]. Однако все, что предпринял музыкант, больше напоминало трансляцию его творческих чаяний в духе эстетики советской диктатуры. Судьба Прокофьева, наоборот, была попыткой — хоть и провалившейся — передать свое уникальное мастерство.

Асаф и Суламифь Мессерер в постановке «Светлый ручей», 1935 год.

Он осознавал, что Асафьев имеет оглушительный успех. Взвесив все плюсы и минусы «Бахчисарайского фонтана» и «Пламени Парижа», оценив политическую обстановку, в союзе с Пиотровским и Радловым композитор принялся обдумывать наиболее безопасный план постановки «Ромео и Джульетты». Балет от начала до конца должен был стать данью уважения Шекспиру, при этом демонстрируя оригинальные вставки, — как, например, авторская версия вальса в гареме в «Бахчисарайском фонтане». (Хореограф Ростислав Захаров был зачислен в постановочную группу «Ромео и Джульетты».) Существенная задача заключалась в том, чтобы вплести революционные мотивы в известную всему миру историю несчастной любви. Для этого трио авторов использовало гениальную в своей необычности идею: сместить фокус повествования с борьбы кланов Монтекки и Капулетти и трагедии юных героев на политическую борьбу старого и нового режимов власти. Уход от феодального мышления и миропонимания должен был повлечь переход от империализма к социализму. Балет заканчивается хеппи-эндом, хотя и с горьковато-сладким оттенком. Прокофьев объяснял подобное решение сугубо прагматическими причинами — «Живые люди могут танцевать, мертвые — нет», а Пиотровский и Радлов — политическими[598]. Эстетика середины 1930-х провозгласила эру оптимистических трагедий: «советские граждане» Ромео и Джульетта не могли погибнуть таким бессмысленным и случайным способом как двойной суицид.

Сама драма заканчивается еще до завершения финального действия. Брат Лоренцо предостерегает Ромео, что зелье, которое Джульетта взяла для погибели, является снотворным. Когда горожане собираются отпраздновать ее пробуждение, молодой человек уносит возлюбленную со сцены. В зависимости от бюджета, выделенного на декорации, сценография могла включать в себя ложе из облаков для влюбленных или их свободный полет сквозь звезды — апофеоз Орфея, где все побеждает если не нестройное звучание первых взаимных чувств, то гармония космической музыки.

Прокофьев представил фортепианную партитуру на обсуждение худсовета Большого театра, получив от дирижера Юрия Файера[599] критические замечания, касавшиеся музыкального синтаксиса. Радлов настаивал на сохранении необычной концовки, но композитор выразил готовность пойти на компромисс и вернуться к традиционной версии сюжета, если это поможет спектаклю. В судьбоносном для Шостаковича январе 1936 г. Прокофьев сыграл первые три акта перед группой, в которую входили Владимир Мутных и литератор Сергей Динамов[600], член художественного и политического советов Большого. Будучи экспертом по Шекспиру, последний с осторожностью поддержал идею счастливой развязки. То же самое сделал один из музыкантов, присутствовавших на прослушивании, Александр Острецов. Однако он также подчеркнул, что жизнеутверждающий тон, явственнее всего проявляющийся в кульминации, не будет ослаблен, если в финале проследует варианту Шекспира[601].

Тем не менее постановка балета в оригинальном виде была обречена. Павел Керженцев, председатель Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР, в ходе идеологической кампании против антидемократических, формалистских экспериментов в советском искусстве инициировал проверку администрации Большого театра. Он представил Сталину меморандум о намерениях уволить директора Николая Голованова и переосмыслить репертуар. В указанном документе спектакль «Ромео и Джульетта» был назначен на сезон 1936–1937 гг., но подготовительные работы приостановили в ожидании «оценки» афиши «новым руководством театра»[602]. Несмотря на все усилия Прокофьева привести балет в соответствие с тем, что уже нашло положительные отклики, изначальная версия так и не была реализована. Большая ошибка — перенос место действия балета в Советский Союз — оказалась для него первым болезненным уроком.

Кадровые изменения в администрации Большого театра привели к аресту В. Мутных 20 апреля 1937 г. 3 месяца спустя, 13 июля, его официально сместили со всех занимаемых должностей[603]. Смертный приговор, вынесенный 15 сентября, был приведен в исполнение 11 ноября 1937 года. Мутных шел тогда 42-й год.

Он был шатеном с изящной прической и мягкими чертами лица, сумевшим реализовать милитаризацию культуры при Сталине. Чиновник пришел на директорскую должность в 1935 году из Центрального Дома Красной Армии, в настоящее время известного как Центральный Дом Российской Армии, и отстаивал постановку «Ромео и Джульетты». Его арестовали практически одновременно с Леонидом Лядовым, директором Малого театра. Того поместили в тюрьму на Лубянке по подозрению в планировании взрыва правительственной ложи театра во время визита Сталина и других членов Политбюро. ТАСС культивировало слухи об обнаружении «нескольких зажигательных устройств, которые должны были взорвать в подходящий момент»[604]. Сталин объявил историю «смехотворной фабрикацией», но ее распространили публично, поскольку истинная причина ареста не имела значения: в НКВД заполнялись квоты на арест[605]. С ликвидацией Лядова завершились все попытки постановки «Ромео и Джульетты» со счастливым финалом, поскольку рассмотрение дела коснулось всего, что было связано с арестованными, включая нереализованные спектакли и кинофильмы. Запятнанная связью с исчезнувшим врагом народа постановка, содержащая отравления, классовый конфликт и опасные исторические отсылки, просто не могла быть выпущена в разгар Большого террора и 20-летия Великой Октябрьской социалистической революции.

В июле 1937 года Пиотровскому предъявили ордер на арест: его осудили за недостаток энтузиазма в условиях новых творческих ограничений. Он был осужден за измену и умер в тюрьме. Знатока Шекспира и защитника Прокофьева в ЦК, Динамова приговорили к расстрелу весной 1939 года за связь с контрреволюционной террористической организацией.

В целом эти события не повлияли на балет и искусство, и Большой по-прежнему привлекал миллионы людей.

Как и «кулаки», троцкисты и другие неблагонадежные лица, предполагаемые шпионы были обречены на смерть благодаря доносам коллег, родственников и соседей. Стремясь скрасить убогий быт, «обитатели коммунальных квартир» воровали столы и стулья, кастрюли и сковородки из комнат арестованных. Они также могли преследовать желанных жен и спутниц без вести пропавших, прикрываясь коммунистической борьбой против мелкой буржуазии. Чисткам подвергались все слои населения и социальные группы: цыгане, гомосексуалы, евреи, инвалиды, представители «своенравных» народов бывшей империи. Художники второго и третьего порядка пострадали намного больше творческой элиты, как подтверждает арест Пиотровского. Однако были и шокирующие исключения, как, например, преследование, пытки и убийство великого театрального режиссера Всеволода Мейерхольда и убийство его жены, актрисы Зинаиды Райх. Неизвестные несколько раз ударили ее ножом, в том числе, задев глаза. Ее гибель 15 июля 1939 года шокировала театральный мир, но была проигнорирована государственными СМИ, как и смерть Мейерхольда 2 февраля 1940 года. Террор унес и второго мужа балерины Марины Семеновой, погибшего в ГУЛАГе.

Чистки, большие и малые, на локальном и национальном уровнях, осуществлялись под руководством Николая Ежова, главы Народного комиссариата внутренних дел (НКВД). Каждый цикл зачисток порождал новый, до тех пор, пока ответственные за выполнение арестных квот ополчились друг на друга. 4 февраля 1940 г. избитого и рыдающего Ежова самого затащили в тюремную камеру. Его сменил Лаврентий Берия, лысеющий человек в очках, которого затем точно так же устранили. Во время их пребывания в должности главы НКВД аресты сосредоточились в элитных северных и центральных районах Москвы.

Допросы происходили на Лубянке и в таких печально известных тюрьмах, как Бутырская и Лефортовская. Организация «Мемориал» (признана в России НКО-иноагентом, в апреле 2022 г. ее деятельность была запрещена) создала базу данных имен и адресов, включающую информацию о более чем 11 тысячах людей, в отношении кого был подтвержден факт репрессий (на сегодняшний момент она не доступна). Жителей Дома композиторов по адресу Брюсов переулок, д. 8/10, в основном пощадили; дом 58 на Большом Каретном, где Шостакович снимал квартиру до женитьбы на Нине Варзар, стал местом ряда арестов; четыре арендатора жилого дома на Земляном Валу, пристанища Прокофьева в 1936 году, пропали без вести.

Сам композитор выжил, но перенесенная травма подорвала его здоровье и психику детей. Лина вспоминала услышанные за кухонным столом разговоры о классовой войне, фашистской угрозе, капиталистическом окружении СССР — другими словами, идеях, сошедших прямо со страниц «Правды». Она не хотела принимать участие в дискуссиях и перенесла нервный срыв, когда Прокофьев сообщил ей, что им запрещено возвращаться в Париж. Их брак распался в 1941 году. 7 лет спустя ей предъявили обвинения в шпионаже и приговорили к 20 годам трудовых лагерей. После 8 лет заключения женщину досрочно освободили, в том числе благодаря стараниям Шостаковича[606].

Будучи наследником культурных традиций дореволюционной России, Прокофьев снизошел до советских реалий, сохранив при этом дворянский дух и интеллигентность. Поэтому сломить его и навязать необходимость идти на компромисс рассматривалось советским обществом как обязанность. В 1937 году это ясно продемонстрировал Керженцев в докладе Сталину о состоянии советской музыки. Упоминая «Ромео и Джульетту», он подчеркнул, что в итоге композитор осознал необходимость изменения мелодической основы произведения для «преодоления формализма и приближения реализма»[607].

Керженцев указал две оркестровые сюиты — единственное из изначальной партитуры 1935 года, что можно было бы поставить в качестве примера образцового советского балета.

В итоге премьера состоялась в провинциальном театре чехословацкого города Брно 30 декабря 1938 года в качестве жеста культурной поддержки Союзом чешского народа в преддверии нацистского вторжения. Постановщиком выступил Иво Ваня Псота, ко всему прочему исполнивший партию Ромео. Джульетту танцевала Зора Шемберова. В мемуарах под названием «На счастливой планете» она подтверждает, что первая постановка воспроизводила лишь части общей партитуры, а главной задачей хореографии стало отражение модернистской музыкальной линии, хотя изначальное либретто в чехословацкой постановке не использовалось. Прерывание ссоры между Монтекки и Капулетти первомайской демонстрацией так и осталось только на страницах рукописи, как и многочисленные ретроспективные экзотические номера (с участием сирийских девушек, мавров и пиратов), которые должны были идти следом за сценой, когда Джульетта принимает «смертоносное зелье», приготовленное для нее Лоренцо. В Брно после окончания финального танца хор декламирует текст Шекспира. Сломленный Ромео, убежденный, что девушка скончалась, завершает свои страдания, выпив яд. Джульетта пробуждается, видит возлюбленного и покидает мир, завидующий их чувствам. Неужели и их любовь должна умереть, чтобы ненависти между семьями Монтекки и Капулетти пришел конец?[608]

На премьере Прокофьева не было: в конце 1938 года ему запретили покидать границы Советского Союза. Комиссариат иностранных дел отклонил его прошение: статус композитора был изменен с «выездного» на «невыездной». Он пропустил чехословацкую постановку, в последний раз прошедшую 5 мая 1939 года. Затем Брно попал под немецко-фашистскую оккупацию.

Все же иностранный спектакль предрек изменения в судьбе балета. В августе 1938 года Прокофьев получил из Кировского театра телеграмму, выражавшую интерес к постановке «Ромео и Джульетты» в театральном сезоне 1939–1940 гг. Предложение исходило от хореографа Леонида Лавровского[609], ранее пытавшегося сделать спектакль со студентами. В его руках «Ромео и Джульетта» превратился в драмбалет, размывающий границы между актерской игрой и танцем, добром и злом. В мире Лавровского быть героем или героиней — значит подчинять, смягчать танцевальные движения и комбинировать их с мелодраматическим действием, а быть злодеем — означает оставаться в плену закостенелого, карикатурного образа. У Прокофьева не осталось выбора кроме как согласиться с кандидатурой Лавровского в качестве балетмейстера советской постановки. Однако композитор возмутился, узнав, что пьеса вновь подлежит пересмотру и должна стать более трагичной и «советской». Прокофьев изучал балетную композицию в Париже под опекой Сергея Дягилева. Великий импресарио любил скандалы, Керженцев и Комитет по делам искусств — нет. В процессе переработки филигранная музыка «уплотнялась» и замедлялась, до тех пор, пока окончательно не окаменела.

Даже после внесенных изменений (на некоторые из них согласие Прокофьева так и не было получено) артисты изо всех сил противились содержанию пьесы. Галина Уланова, балерина, навсегда определившая исполнение роли Джульетты, упоминала многочисленные официальные жалобы на запутанные гармонические и ритмические темы: «По правде говоря, мы не привыкли к такой музыке, она нас пугала, — повторяла танцовщица. — Нам казалось, что, репетируя, например адажио из первого акта, мы следовали собственной мелодической линии, более приближенной к интерпретации любви Ромео и Джульетты, чем „странная“ музыка Прокофьева. Поэтому я должна признаться, что тогда мы не слышали любви в его музыке»[610].

Претензии Улановой отражали как официальную позицию по отношению к музыке Прокофьева, так и ее собственное мнение, поэтому композитор вынужден был приспосабливаться. Снисходительно кивая, он терпел ее истерики, однако критиковал Лавровского и дирижера Исая Шермана[611]. Несмотря на недовольство всех участников постановки, балерина обеспечила успех премьеры, которая состоялась в Ленинграде во время советско-финской войны. Она придавала чувства духовым и струнным прокофьевским темам, оживляя карикатурный дидактизм драмбалета. Сценический образ Улановой выглядел невинным, поэтому танцовщицу иногда критиковали за то, что она выглядела слишком покорной, выбегая навстречу Ромео в развевающейся ночной сорочке, или за то, что слишком любезно подставляла грудь под нож в бахчисарайском гареме. Однако ее искренность делала классический балет доступным и понятным, а казавшиеся недоученными арабески передавали скрытую между строк страсть. Уланова была прима-балериной, артисткой, вдохновленной немым кино, но также живым человеком. «Казалось, ее шаги содержали самые глубокие мысли и совершались абсолютно спонтанно, будто она сама впервые делала их, — пишет историк балета Дженнифер Хоманс, находя в них и политические мотивы. — Танцовщица выступала за социалистическое государство и его достижения, но против бессмысленных, пустых слоганов, обмана и лжи»[612].

Возможно. Однако балерину также выдвигали на многочисленные государственные премии, и она завершила карьеру с коллекцией наград, намного более солидной, чем у коллег. Ценимая режимом, она была переведена из «царского» Кировского театра в Ленинграде в более видный «советский» Большой театр.

Из-за того, что в столице базировались основные политические силы, Большой мог диктовать тенденции как на родине, так и за рубежом. Сталин неоднократно видел Уланову на его подмостках, и в 1947 году артистка получила Сталинскую премию за выдающееся исполнение роли Джульетты. Лавровский осторожно отметил в письме к вождю, что другие артисты не были замечены. В первую очередь, конечно, он выразил генсеку глубочайшую благодарность за прекрасную жизнь, пообещав взамен продолжать жертвовать здоровьем и силами ради «любимого советского искусства, которое Вы так широко поддерживаете». Признаваясь в том, что он «не имел опыта переписки с живым богом», балетмейстер упомянул также то, что великолепная Уланова стала единственным членом постановочной группы «Ромео и Джульетты», удостоенным носить на груди орден. Кажется, другие заслуживающие внимание танцовщики, включая ветеранов канонического балета «Пламя Парижа», обожаемого Сталиным, оказались «забыты» Комитетом по делам искусств. Хореограф закончил просьбу о пересмотре премий и «защите» других танцовщиков словами «не обращайте внимания»[613].

Леонид Лавровский репетирует «Сказ о каменном цветке», 1953 год.

Особое отношение к Улановой сохранилось и после смерти Сталина. В 1957 году она почти удостоила саму себя Ленинской премии, выступив с речью в поддержку собственной кандидатуры перед комиссией. Однако 9 февраля 1957 года руководитель Отдела по культуре ЦК Дмитрий Поликарпов выразил несогласие с ее номинированием, ссылаясь на то, что награда должна присуждаться за новые работы, а не прошлые заслуги. Тем не менее балерина добилась желаемого[614].

Как ученица Агриппины Вагановой, Уланова была продуктом педагогического подхода, заключавшегося в синхронизации работы головы, торса, ног и рук. Его целью было не только техническое совершенство, но и синтез эмоций и интеллекта; такая безукоризненная координация открывала возможность коммуникации со зрителями. Ваганова посвятила главу учебника 1934 года по русскому балету правильной поддержке и несколько страниц — движениям запястий, например, как они должны сгибаться, показывая крылья умирающего лебедя. Знаменитый балетный педагог сделала лучшее традиционным, что очевидно из рисунка в ее учебнике, изображающего трех балерин. Танцовщица слева, названная «французской», подобострастно наклонена вперед; исполнительница справа, названная «итальянской», стоит твердо и прямо, как на батуте. «Русская» артистка в центре держится свободнее и демонстрирует оттянутую назад ногу[615]. Это Уланова, а если продолжить, то и все последующие великие советские балерины.

Исполнительница приняла «Ромео и Джульетту» после того, как Прокофьев отрекся от спектакля. Он наткнулся на стену художественного и политического сопротивления в лице Вагановой, Лавровского и Улановой, художников, педагогов и сценаристов — всех, кто верил, потому что им приходилось верить, что спасение танцевального ремесла — в драмбалете. Композитора наставляли поддерживать натурализм и отказаться от бессвязности экспериментальных постановок вроде «Светлого ручья». Он пытался, теряя достоинство и принося в жертву свое здоровье, но точно не понимал, чего от него хотели. Его второй советский балет, «Золушка», после тяжелого старта завоевал ряд наград, но музыку снова изменили без разрешения, и в дальнейшем автора ждали все более неприятные столкновения с цензорами.

* * *

Там, где Шостакович и Прокофьев потерпели неудачу с официальной точки зрения, преуспел композитор и дирижер Арам Хачатурян. Он приехал из южной советской республики и носил современный грузинский народный костюм и армянскую одежду времен своих предков. Сын переплетчика, Хачатурян был воспитан в простом доме, стоявшем на горном склоне в Тбилиси; его скромное пролетарское происхождение апеллировало к чувствам советских зрителей. В итоге он запутанным путем внедрился в советскую музыкальную номенклатуру и удерживал лидирующие позиции в Союзе советских композиторов, откуда в 1948 году был изгнан со скандалом (политическим и финансовым), суть которого заключалась в предоставлении чрезмерных льгот и кредитов близким коллегам. В итоге Хачатуряна осудили за то, что он не поддерживал социалистические принципы в музыке и занимался антипопулистскими экспериментами, хотя дирижер и его помощник в профсоюзе Левон Атовмян просто заботились о друзьях.

Первый балет Хачатуряна имел скромный успех, второй, ставший, как известно, переработкой первого, отмечен громким успехом. Третий и самый знаменитый балет «Спартак» с трудом достиг сцены не по вине композитора и впоследствии завоевал международную известность. Этот спектакль по сей день находится в репертуаре Большого. Хачатурян заключил первый контракт с театром в 1939 году, чиновники ласково называли его «молодым талантливым композитором»[616]. Этот талант заключался в большей степени в его способности находить нужные постановки репертуара XIX века, чем в мелодическом и гармоническом даровании. Поскольку он мог сочинять больше двух параллельных линий, Хачатурян ушел намного дальше Асафьева. Его фантазия затмила достижения Глиэра — предмет советской музыкальной гордости.

Хачатурян начал с работы в театре вместе с армянским сценаристом Геворком Ованесяном и хореографом Ильей Арбатовым. Их поддерживал Анастас Микоян[617], один из самых преданных Сталину политиков. «Было трудно не испытывать к нему симпатии, — отозвалась о Микояне Валери Хемингуэй, невестка писателя, после встречи в Гаване, — у него были самые круглые и самые черные глаза, которые я когда-либо видела»[618]. Министр восторженно восхвалял вождя на празднике НКВД 21 декабря 1937 года в Большом театре; сам он занимался отбраковыванием армянских коммунистов; а также подписал в 1940 году приказ о расстреле 22000 польских офицеров в Катыни, долго отрицавшийся акт варварства, долго осложнявший российско-польские отношения. Эта деятельность не соответствовала официальным обязанностям советского министра торговли. В мемуарах партийный деятель метафорически смыл кровь со своих рук, утверждая, что таковы были времена, он сопротивлялся, и кроме того, пытался защитить семью и детей. «У меня не осталось выбора, кроме полного подчинения», — заявил Микоян[619].

Несмотря на то что он гордился родиной (деревня Санаин в Армении) и презирал русских, политик принял видение Сталиным Советского Союза, в котором республики имели лишь иллюзорный контроль над собственной судьбой. РСФСР определил СССР; русские доминировали в дружбе народов. Толстогубый композитор с густыми волосами обязан Микояну работой. Некоторые опусы Хачатуряна звучат как исконно армянские, но на деле представляют собой развитие вековых русских музыкальных традиций. Подобно тому, как Коба когда-то лечил ревматизм, покидая Москву с Микояном, чтобы окунуться в термальные источники на Кавказе, композитор черпал вдохновение из фольклорных источников, связанных с этим регионом. На основе фундамента русских музыкальных традиций он построил удивительные мелодические структуры ярких экзотических цветов, но, что парадоксально, несмотря на поощряемый ориентализм, Хачатурян отвергал ряд тривиальных клише, пришедших вместе с ним. Во время войны он жаловался на то, что застревает «в границах национальной музыки»[620]. Такова была судьба, позволившая ему оказаться в центре внимания.

Хачатурян разработал формулу для кульминационных частей балета, сцен, любимых балетными труппами за легкость понимания. Трудно подобрать эпитет к музыке, которую он создавал для исключительно мужских групп танцовщиков. Мощная, точная и немного дикая — она служит идеальным аккомпанементом для демонстрации виртуозной физической подготовки. Рецепт Хачатуряна включает в себя фрагменты быстрого остинато[621]; оригинальные музыкальные темы медных и деревянных духовых инструментов, сопровождаемые «фольклорными» партиями струнных; неожиданные пентатонические переходы; и еще более неожиданные хроматические разветвления. Смещения на полутон в высоких и низких партиях подчеркиваются измененными ритмическими акцентами. Из этих элементов соткан «Танец с саблями». Мелодические медленные изгибы и повороты совпадают с движениями тела и рук танцовщиков в расшитых бисером костюмах. Контрапункты напоминают структуру переваренной пасты в котлах, полных кипящих эмоций. Вездесущие адажио в первых двух балетах выражают тревогу в преддверии нацистского вторжения. Однако оно может быть, как показал Кубрик в фильме «2001 год: Космическая одиссея», звуком холодного открытого космоса.

В 1939 году композитор сочинил музыку к балету с армянской тематикой. Он создавался весной и летом в сжатые сроки, премьера прошла в относительно новом театре в Ереване, а затем 24 октября 1939 года в Большом театре. Эта постановка являлась частью десятидневного фестиваля, посвященного армянской народной традиции — по крайней мере, так мероприятие определяли в Москве. Сталин пригласил участников на прием в Кремль, где Микояна превозносили за то, что он «побудил всех армянских рабочих поднять культуру и искусство на высший уровень»[622]. Балет выпустили в разгар фестиваля. Названный «Счастье», он был очевидным победителем. Положительные отзывы заполнили газеты наперебой с сообщениями о войне в Европе. Рецензия в «Правде» начиналась со ссылки на французскую сказочницу графиню д`Онуа[623]: «Это не сказка о Синей птице, о счастье, украденном у людей», — замаскированный укол был адресован Лопухову с его поверхностным формализмом. «Счастье» оценивалось как «аутентичная симфония танца», изображающая «людей счастливых в работе, в любви и превозносящих советскую родину»[624].

Балет представлял собой коллаж из картин изнуряющего труда и отдыха, плюс сцену с солдатами, собирающими вещи и отправляющимися в утомительный поход. Самое важное происходит в пространстве арьерсцены, вне видимости, в самой глубине. После того, как кордебалет пляшет под условно народную музыку, показываются враги, которые, вероятно, истребят собирателей винограда из Араратской долины, армянского райского сада. Символичный национальный герой, Армен, должен решить, отказаться ли от собственных удовольствий (в данном случае, речь о романе с главной героиней, Кариной) для того, чтобы присоединиться к товарищам из Красной Армии на передовой.

Как советский человек, персонаж не поддался трусости и вступил в невидимую нам битву, и раненый вернулся домой. Он встречается с Кариной и танцует с ней, чтобы унять страх девушки за жизнь возлюбленного, ведь им суждено быть вместе. Свадебный вечер расширяется празднованием дружбы народов и чествованием лидера государства. В заключительных строках партитуры четко указано: «Апофеоз акта заключается в гимне лидеру народов, великому Сталину. Пограничники присоединяются к колхозникам в песне о Сталине».

Хачатурян подчеркнул, что вся его партитура наполнена интонациями армянского народного творчества, черпавшимися не из оригинальных источников, как утверждали советские писатели, а из записей и выступлений Армянской филармонии и ее хора. В «Счастье» звучали 9 народных «армянских» мелодий, одна из них — гопак, а другая — мотив из русских частушек, основа танца «Журавль»[625]. Армянские мотивы включали в себя мелодию «Дуй-дуй», характерную для азербайджанских музыкантов, часто исполняемую как фламенко; «Аштарак» — названную в честь города-символа романтической тоски; и популярный «Шалахо», танец, в котором двое мужчин ухаживают за одной женщиной.

Завершающим аккордом был исполняемый всеми участниками гимн Сталину: «Наше счастье, — комментировал Хачатурян, — неразрывно связано с именем человека, давшего нам эту жизнь, именем великого Сталина». Хореограф Арбатов повторял тезисы о любви к родине и вождю, он не привнес ничего выдающегося в балет, кроме того, что избегал стиля голого агитпропа, бывшего популярным во времена Луначарского. Отказавшись от абстрактных жестов в пользу «национальных народных элементов», уже интегрированных в классический балетный синтаксис. Арбатов повторил одеревеневший рефрен о счастье героев, снова подчеркнул важность дружбы народов и описал окончание как «кантату в честь великого Сталина. Отсюда и название нашего балета „Счастье“»[626].

То, что спектакль хорошо восприняли, означало, что для танцовщиков будет разработано некое его продолжение. Сценаристу Константину Державину в Ленинграде поручили оставить лучшее в «Счастье». Очевидной проблемой оригинала являлся недостаток драмы: жизнь в утопическом мире Хачатуряна была бессюжетной, за исключением разве что происходящего за кулисами. В последующей версии у Армена появляется сестра Гаянэ, в честь которой и назван балет. Место действия остается тем же — в армянском колхозе собирают хлопок и ткут ковры, но жизнь уже не кажется столь прекрасной. Муж Гаянэ Гико агрессивный алкоголик, он договаривается с неизвестными преступниками о поджоге пшеницы, превратив окружающие холмы в демоническое пекло. Ситуация разрешается тем, что Гаянэ сбегает от мужа и находит любовь в лице тихого русского офицера Казакова, а Армен в финале встречается с курдской возлюбленной. Быстро ставший популярным «Танец с саблями» исполняется как часть грандиозного дивертисмента. Хачатурян завершил балет в 1942 году и представил премьеру в конце года.

Мать-земля поглощает злодея по воле Хозяйки Медной Горы в «Сказе о каменном цветке», 1954 год.

Детали пропадали и появлялись в первоначальной версии и постановках 1952 и 1957 годов исключительно по политическим причинам. Непосредственным контекстом как для «Счастья», так и для «Гаянэ» являлось подписание пакта о ненападении Молотова — Риббентропа между Советским Союзом и Германией 23 августа 1939 года. Советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов и его немецкий коллега Иоахим фон Риббентроп разработали секретный протокол, целью которого было определение советской и германской сфер влияния на ближайшее десятилетие. Документ касался раздела Польши, прибалтийских государств, включая Финляндию, и Бессарабии. В течение двух лет, пока пакт оставался в силе, Комитет по делам искусства сократил заказ на создание антинацистских пьес, фильмов, опер и балетов. Поэтому в «Счастье» не заостряется внимание на пограничниках; поэтому акцент в проекте сценария «Гаянэ» смещен на внутренние угрозы, а не на иностранных врагов. Когда пакт утратил свое действие, дальнейшие пересмотры либретто включали явные отсылки к нацистскому вторжению, в том числе, к воздушным налетам.

Хачатурян осуждал разрушение своего балета, связанное с действиями цензоров: «Спутанные нотации, спутанное либретто, везде одно и то же высокомерие и искажение»[627]. Однако, как и в случае с обрезанными партитурами к третьему балету, «Спартаку», его жалобы остались без внимания. Мало что изменилось для композиторов, писавших музыку к балетам, со времен Пуни и Минкуса, их мелодии до сих пор принадлежали хореографам, несмотря на то что стали намного сложнее, партитура — более законченной, представительной, а мелодические детали отдельных номеров тесно переплетались. Политика виновата в некоторых, но не во всех изменениях, например, это доказывает опыт Хачатуряна в 1967 году, касающийся диктатора Большого Юрия Григоровича. Слава и государственные награды, включая Ленинскую премию за балет «Спартак» в 1959 году, как ни странно, сократили его власть над собственными сочинениями. Советско-немецкий пакт о ненападении был расторгнут 22 июня 1941 года, когда Гитлер обманул Сталина и попытался захватить Советский Союз в процессе двухфазного нападения, более известного как Операция Барбаросса. В декабре того же года японцы бомбили Перл-Харбор, показав США, в то время уже союзнику СССР, ужас сумасшествия Гитлера. Униженный советский лидер не показывался на людях примерно полторы недели, пока Вермахт беспрепятственно выжигал поля и города его империи. Он получал доклады о том, что немцы обнесли колючей проволокой необозримые границы Советского Союза, но медлил с ответом, пытаясь найти способ предотвратить полномасштабное вторжение, даже после того, как фашисты заполонили советскую территорию с северных, южных и восточных фронтов, «с грязных берегов дельты Дуная до маленьких песчаных дюн Балтики», «Одни шли вброд, — писал Константин Плешаков[628]. — Другие плыли на лодках, кто-то бежал, кто-то шел, кто-то ехал на танках и грузовиках»[629]. На долю Молотова выпало сообщить новости о вторжении испуганному населению и доложить Сталину, что военная неподготовленность привела к потере сотен самолетов, тысяч танков и сотен тысяч солдат на фронтах. Чтобы мобилизовать население, советское информационное бюро обратилось к термину «Отечественная война», прежде относившемуся к патриотической войне 1812 года против Наполеона. В октябре 1941 года министерства, партийную верхушку, дипломатов и деятелей культуры эвакуировали из Москвы в Куйбышев (сейчас Самара), промышленный центр на Волге. Те, кто отказался выполнять приказ об эвакуации или же не получил его, говорили о беззаконии и атмосфере гедонизма, наступивших после отправки последнего поезда. Сталин вернул себе статус великого военного стратега, направив генералов советских вооруженных сил (старших офицеров, переживших чистку) на фронт, где слабо оснащенные советские войска сражались против нацистов, обладавших качественной техникой. Гитлер изучил кампании Наполеона перед планированием своего завоевания СССР и мечтал о том, чтобы Москва сгорела, а все 4 миллиона ее жителей оказались порабощены. Его война должна была прозвучать куда более громким погребальным звоном по древней русской столице, а не по новой. Гитлер подверг Ленинград блокаде, длившейся 872 дня, изнуряя население голодом, и довел людей до каннибализма прежде, чем еда и топливо начали поступать в город по льду Ладожского озера. Люфтваффе сбросили пятисотфунтовые бомбы на фабрики Москвы и обычные мины и небольшие бомбы на прилежащие к ним здания, где жили люди. Бомбардировщики ревели в небесах с получасовыми интервалами, 5 или 6 за ночь. В дополнение к пушкам Красной Армии был создан трудовой фронт, включавший мужчин, получивших отсрочку, заключенных и пожилых людей, которые кирками и лопатами проделывали траншеи и колеи для танков, сооружали баррикады, обезвреживали мины и скидывали с крыш зажигательные снаряды, обливая их водой из ведер. Во время налетов матери прятались с детьми на глубоких станциях метро, ночуя на платформах или в тоннелях.

За 2 месяца до вторжения Государственный академический Большой театр был закрыт — планировались ремонт вентиляции и расширение кулис. К моменту начала наступления на Москву, на его сцене не шли спектакли. Ведущие артисты вместе с руководством получили приказ эвакуироваться в Куйбышев, остальные сели на поезда, которыми вывозили из столицы царские драгоценности, — их должны были доставить в Свердловск; некоторые пошли на фронт. Солист балета Алексей Варламов получил «боевое крещение», проехав на танке Т-34 через кирпичную крошку и дым Сталинградской битвы. Танцовщику присвоили звание Героя и отозвали с фронта, так как шрапнель разорвала его левую ногу. Несмотря на это, артисту удалось вернуться на сцену[630]. Василий Тихомиров, хореограф «Красного мака», заболел и не смог уехать. Балерина Ольга Лепешинская, звезда новой версии этого спектакля, показала свою храбрость во время войны. С подросткового возраста она была убежденной коммунисткой и, начиная с первого дня войны, членом Моссовета. Патриотизм, неоспоримый талант и пример, который танцовщица демонстрировала собственным упорством и самопожертвованием, проложили путь к политической власти, когда ей исполнилось всего 25 лет. Коллеги боялись ее связей, но и она сама робела перед высокопоставленными людьми. Первый муж Лепешинской занимался допросами в НКВД. Он дважды попадал в тюрьму, и супруга дважды разводилась с ним, после чего вышла замуж за генерала. Во время этой чехарды глава секретной службы поставил под сомнение преданность Лепешинской и пригласил ее на беседу в кабинет на Лубянке, уставленный книгами. «До меня дошли слухи, что вы не доверяете Советскому правительству», — сказал он. Балерина уверенно ответила: «Давайте разговаривать как коммунисты. Если мой муж виновен, накажите его. Если нет, отпустите». Ранее Сталин, «злой и злопамятный, опасный человек», положил на нее глаз, когда девушка в прозрачном наряде танцевала в его присутствии на представлении в Кремле[631].

Лепешинская гордилась меткостью в стрельбе и служением советским антифашистским идеалам так же, как и достижениями на сцене. Она с горечью отправилась в эвакуацию в 1941 году, где без радости выступала в клубах и на временных подмостках перед жителями провинции. Артистка отказалась, по крайней мере сперва, от партии в балете «Алые паруса», повествующем о девушке, живущей без матери, ее отце-моряке и игрушечной лодке, которую он подарил дочери. В финале она влюбляется в принца и отправляется с ним в путешествие по морю. Балет, выдержанный в пастельных тонах, был полон милых персонажей и невинных комических сюжетов, хотя и создавался в тяжелое время тремя молодыми хореографами на музыку композитора Владимира Юровского, а юная балерина Нина Чернохова добавила постановке изящества своим танцем. «Алые паруса» представили публике в доме культуры в Куйбышеве 30 декабря 1942 года и показали 15 раз. Лепешинская танцевала в новой версии в Большом.

«По правде, это был первый и последний раз в моей жизни, когда я оставила свои пуанты в шкафу», — вспоминала она поход в региональный комсомольский штаб в Свердловске, чтобы «требовать, а не просить» отправить ее и двух других танцовщиков-патриотов на фронт[632]. Исполнительнице отказали для ее же собственной безопасности. Тогда Лепешинская вернулась в Москву, чтобы охранять крышу здания, где жила. Поговаривали, что артистка репетировала танцевальные па на одной из кремлевский башен. После того, как столица отбила атаку немцев, балерина присоединилась к временной балетной бригаде, ездившей на фронт, чтобы поднимать настрой солдат. Она также выступала с концертами в госпиталях и на оружейных заводах. Историк балета Елизавета Суриц ясно помнила, как Лепешинская танцевала на концерте с Петром Гусевым в Куйбышеве 31 августа 1942 года, а потом играла в бридж с ее родителями, также эвакуировавшимися туда во время войны (отец Суриц был советским послом)[633].

Полученный опыт повлиял на послевоенное творчество балерины. Она избегала легкомысленных и комических ролей своей юности, перейдя к серьезным советским героиням — внушительным, неукротимым, решительным. В 1953 году Лепешинская сломала ногу в первом действии «Красного мака», но продолжила танцевать до антракта, повредив кость еще в двух местах и потеряв сознание, как только упал занавес[634]. Вскоре она ушла на покой, имея за плечами четыре сталинские премии.

Искусство пережило все. Во время войны эвакуированные студенты хореографического училища гастролировали по госпиталям, школам, рабочим поселениям и сиротским приютам со спектаклем о Деде Морозе. На одной фотографии того времени запечатлен урок на открытом воздухе в разрушенном советском городе. Студентки стоят в третьей позиции на досках, лежащих в грязи, тонкая палка служит им станком. Девочки в косынках, собравшиеся у пня, завороженно смотрят на них, как и рабочий в мягкой шляпе и крестьянской рубахе[635]. Юные воспитанники остались в Москве под присмотром Михаила Габовича, исполнявшего партию Ромео с Галиной Улановой.

Танцовщик участвовал в боях, управляя прожектором во время самых тяжелых атак люфтваффе. Однако осенью 1941 года Комитет по делам искусств сделал его художественным руководителем того, что осталось от балетной и оперной труппы Большого театра. Габович должен был создавать постановки в классическом стиле — ничего марксистского, никакого диалектического материализма. Ему катастрофически не хватало артистов, поэтому он с волнением позвонил в училище: «Наталья Сергеевна, скорее приезжайте в Большой!» — «Почему, что случилось?» — «Для новых постановок нам нужны дети, которых не эвакуировали в Васильсурск». — «Что с Вами, Миша! Какие балеты, у нас война, немцы подходят к Москве…» — «Немцы долго не протянут, а вот людям мы нужны, чтобы они могли отдохнуть, отвлечься, забыть о войне на несколько часов. Нам надо поддержать их. Наши солдаты на подходе. Они соберутся с силами, почувствуют себя лучше, станут сильнее и разобьют врага»[636].

Одна история рассказывала, что пятнадцатилетней балерине по имени Майя Плисецкая достались две взрослые партии в «Лебедином озере». Одна из ее репетиций проходила под сиреной и бомбежкой. Для показа «Бориса Годунова» капельдинеры, работники сцены и педагоги Большого надели костюмы крестьян XVI века и играли в массовке перед залом, полным солдат с винтовками. Те, в отличие от рабочих заводов и колхозов, которых специально привезли в Москву на последний балет Шостаковича, не критиковали представление.

Эти и другие постановки проходили в филиале Большого, а не на главной сцене. В первые месяцы осады Москвы на крышу здания падали бомбы с зажигательной смесью и противовоздушные снаряды. Театр находился под угрозой, и московская гражданская оборона под командованием Алексея Рыбина стояла на его страже. Для Рыбина защита заключалась в недопущении пожара и предотвращении возможных попыток фашистов оккупировать здание. Он приказал подчиненным заминировать первый этаж «несколькими тоннами взрывчатки невероятной разрушительной силы»[637], как и гостиницы «Метрополь» и «Националь». В то же время люфтваффе обстреливало ЦК, находившийся между театром, Москва-рекой и Кремлем, с воздуха. В 4 часа пополудни 22 октября 1941 года, через 18 минут после начала сирены, загнавшей зрителей в убежище на станции метро «Охотный ряд», около Большого упала огромная бомба. Взрывная волна отбросила Рыбина к стене, здание зашаталось на старых сваях, как «подвешенная колыбель»[638]. Взрыв убил солдата, стоявшего на посту у главного входа, те, кто не успел вовремя добежать до метро, получили тяжелые ранения, несколько этажей и стены фойе придавили уборщика. Резные колонны подкосились вместе с тяжелыми дубовыми дверьми, прорвались подземные канализационные трубы, асфальт около театра осел. Если бы мины Рыбина взорвались, он бы тотчас погиб, а близлежащие улицы были бы снесены до основания. Этого не произошло, и командующий приказал разминировать театр.

Его решимость столкнулась с сопротивлением. Реставрационные работы начались зимой, и агитационный концерт, отметивший 24 года Великой октябрьской социалистической революции, прошел в назначенный день на станции метро «Маяковская».

Артисты, отказавшиеся от участия в пропагандистских постановках во время войны, лишились ролей. У всех фронтов была одна цель — уничтожить Гитлера. После победы Советского Союза жертвы и страдания сделали опыт войны священным для народа. Попытки людей искусства перевернуть страницу истории и начать все с чистого листа, создавая новые балеты, оперы, фильмы и драматические спектакли о новых событиях, ни к чему не привели, сотрудники Главреперткома поднимали их на смех. Один из цензоров написал следующее о неудавшемся послевоенном балете под названием «Поэма любви»: «Все мысли персонажей крутятся вокруг романтического чувства, и можно подумать, что это единственная цель для молодых людей». В сюжете не было героических поступков и моральных уроков. «В то же время один из героев пишет диссертацию», — продолжал цензор, — хотя «мог бы и ничего не писать, ведь его труд совсем ничего не меняет». Сцена в бальной зале с крутящимся хрустальным шаром также не впечатлила сотрудника. Даже на «рассвете жизни» советская молодежь должна была думать о чем-то еще, кроме секса[639]. Разрушенные города и села нуждались в перестройке, колхозы — в новой коллективизации, заводы — в перезапуске, и все это должно было быть отражено на сцене.

Любовь проигрывала историям о безжалостных партизанах. Как и до войны, казацкий атаман Степан Разин (1630–1671) стал героем советских балета и оперы. При царской власти он значился в списках самых опасных преступников, но на сцене Большого театра превратился в «великого русского витязя» и «поэтическое» воплощение «Судного дня» для бояр, с которыми он боролся[640]. Балетная версия его приключений была представлена в 1939 году в парке аттракционов до успешной премьеры в Большом театре.

Тем не менее некоторые романтические сюжеты родом из прошлого, считавшиеся достаточно реалистичными, остались на подмостках. Мифы, легенды и сказки также проходили цензуру, если имели политический резонанс. Балеты Чайковского присутствовали в репертуаре даже при совсем неромантичном Сталине, «Лебединое озеро» оставалось главным советским спектаклем. Однако легенда о том, что вождь «видел балет по крайней мере 13 раз перед сердечным ударом», далека от правды. Его интерес к постановкам сводился лишь к «Пламени Парижа»[641].

К Черному и Белому лебедям, Спящей красавице и Щелкунчику присоединился новый сказочный персонаж — Золушка. Девушка, происходившая из низшего сословия, представляла меньшую идеологическую угрозу, чем герои других сказок. Она не сломалась под нападками мачехи, жила в нищете, пока ее сестры наслаждались богатой жизнью. Материальный мир привлекал Золушку до тех пор, пока героиня сама не преобразилась, как и Принц.

Так что спектакль мог дойти до сцены. Единственная проблема заключалась в поиске подходящей хрустальной туфельки — «Золушке» нужен был хореограф, а хореографу требовалась музыка.

В 1940 году Прокофьева попросили написать музыку для Улановой, которая должна была сыграть Снежную королеву, но он отказался от задумки и ужасно написанного сценария. Когда ему предложили вместо него старую сказку о Золушке, композитор ответил, что не хочет повторить фиаско «Ромео и Джульетты». Музыкальное сопровождение балета должно было быть мелодичным, но не похожим на произведения Чайковского. Прокофьев настаивал на том, что если ему и придется сочинять вальсы, польки и вариации для традиционного па-де-де, то музыкальный синтаксис станет более современным, угловатым и жестким. Для него знакомый пафос сюжета не требовал мягкого и романтичного аккомпанемента.

Когда композитор давал интервью о проекте, за него будто бы говорил кто-то другой. Его «Золушка» будет «настоящей русской девушкой с понятными всем переживаниями, а не сказочной принцессой», — объяснял он, хотя музыка для героини получилась абсолютно космической[642]. Говоря о понятных переживаниях, Прокофьев имел в виду советский фильм «Светлый путь» 1940 года, начинавшийся как сказка (рабочее название ленты — «Золушка»), но завершившийся на текстильной фабрике, где героиня получает орден Ленина. Она доказывает, что является хорошим работником, ведь полностью полагается на Верховный Совет.

Картина была музыкальной, но совсем не похожей на блистательную диснеевскую «Золушку» 1950 года. Вместо легкомысленных мелодий главное место в «Светлом пути» отводилось песне 150 ткацких станков, оживших с помощью магии. Центральным номером балета Прокофьева стала музыка часов, бьющих двенадцать раз.

Либреттистом выступил уважаемый Николай Волков[643], который отнес прекрасный двенадцатистраничный сценарий в Главрепертком 1 апреля 1941 года. Цензоры не нашли к чему придраться. По их мнению, Волков успешно переработал материал и снабдил балетмейстера всем необходимым для создания «богатого представления, сочетающего классические принципы пантомимы и характерного танца»[644]. В рукописи автор уточнил, как должен выглядеть балет, какие потребуются декорации, чтобы показать печальное прошлое Золушки — смерть ее матери и предательство отца. «Она останавливается в задумчивости», — писал Волков после того, как героиня появляется на сцене. Золушка стягивает парчовые занавеси с портретов родителей и замирает перед ними, вспоминая о «детских играх прошлого». Призрак отца поднимается на сцену, чтобы вновь спрятать картины. «Папа, папа, что же ты наделал?» — шепчет девушка. Вместо матери появляется мачеха со злобными дочками, «выглядывающими из-за ее плеча»[645]. Цензор также похвалил Волкова за баланс частной и общественной жизни, позволяющий Золушке раскрыть личные желания в социальном контексте.

Путь балета на сцену был труден, подтверждая поговорку крестной феи: «Даже чудеса требуют времени». Либреттист весело вспоминал о производственном процессе, рассказывая об изначальном плане в газете Кировского театра «За советское искусство», хотя к тому времени, когда статья увидела свет в 1946 году, проект сильно изменился. Высокомерные повадки мачехи и «чопорный придворный мир» стали гротескными, а воспоминания главной героини были окутаны теплом. Резкость финальной сцены уступила место вальсу с тихим, но торжествующим звучанием темы Золушки[646]. Однажды Волков вспомнил, как композитор придумывал мелодию, раскладывая пасьянс на крышке пианино[647].

Их совместная работа закончилась с началом войны, когда изменилась драматическая структура. Зрительный ряд, который Прокофьев сочетал с музыкальной пантомимой, приобрел важность. В сцене, отражающей пантеизм оставленного проекта «Снежной королевы», духи времен года танцевали с кузнечиками и стрекозами. Волков представлял, как Принц путешествует по сказочному миру в поисках обладательницы хрустальной туфельки. По пути он должен был встретить «Королеву шаманов, русскую Королеву-лебедь и волшебную Жар-птицу». Еще до начала репетиций эти персонажи исчезли из сюжета, и Принц обошел весь свет «от севера до юга, от запада до востока», как смелый советский исследователь или даже воин антигитлеровской коалиции[648]. Герой побывал в Африке, но соответствующий танец так и не увидел сцены. Во время Второй мировой войны Золушка воплотила в себе образ всего Советского Союза, мачеха визуализировала Третий рейх, а сводные сестры — страны, оккупированные Гитлером.

Однако даже после переработки сценария Прокофьев настаивал на том, что его музыкальное сопровождение должно остаться нетронутым, никто не имел права изменить ни одну ноту, и что мелодии он станет сочинять отдельно от танцев. Хореограф Вахтанг Чабукиани[649], знаменитый артист балетной труппы Кировского театра, попал в неудобное положение, ведь он должен был демонстрировать композитору номера без аккомпанемента. Балетмейстер показал несколько движений в безмолвной зале, тишину которой нарушал только зловеще тикающий метроном[650].

Когда война достигла СССР, композитор, хореограф и танцовщики эвакуировались в родной город Чабукиани Тбилиси, где их союз распался. Балетмейстер заболел и попросил оставить его там, но все остальные потребовали дальнейшей эвакуации в Пермь, подальше от военных действий. Главным хореографом стал Константин Сергеев. Он первым сыграл Ромео, танцуя с Улановой на премьере первого советского балета Прокофьева, и при Сталине и Хрущеве приобрел успех в качестве хореографа, художественного руководителя и педагога. Его эстетическое видение законсервировалось в годы молодости, пришедшиеся на 1930-е годы, когда вместе с Лавровским он воплощал идеи драмбалета. Подход Сергеева был устарелым, и он вымещал злость из-за своей косности на звездах нового поколения. Его карьера в Кировском театре пришла к позорному концу, когда Рудольф Нуриев[651], а за ним Наталия Макарова сбежали на Запад. Вина пала на него.

В эвакуации репетиции «Золушки» проходили в зале с протекающей крышей в Доме Красной Армии. Только часть балета была готова, когда артисты вернулись в Ленинград в 1944 году. Город прошел через чудовищные испытания во время почти девятисот дней блокады. Жители, лишенные электричества, еды, медикаментов и даже теплой зимней одежды, сходили с ума от голода и падали замертво на улицах. Фуры с гуманитарной помощью шли по ледяной дороге через Ладожское озеро, но она использовались по большей части для эвакуации. Часто происходили несчастные случаи. Фургоны проваливались под лед вместе с солдатами. Блокаду прорвали в начале 1944 года, что позволило эвакуированным жителям вернуться домой и попытаться обустроить быт. Постановки 1946 года — «Лебединое озеро» и последовавшая за ним «Золушка» — ознаменовали стойкость города-героя.

В Большом театре премьера прошла за месяц до этих событий, 21 ноября 1945 года. Автором хореографии стал Ростислав Захаров — именно для него предназначался балет «Ромео и Джульетта» до того, как чистки уничтожили его творческую команду. Подотдел Комитета по делам искусств, «Художественный совет по театру и драме», на стадии репетиций оценил чрезмерно пышное действо, в котором присутствовали такие незначительные детали, как зубная боль у одного из сапожников, разговаривающего с Принцем. Худсовету не пришлись по вкусу декорации, больше напоминавшие французские улочки, чем проспекты советских городов. Корона Принца также вызывала слишком много вопросов, некоторым она казалась слишком аскетичной, другим — чересчур сказочной, но все пришли к выводу, что ей не место в советской «Золушке». Захаров, только что получивший место главного балетмейстера, дал понять, что уважает богатство классической традиции, но не допустит, чтобы его танцовщики исполняли нечто абстрактное. Он объяснил представителям Комитета, что его первой задачей было точное следование музыке. Затем хореограф предполагал наполнить балет действием и лишь после уделить внимание самому танцу, включая фуэте главной героини, подчеркивающее идею триумфа над врагами. Комитет одобрил его подход, но посоветовал убрать одну из мазурок и укоротить вариации сводных сестер.

Худсовет считал, что в поэтическом любовном плане Уланова лучше Лепешинской, с которой она делила главную роль. Ни одну из них нельзя было упрекнуть, разве что композиторы в жюри были уверены, что танцовщицы сговорились с хореографом и дирижером Юрием Файером, чтобы изменить музыку. Она была усилена, укреплена, мечтательные мелодии исчезли, и их заменили мощные фанфары. Сам композитор оказался слишком болен, чтобы воспротивиться такому решению, и Шостакович объединился с Хачатуряном, чтобы пожаловаться на произведенные изменения. Описывая их, он использовал слово «оскорбительные», инструментовка показалась Хачатуряну «слишком громоздкой», а в отдельных сценах слишком монументальной[652]. Перкуссионисту Большого театра Борису Погребову дали задание создать оркестровку, и он попытался сделать так, чтобы все было слышно со сцены. Но после нескольких лет, проведенных в оркестровой яме, музыкант повредил слух и заменил партию флейты на три трубы и бас-барабан.

Конец в целом позитивного обсуждения постановки был испорчен. Театральный режиссер Николай Охлопков заявил, что музыка Прокофьева производила впечатление потуг бездушного композитора, и сказал, что Захаров зависел от балерины, танцевавшей роль Золушки под некий внутренний аккомпанемент. «В Улановой больше музыки, чем в Прокофьеве, — подчеркнул Охлопков. — Это правда, и все должны ее услышать». Шостакович рассвирепел, припомнив то же обвинение в отсутствии эмоций, что он сам получил за ранние балеты: «Это неправда, так что вам и рта не следовало открывать»[653].

Изменения в либретто, музыкальном сопровождении и даже декорациях уничтожили всю магию «Золушки». Принц был не принцем, а человеком из народа, а его возлюбленная жила совсем недалеко от дворца. Она простая девушка, соль земли, чистая, честная и изящная, ей не нужны каблуки, чтобы подчеркнуть свои истинные достоинства. В постановке Большого хрустальная туфелька стала материальным символом ее поразительной внутренней красоты, но сама Золушка могла бы носить робу. Балет превратился в морализаторский спектакль, рассказывающий о представительнице рабочего класса, сумевшей победить буржуазных обидчиков. Советский балет к тому времени устарел настолько, что мог ставить спектакли о собственном прошлом. Попытки сделать постановку более понятной и вдохновляющей привели к тому, что акцент сместился на внутреннюю чистоту героини и ее внешнее преображение, случившееся с помощью Феи-бабушки.

Золушка сама была словно хрусталь, сияющая, но хрупкая, порабощенная злой мачехой и самыми ужасными составляющими драмбалета. Артистка, исполнявшая роль Мачехи, использовала только пантомиму и не танцевала, как и балерины, играющие глупых дочек. Триумф героини наступал на балу, в целом отвечавшем лучшим канонам жанра.

Юрий Григорович.

23 декабря на великолепное представление, организованное ближним кругом Сталина, были приглашены 2000 зарубежных дипломатов, приехавших, чтобы обсудить послевоенный миропорядок. Публика оценила авторскую работу. Захаров вел себя по-советски скромно, в газетной статье отметив «вдохновенный труд» его коллег Лавровского и Сергеева, но не упомянув собственный вклад[654].

Возможно, он знал, что награды не защищали деятелей искусства от цензуры, а напротив, лишь ставили их под удар. Это понимал и второй композитор «Золушки», осужденный вместе с Хачатуряном и Шостаковичем в скандальной резолюции ЦК от 1948 года. Их обвинили в измене ценностям социалистического реализма в произведениях, включая те, что были созданы до наступления эры соцреализма. Многие музыкальные композиции были запрещены, список выглядел неясным и непоследовательным, но давал понять сотрудникам театров и концертных залов, что мелодии Прокофьева не должны звучать со сцены.

Потеря выступлений означала потерю дохода, и музыкант быстро обнищал, поскольку не смог выплатить займ, который взял у Союза советских композиторов на строительство дачи подальше от политических неурядиц Москвы. ЦК позволил ему вернуться к работе в 1949 году, удовлетворившись идеологическим перевоспитанием, воплотившимся в сочинении музыкальной банальщины, в частности, посвященной советской молодежи.

Прокофьеву они давались с трудом, хотя ему помогала его вторая жена и создательница либретто коммунистка Мира Мендельсон и музыкальные ассистенты, в том числе Левон Атовмян, также впавший в немилость после скандала 1948 года. Исключенный из профсоюза, он нуждался в работе, и Прокофьев сделал его аранжировщиком и ответственным за оркестровку.

В 1949 году троица начала работу над новым балетом «Сказ о каменном цветке» для Леонида Лавровского и Большого театра. Сюжет был взят из знаменитой коллекции сказок об Уральских горах, собранной Павлом Бажовым и изданной на русском языке в 1939 году под названием «Малахитовая шкатулка», а затем на английском в 1944 году. Красочная история появилась на экранах в 1947 году, «Сказ о каменном цветке» стал первым советским цветным фильмом. Его успех было решено повторить на сцене.

Хозяйка Медной горы охраняет сокровища и драгоценные камни, спрятанные под землей. Герой-камнерез Данила мечтает вырезать прекрасный цветок из малахита для своей невесты. Его антагонист — жадный землевладелец-злодей Северьян, пытавшийся увести с собой девушку, в финале погибает, поглощенный землей по приказу Хозяйки Медной горы. Символизм сюжета прозрачен — Мать-Земля усмиряет темные и дикие территории, но самое важное место занимает борьба добра со злом и искусства с хаотичной природой. Трио цыган, танцующих на рынке, смерть врага народа под аккомпанемент медных труб и малахитово-зеленая иллюминация вызвали у зрителей восторг. Идея и вся постановка «Сказа о каменном цветке» отсылали к грандиозному алхимическому проекту. Целью балета, от задумки и до финальной версии с хореографией Григоровича, увидевшей свет в 1957 году, был поиск волшебной и политической формулы, способной воскресить балетное искусство.

Изначальный вариант был довольно скучным. Идеологи потребовали изменений в сюжете, музыке и хореографии, чтобы балет больше отвечал идеалам соцреализма. Следовало забыть про любовь героя к невесте и страх перед землевладельцем, возжелавшим ее, — спектакль должен отсылать к заветам Маркса и Ленина и ценностям коммунизма! Лавровский вспоминал о спорах с цензорами в начале 1950-х годов: «Я и Прокофьев вновь и вновь приносили либретто в Главрепертком, это тянулось вечность, а они говорили: „У вас тут любовный треугольник, а нам нужна история о труде“. Мы переписывали сценарий 15 раз, выбросили всю романтику и включили историю о настоящей жизни, показав труд рабочих. Однако к тому моменту подход цензоров изменился, что повлияло на нашу интерпретацию сюжета. Они вновь сказали: „Нам такое не нужно“»[655]. Знакомая критика последовала от музыкального и политического советов: все было слишком бледным, не хватало эмоций, ритм не подходил танцовщикам. Чтобы соотнести музыку с танцем, хореограф добавил восьмитактные повторы и убрал сложные шестнадцатитактные композиции. На самом деле артистам нравилось музыкальное сопровождение, похожее на произведения Чайковского. Прокофьев смирился, ведь по крайней мере его не сравнивали с Минкусом.

Союз композиторов нападал на него, он постоянно сидел за пианино, переписывая и перестраивая композиции, обращался к детским и народным песням. Лавровский распорядился, чтобы концертмейстер Большого сымпровизировал несколько примеров цыганской музыки на пианино композитора, чтобы тот понял, что от него требуется. Прокофьев не смог вынести такой обиды.

Музыкант умер от инсульта 5 марта 1953 года, в тот же вечер, возможно даже в тот же час, что и Сталин. Совпадение напугало тех, кому он был небезразличен. Новости о смерти советского вождя потрясли весь мир.

Сталин, своенравный сын любившего выпить обувного мастера и поденщицы, пробился на самую вершину политического криминального синдиката, чтобы встать во главе огромной страны. Однако ему не удалось изменить мир; постарев, он превратился в параноика: даже предложение заменить зубную щетку вызывало у него подозрения. Генералиссимус все реже появлялся на публике, предпочитая проводить время в компании фильмов Чарли Чаплина, Джона Уэйна и других американских картин. Сталин перенес тяжелый инфаркт и находился под присмотром своей дочери Светланы на защищенной даче, охраняемой тремя сотнями солдат. «Предсмертная агония была ужасна, — вспоминала она. — Отец просто задыхался, пока мы следили за ним. В последний момент он неожиданно распахнул глаза и оглядел всех присутствовавших. Его взгляд был такой жуткий, безумный и даже злобный, полный страха смерти»[656].

Паника на улицах Москвы оказалась настолько сильной, что лишь сыновья Прокофьева, его вторая жена и несколько приживалок узнали о смерти композитора. Балетмейстер и танцовщики Большого почтили его память в студии. Лавровский оставил небольшую заметку о похоронах в дневнике, написав в субботу 7 марта: «Похоронили С. С. Прокофьева». В понедельник 9 марта хореограф написал: «Я поехал на Красную площадь. Хоронят И. В. Сталина». Во вторник 10 марта он уже вернулся к работе с Улановой над постановкой «Сказа о каменном цветке»: «Я поставил танец Катерины в хижине. Думаю, вышло неплохо»[657].

Премьера прошла на сцене Большого 12 февраля 1954 года, и балетмейстера мягко, но решительно раскритиковали в газетах того сезона. В «Правде» заметили, что он должен был оживить ансамбли и расширить адажио. Балет показался зрителям неуверенным черновым наброском, иллюстрацией неясной аллегорической задумки.

Работа Прокофьева тоже вызывала споры, но он уже покоился с миром. Таким образом, вся ответственность «по нахождению хореографической экспрессии главной идеи — демонстрации народного духа в его работе и постоянном стремлении к красоте и совершенству»[658] пала на Лавровского.

Зарубежные журналисты нашли множество положительных моментов не только в музыке, но и в самой постановке. Гаррисон Солсбери[659], заведующий московским бюро New York Times, назвал Уланову «сказочной феей», чей образ контрастировал с «жуткими на вид работниками, закованными в цепи и добывавшими камни в подземных пещерах». Его восхитили «сияющие сталактиты» дворца Хозяйки Медной горы, «странные сюрреалистичные жабы из малахита и гномы из асбеста, которые будто бы прилетели с другой планеты»[660]. «Сказ о каменном цветке» стал последней большой работой Лавровского.

После смерти Сталина и с приходом Хрущева в Советском Союзе наступил период «оттепели», отмеченный пересмотром и осуждением сталинизма и «культа личности». С очередной сменой политического настроения поменялись и эстетические ценности. Лавровский попытался уйти от правил драмбалета, но не смог впечатлить второстепенного композитора Михаила Чулаки[661], который с 1955 по 1959 и, после временной отставки, с 1963 по 1970 годы занимал пост директора Большого театра[662]. По мнению Чулаки, хореограф тратил свой талант на «странные эксперименты», например, попытку поставить экспрессионистический балет Белы Бартока[663] «Чудесный мандарин». «Он полностью уничтожил целостность этого балета, — негодовал директор, — превратив романтических разбойников с гор в парижских гангстеров»[664]. На самом деле Лавровский не делал ничего подобного. В балете Бартока попросту не было никаких разбойников. Чулаки перепутал спектакль с веселой постановкой Кароля Шимановского[665].

В любом случае «Чудесный мандарин» оказался необычным проектом для Большого и вызвал гнев ЦК, раскритиковавшего Лавровского в 1961 году за его циничные попытки «пропагандировать нереалистичные композиции, чуждые духу нашего искусства»[666]. Даже по более мягким культурным меркам «оттепели» он зашел слишком далеко и должен был быть поставлен на место. Отзыв цензоров из ЦК дошел до министерства культуры (заменившее Комитет по делам искусства при Хрущеве), руководства театра и самого Лавровского. Чулаки принял участие в осмеянии, отчасти, потому что никогда не любил Бартока, и даже назвал его музыку «формалистской» и «буржуазной» во время визита в Будапешт в 1949 году[667]. Директор повторил мысли, озвученные ЦК, о любви Лавровского к «патологическим опытам», демонстрируя собственную преданность партии[668]. Чулаки понимал, что не все может «оттаять» во время «оттепели».

Время Лавровского как в политическом, так и в художественном плане, прошло. В 1963 году Чулаки не дал хореографу присоединиться ко вторым гастролям балетной труппы в Лондоне, несмотря на все уговоры танцовщиков. Уланова заявила, что балетмейстер должен быть включен в список, чтобы репетировать с артистами свой шедевр 1940 года «Ромео и Джульетта», но ее протест был довольно скромным, возможно потому что она сама желала занять место руководителя. В следующем сезоне директор отослал Лавровского в хореографическое училище и заменил его на статного деятеля будущего — 37-летнего ленинградца Юрия Григоровича.

Лавровский хорошо знал преемника, ведь в северной столице тот использовал критику по поводу постановки «Каменного цветка» правильным образом и создал собственную версию балета с молодыми танцовщиками. Сначала он столкнулся с сопротивлением вышестоящих лиц (на тот момент сам Григорович работал помощником балетмейстера), но смог настоять на своем и добился их расположения. Григорович взял лучшие идеи постановки Лавровского и избавился от раздражающей пантомимы вместе с ее музыкальным сопровождением. Их заменили танцевальные сюиты, многие из которых были созданы значительно раньше. Начинающий хореограф продемонстрировал всю широту души Данилы-мастера и смягчил образ главной героини. В его постановке было меньше жестикуляции, и несмотря на мнения о том, что Григоровичу удалось восстановить симфонизм балета, балетмейстер с трудом сумел разработать осмысленную хореографию.

Адаптированная версия «Каменного цветка» появилась на сцене Большого лишь через 5 лет, но на премьере 7 марта 1959 года публика тепло приняла балет и молодого хореографа. Только что приехавший в Москву корреспондент New York Times установил очевидную связь между спектаклем и робкими реформами «оттепели». «Это был замечательный вечер, — заключил Осгуд Карутерс, присутствовавший на показе вместе с Шостаковичем и послом США в СССР Льюэллином Томпсоном, — возможно, не слишком новаторский, но несомненно это огромный прогресс для Большого театра». В первом действии было несколько погрешностей, партиям не хватало разнообразия, необходимого для экспрессивного сюжета, но во втором акте танцовщики стали «одним из чудес. Действие разворачивается на рынке, где можно повстречать всех мыслимых типичных русских жителей, кружащихся в танце. На контрасте с их неистовством выступает ансамбль цыган, расслабленно прохаживающихся по сцене. Все завершается блестящим выступлением цыганского трио»[669].

Если представление понравилось американцам, то с ним точно что-то было не так. Радостные телеграммы, отправленные в США журналистами United Press International и Associated Press, были перехвачены и переведены на русский для ЦК. Заведующий отделом культуры Поликарпов пришел к следующему заключению: «Хозяйка Медной горы является символом мощи Уральских гор, не искусственным полуфантастическим воплощением русской женщины, но „загадочным“ подобием змеи, чей танец пришелся по вкусу западным зрителям… Движения и костюмы артистов чужды традициям русского и советского классического балета»[670]. ЦК доложил о недостатках постановки министру культуры Николаю Михайлову и попросил его преподать урок, опубликовав разгромную статью в «Правде». Он и работники газеты исполнили приказ, как в некотором смысле поступил и сам Григорович.

Некогда балет считался элитарным искусством, развлечением для избранных, и не мог стать причиной геополитического раздора. Царские цензоры осознали его ценность лишь во второй половине XIX века, когда балет перестал быть забавой Екатерины Великой и переместился из императорских садов в общественные театры. В тот момент, когда искусство танца освободилось от ярма государства и обрело свободу на сценах Москвы и Санкт-Петербурга, его вновь осадили. Либретто подвергались тщательному досмотру и критике. Например, сценарий «Светланы, славянской княжны» в постановке Алексея Богданова должен был прочесть цензор управления по делам печати Министерства внутренних дел, ведь героиня могла оказаться слишком похожей на настоящую представительницу царского рода, хотя самого персонажа придумали еще в начале XIX века. То, что происходило на сцене придворного театра, воспринимали как безобидное увеселительное зрелище, но будучи публичным представлением балет вынужден был находиться под надзором.

Сталинизм размыл границы между частным и общественным, государством и искусством, спектаклями для правительства и для рядовой публики. Большой театр был физически и политически связан с властями, и цензура усилилась настолько, что на сцене не происходило практически ничего нового, несмотря на все старания артистов, постановщиков и даже самих цензоров. Цари давно ушли в небытие, страной правил страх. Политическая нестабильность и творческие опасения слышались в тех немногих постановках, которые прошли через все фильтры. Контроль усилился после революции и Гражданской войны, повис над расстрельными полигонами во время репрессий и местами сражений Второй мировой войны. Его железная хватка ослабилась, но внимание к культурной политике сохранилось и по сей день, а конституция Российской Федерации запрещает государству вмешиваться в дела искусства. В 2015 году в ходе поездки в Пекин с постановкой «Ромео и Джульетты» Григорович заметил, устало пожав плечами, что «цензура никуда не делась»[671].

Глава 7. Я, Майя Плисецкая

Майя Плисецкая символизировала силу и могущество советского балета в середине XX века. Эта заслуженная балерина, учившаяся в Москве, обладала всеми необходимыми качествами стиля Большого: энергией, блеском, бесстрашием и эффектностью, которые нравились советской аудитории больше, чем сдержанным критикам ее выступлений на Западе. В свои лучшие годы она получала практически все ведущие роли, гастролировала по всему свету и купалась в аплодисментах преданных фанатов.

Танцовщица родилась 20 ноября 1925 года в семье актрисы немого кино и советского хозяйственного деятеля. Рахиль Мессерер, мать Майи, на съемках как-то привязали к рельсам, а однажды она «попала под коня», как вспоминала ее маленькая дочь[672]. От отца, Михаила Плисецкого, Майя унаследовала черты лица и нетерпимость к глупцам. Он работал в комиссариатах иностранных дел и внешней торговли и занимался производством первых советских фильмов, прежде чем стать руководителем горнодобывающего предприятия «Арктикуголь». Дед Майи, эрудированный полиглот, был литовским евреем и работал стоматологом. Ее родители, дед, тети и дяди, двоюродные сестры и братья, а также знакомый пианист, жили под одной крышей в квартире на 4-м этаже дома на Сретенке, в историческом районе Москвы внутри Садового кольца. Дядя Асаф и тетя Суламифь танцевали в труппе Большого.

Природа одарила Майю рыжими волосами, изящными конечностями, длинной шеей, гибкой спиной, экспрессивной жестикуляцией и неутомимым разумом. Ее атлетизм превзошел бы даже данные смельчака Асафа. Майя начала танцевать раньше, чем ходить, и ее мать утверждала, что еще младенцем та любила удерживать равновесие, с радостью потягиваясь на руках отца. Однажды, когда ей было всего около 2 лет, девочка выбралась из окна квартиры. Она стояла на кирпичном подоконнике и осматривала двор с высоты четырех этажей, держась одной рукой за окно и зовя маму на помощь. Дядя спас ее от падения. В другой раз «Майечка» исчезла прямо посреди многолюдной улицы, заставив обеспокоенных родителей отправиться на поиски. Молодая мать догадалась, что малышка скорее всего потерялась в огромной толпе, собравшейся на бульваре между трамвайных путей. «Я вспомнила, что где-то рядом показывали медведя, а значит, она могла быть там», — рассказывала Рахиль. Майя уже тогда умела развлекать зрителей. «Я пробралась через толпу, осмотрелась и увидела, что дочка танцует перед зеваками, восхищавшимися ее талантом»[673]. Плисецкая тоже рассказывала про тот случай: «Я так восхищалась вальсом Делиба из „Коппелии“. По праздникам кадетский оркестр фальшиво, но с душой играл на Сретенском бульваре… Я отпустила бабушкину руку и внезапно, даже для самой себя, начала танцевать. Импровизировать. Вокруг меня собралось несколько прохожих»[674].

Ее без обсуждения приняли в хореографическое училище при Большом. Оно было частью Московского Императорского театрального училища, но танцовщики, жаждавшие прорваться на сцену, в советское время больше не учились бок о бок с актерами Малого театра. Плисецкая тренировалась у станка под чутким руководством Евгении Долинской, которая поставила танец на музыку «Серенады для струнных» Чайковского для нее и трех других девочек. «Мы пребывали в царстве абстрактной пасторали, были изящными, мифическими пастушками, купавшимися в солнечных лучах и ловившими порхающих бабочек»[675]. Так родился и умер ее интерес к ролям грациозных идиллических девушек. Царственная внешность и импульсивность требовали иных партий.

Плисецкая провела меньше года в училище, прежде чем ее семья переехала на Шпицберген[676], остров вечной зимы на самом севере Норвегии. Ее отца назначили генеральным юристом и директором советского горнодобывающего комплекса. «Чемодан, поезда, Берлин, немецкие луга, пароход, морская болезнь, высокие волны, снег, деревянные лестницы, альбатросы, холод и зима», — так балерина описала свою изматывающую поездку и тяжелую жизнь на острове[677]. Ее мать также вспоминала катание на лыжах, медведей и обморожения. Весной 1935 года отец Майи организовал для нее поездку в родную Москву, сначала на ледоколе, а затем на поезде, под присмотром бухгалтера «Арктикугля», который умер практически сразу после возвращения из-за постоянного переохлаждения и угольной пыли. Так Плисецкая вернулась в хореографическое училище, находившееся теперь под руководством Елизаветы Гердт. В расписание входило чтение, чистописание и арифметика, а также французский язык (который танцовщице так и не удалось выучить) и игра на фортепиано (с легкостью покорившемся ей). Отсюда начался звездный путь балерины.

Позже она стала выступать с критикой советской системы, не давшей, по словам исполнительницы, полностью раскрыть ее талант. Однако именно эта система, со всей нестабильностью, травмами, разрушенными карьерами артистов, расчистила Плисецкой тропу к славе. Она поступила в труппу Большого балета в 1943 году, во время самого тяжелого периода Второй мировой войны, и спустя один сезон стала ведущей балериной.

Танцовщица отказалась от роли Жизели, но согласилась играть свободолюбивую Китри, девушку с улицы, похожую на ее любимую Кармен. Майя была нетерпеливой, парадоксальной и, по словам одного поклонника, настоящей «футуристкой», способной выразить самые напряженные эмоции в сдержанной манере[678]. Ее прекрасное телосложение, юмор и дерзость выступлений (Джульетта в исполнении Плисецкой выглядела как юная особа, только что побывавшая в постели с любовником, а не невинно влюбившаяся девочка-подросток), легкость, с которой она садилась на шпагат, и беспечность вдохновляли хореографа Юрия Григоровича на создание для нее глубоких и даже опасных ролей, и потому она часто отвергала подобные образы. Их некогда добросердечные дружеские отношения постепенно портились, в итоге превратившись во вражду.

Тетя научила Плисецкую танцу-миниатюре, ставшему ее визитной карточкой, — это был «Умирающий лебедь» Михаила Фокина, номер, поставленный на музыку из сюиты «Карнавал животных» Камиля Сен-Санса для Анны Павловой. Интерпретация советской балерины была далека от традиционной трактовки, ее лебедь не умирала покорно, а боролась со смертью. Лебеди — жестокие и жесткие существа, как утверждала она в документальном фильме, снятом в 1950-х. В версии Плисецкой 1970-х размах ног стал шире, а движения резче, ее руки и шея казались более утонченными, туловище — более длинным и стройным. Французский хореограф Морис Бежар разглядел в выступлении танцовщицы «прелесть» и «любовь к жизни»[679]. Однако Плисецкая служила одной из его муз, и он был пристрастен и не слишком точен в суждениях. Зарубежные критики высмеяли танец, посчитав его клишированной утехой для зрителей, упражнением в подражании животному, далеком от утонченности[680].

Балерина выступала в роли умирающего лебедя на юбилее в честь собственного 70-летия, повернувшись к публике спиной, чтобы усилить эффект метаморфозы. Она повторила танец еще два раза подряд по просьбе зрителей. «Мое личное отношение к „Умирающему лебедю“ не должно вызывать вопросов», — сообщила она британскому журналисту Джорджу Фейферу после выступления перед огромной толпой людей, приехавших на Красную площадь, чтобы увидеть ее. «Я танцую для них, не для себя, чтобы подарить им эстетическое удовольствие, — говорила Плисецкая. — Конечно, я люблю балет, но могла бы прожить и без него, он не наполняет меня пьянящей радостью. Однако люди ждут от меня зрелища, и я не могу подвести их»[681].

Фейфер долго боролся, чтобы получить ее аудиенцию, в какой-то момент некий чиновник средней руки посоветовал ему унять пыл и сдаться, но тот настоял на своем и увидел не только «Умирающего лебедя», но и репетицию, когда балерина в одиночестве танцевала «в эффектном черном тренировочном платье, кремовых мохеровых гетрах и полном гриме»[682]. Все красивые мужчины в студии были гетеросексуальны, подчеркнул журналист, поскольку культура советского балета не подразумевала нетрадиционных отношений. (Это относилось к внешнему виду артистов и их бракам, как, например, союз Вячеслава Гордеева и Надежды Павловой.)[683] Он превозносил музыкальный вкус Плисецкой и, понаблюдав за резкими прыжками, которых не могли себе позволить спокойные грациозные танцовщицы, понял секрет ее успеха — невероятную любовь к самой себе. «После первого круга тренировок она отходит на дюйм от зеркала, внимательно смотрит на собственное отражение с теми же проницательностью и беспристрастностью, что и на остальных. Этот невероятный нарциссизм намного превосходит эгоизм, ведь балерина честна сама с собой. Исполнительница рассматривает себя как объект, необходимый для ее искусства»[684].

Она уверенно исполняла свои роли, среди них были Одетта и Одиллия из «Лебединого озера» — по ее расчетам, Плисецкая станцевала их 800 раз, включая 55-й, выпавший на 28 февраля 1953 года, за неделю до смерти Сталина. По легенде вождь присутствовал на спектакле, но танцовщица опровергла этот факт, заметив в предыстории к мемуарам, написанным в 1994 году, что ее бы предупредили, будь генералиссимус в театре тем вечером. Когда глава Советского Союза приезжал в Большой, «туповатые, но неутомимые шпионы» толпами набивались в театр, нервируя его сотрудников. В мечтах балерина надеялась, что «демонический шарм» ее Одиллии послужил поводом смертельного удара, сразившего «лучшего друга рабочих». Плисецкая сожалела, что испытывала страх, когда ей приходилось танцевать перед Сталиным. «Мы все были рабами его тоталитарного террора»[685].

Она самостоятельно пересказала эту историю, не согласившись с официальной версией биографа. В 1994 году артистка вспоминала то нервное выступление, особенно сложное для членов труппы, согласных с режимом, прервавшим жизнь ее отца. Михаил Плисецкий впал в глубокую депрессию после начала репрессий, надеясь, что сможет восстановить доброе имя, и месяцами ожидая расправы. Он побывал в Большом 5 декабря 1936 года на формальном объявлении о принятии новой советской Конституции, но затем внезапно утратил расположение вождя. В чем была его провинность? Плисецкий пытался наладить отношения со своим братом-троцкистом, эмигрировавшим в США. Весной 1937 года показалось, что он прощен, поскольку ему пришло приглашение на празднование Первомая на Красной площади. Одиннадцатилетняя Майя хотела надеть новое платье и пройтись за руку с отцом на параде. Однако перед рассветом «под свинцовой тяжестью быстрых шагов скрипнула лестница». Их квартиру обыскивали под плач беременной матери и маленького брата, пока Майя наблюдала за процессом. «Последнее, что произнес отец до того, как наша дверь закрылась за ним навсегда: „Спасибо Господу, они наконец приняли решение“»[686]. Семье сказали, что Михаил Плисецкий арестован без права переписки на 10 лет. Это означало, что его расстреляли.

Мать балерины избежала казни, но была сослана в лагерь с младенцем на руках. Она пела колыбельные ребенку в камере московской тюрьмы, прежде чем ее отправили в товарном вагоне в Казахстан, где женщина отбывала срок в трудовом лагере для жен врагов народа. В 1939 году Рахиль была помилована и сослана на юг, где преподавала танцы в местных клубах. После ареста родителей Майю приютила ее тетя, танцовщица Суламифь Мессерер. Сначала она получила лишь временное право опеки, так как сталинская система считала детей «врагов народа» опасными для государства. В СССР существовала версия Императорского воспитательного дома, где во времена Медокса жили незаконные дети дворян. Их обучали танцам, театральному искусству и ценностям просвещения, но советские сироты получали образование худшего качества, поскольку основной упор делался на перевоспитание, как предписывал режим.

В ночь, когда исчезла мать Майи, Суламифь танцевала в балете «Спящая красавица» на сцене Большого. Каким-то образом (ни она сама, ни тетя не помнили подробностей) девочка пробралась в театр с младшим братом Аликом. Раздражительный постановщик спектакля заставил детей ждать антракта в гримерке. «Майечка, где твоя мама?» — спросила женщина, выбежав со сцены. «Она сказала, что ее срочно вызвали к папе на Шпицберген, — ответила девочка. — Велела пойти посмотреть на твое выступление»[687]. Суламифь забрала детей в свою комнату в коммуналке. Плисецкая обещала, что будет хорошо себя вести. Ее брат безутешно плакал, не понимая, почему мама забрала с собой младенца, но оставила его. Дядя Асаф Мессерер приютил его, а будущая танцовщица стала жить вместе с Суламифью, добившейся официального права опеки в борьбе против жестоких матрон из сиротских приютов. Майя жила с тетей (которую родственники и друзья звали Митой) до 1941 года, когда Рахиль освободилась и переехала в ту же самую комнату в коммунальной квартире, где ей приходилось спать на кровати вместе с подрастающей дочерью. «Мита спасла меня, — вспоминала Майя. — Я не попала в Воркуту, Освенцим или Магадан. Они мучили меня, но не убили. Не сожгли меня в Дахау. Вместо этого я многое узнала о балете»[688].

Плисецкая, как и полагалось, вступила в комсомол, и одна из газет осветила профессиональный дебют «комсомолки-солистки» 6 апреля 1944 года. Ей было 18 лет, и она танцевала главную партию в «Щелкунчике». «Плисецкая пришла в балетную труппу Большого театра в разгар войны, — писал журналист, отметив ее стремительное повышение до солистки в трио балета „Лебединое озеро“, „порхающие вариации“ в „Дон Кихоте“ и мазурку в „Шопениане“. — Кажется, что танец — ее родная стихия, она разговаривает на его поэтическом языке и эффектно передает грусть, размышление, любовь, удовольствие и веселье»[689]. На фотографии, размещенной в публикации, балерина запечатлена в не слишком техничном, но, несомненно, грациозном прыжке. Овации продолжились на страницах «Советского искусства», главного рупора Комитета по делам искусств, и после начала гастролей Плисецкой и ее постоянного партнера Николая Фадеечева[690] по Советскому Союзу похожие отзывы появлялись в газетах разных республик.

Сталин присвоил танцовщице звание заслуженной артистки РСФСР в 1951 году и тем самым заточил ее в Советском Союзе, разрешив выступать лишь на молодежных фестивалях в Восточной Европе. Первая профессиональная поездка исполнительницы за границу была ответом на директиву ЦК от 28 ноября 1953 года, согласно которой следовало «подготовить группу советских артистов в количестве 30 человек для гастролей по Индии»[691]. Представления сочетали элементы балета и оперы, и Плисецкая должна была танцевать «Умирающего лебедя» и па-де-де из «Дон Кихота». Ей пришлось предоставить личную характеристику и пройти бесчисленные интервью, чтобы подтвердить свою благонадежность. Хотя самые примечательные (и позорившие режим) невозвращенцы начали покидать страну лишь в 1960-х и 1970-х, зарубежные путешествия всегда были доступны лишь избранному кругу советских граждан.

Плисецкой дали разрешение отправиться в турне в 1954 году. Во время поездки ей приходилось терпеть постоянное присутствие Юрия Щербакова, заместителя директора департамента внешней политики министерства культуры, которого балерина описала как «потного» агента КГБ «с дурным запахом изо рта»[692]. Советскую делегацию также пригласили дать представление в Риме, поскольку ее путь из Карачи в Дели лежал через этот город. Предложение отклонили под предлогом заботы об артистах — они могли «устать» от выступлений, несмотря на шестидневное путешествие на поезде и самолете, чтобы добраться до Индии из СССР[693]. Прикрываясь усталостью танцовщиков, организаторы отказались от гастролей в Египет и Пакистан.

При Хрущеве Плисецкая получила звание народной артистки. Ее талант продолжал восхищать поклонников, критиков и чиновников. В июне 1956 года она танцевала главную партию в постановке Большого «Лауренсия», балете, поставленном Вахтангом Чабукиани на музыку Александра Крейна и впервые показанном в Ленинграде в 1939 году[694]. Сюжет разворачивается вокруг мести жителей испанской деревни феодалу Командору, похитившему Лауренсию с пира в честь ее свадьбы с Фрондосо. Хрущев продемонстрировал спектакль президенту Югославии маршалу Тито, чтобы похвастаться полным бравады «заряженным» выступлением. Плисецкая в роли Лауренсии была «тонка и стройна, грациозна как в воздухе, так и на земле», — отмечал пораженный критик Джон Мартин. Она произвела сильное впечатление на зрителей, выполнив завершающую серию прыжков, во время которых дотрагивалась до макушки носками пуантов. Это было громкое заявление, ответ на нервное топтанье остальных танцовщиков, не отрывавших пятки от пола. «Я не могу рационально судить об увиденном, пока мои глаза не вернутся на место, а челюсть не займет естественное положение», — подвел итог журналист[695].

Советский режим продолжал эксплуатировать таланты Плисецкой, отправив ее в турне по Западу как одно из чудес социалистическо-коммунистической системы, но лишь после тщательной проверки и выданного Кремлем разрешения артистам Большого выступать на сценах враждебных империалистических и капиталистических стран. Советский репертуар мог и не нравиться зарубежным зрителям, но танцовщики притягивали внимание, превосходя коллег-модернистов по силе и технике в битве за культурное и идеологическое первенство. Балет, шахматы и ракетостроение демонстрировали политическую и национальную мощь СССР на мировой арене. Высокий статус, закрепившийся за балетом во время «холодной войны», не исчез и после ее окончания.

Плисецкая представляла собой не только главную гордость Кремля, но и его головную боль. После гастролей в Индию и знакомства с иностранными артистами правительство сделало ее невыездной. У балерины было множество врагов, включая потного агента КГБ Щербакова, музыканта, игравшего на валторне, которому поручили поддерживать коммунистическую дисциплину в Большом, а также Ольгу Лепешинскую, убежденную коммунистку, пытавшуюся опровергнуть слухи о своей интрижке со Сталиным[696]. Репутации Плисецкой сильно повредили ее еврейские корни, издевки над коллегами и арест отца во время репрессий, даже несмотря на развенчание культа личности. Несмотря на это, когда правительство дало разрешение на проведение культурного обмена между балетом Большого театра и Королевским балетом театра Ковент-Гарден в 1956 году, ей удалось поехать в Лондон. Конечно, вся труппа находилась под пристальным контролем «работников КГБ», сопровождавших танцовщиков в поездке в качестве экскурсоводов[697].

Кремль пытался показать, что гастроли в Лондон и последовавшие за ними турне в 1950-х и 1960-х имели политические и национальные основания. Однако на самом деле они мотивировались финансовыми соображениями — спектакли должны были собрать много денег. После эпохи правления Сталина советская экономика находилась в удручающем состоянии, индустриальные и военные комплексы настолько обветшали, что американские шпионские самолеты могли беспрепятственно пролетать над территорией Союза. Культурный обмен и организации межнациональной дружбы (ВОКС и ССОД) возникли после того, как руководство страны осознало, что балеты других стран, как, например, Сэдлерс-Уэллс[698] в Англии, помогали экономике прибыльными турами. Большой мог соревноваться с культурными учреждениями по всему свету. Его балетная труппа стала ходовым товаром наряду с продуктом серебряных месторождений Забайкалья или жемчугом, выловленным из рек, текущих по Кольскому полуострову. Опасаясь неудачи, КГБ не хотело отправлять артистов за рубеж, но мысль о возможной финансовой прибыли взяла верх. Эксплуатация коммерческого потенциала Большого требовала увольнения идеологов-дилетантов и сотрудничества с такими профессиональными предпринимателями, как Сол Юрок[699] из США. Министры культуры под руководством Хрущева настаивали на распространении советских ценностей за границей, но главной задачей ЦК стало получение желанных иностранных капиталов. Таким образом, «холодная война» была приостановлена ради более важного дела до тех пор, пока при Брежневе не начала расти прибыль от нефти, что привело к новому политическому обострению, гонке вооружений и возобновлению политики гиперконсерватизма.

Плисецкая могла с уверенностью сорвать кассу в Лондоне, но была не слишком преданной представительницей Советского Союза. За два месяца до гастролей ее вычеркнули из списка гастролирующих артистов к негодованию английской публики. Угроза вторжения советских танков в Будапешт подорвала намечавшиеся переговоры, а глупая история, произошедшая с метательницей дисков Ниной Пономаревой, которую обвинили в краже 5 шляп в лондонском магазине, лишь подлила масла в огонь. Для британских любителей балета отсутствие советской примы стало главной новостью. «Мы протестуем против безосновательного отказа в выезде одной из ваших главных балерин и просим вас пересмотреть свое решение», — заявил представитель Королевского театра Ковент-Гарден ассистенту министра культуры от лица публики, ожидавшей увидеть Плисецкую в будущем[700].

Ее должна была заменить Лепешинская, балерина, постепенно терявшая популярность. Она никогда не пользовалась любовью коллег и расположением ЦК, несмотря на все старания прослыть успешной танцовщицей и преданной коммунисткой. Отношения со Сталиным и полученная при его правлении известность уничтожили карьеру Лепешинской при Хрущеве. Других танцовщиков убрали из списка из-за семейных проблем (тех, кто только что развелся или не имел детей и родственников — то есть причин возвращаться на родину после турне), неподобающего поведения и даже из-за недостаточно славянской внешности. Джулия Мэй Скотт (Жилько), балерина, чья мать была русской, а отец афроамериканцем, узнала, что не может поехать на гастроли из-за своего происхождения — она являлась «полукровкой» по мнению комиссии по выездам за границу[701]. В итоге место досталось Галине Улановой, хотя ее карьера уже подходила к концу.

В программе были заявлены четыре балета — «Бахчисарайский фонтан», «Жизель» (или «Гаянэ»), «Ромео и Джульетта» (или «Дон Кихот») и «Лебединое озеро». По контракту британская телевизионная ассоциация транслировала второй акт «Лебединого озера» с Улановой. Право показа стоило 1250 фунтов стерлингов, повторный показ — еще 1000. Согласно изначальному плану выступлений в Лондоне от 24 мая 1956 года у Плисецкой было 11 выходов, а у Улановой 12. Запрет на выезд первой перенес всю нагрузку на сорокапятилетнюю танцовщицу, чье здоровье было подорвано еще до турне. (С другой стороны, Плисецкой исполнился 31 год, и она находилась на пике своей карьеры.)

Уланова потянула икроножную мышцу в середине гастролей и под конец падала от усталости, но ее осенние представления были полны юношеской энергии. Критик из The Observer попытался осудить «Ромео и Джульетту» за мрачный сталинский монументализм и описал его как «громоздкий трехъярусный спектакль, идущий в оперном темпе на фоне колонн и парчи», об актерском мастерстве танцовщиков он отозвался как о чем-то, что должно было остаться в эпохе немого кино[702].

Атмосфера в театре была напряженная. Во время поднятия занавеса «можно было слышать, как где-то пролетает муха», — сказала Уланова в 1986 году[703]. Она вышла на сцену и завоевала сердца зрителей. Балерина поразила критика своими «острыми скулами и бледной кожей, светлыми волосами и голубыми глазами… такими же прозрачными, как капля воды»[704]. Ее искренность покорила публику и «ошеломила» английскую приму-балерину Марго Фонтейн[705], впоследствии утверждавшую, что выступления Улановой в 1956 году заставили ее по-новому взглянуть на балет. «Отточенный танец в своей завершенности был похож на густые сливки, медленно льющиеся из кувшина, без единого резкого движения, а красивые ноги будто были сделаны из гибкой стали»[706].

Хачатурян за роялем, в окружении слушающих Юрия Файера, Леонида Лавровского и Игоря Моисеева, 1957 год.

Юная выпускница хореографического училища Нина Тимофеева[707] заменяла Плисецкую в версии «Лебединого озера», где первый и второй акты были соединены в одно действие. Она преодолела давление и показала «восхитительно целостное выступление», как отметил журналист The Spectator, «его лишь немного портили несколько ошибок, допущенные из-за волнения»[708]. Балет сорвал бурные овации, и главные артисты «увидели перед собой розовые лепестки, которые поклонники разложили на их пути от театра до отеля», несмотря на постыдное отсутствие Плисецкой[709]. Однако сама она не дала никому забыть произошедшее.

Танцовщица осталась в Москве во время лондонских гастролей, но приняла участие в злобном эксперименте, начатом танцовщиком и хореографом Анатолием Кузнецовым. Он был рад зацепиться за тот факт, что главная звезда театра не могла показать энергичные прыжки в Лондоне и порвать с традицией Большого. Пока балетная труппа находилась в турне, оставшиеся артисты вынуждены были выступать в менее масштабных представлениях в Москве.

В 1956 году все пошло не так. Плисецкая получила роль Одетты/Одиллии в новой четырехактной версии «Лебединого озера» 1937 года. Ее дядя Асаф Мессерер ставил кульминационную сцену — дуэль Ротбарта и Зигфрида. Принц подрезает крылья злодея, которые дают ему силы, и тем самым освобождает девушек от заклятия. Анатолий Кузнецов разработал хореографию первого, «мужественного», и третьего актов, а Марина Семенова, выходившая на сцену в главной роли в 1937 году, занималась «женственными» вторым и четвертым актами. Спектакль быстро приобрел известность благодаря партии Плисецкой, созданной специально для ее взрывного стиля. На премьере зал оказался полностью забит зрителями, и зарубежные репортеры сбивались с ног в попытках получить билет в театр. Балерина вспоминала, что ее 6 раз вызывали на поклон после адажио и 4 раза после вариаций. В начале 2-го акта она повернулась к залу спиной, чтобы показать пластичность рук, и с тех пор целые поколения балерин решили следовать ее примеру. Однако наблюдателям из правительства это не понравилось. Танцовщицу вызвали на разговор с Екатериной Фурцевой, будущим министром культуры, в кабинет в ЦК, а милиционеры допрашивали ее поклонников. Кузнецов, стоявший за триумфом Плисецкой, ожидал награды от Большого и в итоге получил ее. Правда, лишь за помощь в постановке хореографической части балета, а не за руководство. Он с обидой отверг вознаграждение.

Плисецкой становилось тесно в советских застенках. Когда ей отказали в поездке в Париж с группой солистов Большого в 1958 году, она взбунтовалась и написала Хрущеву, напомнив ему, что она — звезда. «Правительственные спектакли», предназначенные для демонстрации советской культуры иностранным высокопоставленным лицам, были «доверены» ей, настаивала балерина[710]. Это не помогло — ее не пустили в Лондон, затем в Париж, и она рисковала не поехать на гастроли в Нью-Йорк в 1959 году. Танцовщице пришлось умолять Хрущева простить ее за слишком длинный язык, а также за неуважение к вездесущим сотрудникам КГБ и ошибки, «закрывшие путь» за границу[711]. «В последние несколько лет я вела себя неподобающе дурно, не понимая, что на мне, как на артистке Большого театра, лежит огромная ответственность, — писала Плисецкая лидеру СССР. — Я позволила себе быть легкомысленной. Недопустимо говорить о советской реальности и о людях, занимающих высокие посты в нашей профессии, не осознавая, что мои слова будут иметь резонанс». Ее чистосердечная мольба Хрущеву, соцреалистической карикатуре на политика, продолжилась признанием, что она «часто была нетактичной и вела себя вызывающе на собраниях, разговаривая почти только с иностранцами. Я очень сожалею, что позволила себе пригласить секретаря британского посольства Моргана к себе домой, ни с кем не проконсультировавшись перед этим. Также однажды я не пришла на прием в посольстве Израиля, сказав, что не получила приглашения, которое на самом деле было выдано мне работниками Министерства иностранных дел. Поверьте, сегодня я искренне раскаиваюсь». После самоуничижительных заявлений балерина упомянула, что вышла замуж за композитора Родиона Щедрина, и «теперь все будет по-другому», «никому больше не придется за меня краснеть»[712]. Она уверяла, что дома у нее останется супруг, поэтому ей нет никакого смысла пытаться сбежать из страны. Это помогло, и Плисецкая получила разрешение поехать в США.

Пакуя чемоданы, 9 апреля 1959 года танцовщица снова написала Хрущеву, чтобы выразить свою благодарность за его «доверие»: «Я невероятно рада. Никогда еще не чувствовала себя так спокойно»[713]. Она была удивлена, узнав, что одной из тех, кто проголосовал за нее, оказалась Ольга Лепешинская. Артистка не смогла сказать ничего положительного о коллеге в автобиографии по личным и профессиональным причинам, но в 1959 году та оказала важную поддержку, объявив парткому Большого театра, что «Плисецкую нужно пустить на гастроли в США», поскольку американская публика желала видеть именно ее[714]. В кабинете руководителя КГБ муж Плисецкой Родион Щедрин[715] также пообещал, что, несмотря на страдания, причиненные ей в прошлом, она не сбежит, — ведь балерина боялась за себя и любила его.

Объявление о ее допуске поразило коллег по гастролям. В программе выступлений в Метрополитен-опера даже не было указано ее имя, так что пришлось печатать специальные вкладыши. 20 апреля 1959 года Плисецкая появилась на обложке Newsweek в костюме Хозяйки Медной горы из спектакля «Каменный цветок». Составитель аннотаций предположил, что Кремль «ослабил хватку», чтобы «добавить пропагандистской ценности ее появлению на сцене»[716]. Тем не менее главной задачей для правительства оставалось пополнение казны за счет здоровья и благосостояния танцовщиков. Артистка с горечью описывала небольшие порции еды, благодаря которым ей и остальным членам труппы приходилось выживать во время американского турне.

Министерство культуры доложило ЦК, что после «триумфа» Плисецкой зарубежный капитал суммой в «3,5 миллиона рублей» обогатил «советский государственный бюджет»[717]. Вторые гастроли запланировали на 1962 год. Балерина уже меньше волновала КГБ. Она держала язык за зубами в присутствии иностранных репортеров и танцевала, конечно же, тоже не открывая рта, за что получила разрешение вновь поехать в Северную Америку, а затем добилась возможности посещать другие страны.

Турне 1962 года на тот момент было самым грандиозным и являлось частью обмена, в ходе которого New York City Ballet посетил Советский Союз. Знаменитый хореограф-эмигрант Джордж Баланчин вновь увидел родные земли[718]. Программу выступлений составляли сотрудники КГБ, о чем тогда не догадывались ни Плисецкая, ни другие участники гастролей, ведь именно представители ведомства решали, кого допустить до поездки и какие постановки показывать за рубежом. Чтобы защитить «интересы» СССР и задать правильный настрой, репертуар был тщательно продуман[719]. КГБ, боровшийся за контроль над государственными делами с ЦК, позаботился о том, чтобы культурный «продукт», продаваемый за рубеж, соответствовал официальному регламенту мира искусства. Таким образом, в докладе, подготовленном для ЦК, руководитель КГБ Владимир Семичастный открыто признавал «серьезные проблемы с подготовкой заграничных гастролей балета Большого театра в 1962 году». Особенное беспокойство вызывал спектакль «Спартак», созданный в Ленинграде темпераментным бунтарем Леонидом Якобсоном. «Несколько ведущих танцовщиков обеспокоены репертуаром, заявленным для США и Канады, — начал Семичастный. — В частности, они протестуют против включения в программу спектакля „Спартак“, имеющего большие недостатки — прежде всего, отсутствие танца, а также неточную интерпретацию персонажей и сцены секса, позаимствованные из образцов западного искусства». Он добавил, что штатные сотрудники американского посольства в Москве почувствовали, что «Спартак» нельзя показывать в Америке, но не объяснили почему. «Было бы мудро вместо этого включить в программу „Золушку“ или „Бахчисарайский фонтан“», — продолжил председатель КГБ. Также подчеркивалась необходимость «принять срочные меры по обновлению концертной программы и включить в нее номера, которые отражали бы советскую жизнь»[720]. Семичастный, конечно, имел в виду воображаемые образы — то, что может показать лишь искусство. Настоящая советская жизнь не могла быть продемонстрирована на сцене. После доработки и подготовки «Спартак» включили в афишу гастролей для американских зрителей.

В то же время артисты проходили тщательный досмотр. Семичастный взвешивал все за и против поездки за рубеж каждого сотрудника. Самой большой загвоздкой стал балетмейстер Лавровский. Коллеги «описывали его как консервативного и предвзятого человека, — писал руководитель КГБ. — Он не уделял должного внимания успеху турне, ведь был более озабочен продвижением собственных постановок и игнорировал другие балеты, например „Каменный цветок“, во время гастролей в США в 1959-м. В предыдущих поездках хореограф познакомился со многими русскими эмигрантами и другими иностранцами без позволения руководства делегации». Это делало его предателем. После анализа данных Семичастный предложил следующее — Уланова заменит Лавровского, так как «за границей ведет себя с достоинством и скромностью»[721]. Однако ЦК не одобрил этот план, и балетмейстер остался на посту еще на один год.

Опасения вызывал и Марис Лиепа[722], выступавший в роли Спартака. Семичастный беспокоился, что артист может последовать примеру Рудольфа Нуриева, запросившего политического убежища в парижском аэропорту в 1961 году, предав взрастивший его советский народ. Чтобы развеять «сомнения» в верности Лиепы, «руководство» Большого театра утверждало, что, несмотря на его могучие мускулы (танцовщик набрал массу для партии Спартака), он привязан «к маленькому сыну, матери, отцу и сестре, проживающей в Риге»[723] и вернется домой ради семьи, взятой под присмотр государства. Лиепе дали разрешение на участие в гастролях, и тот вернулся, как и обещал.

Во время второго американского турне Плисецкая, как и вся труппа, стала запатентованным советским брендом, ходовым товаром, популярным как дома, так и за рубежом. В отечественной прессе начали появляться ура-патриотические статьи, написанные от ее имени. Некоторые из них были короткими и сентиментальными, как появившаяся в «Советской культуре» публикация от 1 января 1960 года, содержавшая новогоднее поздравление: «Прощай, старый год!». Другой очерк от 23 марта 1965 под названием «Искусство шагает в космос» прославлял первый выход человека в открытый космос. «Как советский человек я вдохновлена недавней победой нашей науки и технологии. Как балерина я завидую лейтенанту Леонову. Я бы хотела испытать то чувство свободы и легкости, которое должно наступать в невесомости»[724]. Танцовщица знала о свободе и легкости больше, чем космонавты. Полет Леонова длился немногим больше 12 минут, и ему с трудом удалось втиснуться обратно в люк, поскольку скафандр раздулся в вакууме.

За подписью Плисецкой вышел и полуторастраничный разворот в «Известиях», рассказывавший о гастролях в США в 1962 году, под названием «Русская Терпсихора покорила Америку». В нем говорилось, что президент Джон Ф. Кеннеди и Жаклин Кеннеди поблагодарили балерину за выступление в «Лебедином озере», а американские обыватели похвалили «мудрое» правительство Советского Союза за окончание Карибского кризиса и то, что оно не дало американскому правительству разбомбить все в прах[725]. Бо́льшая часть статей была напечатана журналистами, работавшими в отделе агитационной пропаганды, Плисецкой оставалось лишь поставить свою подпись. Другие известные личности, включая Шостаковича, чьи имена использовало государство, часто игнорировали агитки за мир и прославления рабочего народа, выходившие за их авторством, но артистка была более внимательна. Она собирала статьи и, возможно, даже читала их. Плисецкая боролась с серостью официальных высказываний с помощью интервью, в которых серьезно рассказывала о карьерных планах.

В 1966 году она дала интервью журналу Vogue, среди прочего упомянув любимые рецепты. Журналист приехал в Москву из Парижа — родины высокой кухни, чтобы узнать о «простой деревенской» домашней трапезе балерины. Он ожидал увидеть перед собой не обычную тушеную говядину, а скорее воздушную амброзию: «Яичный желток, украшенный двумя розовыми лепестками»[726]. Британский журналист Джордж Фейфер, также присутствовавший на ужине, добавил, что танцовщица жила с мужем в двухкомнатной квартире с «канадскими» обоями и «американскими» телефонами. Их дом считался «шикарным» по советским стандартам, а количество картин было сравнимо с собранием Екатерины Гельцер. В квартире стояли два фортепиано, на кофейном столике лежало несколько книг, а «коллекция картин, рисунков и гравюр» включала произведения знаменитых художников, от Жоржа Брака[727] до Марка Шагала[728], там также имелись «ранняя вещь Пикассо» и «прекрасный ковер Леже». Плисецкая собирала предметы роскоши на гастролях, что в каком-то смысле компенсировало конфискацию полученных за выступления доходов. В квартире висели «ее собственные портреты в стиле Вулворта, выполненные маслом и акварелью» и стояли безвкусные сувениры, «обыкновенная мешанина шедевров искусства и карнавальных кукол», придававшая обстановке «ощущение безыскусности, отсутствия претенциозности и даже порядка, присущее бедным жилищам советских граждан»[729].

За действиями Плисецкой за рубежом наблюдали, ее разговоры с иностранцами записывались и передавались в администрацию Хрущева, а затем Брежнева, во время мимолетного периода правления Андропова и Черненко, в сумеречную эпоху Горбачева, — вплоть до самого развала Советского Союза. Однако сотрудники КГБ так часто выпускали ее из-под надзора, что желание танцовщицы сбежать из страны постепенно сошло на нет. Она обрела свою свободу на сцене, сочетая шик деклассированных эмигрантов с мистическим образом, связанным с «холодной войной». За рубежом балерина играла роль посла по делам культуры, очаровывая иностранных глав государств и служа музой парижским дизайнерам, режиссерам и хореографам. Пьер Карден был без ума от минималистичного стиля, который она ввела на советские подиумы.

Одной из часто упоминаемых причин оставаться в России для Плисецкой был ее муж Родион Щедрин — выдающийся композитор, сторонник творческого эксперимента, в поддержку чего он высказался во время произнесения речи в Союзе советских композиторов. Супруг стал для балерины лучшим другом; их любовь оказалась неугасающей, а брак — прочным. Кроме того, танцовщица утверждала, что «совесть» не позволяла ей остаться за границей: она знала, как сильно мучилась бы, если бы нарушила собственные обещания, пусть даже данные нетрезвым, заговаривающимся политикам. Плисецкая вспоминала, какой радостью светилось «похожее на блин лицо» Хрущева после того, как она вернулась в СССР из Америки в 1959 году; глава правительства назвал ее «хорошей девочкой» за то, что она не выставила его «дураком». В жизни балерины всегда был театр, ее настоящий дом и источник силы. Большой предоставлял танцовщице свободу, одобрял полуимпровизированные, опасные переделки новых и старых ролей. При подобном отсутствии ограничений ей и не требовалась выездная виза. «Такой удобной, самой удобной во всей Солнечной системе, во всем мироздании сцены, как в Большом, не было нигде!» — восторгалась она[730]. Театр переживал и трагедии, и триумфы. Техническое обслуживание осуществлялось от случая к случаю; средств, выделяемых на ремонт, было недостаточно. Большой театр выдержал атаки изнутри, извне и даже снизу (из-за подземных притоков Москвы-реки, протекающих под его фундаментом). Однако просторная сцена и превосходный обзор, открывающийся из зрительного зала, оставались неизменными. Его неоклассическая сдержанность прослеживалась даже тогда, когда театр превратился в груду развалин под конец советской эпохи. Вероятно, прошлое Большого много значило для Плисецкой. Не говоря уже о его будущем.

Какое-то время перспективы театра определял артист балета и хореограф из Ленинграда Юрий Григорович, ученик Федора Лопухова, олицетворявший собой впечатляющий уход от традиций, резкий ответ Захарову, Лавровскому и застойным ограничениям драмбалета. Уланова одобрила его назначение балетмейстером Большого, используя достаточно шаблонные выражения, как будто отметила галочками нужные ячейки в бланке рекомендации. Она писала, что Григорович искал «новую ритмику и образный язык», однако противился «холодным, формалистским» экспериментам европейских и американских хореографов. Галочка. Он был драматургом, интересовавшимся «конфликтом» и его разрешением, хореографа волновал «внутренний мир», эмоции и мысли персонажей[731]. Галочка, галочка. И так далее. Вряд ли балерина с настолько сдержанным и спокойным характером, как Уланова, могла найти что-то подходящее для себя в его мощных, ультра-мужских балетах. Однако Плисецкой было под силу справиться с ними, и она исполняла предназначенные ей партии так, словно от них зависела сама ее жизнь, впрочем — в течение какого-то времени данное утверждение сочли бы правдивым.

Как настоящий шоумен, Григорович использовал мощь массовых сцен в балете для организации ярких зрелищ, его постановки были заточены под артистов с как будто бы сверхчеловеческими способностями, обладающих удивительной физической силой. Он прибегал к народному танцу, но отказался от характерного, чего, учитывая его огромное значение для традиции Большого театра, московские балетоманы, возможно, никогда ему не простят. Балетмейстер утверждал, что его вдохновляет Мариус Петипа, но также находил стимулы к творчеству на улицах, в поведении людей в барах, притонах, спортивных залах и на полях сражений. Его хореография была наполнена грубым задором, абсолютно не свойственным балетам прошлого — более красивым, туманным спектаклям, в честь которых называли советские парикмахерские: «Жизель», «Пахита» и «Раймонда». Секс и насилие раздражали цензоров, но все же постановки Григоровича представляли собой хорошие уроки о добре и зле, патриотах и предателях, угнетателях и освободителях. Он обладал достаточно большой политической свободой; конфликты с представителями властей никогда не длились дольше нескольких дней. «Она любила меня», — говорил хореограф о Екатерине Фурцевой, занимавшей пост министра культуры с 1960 по 1974 год[732].

Юрий Григорович пришел в Большой театр в 1964 году, на тот момент у него за плечами уже были две работы, имевшие громкий успех. Он превратил «Каменный цветок» из спектакля, скованного ограничениями эпохи позднего сталинизма, в успешную постановку с огромными кассовыми сборами по всему миру, и, хотя «Легенда о любви» (1961) вызвала волну неодобрения и протестов со стороны советских приверженцев традиции, Плисецкая приняла ее с восторгом. Даже менее ярые поклонники, такие как Уланова, считали «Легенду о любви» настоящим открытием из-за «симфонической структуры», в которой танец и музыка соединялись и вели сюжет вперед, добавляя глубины образам. Значение имело абсолютно все; не было ни одного «концертного номера»[733]. Григоровичу удалось решить проблему, принесшую немало забот его учителю Лопухову. Он понял, как наполнить танцевальные спектакли музыкальностью, не делая их при этом абстрактными.

Майя Плисецкая и ее брат Алик в детстве.

В основе сюжета «Легенды о любви» лежит поэма 1948 года, созданная турецким поэтом Назымом Хикметом[734], оформлением балета занимался грузинский художник Симон Вирсаладзе[735], музыку написал азербайджанский композитор Ариф Меликов[736]. Многонациональное сотрудничество под руководством русского балетмейстера стало настоящей демонстрацией дружбы народов. В итоге родился наполненный тревогой ноктюрн. Открытые сердца; оголенные мечи; мужчины и женщины, склоненные к земле; и растоптанная любовь — в истории о том, как царица пожертвовала своей красотой, а придворный художник проявил невероятный героизм; он поклялся пробить гору и добраться до тайного источника воды, покончив таким образом с жестокой засухой. В движениях танцовщиков на сцене прослеживалась ритуальность, мрачность и суровость, но также в них присутствовала и восточная чувственность.

Для сохранения соразмерности частей, а вполне возможно, и для симфонизма, Григорович изменил музыку. Могло показаться, что композитор также участвовал в этом процессе, но на самом деле его слово не имело большого значения, поскольку на решающем этапе репетиций он возвратился в родной Баку в связи с политическим назначением. За время отсутствия Меликова балет приобрел гармоничность. Григорович добавил репризы и внес отдельные изменения, чтобы сохранить динамику действия в аллегорических массовых сценах. Эпизоды прощания и молитвы, народные и придворные танцы попеременно сменяли друг друга, точно так же менялся и образный язык в откровенных монологах. Партитура дирижера с премьеры 1965 года в Большом театре сохранила память о Плисецкой: арабеск и стойка на пальцах, заставлявшие кордебалет (придворных) жаться к кулисам; вращение как скачкообразный взрыв эмоций; жесткие приземления с прыжков под звуки «струн судьбы». Все прекрасно понимали смысл происходящего на сцене — публика, политики и сторонники Григоровича среди критиков. Как отметил один из обозревателей, открывающаяся картина двора символизировала «бессильное рабство», процессия солдат — «ужасный, слепой и бездушный деспотизм», а дождь из золотых монет, которыми царица осыпала дервиша — «обманчивость и очевидность тщеславия»[737].

«Легенда о любви» сурова и проста. Арлин Кроче, один из самых строгих критиков Григоровича за пределами России, писала, что этот спектакль являлся протестом против пантомимы, но при этом оказался далек от призыва к танцу. Кроче допускала, что для балета «быть упрощенным, но в то же время глубокомысленным — это вовсе не плохо», но «быть упрощенным и посредственным — уже никуда не годится»[738]. Московский театральный критик Татьяна Кузнецова придерживалась такого же мнения, утверждая, что в «Легенде о любви» незамысловатость сюжета доходит до абсурда, представляя собой своего рода синтаксическую пустошь, балетную Сахару. В постановке Григоровича некоторые движения повторялись слишком часто. Например, «падение на колени» в мольбе или формирование кордебалетом узоров из отдельно стоящих фигур и стремительные перебежки из одного угла сцены в другой. Они снова и снова возникали в ходе длинного, трехактного спектакля, как и во всех последующих длинных, трехактных балетах, независимо от того, где происходит действие — на Ближнем Востоке, в России времен Ивана Грозного, в Древнем Риме времен Красса и Спартака или в Советской России времен Шостаковича. Досаднее всего, что любимые приемы Григоровича оккупировали большую сцену «практически на 40 лет»[739]. В 2014 году «Легенда о любви» вернулась в репертуар Большого, при этом в самых последних постановках Плисецкую заменила Светлана Захарова.

В 1966 году Григоровича повысили в должности и назначили главным балетмейстером. В том же самом году ему поручили постановку третьего по счету большого балета — «Спартак». В Большом театре спектакль на музыку Хачатуряна ставили дважды: в 1958 и в 1962 году, — но он оказался провальным и на родной сцене, и за границей. Хореограф сам когда-то танцевал в нем партию гладиатора Ретиария и шутил, что был «первым убитым» в балете, и его это устраивало, ведь тогда он оказывался первым в очереди в буфет за кулисами[740]. Тем не менее, когда директор Большого театра Михаил Чулаки передал ему либретто и ноты для создания новой постановки, повода для смеха не возникло. Спартак в течение долгого времени считался очень привлекательным для Советского Союза образом, и премьеру назначили на важную дату — пятидесятую годовщину Октябрьской революции[741].

По мере ее приближения даты проекта, посвященного Спартаку, становились предметом планирования, перепланирования, а могли и вовсе отмениться. Балеты, оперы и фильмы на тему восстания рабов под предводительством гладиатора были приурочены к 15-й и 40-й годовщинам революции. Над этой темой работали выдающиеся советские таланты (как обладатели громких имен, так и менее знаменитые). В 1926 году турецко-советский режиссер Мухсин Эртугрул создал тщательно продуманный сценарий немого фильма, а в 1928 году композитор Георгий Дудкевич закончил оперу. Главрепертком дал последнему разрешение на постановку, но только при условии, что она будет осуществлена за пределами Москвы и Ленинграда, поскольку его музыку посчитали слишком дилетантской для «рабоче-крестьянских масс»[742]. В опере было много хорового пения и мало действий. Если описать в двух словах, то получилась достаточно неплохая историческая эпопея, однако в ней не было ничего действительно захватывающего. Спектакль поставили на сцене Пермского оперного театра. Племянница Петипа Ксения написала либретто по этому сюжету, а в 1934 году композитор Борис Асафьев ухватился за тему, посчитав, что сложилась подходящая политическая обстановка. Тем не менее, в 1935 году он несколько умерил свой пыл, когда понял, что ему придется сочинять музыку, не имея под рукой никаких древних римских источников, которые можно было бы взять за основу.

Сага о великом восстании рабов также привлекла внимание Касьяна Голейзовского, балетмейстера, осуществившего постановку библейской притчи «Иосиф Прекрасный». С написанием либретто ему помогали друзья: эксперт по древнегреческому театру Владимир Оттонович Нилендер[743], а также писатель Василий Янчевецкий[744], ранее опубликовавший роман о Спартаке. В 1934 году получившееся в результате творение было выдвинуто на конкурс опер и балетов на революционную тематику, но не набрало нужное для (потенциальной) постановки в Большом театре количество голосов. Тем не менее Голейзовский упорно продолжал работать над проектом, тщательно продумывая детали, и в процессе определил необходимые пропорции: «55 % танца, 45 % пантомимы»[745]. Он пригласил на творческую «кухню» и других «поваров», а русское «меню» сменилось грузинским, потому что перспективы реализации подобной задумки переместились из Москвы в Тбилиси. По настоянию одержимого балетом грузинского коммунистического чиновника Авеля Енукидзе музыку написала грузинский композитор Тамара Вахвахишвили. Результат получился весьма эклектическим, впитавшим в себя влияние Ближнего Востока и испанского композитора Исаака Альбениса, с «гонгами, тамбуринами, трещотками, горнами, бубенцами, волынками», маршами для римских легионов и хором, призванным придать всему происходящему какой-то смысл[746]. Однако удача отвернулась от авторов: в Тбилиси не нашлось подходящих артистов, а у экспериментатора Голейзовского не было достаточной политической поддержки, чтобы найти их.

Своими попытками осуществить постановку балета он наделал довольно много шума, чем привлек внимание Николая Волкова, автора либретто таких успешных спектаклей, как «Пламя Парижа» и «Бахчисарайский фонтан». Подписывая в декабре 1934 года контракт, литератор считал, что у него достаточно связей, чтобы самостоятельно протолкнуть балет на сцену Большого театра. Однако у Мутных было другое мнение на этот счет, и он отверг первый вариант проекта. Сюжет требовалось сократить, а саму историю — упростить. В ней было слишком много нравоучений и обескураживающих действий, но хуже всего, пожалуй, оказалось то, что Волков вел себя так, словно у него была монополия на театр. Стремительный рывок к премьере, каким представлял его себе сценарист, превратился в настоящий марафон, т. к. либретто в течение двух десятилетий безуспешно передавалось из Большого в Кировский театр и обратно. Кроме того, от достаточно заурядного композитора Асафьева партитуру перенаправили другому — популярному и перегруженному на тот момент Хачатуряну. Мутных попал в молох репрессий, Советский Союз победил Гитлера, Сталин умер от инфаркта, сменилось целое поколение танцовщиков, а «Спартак» так и не был закончен.

Волков начал работать над либретто в 1934 году, и события 1917 года были еще свежи в его памяти: как представляемая массам смесь правды и вымысла о революции, так и ее диалектико-материалистическая интерпретация историками-марксистами. Литератор заявлял, что его вдохновителем стал Ленин, который, в свою очередь, утверждал, что черпал вдохновение из рассказов о реальной исторической личности — Спартаке. В 1919 году, выступая в Смоленском университете с речью о государственности, инициатор большевистского переворота назвал гладиатора «одним из самых выдающихся героев одного из самых великих восстаний рабов, произошедшего около двух тысяч лет назад». Он открыто выразил восхищение Спартаком, а также объяснил причину своего восторга: «Долгие годы, казалось бы, всемогущая Римская империя, целиком и полностью основывающаяся на рабстве, испытывала потрясения и удары от масштабного восстания рабов, вооружившихся и объединившихся в огромную армию под предводительством Спартака»[747]. Таким образом, рабы сбросили оковы, разжигая революцию, и ее знамя почти через две тысячи лет подхватили большевики. Восстание Спартака было подавлено. Восстание Ленина — нет. Тезис и антитезис, а в качестве обобщения — балет.

При создании либретто Волков опирался на роман, написанный Рафаэлло Джованьоли в 1874 году. Однако драматурга отталкивал его мелодраматизм, поэтому он использовал еще и тексты Плутарха Херонейского «Жизнь Красса» (из сочинения «Сравнительные жизнеописания») и Аппиана Александрийского «Гражданские войны» — оба вписывались в коммунистические каноны, их цитировали Маркс и Энгельс. Обращаясь к этим романтико-историческим источникам; советской прессе, весьма активно рассматривавшей в 1936 году восстание Спартака с социоэкономической точки зрения; балетам и операм недавних лет; а также собственному воображению, Волков набросал либретто, состоявшее из трех частей: (1) закованный в броню раб, сражающийся с гигантами на арене; (2) снявший былое облачение предводитель восстания, ведущий гладиаторов и крестьян против римского верховного главнокомандующего Красса; (3) Спартак, ставший легендой на все времена, бьющийся с врагами до самой смерти, герой, труп которого так и не был найден. Последняя деталь никак не вписывалась в сценарий; в итоге в постановку включат похоронный марш и распятое тело гладиатора пронесут над головами. Его имя станет «бессмертным», подвиг будет «увековечен», а трагическая кончина парадоксальным образом наполнится «оптимизмом»[748]. Сюжет правдиво отражал идеальный образ лидера повстанцев Спартака, символ освобождения от угнетений на все времена: от Российской революции и Второй мировой войны до более поздних событий в Корее и Вьетнаме. Волков составлял либретто с несвойственной авторам исторической точностью, а Хачатурян, подбирая ноты, подгонял музыку под слишком длинный сценарий, не задумываясь о тех трудностях, что в дальнейшем могли возникнуть перед балетмейстерами.

Первый из них, Игорь Моисеев, попробовал сделать все, что было в его силах. Он занимался постановкой «Спартака» для Большого театра в 1958 году и потратил огромные суммы на костюмы и декорации. Например, во второй сцене первого акта перед зрителями появлялась «широкая прямоугольная площадь, окруженная галереей. Множество магазинов под навесами. Там были представлены все расы и племена: от галлов до африканцев. У каждого раба на шее висела табличка с указанием его возраста, происхождения, сильных и слабых сторон»[749]. Сцены на арене и на дороге включали в себя аллегорические танцы под названиями «Рыбак и рыбка» и «Волк и овечка». В шестой сцене второго акта любовница императора Эгина вставала со дна фонтана точно так же, как это делала балерина в номере «Водяная нимфа», поставленном Баланчиным для голливудского фильма «Безумства Голдвина» 1938 года.

Это действительно было безумством. За явные перегибы, размывающие ход действия в центральной части сюжета, «Спартак» Моисеева исключили из репертуара Большого театра после всего лишь двух показов и вычеркнули из списка гастролей 1959 года, даже несмотря на то, что о нем уже написали рекламную статью в журнале LIFE и других американских изданиях с крупным тиражом[750]. «Никто его не понял, — отметил Григорович, пожимая плечами, — поэтому он и был отменен»[751].

По его утверждению, то же самое случилось и со «Спартаком», поставленным Якобсоном. Его версия была представлена на сцене Кировского театра в 1956 году, затем в 1962 году претерпела изменения для постановки в Большом театре и оказалась включенной в программу тура по США. Балет выглядел еще более экстравагантно, и понять его было гораздо сложнее. Как отмечает в биографии балетмейстера Дженис Росс, для своей версии «Спартака» Якобсон черпал вдохновение из «живого» и «политически неоднозначного» рельефа Пергамского алтаря (180–186 гг. до н. э.), размещенного в Эрмитаже в качестве военного трофея после Второй мировой войны. Балетмейстер надеялся, что его работа положит начало эстетическому восстанию против ограничений советского балета сталинских времен[752]. Якобсон отказался от пуантов (чего можно ожидать в спектакле, полном песка и крови), громоздких движений в унисон и представил человеческое тело в его естественном виде — в поисках новой хореографической свободы. Росс описала финальное прощание Спартака с женой следующими словами: «Нет никаких разделений между действием и танцем; все события развиваются естественно»[753]. Даже кордебалет должен был изображать не толпу, а собрание отдельных индивидуумов; техника так называемых «хореографических речитативов» позволила каждому танцовщику выглядеть непохожим на других[754]. Это сделало массовые сцены толпы выразительными, однако из-за большого разнообразия движений Якобсона обвинили в небрежном подходе, т. к. недостаточную согласованность можно было принять за результат торопливой импровизации. Кроме того, по мнению цензоров, реализм зашел слишком далеко, и чувственность произведения затмила идеологический посыл. Изображение порочных римлян отвлекало внимание от изначально задуманного акцента на борьбе за свободу, и неважно, где происходило действие — в Древнем Риме, Священной Римской империи или Москве, считающейся Третьим Римом.

Балет, созданный Якобсоном, был лучше балета Моисеева, однако хореографу пришлось вытерпеть больше язвительной критики, сначала от коллег и представителей власти в Ленинграде, затем в Москве и, наконец, когда «Спартак» участвовал в гастрольном туре 1962 года, от американской прессы. Произошел тот странный случай, когда спектакль, не понравившийся чиновникам, стал настолько популярным, по крайней мере в Ленинграде, что это послужило достаточным оправданием для его вывоза за границу, учитывая все затраты[755]. Откровенный приверженец традиций Петр Гусев[756] первым подверг Якобсона суровой критике в Ленинграде, хотя и притворялся, что делает это из глубокого уважения к таланту коллеги, и даже передавал наилучшие пожелания жене балетмейстера в конце утомительной статьи на 16 страниц, но на самом деле он преследовал личные цели. «Худшей частью постановки, — язвительно отмечал автор на третьей странице, — была сцена в лагере. Именно здесь следовало показать, как Спартак привлекает на свою сторону рабов, пастухов и крестьян со всей округи. Костры, танцы, радость освобожденных людей, их чистые души. Но ничего подобного не было, и это действительно раздражает»[757]. Определенные недостатки были и у сцены на невольничьем рынке, и у сцены пира, ведь Якобсон слишком углубился в либретто, стараясь передать с помощью пантомимы межличностные распри и испытания на преданность, вместо того чтобы показать приводящую в трепет мощь Спартака. На самом деле гладиатор, наоборот, казался «спокойным» и «смиренным» даже тогда, когда глашатаи сообщили ему о приближении римских войск. «Чтобы отразить всю трагическую значимость момента, здесь должна быть показана его клятва — сражаться „до самой смерти!“ — а не эта кукольная битва», — прибавляет на пятой странице Гусев[758]. Его обличительная речь страдала недостатком ярких слов, и он ограничился тем, что банально называл те вещи, которые ему не нравились, «глупыми». Однако балетный деятель сумел подобрать нужные эпитеты, чтобы описать редкие ритмические несовпадения между танцем и музыкой, высмеять костюмы (поменьше ремней, пожалуйста, побольше открытых спин) и отправить балетмейстера обратно в его творческую мастерскую в надежде, что, несмотря на все минусы, «Спартак» сможет стать для Якобсона тем, чем «Ромео и Джульетта» стал для Лавровского: не совсем классической, однако все же вошедшей в репертуар театров работой. «Я действительно желаю Вам успеха и признания, но очень боюсь, что Вы растратите их впустую, прекратив трудиться над балетом, решив, что он уже и так достаточно хорош, что это успех, ведь партийные секретари оценили его по достоинству, а критики ничего не понимают. Остерегайтесь подобного!»[759]

Якобсон и вправду этого боялся, и даже внес некоторые изменения, коих, впрочем, оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить Гусева и блюстителей традиций драмбалета. Нашлись и сторонники, оценившие спектакль за «множество невероятно удачных открытий и нововведений», но и до, и после премьеры в Кировском театре хореограф находился в центре бури, отделявшей его даже от соратников[760]. Он «не принял» либретто Волкова и поссорился с Хачатуряном по поводу «явных недостатков музыкального сопровождения — его драматургической незавершенности». Якобсон так и не объяснил, что же именно имел в виду, однако казалось, что он вспомнил всю критику, направленную против музыканта практиками и теоретиками из Союза советских композиторов, когда те впервые услышали музыку летом 1954 года, почти 5 лет спустя после того, как Хачатурян подписал контракт на ее создание. Коллегам понравилась до экстравагантности нелепая мелодия (автор был «Рубенсом в русской музыке»), однако они чувствовали, что тема Спартака нуждалась в дальнейшей доработке. Мотив развивался в героической манере между первой и четвертой сценами и постепенно превращался в грандиозный гимн свободе, но после этого оставался практически неизменным на протяжении еще пяти сцен. Якобсон также жаловался на «отсутствие единства и целостности действия»[761]. Он вновь говорил словами соперников Хачатуряна. После того, как в Союзе композиторов услышали музыку, наигрываемую на фортепиано, один из присутствующих заявил: «Я не могу понять, какая сцена является центральной, где развивается основная драма, где все сходится воедино»[762].

Он был по-своему прав, как и Якобсон. Музыка Хачатуряна олицетворяет собой не что иное, как своеобразную витрину, или рабскую галеру, полную отсылок к романтизму и ориентализму. «Лебединое озеро» предстает перед публикой подобно «Младе» и «Шехерезаде» Римского-Корсакова, «Жар-птице» Стравинского, похоронному песнопению Dies irae[763]. Ряд глухих ударов и мелодраматических нарастаний и ослаблений звука возникает словно прямиком из Голливуда — иными словами, цитируя одного из будущих противников Хачатуряна: «Барабаны, барабаны: убейте этого парня! Скрипка, скрипка: пусть эта девушка обнимет вас за шею!»[764] Композитор внес некоторые изменения, предложенные его коллегами в 1954 году, сократив количество реприз и отступлений, однако к 1956 году считал свою работу над «Спартаком» законченной. Он заявил Якобсону, что не желает больше никаких трансформаций. Кристина Эзрахи описывала, что произошло потом, основываясь на воспоминаниях жены балетмейстера. Узнав, что над мелодией, по сути, жестоко надругались, во время спора с Якобсоном посреди Ленинграда Хачатурян впал в ярость и, размахивая руками в воздухе, «случайно» ударил хореографа по лицу. Тот ударил его в ответ, явно намеренно — так разорвались длившиеся «много лет» дружеские отношения, чего и следовало ожидать[765].

Даже не считая скандала, между ними было достаточно компромиссов, оставивших каждого участника недовольным. Премьера балета «Спартак» Якобсона, состоявшаяся 4 апреля 1962 года, разочаровала чиновников; по мнению Эзрахи, если говорить об установлении «необходимого баланса между героизмом и увеселительными мероприятиями»[766], то достигнуть его балетмейстеру не удалось. Слишком много грязи в Риме и недостаточно бравады на поле битвы. Показ в Нью-Йорке 12 сентября 1962 года завершился провалом. Критик Аллен Хьюз в своей статье для New York Times назвал эту работу «одной из самых нелепых театральных постановок», какие он когда-либо видел. «Тот факт, что одна из лучших балетных трупп в мире вложила столько таланта, времени, денег и, судя по всему, веры в создание скучнейшего представления, просто не поддается никакому объяснению»[767]. Для Плисецкой подобрали ужасную роль «в части, где мало хореографии в принципе, не говоря уже о движениях, получавшихся у нее лучше всего». Музыка была «в стиле голливудских саундтреков», сражений (и тел убитых на сцене) оказалось слишком много, а сюжетная линия выглядела размытой. Огромное количество неудачных моментов побудили Хьюза предположить, что разница в эстетических предпочтениях связана с временами «холодной войны»: «Должны ли мы считать, что советские и американские художественные вкусы различаются настолько, что этот спектакль несет в себе какую-то глубокую мысль для советского народа?» В действительности в следующей статье критик пришел к выводу о том, что, хотя «Спартак» и «не для нас», возможно, у русских все же «есть свои причины» любить его как «необходимый, хотя и неуверенный шаг вперед для русского балета на извилистом пути к настоящему модернизму»[768]. Уолтер Терри, обозреватель, пишущий статьи для Herald Tribune, решил, что «Спартак» является «крайне экстравагантной» работой, и сравнил постановку с голливудскими творениями, где не обходится без «хлопанья ресницами, метаний и жестикуляции немого кино»[769]. Пышное зрелище превзошло даже знаменитую телеэпопею Сесила Б. Демилля[770][771]. Хореография, может быть, и выглядела «нелепой», однако все же пробирала до мурашек. «Каждый первоклассный прыжок, выполненный артистом Большого театра, или превосходно инсценированный бой на мечах сопровождается взмахами рук (слава!), их заламываниями (ах, интимные сцены!), скрещиваниями (о горе!), выпячиваниями (не смейте прикасаться к этой деве!), а также движениями бедер (без которых не может обойтись ни одна вакхическая сцена)». Как сообщают, яркая игра и насыщенность действия, подгоняемого музыкой в стиле немого кино Хачатуряна, заставили кого-то из зала воскликнуть: «Да они совсем не танцуют!» Второй показ был лучше принят публикой благодаря участию другого состава актеров — в роли Спартака выступал Лиепа[772]. Терри в конце концов пришел к выводу, что «это все просто восхитительно, если вам нравятся такого рода вещи»[773]. Тем не менее откровенные насмешки были излишними; три показа «Спартака», запланированных после премьеры, отменили, и балет больше не включали в театральный репертуар[774]. Тому даже появилось удобное оправдание. Согласно сообщению в газете Los Angeles Times, «Спартак» убрали из афиши в связи с «невозможностью транспортировки самолетом на Запад огромных декораций и других замысловатых атрибутов»[775].

Алисия Алонсо, Екатерина Фурцева, министр культуры СССР, Майя Плисецкая и Юрий Григорович на международном балетном конкурсе в Москве, 1969 год.

Резкие высказывания отражали не только напряженность, возникшую вследствие «холодной войны», но и явное намерение дискредитировать любые попытки нововведений, осуществляемые Большим театром раньше, чем в Нью-Йорке. Русские могли смело придерживаться своей классики, изображать царей во дворцах, но модернизм считался достоянием американцев. Критики в США писали отзывы, руководствуясь четкими политическими принципами, и в итоге их формулировки стали не менее жестокими, чем обличительные статьи в советской прессе, но сами журналисты были не в состоянии заметить этого. Зато Якобсон, вероятно, обратил внимание.

Плисецкая восхищалась его балетом, но это уже не могло утешить хореографа после того, как Herald Tribune облила его грязью, а агенты КГБ, сопровождавшие артистов на гастролях, заявили, что он получил то, чего заслуживает. «Крупные слезы катились из его глаз», когда балетмейстер благодарил танцовщицу за «блестящее» выступление с партией Фригии[776]. По мнению танцевального критика Дженис Росс, дуэт с Дмитрием Бегаком[777] (артистом, заменявшим Лиепу в роли Спартака) «уникальным» образом «передавал весь накал чувств: горе, решимость и боль разлуки»[778]. Однако такое описание приводит биограф, никогда не видевшая постановку; критики из числа современников не оценили подобных достижений. В США прекратили показы «Спартака» Якобсона. Большой театр также исключил его из репертуара.

Таким образом, спектакль оказался в руках Григоровича. Он стал первым балетом, поставленным им в Москве, и первым балетом, который должен был укрепить отношения театра и правительства, т. к. премьеру запланировали в Кремлевском Дворце съездов — недавно построенном здании, с 1962 года служившем в качестве Малой сцены Большого театра. Там можно было по приемлемым ценам увидеть классические балеты и оперы, и публику, поднимающуюся на эскалаторах в перерывах между актами, чтобы успеть в буфет на верхнем этаже до того, как там все раскупят. Вплоть до распада СССР во Дворце проходили съезды советских народных депутатов, а на сиденьях, обитых красным бархатом, могли разместиться более 5000 делегатов: чиновников вперемешку с рабочими, артистами, а иногда и космонавтами из 15 союзных республик. Леонид Брежнев мямлил свои доклады, даже в лучшие годы неправильно произнося слова, или же сидел с безучастным видом, пока другие прославляли его титанические труды и правильность коммунистического пути, о чем свидетельствовали летние фрукты и овощи, появлявшиеся, словно рождественское чудо, в киосках прямо перед приездом депутатов в город. Выложенные мозаикой символы республик все еще украшают мраморный атриум здания, несмотря на то что съезды, да и сам Советский Союз, остались далеко в прошлом. Сейчас в Кремлевском дворце проходят гала-показы, выступления почтенных эстрадных исполнителей и мюзиклы, такие как постановка британского хореографа Уэйна Инглинга «Красавица и Чудовище» (показы проходили в 2013 г., в афише 2022/23 спектакля нет).

Новая работа Григоровича, «Спартак» № 3, должен был стать балетом, понятным даже народным депутатам — не повторяющим, по заверениям Чулаки, ошибки предыдущих версий. «Излишества отбракованы. Все усилия направлены на то, чтобы выдвинуть на первый план борьбу Спартака и повстанцев против Красса и его сторонников», — утверждал директор Большого. Он говорил о нарочито «воинственном духе» и современном подходе к теме. Руководитель настаивал на том, что постановка не будет «традиционным воссозданием событий далекого мертвого прошлого»[779]. Либретто Волкова сократили, чтобы показать только основные события: три акта состояли из четырех сцен, в каждой из них присутствовали марши, битвы и сражения до победного конца. Сложные монологи оказались пропитаны болью и страстью. Пантомиме и пространному повествованию больше не осталось места. Новый «Спартак» — символизировал страсть, разворачивающуюся в мире упадка. В его финале героя поднимают на копья.

Музыку тоже изменили соответствующим образом. Многие, кто был с ней знаком, считали, что ее можно сократить примерно на час. Моисеев убедил Хачатуряна ужать концовку, а Якобсон избавился от хора и урезал сцены вакханалий, сократив все действие с примерно четырех часов до чуть более трех, что вынудило композитора предстать перед художественным советом Большого театра и выступить в собственную защиту: «Я написал музыку к сценам распятия рабов своей кровью»[780]. Тем не менее даже после сокращения она сохранила красочный характер; по крайней мере Хачатурян мог узнать ее, а балерины, присутствовавшие на собрании, включая Лепешинскую и Уланову, видели в изменениях, внесенных Якобсоном, как положительные, так и отрицательные моменты — однако же их больше волновал отказ от пуантов и позирование, заменившее действия.

Когда Григорович сел за фортепиано, наигрывая мелодию одному артисту, исполнявшему роль раба-повстанца, он решил, что небольшая часть (совсем «чуть-чуть») партитуры Хачатуряна требует изменения. Это «чуть-чуть» превратилось в полную переработку, начатую без ведома композитора, с применением самых радикальных средств. Хореограф буквально вымарывал целые куски, исключал ненужные ему пассажи и небрежно черкал на полях. Когда Хачатурян узнал о таком надругательстве над работой, принесшей Ленинскую премию — наивысшую из всех наград — и увидел кое-как составленную пробную партитуру, его почти хватил удар. Он не мог обратиться к Чулаки, рисковавшему репутацией, делая ставку на успех Григоровича. «У меня есть предложение, — сказал директор Большого театра коллегам на собрании художественного совета. — Покажите вашу веру в Юрия Николаевича. Вы знаете о его прошлых заслугах и смелом подходе». — «Конечно!» — прокричал голос из толпы[781]. Балетмейстер пытался облегчить страдания композитора армянской водкой, но суматоха продолжалась до тех пор, пока главный дирижер — Геннадий Рождественский[782] — не убедил Хачатуряна довериться Григоровичу[783].

После начала репетиций «Спартака» в балет было внесено еще больше изменений, о чем свидетельствует большой вопросительный знак, нацарапанный карандашом на одном из чистых вклеенных в партитуру листов. Чулаки предупредил композитора о том, что перемены будут глобальными, но также дал ясно понять, что у него не будет другого выбора, кроме как принять их. Тем не менее масштаб исправлений шокировал: народные танцы, исполняемые темнокожими рабами, оказались вырваны из естественной среды и использовались в большей степени для передачи крайних эмоциональных состояний, чем для выделения пленников из Средиземноморья и Ближнего Востока в отдельную группу. «Реквием» из финала переместили во вторую сцену под новым названием «Монолог Спартака», а тему, изначально написанную для процессии гладиаторов, сделали аккомпанементом торгов на невольничьем рынке.

Григорович пытался объяснить концепцию Хачатуряну: танец ляжет на музыку, в нем будут повторяться определенные темы и эпизоды, как в фуге, но он не станет «подчиняться строгим канонам», поскольку основной целью является передача ключевой идеи истории, а не подгонка каждой ноты в партитуре под определенное движение. Между музыкой и танцем в целом существуют взаимосвязи, например, в заключительных частях, объединяющих кульминационные моменты в звучании и хореографии. В середине па-де-де, исполняемого Спартаком и Фригией в лагере, Григорович добавляет прыжок героини в объятия возлюбленного, а затем гладиатор несет ее, удерживая за ногу, под мелодию струнных инструментов и трубы — настоящий Голливуд. Разнообразие пассажей, позаимствованных из других произведений, сочетается с разнообразием танцев и персонажей, — а сюжет достигает кульминации во время ужасной мученической смерти главного героя. Процессии заменили беспорядочные массовые сцены, добавленные в балет Моисеевым и Якобсоном.

Однако Хачатурян не был впечатлен: «Где же женщины?» — спросил он после того, как Григорович описал вступительную сцену и декорации, созданные его давним соратником Симоном Вирсаладзе. За поднявшимся занавесом открывается стена, выстроенная из щитов римских солдат; на вершине, словно статуя, стоит Красс; затем стена рушится; Римская империя обращена в руины. Таково будущее. Хореограф продолжил, описав вторую сцену, представлявшую собой монолог Спартака. «Но где же женщины?» — задал тот же вопрос композитор. Вскоре появляются Эгина и Фригия (скорее с обнаженными бедрами, чем с обнаженными мечами).

Здесь Григорович идет по легкому пути, отдавая предпочтение откровенности. «В его эротических сценах нет чувственности», — написал в 1981 году театровед и балетовед Вадим Гаевский[784]. Это лишь часть той критики, ставившей под сомнение мастерство хореографа, которая привела его в полное негодование. Балетмейстер был настолько взбешен, что поспособствовал изъятию из печати книги под названием «Дивертисмент»[785]. «В Риме, созданном Григоровичем, вы не найдете гордых патрициев и соблазнительных куртизанок», это «мертвый город», где есть пьянство, но нет веселья. «Разве можно назвать его Эгину куртизанкой? — спрашивает Гаевский. — Она просто солдатская девка, найденная на самом дне общества»[786]. Без сомнения автор имеет в виду середину третьего акта, когда героиня буквально исполняет стриптиз (с целью сохранения реализма в качестве шеста служит своеобразный сексуальный символ — кедровый посох вакханок). Номер еще раз доказывает (на тот случай, если сольные партии в первом и втором актах вас еще не убедили), что женщины представляют собой объекты вожделения.

В более поздние годы партию Эгины танцевала Плисецкая, но травмировала спину. «В адажио с Крассом в аттитюде надо было взять носок ноги в руку и отстраниться от партнера, державшего меня в противовесе, — возмущалась она. — Мышцы спины при этом перекручивались, словно белье во время стирки»[787]. Однако, невзирая на риски, роль осталась центральной в балете. Как написала в 2014 году критик Марина Харсс, «Эгина беспрестанно демонстрирует конечности, скользя рукой по бедру, поднимая одну ногу к голове, когда поворачивается, или, что выглядит даже более откровенно, выбрасывая их вверх как оружие, когда провокационно распластывается по полу. Для воображения остается не так много пространства»[788]. Григорович подвергает объективации и Фригию: «Спартак поднимает ее высоко над головой, чтобы затем с размаху опустить вниз, словно предмет, который можно швырять из стороны в сторону». В зависимости от того, кто исполняет роль, уровень непристойности можно повышать или, наоборот, снижать. В сценах усмирения не придается большого значения участи народов, или же (если восприятие остается верным) все сводится до уровня супружеских ссор.

Владимир Васильев[789], артист, исполнявший главную роль, не был ни рослым, ни мускулистым, но так убедительно играл, что хореограф принял перспективное решение дать Лиепе, которого Якобсон видел Спартаком, роль Красса. В редакции Григоровича сцены, изображающие гладиатора, перекликаются со сценами, изображающими Красса, предводителя древних римлян, обладающего замашками русских империалистов. Он и Спартак выглядят, а часто и ведут себя, сходным образом, хотя главный герой носит лохмотья и цепи, что явно не может не возмущать. Лиепа мог многое предложить в роли Красса, он добавил самую малость страха и сомнения к высокомерному садизму римского деспота, в то время как Васильев неожиданно сделал игру Спартака более убедительной. Такой образ подарил Григоровичу свежие идеи как раз, когда они у него закончились. Васильев добавил несколько собственных трюков, включая и его фирменное поднятие Фригии одной рукой, а также повороты в воздухе в аттитюде. (Его давний партнер и жена, прекрасная балерина Екатерина Максимова, была хрупкой и легкой.) Кроме того, танцовщик разработал хореографический эквивалент громких речей: он мчался и выполнял прыжки вперед по диагонали из правого угла сцены в левый, останавливался, разворачивался спиной к зрителям у кулис, а затем снова мчался и выполнял прыжки по диагонали из левого угла в правый. Лиепа в роли Красса неутомимо делал то же самое, однако Васильев превратил это действо в призыв к оружию, в крик души. «Посмотри, — как будто говорило тело, — быть может, я и не так прекрасно сложен и мускулист, как ты, ты считаешь меня просто раздражающим, но я олицетворяю надежды всего народа». Актерская игра превращала тихое присутствие одного человека в кричащее присутствие целой толпы.

Рим переживает застой, Красс пирует, Спартак собирает силы, с обеих сторон есть предатели, а у кого-то даже, может, завязывается любовная интрижка. Восстание грозит хаосом. А зрителям остается размышлять над диалектическими отношениями угнетателей и угнетенных. Стоит ли восстание той цены, которую за него придется заплатить? Ответ получается отрицательным; в конце концов все действия в балете заканчиваются массовыми танцами и сольными номерами исполнителей главных ролей. Григорович представлял себе контраст между коллективным и индивидуальным в симфоническом выражении, однако он придал спектаклю скорее форму концерта в стиле барокко, когда два или три солирующих инструмента свободно взаимодействуют друг с другом в перерывах между повторяющимися всем ансамблем припевами. Есть и другие музыкальные аналогии, многие из них полны пренебрежения. Гаевский (критик, презираемый хореографом больше всего) утверждал, что у балетмейстера (как и у советских лидеров) была аллергия на американский джаз, однако послушать его могло бы оказаться полезным, принимая во внимание жесткую структуру балетных ритмов. Танцы кордебалета выглядели слишком «механическими», словно бы темп задавал метроном: каждый раб поднимал одну ногу к колену, делал шаг вперед, а затем припадал к земле. Спартак выступал впереди, а мужчины и женщины в противовес ему падали ниц, однако по мнению Гаевского эти «как будто механические движения» делали переход к поэтическим монологам затруднительным. «Процессия движется, но душа молчит, — сокрушался балетовед, очевидно полагая, что у души в этом спектакле был достаточно скудный хореографический лексикон. — Душа начинает говорить, а процессия останавливается»[790].

Спустя десятилетия после смерти Сталина, «оттепели» и на безопасном расстоянии от самой России танцевальный критик Джоан Акочелла снова вспомнила прием пересекающихся диагоналей в балете «Спартак», чтобы ясно сформулировать, в чем она видела основную его проблему: «Почти каждый раз, когда главный герой появляется на сцене, он делает прыжок по диагонали. Затем бежит за кулисы, стремглав бросается в глубину сцены, откуда прыгает вдоль другой диагонали. Тогда выходит враг Красс, в прыжке по диагонали, и все, чего тебе хочется — это уйти домой»[791]. Однако в Советской России дом — тесная, иногда коммунальная, квартира — не был таким уж желанным местом. Спектакль развивал эскапистскую наклонность советской аудитории, поэтому важным оказался дешевый спортивный пафос, транслируемый по ту сторону опускающейся для первого монолога ширмы, а политическая составляющая перестала играть роль, коль скоро постановку утвердили. Она развлекала, несмотря на идеологическое содержание, это было действительно что-то новенькое.

«Спартак» Григоровича имел большой успех благодаря невиданному героизму и беззастенчивой сексуальности. Значительную роль сыграло и то, что аудитория могла похвалиться умением обнаруживать казавшийся скрытым подтекст, смысл которого, однако, с расчетом лежал на самой поверхности. Мораль истории заключается в том, что благородство сильнее подчеркивает страдание от неудачи, чем триумф. Именно так все выглядело для советского человека. И именно это показывает нам превращение Спартака в летающую машину, несущуюся по сцене с распростертыми руками и ногами, с сердцем нараспашку.

Майя Плисецкая в партии «Умирающего лебедя», 1940 год.

В число участников спектакля не вошла Плисецкая: когда началась работа над спектаклем, она находилась в гастрольном туре и, кроме того, занималась собственным проектом, ради которого ей пришлось воспользоваться своей славой. В 1967 году балерина получила орден Ленина, награждение состоялось в миланском театре «Ла Скала». В это же время о ней сняли документальный фильм. Такое официальное одобрение содействовало ее сближению с Шостаковичем, Хачатуряном, а затем и с собственным мужем, как композитором, во время обсуждений постановки «Кармен».

Сексуальные нормы изменились и требовали от афиш балета Баланчина «Блудный сын» — привезенного в рамках культурного обмена в 1962 года из Нью-Йорка в Москву — изображений с женскими ногами, обвивающими мужские бедра. Так что у провокации, подготовленной Плисецкой, уже был конкретный «предшественник». Тем не менее, выступая в роли Кармен, танцовщице пришлось продираться сквозь опасные тернии, в том числе идти против красивой, но несексуальной Фурцевой, министра культуры, и ее не менее чопорных помощников. Плисецкая была одержима «Кармен-сюитой», однако постановка в Большом стала главной трудностью в ее карьере.

В основу балета легла опера Жоржа Бизе, названная по имени несчастной героини. Кармен, испанская цыганка, встречается с солдатом, доном Хозе, которого позже отвергает ради Тореадора. Охваченный желанием мести, дон Хозе закалывает девушку ножом в сердце, она погибает, а в это же время толпа чествует Тореадора за победу на арене. В 1966 году Плисецкая видела спектакли кубинского хореографа Альберто Алонсо во время его приезда в Москву, и это побудило балерину добиться роли Кармен. Кубинцы стали настоящим открытием: «испанский» танец без стереотипов, на пуантах, но не в классической манере. В 1959 году на Кубе грянула социалистическая революция под предводительством Фиделя Кастро, а в 1965 году там установилась власть коммунистов. Это повлекло за собой дружественные отношения двух стран, что, в свою очередь, послужило активному культурному обмену между Союзом и Кубой. Так что Большой театр договорился с Министерством культуры о том, чтобы Плисецкую, Максимову и Васильева пригласили на международный фестиваль в Гавану, проходивший в 1966–1967 гг.[792] Уволенную к тому времени Уланову тоже позвали туда в качестве гостя. Однако на приглашения 1966 года не последовало никакого отклика, а поездку в 1967-м казалось невозможным организовать: Максимова и Васильев были утверждены на роли в «Спартаке», Уланова оказалась неблагонадежна, а Плисецкую ждали в Чехословакии (еще одна важная страна — участница «холодной войны»).

Чтобы все-таки отметить союз с Гаваной, в Москву прибыл сам Алонсо. Он проработал в Большом в качестве приглашенного хореографа с 17 декабря 1966 по 4 мая 1967 года[793]. Плисецкая разрекламировала ему «Кармен», он немедленно согласился на постановку и получил 1,082 рублей на создание своей «Кармен-сюиты»[794]. Так он стал первым хореографом, создающим балет специально для одной исполнительницы, чья партия намного превосходила по интенсивности партии других танцовщиков. Кстати, сестра Алонсо была прима-балерина ассолюта национального балета Кубы. Ей пришлась по душе идея поставить «Кармен-сюиту», а черные глаза и кожа темного оттенка идеально подходили для главной роли. Так что после московской премьеры вскоре на Кубе представили спектакль с Алисией Алонсо.

Реализуя историю Кармен об обольщении и предательстве, Плисецкая создала реальное сексуальное напряжение между собой и танцовщиками труппы Большого театра. Она вела занятия в классе для мужчин и требовала от них «куда больше физической отдачи», чем в женских классах[795]. Определенная изоляция тоже служила ее творческой цели: балерина не хотела разбавлять заряженную тестостероном атмосферу и не приглашала других женщин. Эротическая составляющая в «Кармен-сюите» превалировала и при этом вызывала много вопросов. Екатерина Фурцева, министр культуры, утвердила проект, потому что ожидала от него чего-то в стиле одноактной версии «Дон Кихота», «Лауренсии» или, по крайней мере, микса, приятного для широкой аудитории. Разумеется, после премьеры в Большом, состоявшейся 20 апреля 1967 года, Фурцева и другие чиновники заявили, что постановка продвигает «грязные желания и западную эротику»[796]. Министр потребовала, чтобы на втором показе «Кармен-сюиты» танцовщица надела более закрытый костюм, а также отказалась от сцены с любовным адажио, в которой танцовщица переплетается с Хозе и страстно его целует. Плисецкая никогда не забывала высказывания Фурцевой: «Вы сделали из героини испанского народа женщину легкого поведения…»[797]. Родиона Щедрина, подготовившего партитуру, смонтированную из мелодий оперы Бизе, обвинили в плагиате.

Позже минкульт всячески препятствовал участию «Кармен-сюиты» в «Экспо-67» — «Всемирной выставке» в Монреале, проводившейся в честь столетия канадской конфедерации. Она знаменита огромным числом посетителей: более 50 миллионов людей заплатили $ 2,50 за вход. Предполагалось, что вместе с «Лебединым озером», хором Красной Армии и украинским народным ансамблем «Кармен-сюита» станет частью тщательно продуманной демонстрации советских достижений в культуре, технике и науке. Вас интересует космос? Зайдите в советский павильон и поучаствуйте в симуляции полета на Луну. Никогда не пробовали икру? Мы привезли 8 тонн! Даже в период ослабления напряженности в отношениях между странами, приостановления международной гонки вооружений Фурцева не жаловала Плисецкую. Чулаки так вспоминает попытки министра культуры воспрепятствовать отправке декораций и костюмов для «Кармен-сюиты» из Ленинграда:

«Ясно, что нервозность Фурцевой связана с тем, что ее попросили объяснить, почему „Кармен-сюита“ включена в тур по США [sic, Expo67]. Она, по привычке, обвинила во всем администрацию театра. Не было смысла говорить, что репертуар гастролей утвердили задолго до критических отзывов на спектакль и что на самом деле ни один официальный или „постоянный член“ [ЦК] не оспаривал процесс принятия решений по поводу американского тура и его афиши. Ни один из моих аргументов не был принят раздраженным министром. Она требовала, чтобы декорации для „Кармен-сюиты“ не отправляли. Я же сказал, что их уже выслали. Тогда Фурцева приказала, чтобы их не загружали на судно. Я ответил, что их уже погрузили некоторое время назад. Затем она приказала, чтобы груз оставили на причале! Я проинформировал ее, что судно уже покинуло порт. Фурцева велела задержать корабль в открытом море (!), переместить декорации на любое другое плавательное средства (буксир?) и доставить обратно в порт!

Ей не терпелось доложить начальству обо всех предпринятых мерах по задержанию нестерпимой „Кармен-сюиты“.

Когда я честно объяснил, что все попытки провалятся, министр пришла в неистовство и успокоилась, лишь когда я пообещал, что ящики не будут разгружать, отсортируют от остальных и вышлют в СССР, так и не использовав[798]».

Фурцева не оценила снисходительный тон Чулаки. Хотя он и был лысым, огромным медведем в очках, все-таки именно министр культуры руководила парадом. После того, как декорации «Кармен-сюиты» вернулись в СССР неиспользованными, Чулаки уволили.

Тем не менее спектакль продолжили играть на сцене Большого театра. Председатель Верховного Совета Алексей Косыгин видел балет и оценил его, немедленно включив в каноны советской классики. Впоследствии Фурцевой велели петь постановке дифирамбы так же громко, как она ругала по телефону Чулаки, а Плисецкая только сильнее обнимала ногами Фадеечева, танцевавшего партию дона Хозе. Балерине больше не пришлось терпеть никакой критики в адрес спектакля или своего исполнения. Она пренебрегала мнением знакомых, считавших ее движения излишне пикантными, и низко оценивала зарубежных критиков, которые, в свою очередь, называли зрелище недостаточно горячим (конечно, Плисецкая старалась сексуально раскрепостить советский балет, но он все же оставался советским). Большому, по ее мнению, «5 минут осталось до музейного состояния», посему танцовщица закрывала глаза на тот факт, что казавшееся ей нахальным и знойным не могло состязаться ни с одним шоу на Бродвее[799]. В конце концов она представила свой «хороший-плохой» балет в рамках гала-концерта «Звезды Большого балета» в Нью-Йорке. «Демонстративно усмехающаяся», Плисецкая казалась «по-кошачьи яркой» и, как и другие члены актерского состава, «более впечатляющей», чем обычные люди. Эта балерина сама себе была законом[800].

Она высмеивала Григоровича за то, что хореограф потерял высокий статус в течение 1960-х гг., отказался от прогрессивных приемов, связав свое имя исключительно со скромными переложениями классики. Между миром до и после революции лежала пропасть, но, как и многие другие балетмейстеры того времени, Григорович все же обращался к сюжетам прошлого. Виной тому не было, как несправедливо казалось Плисецкой, исключительно его творческое истощение. Советские зрители любили классику и в большинстве случаев предпочитали ее — даже изуродованную цензурой — балетам о бунтах и пятилетках. Так что хореограф придавал знакомым постановкам собственное звучание, но ведь и другие его коллеги, западные ли, восточные ли, занимались тем же, поэтому вопрос авторства больше не играл той роли, что раньше. Дополнения, сокращения, преувеличения, преуменьшения — кто за них должен отчитаться?

Похожий вопрос возник в 1969 году в связи с самым что ни на есть классическим балетом — «Лебединое озеро». Григорович хотел вернуться к временам Чайковского, декоратора и машиниста сцены Карла Вальца, к Большому театру 1877 года и созданному тогда мрачному и страшному спектаклю. Нет, новый проект не требовал детального исследования, он скорее подразумевал добавление «Лебединому озеру» налета романтизма, под которым хореограф понимал творчество Э. Т. А. Гофмана. Он переделал постановку таким образом, чтобы колдун Ротбарт выглядел «гофмановским» двойником принца Зигфрида: его тень танцует с ним в унисон, смотрит через плечо, тянет за струны души. (Гаевский утверждает, что главная проблема Принца типична для героев Григоровича — кажется, будто они свободны, однако в действительности персонажи оказываются «заключенными, заложниками, напоминающими чем-то марионеток», придерживающимися идеалов, сеющих путаницу в их головах[801].) Был бы колдун мимом, он мог бы колдовать, однако балетмейстер считал пантомиму запретной, как и национальные танцы, исполненные на пуантах.

В новой версии спектакля Зигфрид не понимал, что происходит. Он воображал, что может убежать от своего псевдо-аристократического рыцарства в королевство чистой неземной любви и будущее с Одеттой, но злой дух внушал ему разрушающую страсть к Одиллии. Он уступал этому чувству, и в сцене шторма весь мир разрушался, как в постановке 1877 года. Принц оставался один, без Одетты/Одиллии, а белые лебеди исчезали с темной сцены «как мел, стираемый с доски»[802]. В то время как в финале балета сталинской эпохи любовь к Одетте искупала вину юноши, концепция Григоровича не подразумевала ни спасения героя или его будущей невесты, ни торжественной победы над Ротбартом в битве. Судьба оставляла Зигфрида на берегу в одиночестве, он больше не обладал ничем, разве что знанием о собственных заблуждениях.

«Все танцуют», — заявил один из штатных консультантов новой постановки, и действительно, в спектакле имел значение каждый танец, поскольку Григорович не позволил использовать «устаревшее оформление витрин». Вальс в первом акте представлял из себя «фестиваль», безудержный праздник; полонез служил балетным эквивалентом баллады, внося в сюжет интриги и неприятности: «Когда в середине номера начинают звенеть бокалы, танец становится загадочным, волшебным. Используя подобный прием, хореограф раскрывает внутренние стремления героя, обнажает раскол между его внутренним миром и внешними событиями»[803]. Второй акт был позаимствован у Иванова, а части обрамляющих его актов — у Горского и Петипа, но «цитаты» не подвергались критике и не оспаривались, поскольку постановщик говорил, что придерживается лучших традиций прошлого, дабы служить будущему. А вот отсутствие профессиональных народных танцовщиков в венгерском чардаше — так же, как испанских, итальянских и польских танцах в сцене бала — стало точкой преткновения в узких кругах, обсуждавших «Лебединое озеро».

Григорович выбрал «патетичное подражание Баланчину» в «нелогичном» и «монотонном» балете, как жестоко оценила постановку критик[804] Елена Луцкая[805].

Однако довольно большая группа людей, например танцовщик Марис Лиепа, уверенно защищала постановку от начала до конца. Балетмейстер зарекомендовал себя как автор, который отверг реализм и приемы немого кино, использовавшиеся в драмбалете; считалось, что его спектакли высоко поднимают планку, а новая версия «Лебединого озера» забивает осиновый кол в самое сердце реалистической традиции Лавровского. Народные танцы, по его мысли, должны быть поэтизированы, представлены в классическом виде, а значит, стоит отказаться от высоких каблуков и махинаций в духе комедии dell’arte. Учитель Григоровича Федор Лопухов позже отстаивал балет, утверждая, что его ученик был «исключительно внимателен к музыке Чайковского» и восстановил, например, «Русский танец» — хотя номер перестали включать в спектакль еще до Горского (так поступили Петипа и Иванов в 1895 году). К тому же, что такого «польского» было в мазурке Горского?[806] Ничего. Она оказалась глубоко немузыкальной, а мужской парный танец в итоге предложили исполнять принцессе.

18 декабря 1969 года министр культуры посетила костюмированную репетицию, после нее планировалось обсуждение плюсов и минусов «гофмановской» постановки. Однако дискуссия не состоялась. Фурцева появилась и объявила участникам, набившимся в небольшую комнату ожидания, что она все поняла и ей все «ясно»[807]. Чиновница раздавала улыбки направо и налево, однако не вдавалась ни в какие подробности, обещая прислать свой вердикт утром, ведь — согласно пословице — утро вечера мудренее. Встретившись с ней на следующий день, Григорович узнал, что балет запретили, но при этом он должен будет открыть Новогодний фестиваль. Подобное лицемерие, конечно, могло лишить хореографа дара речи, но он вспоминает, что защищался: отвечал Фурцевой, что романтизм был изобретен не им, и настаивал на том, что постановка всего лишь опирается на Чайковского и его гениальную партитуру. Главная идея спектакля — отлично понятная балетмейстеру — состояла в том, что идеал — это жестокая, злая вещь. Гнаться за ним — значит, обрекать себя на погибель, вот на чем строится балет. На что Фурцева ответила: «Хорошо, хорошо, ставьте»[808].

На самом деле это «хорошо, хорошо» означало изменение финала: спектакль должен завершиться рассветом, в свете и сиянии которого Одетта не превращается в лебедя, а остается принцессой. Григорович направился в репетиционный зал и вскоре подготовил альтернативный вариант. После второй репетиции 23 декабря 1969 года обсуждение все-таки состоялось, хоть и оказалось довольно напряженным. Заключительный акт «переводил всю борьбу в духовную сферу. Он говорил о преданности и торжестве любви», — заметил один из помощников балетмейстера, прежде чем намекнуть на драму, разыгравшуюся за кулисами. «Я хочу добавить, что в качестве альтернативы была задумана и реализована еще одна глубокая концепция. Однако она не получила полного выражения. У нас было два пути: один с трагическим финалом, и другой — позволивший Григоровичу сохранить и добиться утверждения балета»[809]. В таких запутанных формулировках он описал, почему лучезарная центральная идея не получила подлинного выражения в трагическом финале, но вместо этого нашла иное воплощение благодаря милосердному вмешательству министра культуры.

Григорович утвердил на роль колдуна Ротбарта Спартака — солиста Бориса Акимова, по очереди с Васильевым игравшего роль раба-мятежника[810]. Тот прыгал и скакал, что некоторые в Большом находили «трудным для восприятия», как только балет был разрешен к публичному исполнению 25 декабря 1969 года[811]. Это вылилось в невероятную затею. Ротбарт нарезал круги вокруг Зигфрида, высмеивая его показное благородство, превращал бал в хаос — только для того, чтобы «оказаться сокрушенным духовной силой любви Принца к Одетте»[812]. Таково было метафорическое толкование счастливого конца. На сцене Зигфрид мешал колдуну убить девушку-лебедь, закрывая ее собственным телом. Волшебник падал к ногам влюбленных. Иной вариант, трагический финал, никогда не показывали советской аудитории.

Романтическая интерпретация творческой карьеры Григоровича позволяет отметить «Лебединое озеро» и как начало пути, и как его завершение. Постановка стала подведением итогов, экспериментальной, исследовательской фазой и началом периода фрустрации, когда колодец его творческих способностей (никогда не бывший особенно полным) стал пересыхать. В это время Плисецкая отдалилась от хореографа и передала свои роли молодым танцовщицам. Она решила, что, перейдя от захвата власти в театре к его защите, балетмейстер стал скучен. В ее мемуарах почти нет упоминаний Григоровича, однако ближе к концу столь важный счет оказался закрыт. «Я не поменяла своего мнения по поводу „Каменного цветка“ и „Легенды о любви“, — написала Плисецкая. — Это вершины его работы. А вот последующие постановки, — но такова только моя точка зрения, — пошли под откос. Стремительно»[813]. Она сгустила краски, описав хореографа как диктатора, Сталина Большого театра, реформировавшего русскую балетную сцену согласно исключительно своему пониманию. Он изменял классический старый балет всего несколькими штрихами, но не забывал поставить подпись. Потом взялся за Петипа, Перро, Иванова, Горского. Последние 10 лет не заботился уже ни о каких «изменениях»[814]. В действительности Григорович все-таки предпринимал какие-то попытки, но балерина не изменила взглядов: дурная история, случившаяся с ним на заре карьеры, повторялась еще множество раз до самой его старости.

Григорович все еще ориентировался на классику 1910 года: женщины в пуантах и традиционная архитектура балета. Например, его постановка «Каменного цветка» сохраняет привычный баланс между солистами, корифеями и кордебалетом. Однако как драматург он оказался модернистом в том смысле, что разбирал сюжет до последней линии. О «Спартаке» хореограф говорил просто: «Спектакль задуман как трагедия личности»[815]. Герой сам выбирает свою судьбу (совершает ошибку, сохранив жизнь Красса, которую военачальник не повторит, когда они поменяются местами). Представляя историю на сцене, нельзя было полагаться только на солистов и кордебалет. Как ни парадоксально, упростив сюжет, балетмейстер заполнил сценическое пространство. В «Легенду о любви» он добавил несколько молодых персонажей и шута, а в «Спартаке» невинные пастухи танцевали бок о бок с настоящими распутниками. Его балет 1975 года «Иван Грозный» (рабочее название — «Огненный век») пополнился герольдами, глашатаями, боярами и боярынями, а спектакль 1982 года «Золотой век» включает таких новых героев, как бандиты, грабители и рыбаки. Хотя, конечно, как и все остальное у Григоровича, характеры даны очень сжато, очерчены всего парой деталей. Надо сказать, что он сам себе не оставил места для ошибок.

Итак, в 1970-х гг. балет Большого театра больше не мог сопротивляться инертности, как и сама политическая структура. Советские идеалы ослабевали. При Брежневе людям (да и самому вождю) было достаточно имитировать движение, даже Григорович, сжимавший бразды правления театром, выглядел играющим роль, которую слишком долго репетировал. Плисецкая и другие критики в этом видели отражение его творческого пути: переделав классику, отбросив сюжет, пантомиму и травмы времен драмбалета, балетмейстер в конце концов, после сверкающего начала, просто передвигал тела танцовщиков на сцене без особого вдохновения.

У Плисецкой было свое, особое ви́дение. Из опытной балерины она превратилась в хореографа-новичка, дерзко отважившись вместе с мужем и сторонниками предложить альтернативную афишу. Они верили, что сцена нуждается в замене старой классики новой: произведениями русской литературы, избежавшими адаптации, не интерпретировавшимися советской критикой с позиций соцреализма. Так, основой репертуара она сделала шедевр, к которому до сих пор не осмеливались прикасаться, — «Анну Каренину» Л. Н. Толстого.

Было бы правильным признать подобное решение безрассудным, но Плисецкая, как и Родион Щедрин, настояла на том, что сценическая версия может вместить роман. Его музыка и ее хореография должны были передать всю глубину и богатство внутренней жизни толстовской героини, растущее неумение отличить воображаемый мир от реального. Балет был утвержден в 1967 году благодаря неоценимой помощи коллег, Натальи Рыженко[816] и Виктора Смирнова, со-хореографа спектакля. Одни из танцовщиков являлись, как и сама Плисецкая, участниками постановок Григоровича, желавшими попробовать нечто новое; а другие еще не имели опыта.

В первом варианте либретто, подготовленном Наталией Касаткиной[817] и Владимиром Василевым[818] (не путать с Васильевым), роман был урезан до 11 сцен с прологом. Каждый из цельных кусков сюжета планировалось показать «как это и было у Толстого, через призму чувств персонажей»[819]. Действие должно было открываться сценой метели, шум которой перетекает в звон колокола, а он, в свою очередь, сменяется мизансценой с дрожащим пламенем свечи, освещающей Каренину и трех других центральных персонажей истории. После встряхивания установленного на сцене снежного глобуса появляется блистающий интерьер петербургской бальной залы. Каренина и граф Вронский, будущие скандальные любовники, сталкиваются друг с другом под музыку, а в ней можно расслышать звук тормозящего поезда, — это предсказывает смерть Анны, которая случится из-за невозможности сделать выбор между возлюбленным, фактически находящимся в ссылке, и сыном, живущим в Петербурге с ее бывшим мужем — чиновником одного из министерств. Визг тормозов будет слышан еще несколько раз по ходу сюжета, так что героиня в собственном воображении не один раз переживет свою гибель, прежде чем трагедия действительно произойдет.

Эту невероятно короткую версию либретто Плисецкая отвергла. Инсценировка казалась слишком сжатой и поэтому слишком грубой. В поисках чего-то более близкого к тексту, она передала работу над ним Борису Львову-Анохину[820], опытному театральному режиссеру, пришедшему с впечатляющими рекомендациями. Львов-Анохин оставил сцену с метелью, сохранил принцип боязни открытого пространства, но расширил постановку до полноценной трехактной. Согласно его либретто, действие начинается с Карениной, бродящей среди сугробов, затем переключается на стоящую в тишине толпу, соседство с которой делает героиню еще более одинокой. Здесь ее смерть предвещается гибелью под поездом юродивого. После бала Каренина бежит к Вронскому, и их отношения начинают реализовываться с этой сцены вплоть до центрального эпизода на железнодорожных путях. К грохоту оркестра, воплощающему сокровенные чувства и мысли Анны, присоединяется ансамбль, играющий на сцене, — музыка «реального мира». Партитура Щедрина задумчива и волнующа, она дает голос инструментам нижних регистров и диссонирующим гармониям. Карениной присвоен целый кластер мелодий, призванных очертить различные ситуации, вплоть до той, когда все станут свидетелями ее падения.

Елизавета Гердт на репетиции с Майей Плисецкой и Владимиром Преображенским, 1947.

Неудачей и конфузом оканчиваются для Вронского скачки, его лошадь теряет опору, и он выскальзывает из седла. Для Карениной это катастрофа. От шока она задыхается, беспрестанно открывая свои чувства публике, и в итоге разрывает все отношения с мужем. Тревожным сигналом является звук поезда. В эпилоге зритель видит героиню одну во мраке. Приближается локомотив. Впоследствии все участники постановки вздохнут с облегчением, что сам балет не окончился крушением, как шутили недоброжелатели.

Среди тех, кто критиковал постановку, было два директора Большого, работавших с 1967 по 1972. Плисецкая столкнулась с непониманием сперва Чулаки, а затем Юрия Муромцева, руководящего Большим с сентября 1970-го по декабрь 1972 года. В мемуарах балерина вспоминает тернистый путь спектакля на сцену как черную комедию с закрытыми дверьми, плохим освещением, незаконченными костюмами от Пьера Кардена и пропавшими актерами. В конце концов балет был сыгран только благодаря политической смекалке Щедрина на первых порах и случайной атаке на устаревший репертуар.

5 апреля 1968 года на страницах газеты «Правда» появилась информация о смелом желании композитора и его жены поставить «Анну Каренину». В статье под названием «Узнаем ли мы Анну?» Щедрин торжественно поклялся, что «роман не будет опошлен», потому что «преследуется совсем другая цель»[821]. Спектакль будет представлять из себя квинтэссенцию литературного источника, а не адаптацию. Министр культуры и не догадывалась о планах творческой пары и была очень недовольна тем, что узнала все из газет. Фурцева вызвала Чулаки и потребовала от него, чтобы он не пропускал постановку. Тот отказался, а гнева министра оказалось достаточно, чтобы проект отложили до 1972 года.

К тому времени — и конкретно в этот год — недостаток новинок в репертуаре и застой в Большом стал заботить государство. ЦК публично выразил свою озабоченность статьей в «Правде». Видную журналистку Викторину Кригер[822], давно прекратившую танцевальную карьеру, попросили — или заставили — сделать выговор балетной труппе, а в особенности Григоровичу, за излишнюю предсказуемость репертуара. New York Times заполучила публикацию и, пересказав ее текст, осудила театр на международном уровне. «Афиши Большого никак не назовешь разнообразными, — разглагольствовала Кригер. — Сегодня „Лебединое озеро“, завтра „Жизель“. Потом нас снова ждет „Лебединое озеро“, а затем снова „Жизель“. „Легенда о любви“ и „Спартак“ тоже играли время от времени, как и „Ромео и Джульетта“ и еще парочка менее известных постановок. Однако театр действительно больше не предлагал ничего интересного. Единообразие плохо влияло на сборы и мешало развитию молодых талантов»[823].

В отчаянных поисках чего-то нового руководство дало «Анне Карениной» Щедрина и Плисецкой зеленый свет. Его премьера состоялась прямо перед окончанием сезона, 10 июня 1972 года. Щедринская «профанация» поимела не много от того скандального эффекта, что сопровождал «Кармен-сюиту». Письма к советским чиновникам Министерства культуры были полны знакомых уже жалоб на Плисецкую за оскорбление добродетели. «Ее страдания недостаточно глубоки, — протестует один автор. — Исполнение не трогает. В характере нет аристократической Анны Толстого». И хотя «юбки взмывали в воздух», зрители «не увидели выражения никаких иных чувств»[824].

В образованных кругах спектакль получил поддержку и до, и после премьеры. Плисецкая старалась подготовить зрителей Большого к разным типам впечатлений и напечатала к премьере специальный буклет, где значилось, что «в наши дни на балет, без сомнения, сильно повлияли гимнастика, акробатика и фигурное катание. Если раньше обилие немых жестов скрывало смысл сюжета, то теперь акцент на сложной виртуозной технике танца отдаляет зрителя от событий на сцене». Хореография стремилась к тому, чтобы в середине действия Анна была показана как «наивысший символ женственности». Мучения женщины уличают «в тотальной лжи все высшее общество, его ханжескую мораль и благопристойность»[825]. Таково было идейное оправдание постановки Толстого в Большом. Какова же была цена? Когда Плисецкая, ее помощники и муж создавали «Анну Каренину», они придали смерти героини мелодраматизм, но не учли то высвобождение духа, что происходит на последних страницах романа. В финале появляется Константин Левин. Он — персонаж, с которым автор во многом отождествляет себя, — проживает альтернативный жизненный путь, книгу завершает сцена его «обращения». Левин смотрит в ночное небо и чувствует, как космос обволакивает, наполняет его душу сиянием, истиной, умиротворением. Эпилог с религиозным обращением не мог быть поставлен на советской сцене.

«Анна Каренина» показалась «старой гвардии» слишком аскетичной, «Кармен-сюита» слишком зажигательной, а третий балет, получивший название «Прелюдия», на музыку Баха, — слишком одухотворенным, спиритическим[826]. Дидактизм и народный стиль все еще оставались главной темой в старом репертуаре, но подобное рабство — не для Плисецкой, она предпочла декадентское отклонение от избранной линии. В «Прелюдии» она исполняет восточные па и некоторые базовые балетные движения: bourrées en couru, piqués en arabesque. Похоже, ей хотелось показать, что они способны захватывать дух. Балет начинается с соло, прежде чем появляется романтический партнер героини — еще один аспект содержания произведения. Во время поразительного пассажа Плисецкая движется перпендикулярно полу, а ее ноги будто отменяют закон притяжения. Она поднимает ногу и переходит в grand battement rond, затем плавно поворачивается, вытягивая ногу в противоположном направлении. Пространство кажется текучим, как и время, когда танцовщица движется словно в замедленной съемке, против потока музыки.

Проблемы с репертуаром в Большом обнародовали, но оппозиция правлению Григоровича в театре оставалась скрытой за кулисами. Она была реальной, и в нее входили многие артисты — молодые и старые, консервативные и прогрессивные. Некоторые писали в ЦК анонимные жалобы. 3 апреля 1973 года секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов получил письмо с просьбой об отставке хореографа — или хотя бы понижении в должности. Его сместили с поста главы Кировского театра в Ленинграде, как утверждал автор послания, из-за плохого обращения с местными талантливыми танцовщиками, а с момента назначения в Большой им не был поставлен ни один новый балет. «Он озабочен переделкой, „улучшением“ старых постановок», даже несмотря на то, что новые версии спектаклей Иванова, Петипа, Горского и других уже были несколько раз изменены и оценены как на родине, так и за рубежом. А ведь в этом и выражалось творческое кредо Григоровича, его raison d’être как балетмейстера. Пока открытые обвинения художественного руководителя продолжались, попытки талантливых новичков создавать балеты на советские темы пресекались.

Дело также коснулось стремления хореографа к власти: «По совершенно необъяснимым причинам Григорович занимает одновременно два высших поста: художественный руководитель и главный балетмейстер, хотя в нашем коллективе есть и другие способные, талантливые люди, посвятившие всю жизнь балетному искусству». Он стал «диктатором» не без помощи министра культуры, ведь именно Фурцева допустила его до подбора членов худсовета в Большом, хотя Григорович не являлся членом партии и даже «нагло заявил, что критика партийной организации мешает его работе» (в рассматриваемый нами период пост секретаря парткома занимала красавица-балерина Марина Кондратьева). Кроме того, он «позволяет себе быть грубым, нетактичным, бессердечным и создает в театре напряженную атмосферу». Масла в огонь подливало разделение внутри труппы на тех, кто выезжал за границу, и тех, кто оставался в Москве. Дабы укрепить подозрения, в письме было сделано пристрастное предположение: «С тех пор, как здесь работает Григорович, в коллективе пропагандируются гомосексуальные воззрения, запрещенные в нашем обществе. В поездке в Париж в 1971 году Григорович сообщил нашим младшим участникам о своих встречах с гомосексуалами Жаном Маре[827], Сержем Лифарем[828], Роланом Пети[829] и Морисом Бежаром[830]».

Лечение от этого недуга предполагало выборы нового художественного совета путем секретного голосования и назначение нового руководителя, «коммуниста, честного, человека, способного объективно судить; прозрачного как стеклышко, то есть идеального гражданина Советского Союза». Министру культуры пришлось внести несколько поправок.

Жалобы — и те, что были заслужены, и те, что касались сплетен о нетрадиционной ориентации Григоровича — проигнорировали. Балетмейстер был приглашен на чашку чая и разговор к заместителю министра культуры, Василию Кухарскому, который, конечно, сообщил о сути разговора Фурцевой[831]. Несмотря на раздоры, а, возможно, даже из-за них, Большому удалось добиться замечательных результатов, и, таким образом, заключила министр, возможно, ничего и не требовалось предпринимать. Она запланировала столкновение с Григоровичем по поводу «Лебединого озера», не столько по существу, сколько чтобы напомнить ему, что министерство контролирует хореографа, а не наоборот: «Фурцева будет увольнять директоров, упрекать критиков и запрещать постановки в приказном порядке, крича „Голову с плеч!“, словно Червонная Королева из „Алисы в Стране чудес“», — как справедливо подметил ее биограф[832]. Руководитель балетной труппы был уже проверен, поэтому не стоило использовать его проблемы с танцовщиками для дальнейшего контроля.

Будущий министр культуры отучилась на работника текстильной фабрики в провинциальном городке недалеко от деревни, где родилась. Она вышла замуж за летчика, у них родилась дочь. Когда супруг улетел навсегда, женщина нашла поддержку в более надежной семье — коммунистической партии, перебралась в Москву и поднялась по карьерной лестнице. После того, как Хрущев предложил кандидатуру Фурцевой в президиум ЦК, злые языки шептали об их связи, хотя протеже генсека и не удержалась на этом посту надолго. Ее телефон, как и любой другой, прослушивало КГБ. В 1961 году сотрудники ведомства зафиксировали, как она критикует Хрущева за лживый либерализм. Чиновница сразу поняла, что у нее неприятности. Почувствовав, что теряет все, что у нее есть, Фурцева, как писал биограф, «вскрыла вены в ванне»[833]. Женщину нашли живой, и глава правительства предоставил ей помилование в виде понижения в должности до министра культуры. Она осталась самой влиятельной женщиной в советском правительстве, единственная в элегантном и хорошо скроенном платье в море тусклых костюмов в полоску.

Те, кто хорошо знал ее, включая Григоровича и Плисецкую, описывали Фурцеву как, на первый взгляд, уверенную, но в глубине души ужасно сомневающуюся в себе чиновницу, которая прекрасно понимала, что плохо разбирается в искусстве, и относилась с раздражением к тем, кто напоминал ей об этом. Когда Чулаки осмелился сделать нечто подобное, он лишился позиции директора Большого театра, вместе с чем прекратились и споры по поводу назначения главного дирижера, выбора репертуара и персонала для обслуживания иностранных посетителей. Сопрано Галина Вишневская вспоминала, как работников Большого, включая Чулаки, вызывали в кабинет Фурцевой за объяснениями: почему они препятствовали поездке певицы в Америку и писали на нее доклады в КГБ. Встав по стенке, представители администрации тихо извинялись перед ней, как нашкодившие школьники перед директрисой. Вишневская получила разрешение отправиться в турне, но прежде, по настоянию министра культуры, ей пришлось встретиться со «злобной, серой тварью» из ЦК[834].

Клеветники-мужененавистники заявляли, что Фурцева использовала женские уловки, чтобы добиться своего, и устраивала «грандиозные сцены», когда что-то шло не по ее плану[835]. Ей также не удавалось усилить официальную политику в отношении искусства. Те же критики утверждали, что у чиновницы было много вредных привычек, она окружала себя красивыми мужчинами, устраивая их на должности советников. Министру нравилось получать дорогие подарки от просителей, но в то же время она могла легко отстранить от себя тех, кто считал, что ее легко подкупить. Щедрин подарил ей бриллиант, и музыканта тут же обвинили в плагиате музыки Бизе.

Фурцеву называли «Екатериной Третьей», будто бы она была полноправной преемницей просвещенной императрицы Екатерины Великой[836]. Более правдивая история о ее поведении гласила, что она с трудом пыталась примирить конкурирующие стороны и достичь некоего консенсуса внутри театра, и поэтому могла одновременно поддерживать и игнорировать Григоровича и Плисецкую. Порой министр культуры становилась категорически враждебной по отношению к обоим. Она не пыталась примирить соперников, понимая, что в этом противостоянии слабеют обе стороны.

В 1974 Фурцеву обвинили в злоупотреблении полномочиями. Ее дочь вместе с мужем якобы занимались хищением партийных денег, шедших на строительство «роскошной семейной дачи»[837]. Чиновница приняла вину и заложила свои украшения, чтобы оплатить счета, но Брежнев, с которым у нее произошел конфликт, не простил ее. Сам генсек выстроил на партийные деньги еще более впечатляющую дачу, но желая ухода Фурцевой, предал огласке мелкую провинность ее семьи. Она запила и проиграла на выборах в Верховный Совет. За день до своей смерти Фурцева узнала, что кто-то другой произнесет ее речь в Малом театре.

Эти события спровоцировали смертельный инфаркт, произошедший, по официальным данным, 24 октября 1974 года. Возможно, министр культуры вновь вскрыла вены, на сей раз успешно. Ей было 63 года. По Москве ходил анекдот, будто бы она предстала перед жемчужными вратами рая сразу после прибытия туда Пабло Пикассо. Забыв паспорт, она не смогла удостоверить свою личность. Поэтому Святой Петр решил проверить ее. «Кем был Пабло Пикассо?» — спросил он. Фурцева не смогла ответить, чем доказала, что действительно была советским министром культуры. Святой Петр открыл врата и пригласил ее войти, а на земле Петр Демичев занял освободившуюся должность[838].

Григорович оказался прав, считая, что очередной партийный функционер отнесется к нему лучше, чем его предшественница, которая была недовольна тем, что хореограф присвоил себе место в театре. Позиция Плисецкой также могла улучшиться, ведь ранее, будучи членом ЦК, Демичев дал ей разрешение на постановку «Анны Карениной». Однако, став министром культуры, он постарался уйти от драмы, разразившейся вокруг Фурцевой, и предоставил худруку право менять репертуар, заставлять молчать несогласных и не выносить сор из избы.

Конфликты внутри театра продолжались, а афиша оставалась прежней. К отвращению Плисецкой, Григорович обвинил в отсутствии новых постановок не себя, а бессильных танцовщиков, утверждая, что они только шаркали по залам. «Споры по поводу балета отвлекают меня от работы», — жаловался хореограф, выступая на советском телевидении[839]. Балерина отвергла подобную критику, посчитав ее необоснованной. По утверждению Плисецкой, Григорович сам выдумал их противостояние, чтобы скрыть собственные ошибки. Она недоумевала, как балетмейстер может чувствовать себя столь угнетенным, когда в его распоряжении находятся свыше «двух сотен» артистов, время и пространство для воплощения идей, а также поддержка советского правительства (включая «ракеты, танки и авианосцы»[840])? Танцовщица привела в пример репрессированных советских гениев, в частности, Шостаковича, который продолжал работать, творить, бороться с препятствиями, пытаясь маневрировать среди цензоров, хотя все это лишь усугубляло его положение, приводя к дальнейшему закручиванию гаек.

Плисецкая знала композитора и даже надеялась, что он будет работать вместе с ней над «Кармен-сюитой», но, устав от ударов судьбы, тот отказался. Григорович также был знаком с музыкантом.

Его наставник Федор Лопухов работал в сотрудничестве с композитором над балетом «Светлый ручей», подведшим итоги работе Шостаковича в балете. Те же надежды на совместное творчество, тот же результат. Всемогущий хореограф считал, что забытые партитуры помогут ему в случае творческого кризиса. До 1982 года, когда прошло 7 лет после смерти композитора-мученика, ничего не было сделано. Плисецкая саркастично прокомментировала попытки Григоровича поставить хоть какой-то новый балет: «Он объявляет, что работает над одним спектаклем, затем над другим. Потом умолкает. Тишина. Будто бы его неправильно поняли»[841].

Балетмейстер обсуждал несколько возможных проектов. Особенный интерес вызывала у него постановка, основанная на глубоком и пугающем романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», начатом в 1928 и оконченном в 1940 году, когда умер сам автор. Книгу напечатали лишь в 1960-х, и она стала главным литературным произведением «оттепели» — демоническая, полная религиозных мотивов и психологического анализа (главный герой попал в психиатрическую лечебницу из-за собственного труда о Понтии Пилате), а также подтекста. Жизнь людей искусства, описанная Булгаковым, была так же тяжела, как и жизни бюрократов, что позволило Григоровичу расставить различные политические акценты в отдельных сценах и даже заставить артистов изменить свои взгляды на сохраняющееся театральное противостояние. В романе также фигурировали секс, магия и демонический бал, вдохновленный роскошным балетом, который состоялся в московской резиденции американского посла в 1935 году. Выбор композитора для столь неоднозначного спектакля падал, конечно, на Шостаковича, но он не хотел и не мог взяться за партитуру. Музыкант был «напуган», как объяснил хореограф, предыдущим опытом постановок в Большом театре и предпочитал сочинять симфонии и струнные квартеты[842].

Другим подходящим материалом казался классический советский роман «Тихий Дон» Михаила Шолохова — масштабная эпопея в четырех частях, принесшая автору Сталинскую премию в 1941 году, а также Нобелевскую премию по литературе в 1965 году. Роман повествует о любовном треугольнике, а главный герой переходит от красных к белым во время Гражданской войны, последовавшей за революцией — прекрасный сюжет для театральной постановки. Однако в тексте фигурирует огромное количество персонажей, включая мрачную реку Дон и Русь-матушку. Григорович утверждал, что Шостакович загорелся идеей создать частичную балетную адаптацию и даже успел сыграть несколько неоконченных партитур, но эти музыкальные отрывки, скорее всего, предназначались для будущей оперы, а не балета по мотивам романа, или, возможно, он лишь наиграл несколько народных песен, упомянутых Шолоховым. Писатель и композитор встретились в мае 1964 года, но, как рассказывал Григорович, не нашли общих интересов, кроме любви к водке. Даже если музыкант вдохновился романом и идея создать оперу переросла в желание поставить балет, хореографу пришлось бы столкнуться со сложностями при переговорах с художественным советом Большого по поводу «Тихого Дона». Григорович со смехом вспомнил ироничный ответ на его изначальное предложение: «Слишком уж много Донов», — поскольку «Дон Кихот», «Дон Карлос» и «Дон Джованни» уже входили в репертуар.

Все еще находясь в поисках идей и учитывая советы дирижера и композитора Абрама Стасевича, балетмейстер внимательно слушал музыку, которую Прокофьев создал для фильма Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный» (1944–1946 гг.). Наконец, нашлись подходящая тема и музыкальное сопровождение, по крайней мере после того, как Чулаки адаптировал их для нужд Григоровича, где-то укоротив, где-то облегчив партитуры Прокофьева. Авторские права не вызывали вопросов — советское искусство принадлежало государству, так что Большой с легкостью получил разрешение использовать эту музыку. Прокофьев был уже давно мертв и не мог возразить. Возможно, Шостакович немного переделал некоторые отрывки и добавил что-то от себя после первой репетиции, но он верил, что композитор хотел бы, чтобы его сочинения были услышаны вне зависимости от контекста, так что скупо похвалил работу Григоровича. Вероятно, произошедшее выхолащивание аккомпанемента для балета не возмутило бы автора.

Художник Симон Вирсаладзе, Александр Лавренюк и Майя Плисецкая. «Леганда любви», 1972 год.

Вначале проект назывался «Огненный век», но впоследствии получил название «Иван Грозный». Балет показывал жестокость правителя в соответствии со взглядами советских историков на царизм. В середине XX века считалось, что в XVI веке Иван взошел на престол в подростковом возрасте и впоследствии (что лишь отчасти было правдой) объединил Российское государство, подчинив татарское население важного торгового города — Казани, и покончил таким образом с внешней угрозой. Затем он подчинил себе московских бояр, устранив внутренних врагов. Народ — то есть кордебалет — защищал царя, даже когда он создал личную гвардию, жестоко подавлявшую любые общественные недовольства.

Григорович постарался сделать опричников похожими на сотрудников КГБ, сместив акцент с маниакальной личности Ивана Грозного, которая так интересовала Эйзенштейна. Это не понравилось солистам. Юрий Владимиров демонстрировал варварство царя в причудливом рваном танце, после чего партия перешла к темноглазому танцовщику, татарину Иреку Мухамедову[843], по мнению московских любителей балета, еще глубже раскрывшему личность Ивана Грозного. Героиня — обреченная невеста царя Анастасия — так же эмоциональна, как и в фильме, но главная роль в балете была отведена огню, крови, мечам и погоне за властью на Руси. Как сказал Григорович: «Чтобы обладать властью, нужно сперва замараться»[844]. Руки, ласкавшие Анастасию и душившие предателя-боярина, посмевшего взобраться на трон, запутались в веревках колоколов, звонивших при венчании на царство. На то, чтобы довести финальную сцену, задуманную как неожиданный сюжетный поворот, до ума, ушло много времени.

После смерти Шостаковича в августе 1975 года хореограф решил возродить один из его балетов, хотя сам композитор не желал этого. «Я не хочу восстанавливать их», — говорил он[845]. В последние годы жизни его изматывали различные нервные тики, симптомы глубокого и страшного расстройства, вызванного, как полагал Григорович, ужасами 1930-х годов. Он вознамерился преодолеть страхи прошлого, поставив «Золотой век». Над спектаклем пришлось долго трудиться, для создания танцев требовалось изменить музыку, а та в свою очередь вновь меняла ход танцев. Сюжет тоже трансформировался. «Золотой век» не увидел сцены вплоть до 4 ноября 1982 года. Это была последняя авторская работа балетмейстера.

Период репетиций оказался полон горечи. Напряжение между Григоровичем и звездами Большого нарастало. Среди них был знаменитый московский виртуоз Владимир Васильев, который в 1995 году занял пост художественного руководителя. Он был снят с должности через 5 лет по распоряжению президента. Противницами хореографа являлись партнерша Васильева Екатерина Максимова, очаровательная ученица Улановой и любимица зарубежной прессы, а также Плисецкая, которая жаждала создать в театре собственную труппу. Тайная ненависть привела к расколу между большинством, предпочитавшим закрывать глаза на происходившее, и меньшинством, желавшим изменить существовавшее положение дел. Реформаторы навлекли на себя гнев главного балетмейстера — в то время он налегал на коньяк «Арарат» и позволял себе оскорблять приму. Григорович грубо обходился с артистами, близко общавшимися с ней, исключая их из собственных постановок и отказывая им в возможности участвовать в турне. Так как танцовщиков не защищали официальные контракты, хореографу не нужно было пугать их увольнением — он мог запросто сделать это.

Плисецкая нарочно подливала масла в огонь, открыто обсуждая конфликт с зарубежными репортерами. Во время гастролей летом 1977 года она рассказала журналистам французских газет и журналов, что хочет сбежать от скуки. Ее слова достигли Кремля благодаря советскому посольству во Франции, следившему за репутацией Большого театра за рубежом. Для «буржуазной пропаганды» интервью балерины стали золотым рудником, и она осмелилась настаивать на своей точке зрения. Степан Червоненко, посол Советского Союза во Франции, написал в ЦК о ее деятельности следующее:

Во-первых, М. М. Плисецкая выразила соображения по поводу застоя в нашем балетном искусстве, его предполагаемой скучности и консерватизма («в России свобода должна быть заслужена», молодые советские артисты балета «не получают достаточно возможностей путешествовать за пределы России», «российская публика тоже хочет увидеть что-то новое». «Есть ли еще в России хореографы, способные отбросить устаревшие правила? — Я о таких не слышала. — Тогда осталась ли надежда? — Почти нет»). Во-вторых, М. М. Плисецкая критиковала Большой театр, его репертуар, «который под руководством Юрия Григоровича стал смертельно скучным. Только подумайте, ни один хореограф Большого театра не сочинил для меня балета!»[846].

После возвращения в Москву в июле 1977 года балерину пригласили в ЦК на беседу за чаем с заведующим Отделом культуры Василием Шауро. Их разговор не был записан, но по всей видимости танцовщица стояла на своем, заявляя о недовольстве «балетом Москвы» и досаждая чиновникам утверждениями, что Морис Бежар открыл «новый мир» танца[847]. На встрече также присутствовал Михаил Зимянин, главный редактор «Правды» при Брежневе и главный сторожевой пес коммунистической идеологии. Плисецкой пришлось договариваться с ним по поводу постановки Бежара, балеты которого были основаны на сексуальных фантазиях, а также умолять генсека дать на них добро.

Григорович тоже заинтересовался французским балетмейстером, и угнетенные артисты Большого не преминули донести на него за это, тем самым предотвратив переворот в верхах театра. Однако для примы Бежар выглядел полной противоположностью худрука. Бунтарь и пророк, не боявшийся грязных мыслей и безумных идей, стал для нее отдушиной. Он увидел в Плисецкой родственную душу, «свободную» артистку, столь похожую на него самого, но при этом тесно знакомую с «великой традицией»[848]. Наблюдателям за делами Большого за границей подобный отзыв не казался похвальным. Арлин Кроче высмеяла претенциозность Бежара, описав его хореографию как некогда модные одиночные номера на сцене ночного клуба, выдающие себя за философские трактаты. Она с трудом терпела их, а затем одним махом уничтожила, заявив: «Балеты Бежара выглядят как серьезные пародии на вещи, которые всерьез давно уже не воспринимаются»[849].

Плисецкая и французский хореограф начали совместную работу в Брюсселе в 1975 году. Там она выступила в возобновленном спектакле Бежара «Болеро», созданном в 1961 году. Танцовщица стояла на кроваво-красном столе, окруженная группой артистов, сидевших полукругом за ней, и еще одной группой на заднем плане. Идея была взята из либретто, написанного в 1928 году Идой Рубинштейн[850] и Брониславой Нижинской[851]. По сюжету восточная девушка-цыганка танцует на столе в испанском трактире, обольщая мужчин и возбуждая их желание, практически провоцируя на групповое насилие. Плисецкая начала соблазнительный ритуал под баскские мотивы, сочиненные Морисом Равелем. Она выучила всю партию за неделю, ведь идея поставить танец завладела ею год назад (балерина видела постановку в Дубровнике в 1974 году и утверждала, что ее письмо к Бежару, в котором она выразила горячее желание танцевать «Болеро», исчезло на советском почтамте, как и большинство писем, отсылаемых зарубежным адресатам). Движения давались ей «с трудом» из-за южных и восточных мотивов и перекрестных ритмов — четыре счета в танце накладывались на три счета музыкального сопровождения. Хотя окружавшим ее танцовщикам оказалось еще сложнее продираться через ритмические наслоения[852].

Старания увенчались успехом, танец выглядел продуманным и осознанным. И хотя постановка не была ее личным достижением — американка Сьюзен Фаррелл и артисты Бежара, мужчины и женщины, внесли свой вклад в эротическое представление, — все же балет стал вызовом, громким заявлением. Бежар воспевал Плисецкую в документальном фильме, он по-отечески приобнимал танцовщицу, когда та робко отворачивалась от камеры, внезапно став скромной гражданкой Советского Союза. Однако балерина яростно боролась за право постановки его «стриптиза», как называли балет в ЦК, в Москве, ссылаясь на собственные государственные награды и несколько десятков лет работы в Большом[853]. «Болеро» с неохотой пропустили на сцену в 1977 году, вместе с постановкой об Айседоре Дункан, созданной Бежаром специально для Плисецкой.

Протесты ревнителей русско-советской традиции не заставили себя ждать, как и в случае с «Кармен-сюитой» и даже «Иваном Грозным» Григоровича. Зрители с пуританскими взглядами набрасывались и на рыжеволосую диву, и на невозмутимого маэстро. Балетмейстер эпатировал и раздражал артистов, восклицая: «Постыдились бы!»[854] Защитники моральных ценностей боялись, что следующий спектакль — «Золотой век» — окажется еще более безвкусным, ведь в нем фигурировали гангстеры и перестрелки, кабаре, силачи и акробатки.

Однако результат был менее впечатляющим. «Золотой век» Григоровича являлся переделкой балета Якобсона и Шостаковича 1930 года. Из оригинального музыкального сопровождения выкинули рваные мелодии, все остальное подогнали таким образом, чтобы музыка стала более мелодичной. Два концерта для фортепиано и интермедия, сочиненные композитором для драмы по мотивам произведений Оноре де Бальзака, превратились в адажио, которые словно по карточкам были выданы герою и героине представления Борису и Рите. Борис (на премьере и гастролях партию исполнял Ирек Мухамедов), рыбак в русском приморском городке, должен спасти Риту (сначала танцевала Наталия Бессмертнова, а затем Алла Михальченко[855]) из грязного кабаре. Она сбегает оттуда и появляется в белых одеждах, как и Борис, начиная жизнь с чистого листа. Месяц и звезды благословляют влюбленных, прежде чем их личности растворяются в жизни коллектива. Народные празднества на берегу моря, открывающие балет, также завершают действие, и Борис и Рита скрываются в толпе.

Григорович принимал участие в создании иллюстрированной книги о балете, чтобы пояснить изменения, внесенные в оригинальную версию 1930 года, и его сотрудники тоже пытались отстоять постановку в статьях и рецензиях[856]. Они утверждали, что изначальный сюжет Александра Ивановского, переполненный событиями, мешал Шостаковичу воплотить свои идеи. Если бы тот сочинил музыку к «Золотому веку», будучи зрелым композитором, продолжали коллеги хореографа, то балет походил бы по ритму на то, что создал Григорович, хотя музыкальное сопровождение было по большей части заимствовано из версий 1930-х и 1950-х годов. Прошлое возникало в спектакле в качестве цитаты.

Однако и сам сюжет, словно взятый напрокат, стал карикатурой, как и дивертисмент, так что членам труппы Большого было сложно выступать с полной отдачей. Несмотря на сложности, они поработали на славу в постановке 1982 года, и на следующий год балет был показан на советском телевидении, а затем отправился на гастроли в 1987 году. «Невозможно не восхищаться артистами Большого и самим театром, — заключили репортеры Los Angeles Times. — Они мастерски продают свое искусство». Затем следовало несколько едких ремарок по поводу самого танца: «Труппа ведет себя неестественно, много жестикулирует, чванится, кружится и кривляется в неотразимом танце, соединившем точность ракетостроения и московскую страстность. Танцовщики второго плана, особенно Станислав Часов в роли невротичного конферансье ночного клуба, выглядят так, будто на кону их жизнь. Ведущим молодым артистам удалось показать собственные умения и усердие, даже несмотря на изматывающее и унизительное давление»[857].

Постановка ознаменовала конец эпохи не только Григоровича, но и всего Советского Союза. Через 6 дней после премьеры Брежнев умер, и с ним канула в небытие мягкая версия сталинизма, определявшая направление его политики. К концу жизни генсека его грудь скрылась за бесчисленными орденами, символами власти. СССР тащился вперед, уровень жизни был низким, но стабильным, с гарантией медицинского обслуживания и пенсий, диссиденты терпели притеснения, прошлое и будущее сменились вечным настоящим. «Это было навсегда, пока не кончилось», — как гласит название одной из книг о брежневском застое[858].

Плисецкая отказалась терпеть происходившее, посвятив последние годы в Большом реализации собственных творческих проектов. Она создала два камерных балета на музыку Родиона Щедрина, не требующих особых ресурсов или большого количества артистов. Оба представления основывались на текстах Антона Чехова и впервые объединили танец и произведения писателя. Как и предполагалось, процесс оказался напряженным, поскольку Григорович подверг ее остракизму. Чулаки и главные руководители Большого театра, пришедшие вслед за ним (включая Григория Иванова, занимавшего пост с 1976 по 1979 годы), также объявили балерине негласный бойкот. Она была вынуждена либо искать другую сцену, либо отстаивать себя перед министром культуры Петром Демичевым.

Плисецкая выбрала второй вариант и получила поддержку. Без сомнений, ее муж использовал собственный авторитет в качестве председателя Союза композиторов СССР. Итак, ее балеты появились на сцене Большого в 1980 и 1985 годах.

Первый балет «Чайка» был метатеатральным. В пьесе фигурируют актер, актриса и двое писателей. Сюжет повествует о постановке домашнего спектакля и полон отсылок к скандальной премьере чеховской пьесы в 1896 году. Следующая постановка Плисецкой «Дама с собачкой» оказалась более скромной. Премьера прошла в день 60-летнего юбилея балерины. Рассказ строится вокруг диалога между скромной провинциальной женщиной из приморского пансионата и неожиданно влюбившегося в нее москвича. Балет напоминает «Дон Жуана», но без эротических ноток и экзотических мотивов. Несмотря на это, спектакль выглядел достаточно «натуралистично», что неприятно удивило советских телезрителей, считавших, что детям нельзя смотреть на героиню, вступающую в отношения с мужчиной в два раза младше ее[859]. Оба артиста явно обладали огромной выдержкой, ведь они сыграли роли замужней дамы и женатого мужчины, страдавших от несчастливого брака и нашедших радость в любви друг к другу. Он задумчиво глядит на закат, мрачный и измученный, она смотрит на последние лучи солнца, застыв, как символичный айсберг.

Невозможно было вообразить на сцене Большого что-либо, столь отличное от «Спартака». Адаптация Чехова понравилась многим театралам. Драма проявлялась в жестах, в сдержанных па, в то время как октава переходит на полутакт. Техническая простота балета идеально подходила к размеренности буржуазных трагедий Чехова, но также очевидно знаменовала убывающие силы Плисецкой. Она больше не могла выступать в партиях легкомысленных девушек или заколдованных принцесс, но собственные постановки позволяли ей выходить на подмостки вплоть до пенсии. В молодости балерине казалось, что она может объехать весь свет, преодолевая время и пространство, но с течением времени вселенная уменьшилась до абстрактной точки.

Плисецкую обвиняли в высокомерно амбициозных проектах (точно так же, как и Васильева, когда тот решил поставить «Макбета» Шекспира в 1980 году), поговаривали, что ее балеты не выжили бы, не выступай в них она. Знатоки за пределами государства больше жаждали заявленного «формализма», нежели «терпения и выдержки». Аластер Маколей выразил недовольство «Анной Карениной» в рецензии для The New Yorker и, критикуя программу BBC о Большом театре, так отозвался о «Чайке» и «Даме с собачкой»: «Постановки Чехова были показаны отрывками, и между экранами телевизоров и зрителями сгустился туман непонимания»[860]. Стремясь отдалиться от чересчур очевидного стиля повествования Григоровича и грубости «пантомим без мимов», в которых одно и то же движение руки повторялось без изменений смысла, она забыла, что танец в себе, чистый танец, мог и вовсе не обладать смыслом[861].

Владимир Васильев и Наталия Бессмертнова в «Спартаке».

Ее избегали главный хореограф, артисты под его руководством, коммунисты и даже сама «стервозная богиня» Русь-матушка[862]. В 60 лет Плисецкая сосредоточила свою энергию на другом. Она стала руководителем и педагогом, давала мастер-классы и работала председателем жюри на конкурсах, проводившихся по всему миру. Балерина выступала с «Кармен-сюитой» в большинстве поездок, «Анна Каренина» и «Дама с собачкой» появлялись на сцене намного реже. Ближе к концу своих 60-х она поведала журналисту Джорджу Фейферу, что у нее было столько же шансов отдохнуть в Италии, как «слетать на Марс на метле»[863]. В один прекрасный день такая возможность у знаменитой примы появилась. С 1983 по 1985 год Плисецкая занимала пост художественного руководителя балетной труппы Римского оперного театра, а с 1988 по 1990 годы выполняла обязанности главы Испанского национального балета в Мадриде. «Чайку» выпустили на гастроли в Бостоне в 1988 году, спектакль включили в программу советско-американского культурного обмена. После представления Плисецкая выпустила под свод театра голубя — советский символ мира[864]. Она оставалась гражданкой Советского Союза вплоть до распада страны, но в 1980-х могла с легкостью принять подданство любого другого государства. Расстроенная неудавшимися попытками свержения Григоровича артистка покинула родину, как поступили до нее Стравинский, Дягилев, Барышников, Макарова и Нуриев, а также бесчисленные представители русско-советской интеллигенции. В 1991 году балерина переехала вместе с мужем в Вильнюс — город, где родилась ее мать, а затем в Мюнхен. Она была любима в каждом театре, кроме того, который так любила сама. Плисецкая ушла на покой с именем примы-балерины мировой сцены, но до конца жизни тосковала по московской сцене Большого[865].

Всю свою жизнь танцовщица боролась за, а не против России и считала ее своим домом, хотя и стала гражданкой мира. Даже те, кто никогда не видел выступлений Плисецкой, ощутили ее отсутствие на международной сцене. Она получила последнюю государственную награду в России (пополнив внушительную коллекцию со всего света) от президента Владимира Путина в 2000 году. Исполнительница отказывалась комментировать его политику и практически не упоминала о Большом театре в последние годы, давая понять любопытным, что сказала все, что хотела, в автобиографии.

* * *

Григорович отдал всю жизнь работе, даже не думая уходить в отставку, оставлять дела или передавать их преемнику. Он остался вечным повелителем театра. После окончания работы над «Иваном Грозным» хореограф стал организатором мероприятий в честь двухсотлетнего юбилея Большого в 1976 году. Вместе с Ивановым он боролся за бюджетные деньги на покраску и заделывание трещин в стенах перед началом официальных торжеств. Театр заполнили сотрудники Кремля, люди искусства, там был даже глава машиностроительного завода «Коммунар», в доме культуры которого выступали Максимова, Васильев и Плисецкая. «Правда» отметила, что после косметического ремонта Большой театр вновь «помолодел»[866].

Григорович поставил балет «Ангара» на музыку молодого композитора Андрея Эшпая. В основу сюжета легла популярная пьеса Алексея Арбузова «Иркутская история», часто появлявшаяся на сценах советских театров и адаптированная для кино и телевидения. Она повествует о простой советской женщине, чей муж утонул в реке Ангара, оставив ее одну с двумя детьми. Валентине приходится занять должность супруга и выполнять его работу, но героиня с легкостью справляется со всеми проблемами. «Ангара» оставалась в репертуаре Большого театра 8 лет. Ее сентиментальный сюжет предшествовал советскому фильму 1979 года «Москва слезам не верит».

После постановки «Золотого века» в 1982 году Григорович приостановил работу в качестве хореографа. Верховный Совет наградил его титулом Героя Труда в последний день 1986-го года, но бывший балетмейстер не ушел в отставку. Следующей весной «Советская культура» сообщила о начале «капитальной реновации» Большого, от фундамента до лепнины на потолках. Работы должны были начаться летом, как объяснил худрук, затем приостановиться на 3 месяца для представлений и продолжиться после. Во время запланированного закрытия на предполагаемые «2–3 года» балеты и оперы переместились на сцену Кремлевского дворца и Новую сцену, расположенную прямо напротив главного здания[867].

После нескольких лет экономической стагнации последний советский лидер Михаил Горбачев начал тщательный пересмотр основ Советского Союза. Он поднялся до самого высокого положения советской номенклатуры, хотя в юном возрасте водил комбайн в колхозе. Будущий руководитель государства занимал посты в региональных органах власти, в то время как мощь СССР постепенно угасала. Его попытки разобраться с плохо функционирующей индустрией и не вызывавшей доверия конституцией лишь ускорили приближающийся коллапс. Провинциальность Горбачева была очевидна каждому, кто видел его выступления на советском телевидении или слышал по радио, но вопреки всему он показал себя сильным лидером. Экономическая инициатива Перестройки провалилась, но за ней последовала политическая свобода, или гласность, хотя они и подорвали режим. Чернобыльскую катастрофу 1986 года невозможно было скрыть, ведь радиация распространилась по всей Европе. Генеральному секретарю ЦК КПСС не удалось разрешить этнический конфликт между Арменией и Азербайджаном. Советская империя трещала по швам.

Его правительство находилось в шаге от банкротства и не имело средств на реновацию театров оперы и балета. Чтобы выжить, артисты Большого были вынуждены давать огромное количество концертов. Зарубежная публика и критики продолжали принимать их, ведь танцовщики демонстрировали невиданную технику и упорство. Как и в прошлом, начиная с эры Санковской, наставниками ведущих артистов стали звезды (Уланова, Кондратьева), передававшие им свой опыт. Такая система могла иметь определенные минусы, так как выступления получались отполированными, не оставлявшими места импровизации, но это помогало сохранять традиционную атмосферу. Особенно хорошо это чувствовалось в 1986 году в Лондоне, несмотря на критиков, которым не понравились «плохо сделанные парики и обилие бирюзовых теней»[868]. Очереди за билетами казались бесконечными, после отъезда труппы многие скучали по пышности советского балета.

Спектакли Григоровича утратили блеск, присущий им во времена «холодной войны», но новое политическое направление заставило хореографа задуматься о насущных проблемах во время турне по Северной Америке. Ему предстояло разобраться с нападками Плисецкой, Васильева и Максимовой, а также падением морали в Большом. В июле 1990 года балетный критик New York Times Анна Киссельгоф осветила однодневную голодовку артистов, прошедшую в прошлом месяце. «Да, все катится по наклонной, — подтвердил хореограф. — То, что происходит сейчас в театре, отражает общую ситуацию в стране»[869].

Август 1991 года был отмечен провалившимся государственным переворотом и непрерывной демонстрацией балета «Лебединое озеро» по государственному телевидению. Плисецкая начала танцевать в постановке Григоровича 18 апреля 1970 года. Спектакль записали на пленку и с тех пор показывали во время праздников и после кончины очередного советского лидера. Трансляция «Лебединого озера» по телевизору означала, что происходят переломные события.

Балет показывали по всем каналам, пока танки входили в Москву в понедельник 19 августа. Попытка переворота под командованием Геннадия Янаева была организована КГБ и приверженцами коммунистической партии, выступавшими против Горбачева, чья либеральная политика ставила под угрозу существовавший строй. Нацеленный на реформы Борис Ельцин, недавно избранный президентом РСФСР, под дождем взобрался на танк перед зданием российского парламента, чтобы противостоять путчу. Он знал, что если переворот будет успешным, то одни из многочисленных наручников окажутся на его запястьях. Этого не произошло. Заговорщики были пьяны и неумелы, и еще до того, как закончился дождь, стало ясно, что происходит то, чего они так боялись, — железный занавес пал, обнажив коррупцию, ложь и репрессии, на которых государство держалось последние 7 лет.

Попытка совершить революцию не увенчалась успехом, как в 1917 году. Ельцин уничтожил Янаева в борьбе интересов. Горбачев был выпущен из-под домашнего ареста в Крыму, солдаты вернулись на базы. Небо вновь стало ясным, и солнце засияло над Россией, словно в финале «Лебединого озера», хотя некоторые советские старожилы до сих пор отказываются смотреть его, не желая вспоминать о событиях тех дней.

Советский Союз официально распался, но Россия все еще не осознавала себя автономным государством. Без бюджетных денег здание Большого постепенно превращалось в оседающую развалину, а то, что происходило на сцене, выглядело ничем не лучше. Унылая постановка «Дон Кихота» Григоровича строилась на заезженных приемах, не обладала изюминкой. Танцовщики, не нашедшие работы за рубежом, требовали заключения контрактов и окончания политики протекционизма, из-за чего бесталанные артисты обходили звезд. Многие жаловались, что крепостное право было отменено везде, кроме Большого театра и исправительно-трудовых лагерей. Владимир Коконин, бывший на тот момент директором, понимал, что нужны срочные изменения, и агитировал за созыв совета директоров. Худрук подал в отставку в ответ на угрозы забастовок, но прежде сам попытался убедить сторонников устроить стачку. 10 марта 1995 танцовщики отказались выходить на сцену, чего никогда не происходило раньше, в связи с чем отменили показ «Ромео и Джульетты». Оставшиеся коммунистические газеты, чьи голоса все еще доносились из преисподней в 1990-х, раскритиковали действия артистов, обвинив их в надругательстве над культурными достижениями России: «Известия» напечатали хронологию событий, которые «подтолкнули Большой к краю пропасти».

Предсказываемый коллапс стал бы «преступлением против российской культуры»[870]. Попавший в опалу Григорович все еще оставался балетмейстером театра.

Несколько художественных руководителей сменили друг друга на протяжение 1990-х, практически никто не внес заметного вклада в развитие театра, кроме Алексея Ратманского, который занимался новыми постановками на других сценах во время реновации главного здания. Открытие Новой сцены было анонсировано в 1987 году, но в действительности все произошло лишь 29 ноября 2002 года на месте, где раньше стояли ветхие жилые дома. В одном из этих зданий жил Александр Горский, о чем теперь напоминает лишь мемориальная табличка. Реновация Большого, походившая на возвращение к жизни, началась 3 года спустя, по требованию Дмитрия Медведева, президента, заменившего Путина между его вторым и третьим сроками. Григорович не принимал участия в реставрации. На данный момент Ратманский является самым плодовитым и востребованным хореографом в мире, но он ушел из Большого в 2008 году. Сейчас балетмейстер живет и работает в Нью-Йорке, отделенный 8-ю часовыми поясами от родного театра.

Григорович проводит бо́льшую часть времени на даче, наслаждаясь импортным коньяком, подносимым грузинской горничной. Он носит простые джинсы и фланелевые рубашки. Фотографии и афиши со всего света украшают стены лестничных пролетов и коридоров. Особенно выделяются модели театральных декораций и миниатюрный царский костюм, который однажды надел Мариус Петипа. Однако мало что напоминает о Большом театре, где хореограф провел несколько десятилетий, кроме нескольких очаровательных детских рисунков, вдохновленных «Щелкунчиком». Его дом стал алтарем, но не карьеры, а жизни балерины Наталии Бессмертновой[871], музы и второй жены балетмейстера. Она умерла от рака в 2008 году. Копия ее надгробного камня висит на стене гостиной.

Танцовщица обогатила роли, созданные супругом, оставаясь верной своему темпераменту в роли Жизели — роли, определившей ее карьеру. В «Иване Грозном» она сыграла зачарованную и чарующую Анастасию, будто сошедшую с византийской иконы, но ей также удавались и сложные партии с акробатическими номерами, как в финальной сцене «Золотого века». Балеты Григоровича были тенденциозны и далеки от романтической традиции, но белокожая черноволосая ведущая балерина заставляла зрителей вспомнить о временах Екатерины Санковской.

«Спартак» до сих пор играют в Москве и за рубежом, будто демонстрируя памятник времен марксистско-ленинской теории, прикрывающийся танцем. Для искушенных ценителей балета это скорее ископаемое, каким-то образом пережившее конец мезозоя в лице Советского Союза. «Легенда о любви» вернулась на сцену Большого в 2014 году, в день серебряного юбилея ее московской премьеры. После 22-летнего перерыва «Иван Грозный» был включен в программу сезона 2012–2013. По мнению критика из газеты «Коммерсант», его стоило рекламировать исключительно туристам в качестве «сувенира… русско-советской экзотики» наряду с матрешками, ушанками со значками с серпом и молотом, водкой и темным шоколадом в форме кремлевских башен[872]. Несмотря на это постановка «Ивана Грозного» окончилась полным провалом, когда ведущий танцовщик Павел Дмитриченко был арестован по подозрению в подготовке нападения на художественного директора Сергея Филина. Он провел 3 года в тюрьме как идеальный злодей на сцене и в жизни. По легенде, в XVI веке настоящий Иван Грозный приказал выколоть глаза архитекторам собора Василия Блаженного на Красной площади, чтобы они не смогли повторить свое произведение. Свидетельств об этом чудовищном преступлении не сохранилось, но в 2013 весь мир был потрясен попыткой Дмитриченко и его соратников ослепить Филина.

Григорович никак не прокомментировал скандал. Ничего подобного не могло произойти под его руководством, ведь лишь он назначал наказания, и мир русского балета, полный зависти, страстей и интриг, пользовался меньшей славой (за исключением Плисецкой), чем столь же темные миры британского или американского балета. В его время театр работал исправно, хотя жесткий контроль выдавливал всю жизнь из творческого процесса. Свобода, которая предлагалась танцовщикам, стоила дорого, что возмущало Плисецкую, старавшуюся показать, что между свободным танцем и танцем по указке мало общего. Она чувствовала себя хозяйкой самой себе, но Большой и коммунистический режим настаивали на обратном.

Татьяна Кузнецова честно описала жизнь в театре в эпоху Григоровича в книге, переведенной на английский язык, «Хроники Большого балета»[873]. На русском название обладает двойным смыслом, отсылая к хронической болезни. Плисецкая написала вводное слово и развеяла четыре «мифа» о руководстве Григоровича. Первый связан с убеждением, что худрук спас Большой, как советский институт, хотя самые популярные советские балеты «Красный мак» и полюбившийся публике «Ромео и Джульетта» на самом деле поставили другие хореографы. Успех Большого как гастролирующего театра также ставится под сомнение, поскольку самые известные гастроли в Лондоне в 1956 году были организованы до прихода Григоровича. Его предполагаемая «харизма» подрывается упоминаниями о грубом обращении с танцовщиками, а также неспособности воспитывать таланты. Перечеркнув прошлое, он не оставил после себя преемника, так что даже после официального ухода борьба за контракты велась под его наблюдением[874]. Однако критика жесткости балетмейстера имела и другой контекст. Кузнецова сводила с ним собственные счеты как журналистка и бывшая танцовщица ансамбля имени Моисеева[875]. Ее отец и дед, репрессированный Сталиным, также занимались танцами, а мать выступала рядом с Плисецкой. В отличие от Григоровича, сентиментально отзывавшегося о днях в Большом, она видела прошлое под другим углом.

Хореограф был дружелюбным и ласковым, когда пребывал в хорошем настроении, особенно после постановки «Мастера и Маргариты», но мог внезапно стать неприступным. После смерти Плисецкой 2 мая 2015 года он закрыл дверь прямо перед журналистами и своими ассистентами, чтобы побыть наедине с собственными мыслями.

Майя Плисецкая умерла у себя в доме, расположенном около Национального театра Мюнхена. Щедрин организовал частные похороны для жены, с которой прожил 57 лет. В Большом театре провели минуту молчания и изменили празднование ее 90-летия 20 ноября 2015 на мемориальное мероприятие. Россия и Большой театр воспитали в балерине волю преодолевать все ограничения, наложив на нее множество оков. Она стала по-настоящему свободной лишь под конец жизни. В своем завещании танцовщица пожелала, чтобы ее прах был развеян над родной землей.

Эпилог

Праздник окончания реставрации (которая обошлась Большому более чем в 680 млн долларов) 28 октября 2011 года обозначил обновление и возрождение театра. Работы продолжались 6 лет — последний год оказался более напряженным, чем пять предыдущих вместе взятых — и шли в период правления двух президентов, Владимира Путина и Дмитрия Медведева. Когда Большой вновь открылся, высшие слои русского общества восхищались величием и роскошью отреставрированного здания, невзирая на отставку руководителей проекта (включая бывшего мэра Москвы Юрия Лужкова) и превышение бюджета. Для тех, кто на открытии позировал перед камерами федеральных каналов, недочеты ничего не значили. В своей статье для «Московских новостей» под названием «Зеркало парада» музыкальный критик Юлия Бедерова писала, что парламентарии и звезды шоу-бизнеса интересовались скорее платьем Моники Беллуччи, чем исторически верным сочетанием охры, умбры, глины и извести в покрытии фасада[876]. Канал «Культура» подсчитал количество присутствовавших на спектакле блистательных особ, включая Плисецкую и Вишневскую, которые сидели в ложах на противоположных сторонах зрительного зала.

Большой театр, 15 мая 2015 года.

В преддверии праздничного вечера федеральное агентство, отвечавшее за реставрацию, завлекало журналистов удивительными сказками о чудесных реставраторах. Мастерство и правда впечатляло, даже в мельчайших деталях. Деминерализация известняковых колонн на входе помогла убрать последствия веков городского смога, и на свет появилась матовая молочно-белая поверхность. Театр выпустил отчет о проекте с поразительными данными: 2812 листов сусального золота использовали при отделке зрительного зала, 24 000 кристаллов были отшлифованы и повешены обратно на люстры. Результат должен впечатлять — и он впечатляет. Как отметил Аластер Маколей из New York Times, отреставрированный Большой «может стать самым роскошным театром на сегодняшний день»[877].

Неудивительно, что режиссер гала-концерта Дмитрий Черняков решил вывести на сцену сам Большой, показывая вместе с результатом и процесс реновации. Занавес поднялся, и зрители увидели шумную, грязную стройплощадку. Рабочие медленно собрались на передней части сцены и хором исполнили гимн «Славься» из оперы «Иван Сусанин» под аккомпанемент медных духовых и перезвон колоколов. Для тех, кто ведет подсчет: было сыграно не менее шести произведений Чайковского. Далее шли Прокофьев и Глинка, по два произведения каждого. Медведев, на тот момент президент Российской Федерации, вежливо аплодировал всему, кроме романса на стихи Пушкина с музыкой Рахманинова «Не пой, красавица, при мне» в исполнении Натали Дессе[878]. Романс был исполнен очень трогательно, но его текст отсылал к отношениям, которые у Грузии, как и у Украины, были с Россией довольно сложными.

Приглашения на праздничный вечер рассылались из Кремля, некоторые, предположительно, продавались онлайн за два миллиона рублей. Однако позвали далеко не всех людей, связанных с театром. Например, танцовщик Николай Цискаридзе еще до его увольнения и переезда в Санкт-Петербург в качестве ректора Академии Русского балета имени Вагановой слишком активно жаловался на низкие потолки в репетиционных залах и был вычеркнут из списка гостей.

Несколько дней спустя, 2 ноября, дирижер Владимир Юровский встал за пульт и провел официальное открытие сезона. Многие годы предполагалось, что для этого эпохального вечера будет выбрано сочинение Глинки «Жизнь за царя» — истинно русская опера, которую национальная идеология одобряла даже в советское время. Казалось, что великолепная новая версия будет исполнена на открытии Большого театра после реставрации, но обстоятельства изменились. Где-то по дороге от Министерства культуры и массовых коммуникаций к Совету попечителей Большого театра, и потом непосредственно к генеральному директору, выбор был сделан в пользу второй оперы Глинки, «Руслан и Людмила», — сказки для взрослых, основанной на одноименной поэме Пушкина. Возможно, выбор объяснялся наличием благополучного финала, которого нет в агрессивной антипольской «Жизни за царя». Или, возможно, не стоило оскорблять поляков, особенно после авиакатастрофы под Смоленском в апреле 2010 года, унесшей жизнь польского президента Леха Качиньского. Билеты было не достать, а их счастливые обладатели опасались, что приобрели подделку. В кассе настаивали на том, что билеты настоящие, особенно те, что продавались с рук за большие деньги (кассиры получали с этого прибыль). Внутри театра невозмутимый Юровский разговаривал с помощниками на трех языках и держался за счет огромного количества кофеина. Директор Черняков выглядел менее расслабленным, справляясь со сложным творческим вызовом: дирижер решил провести всю церемонию — целых пять часов — без каких-либо дублей. Опера «Руслан и Людмила», как и сам театр, представляла собой одновременно и воспоминание, и новое прочтение; она брала начало в прошлом и открывала путь в будущее. Традиционно тяжеловесное исполнение в духе лицемерного советского монументализма заменили на более старое и легкое, соответствовавшее изначальному замыслу автора. Представленная сценография в целом и декорации в частности были невозможны во времена Глинки или в любом другом современном оперном театре.

Большинству критиков все понравилось, но восприятие зрителей разделилось — крики «позор» дождем лились на актеров после острых третьего и четвертого актов (по телевидению сообщали, что в магическом саду, где была заключена героиня, ей будут делать экзотический тайский массаж, так что публика заранее настроилась неодобрительно). Консервативные опероманы с отвращением покачивали головами при виде мускулистой массажистки, танцующей кавказскую лезгинку (в которой очень много притопов ногами и взмахов руками) — эдакий намек на броский Крокус Сити Молл на окраине Москвы, принадлежащий азербайджанцам. Во время кинематографических антрактов свистели те, кто считал, что 5000 рублей — слишком высокая цена за поход в кино. Некоторые из тех, кто уходил до окончания мероприятия, выражали недовольство, хлопая восстановленными дверьми отреставрированных лож. Три четверти зрителей остались на местах и радовались представлению.

Черняков не только предусмотрел враждебную зрительскую реакцию, но и сумел встроить ее в представление. Искусно выполненные марионетки почти человеческого роста зло спародировали хоровод в первой сцене. Обычно горестная сцена смерти воина приобрела вид прерванной видеопередачи. Волшебница Наина высмеяла крикунов из толпы, а потом ушла в собольей шубе, прикрывающей гипс на руке (она упала в первом акте, и кость вправили во время затянувшегося антракта).

Нельзя не отметить два блестящих момента. Первый — дирижирование Юровского, с помощью тонких контрастов в темпе и тембре подчеркнувшее те места, где Глинка позаимствовал предположительно «русскую» музыку у таких итальянских композиторов, как Россини и Беллини. Второй — роскошно стилизованные исторические декорации к первому и пятому актам. Черняков представил публике экзотическую Россию своих фантазий. Прежде русские режиссеры показывали ее иностранным зрителям. Теперь же, как видно, этого хотели и на родине.

Заново отполированные полы Большого еще не утратили блеск, когда произошли ужасные события 2013 года. Они привели к отставкам, увольнениям, тюремным заключениям, тревожным размышлениям и истинному духовному поиску. Что же случилось с балетом Большого, с его прославленной труппой, которая воплощала революцию и войну в военной форме, но смогла вернуться к белым одеждам, олицетворявшим этику и мораль? Потеряла ли она свою душу? Недоброжелатели и приверженцы схлестнулись в дебатах о состоянии театра — и нации, — говоря о распространившемся ощущении некой болезни, внутреннего надлома. Однако сущность исчезнувшей души, подобно самому балету, оставалась неопределенной, эфемерной и аморфной конструкцией. Большой театр стал Большим на заре Наполеоновских войн, когда его искусство прониклось национальной идеей. Однако она в меньшей степени оживила его душу, чем мощные, яркие танцовщики на сцене, казалось, парившие над грязью московских улиц XIX века. В театре создавалось высокое искусство, но, как ни парадоксально, русская балетная школа не осознавала своего величия, пока не прославилась по всему миру — начиная с Мариинского театра в Санкт-Петербурге до театров в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. Можно представить, как Большой страдал от подобной несправедливости. В XX веке он наконец-то стал образцовым театром, но его исполнители все еще сохраняли отстраненность от мирового культурного процесса — на этот раз из-за очевидной идеологической составляющей, которой были пронизаны их партии на сцене. Когда рухнул Советский Союз, в стране наступил хаос, а затем к власти пришел Путин, и сияющий особый стиль Большого потускнел. Странности тех, кто не знал ничего, кроме репетиционного зала и сцены, обнажились вместе с междоусобицами, несправедливостью и злоупотреблениями за кулисами. Жизнь на улицах становилась смертельно опасной, как и, казалось, жизнь в театре.

Почти за столетие до того, как Черчилль назвал Россию «загадкой, упакованной в тайну, спрятанную в непостижимость», Николай Гоголь написал сатирическую пародию на происходившее в стране. В 1842 году он опубликовал поэму «Мертвые души», где души крепостных покупают и продают в пророческом подобии биржевого пузыря будущего. В книге помещики представлены гротескно жестокими, а крестьяне — неотесанными мужланами. По мнению Гоголя, в России не просто найти позитивные ценности. В самой основе ее бытия лежат низменные начала, покрытые облаком интриг и псевдодуховного бреда. Нарратив ширится, интерпретации реальных событий тонут в деталях и фактах. Россия всегда отличалась умением генерировать множественные значения, описывать противоположные реальности, намекать, что мы можем так и не узнать правду, которой, возможно, и нет вовсе.

В конце первого тома поэмы тройка лошадей несется по заснеженной степи, и гоголевский рассказчик размышляет о конечной цели этой сумасшедшей гонки. Завершится ли она? Если да, то чем? Возможно, Санковская, Уланова и Плисецкая в собственные тяжелые времена задавались тем же вопросом и отвечали на него скорее балетными па, чем словами, и пот стекал по их спинам. Недавно свой ответ дала усыпанная драгоценностями прима-балерина ассолюта Светлана Захарова. Когда ее спросили о будущем балета в России, она ответила: «Только Богу известно, что с нами будет»[879]. Звезда, парящая над рядовыми исполнителями, тем не менее использовала множественное число, подразумевая под «нами» — танцовщиков. Она имела в виду, что артисты балета известны недоверием к контролирующим их балетмейстерам и администраторам и могут рассчитывать только друг на друга. Такие взаимоотношения — элемент их стиля, нечто объединяющее. Как написала Арлин Кроче о советском периоде балета Большого: «Танцовщики, с их опытом и театральным инстинктом, который, кажется, есть у каждого, искали поддержку друг у друга… Иных ресурсов не существовало»[880]. Однако любви к России-матери оказалось недостаточно, чтобы удержать их в родном доме.

К концу 2008 года Алексей Ратманский покинул коллектив, уволившись с должности художественного руководителя Большого. Старая гвардия, например Цискаридзе, не принимали его нововведений, что, в свою очередь, заставило хореографа продвигать молодых перспективных звезд в ущерб прежним и отсеивать несогласных. В итоге последовали даже «ночные телефонные звонки и угрозы»[881]. Ратманский ушел со своего поста, чтобы избежать преследований, и принял должность постоянного хореографа American Ballet Theater в Нью-Йорке.

И в России, и в США он заставил зрелое искусство балета снова выглядеть свежим и молодым. Недавно историк танца Дженнифер Хоманс предположила, что со времен Джорджа Баланчина балет особо не изменился и, вероятно, медленно уходит в прошлое. «Мир не терпит ангелов, которые желают учить нас морали, — говорит она, — и если людям хочется чего-то бесплотного, пиксели подойдут лучше, чем феи и эльфы»[882]. Но такое решение может оказаться слишком простым. Классическая музыка умирала тысячу раз — как и опера, и балет, но все же они продолжают жить. Ратманский обогатил балетный репертуар, воссоздав некоторые русские произведения, которые либо подвергались цензуре, либо никогда не имели шанса быть увиденными из-за удушающих политических ограничений сталинской эпохи. Он — противоречивый хореограф и, кажется, верит, что, если бы история пошла по другому пути, нарративные балеты на современные темы преобладали бы над холодными модернистскими абстракциями Баланчина и Стравинского. Хореограф предпочитает постановки в сослагательном наклонении, вариант «если-бы-то», и посвятил себя тому, чтобы сделать эту альтернативную историю реальной. Работая вне России и выступая с постсоветской точки зрения, Ратманский предлагает собственное измерение послереволюционных десятилетий XX века.

Кажется также, что он намерен освободить балет от худших инстинктов. Постановщик заинтересован в сюжетах и персонажах, но выдвигает на передний план танец, убранный Григоровичем из репертуара Большого за счет увеличения темпа, изменения балетных элементов и удвоения количества движений в отрезок времени. Музой Ратманского стал советский композитор Шостакович, бывший в юности (но не в поздние годы) мятежным бунтарем. Композитор пострадал от советского режима, как, впрочем, и весь русский балет. По словам писательницы и журналистки Венди Лессер, постановки Ратманского на его музыку кажутся словно «созданными сверхчеловеком Мафусаилом», «с энтузиазмом воспринявшим лихорадку первых революционных лет, в страданиях пережившим жестокие репрессии Сталина и их последствия, и затем возродившимся в космополитичном XXI веке в новом качестве, позволяющем оглядывать историю с определенного расстояния»[883]. По мнению Ратманского, балет — все еще неуправляемый и буйный ребенок, которому только предстоит раскрыть свой потенциал. Его искусство стало ритмичнее, чем в Большом, а балетные номера заиграли по-новому.

В 2003 году хореограф попробовал возродить мятежный дух запрещенного в 1936 году спектакля «Светлый ручей», не отказываясь от истории. Таким образом он срежиссировал и балет, и его принятие публикой, сделав акцент на интригах против Шостаковича и Федора Лопухова, оставаясь верным их замыслу, но в то же время реализовывая возможности произведения — и танца — для современного зрителя. Пожилая пара тоскует по юности, сидя на дачной веранде. Шостакович пародировал их ностальгию так же, как Лопухов и как Ратманский. Журналистка Валери Лоусон с восторгом описывает результат, включая диалог героев, вспоминающих ушедшую молодость в жалком подобии па-де-де, в итоге ставшем возвышенным. «Она просит, чтобы ее подняли в финале, и когда мужчина опускается на колени, чтобы принять ее вес, балерина обнимает его за плечи, — пишет критик, — излучая радость в финальной позе». Постановка, добавляет Лоусон, вызывает в памяти старый добрый Бродвей. Ратманский включает сюда подобие танцев в клубах и цирковые трюки. На фоне игр с переодеваниями и забавных ситуаций персонажи еще и справляются со сбором гигантского урожая с колхозного огорода, перевыполняя план сталинской пятилетки по развитию сельского хозяйства. В качестве аллюзии на донос на оригинальный балет в газете «Правда», в котором критиковалось кукольное, марионеточное поведение танцовщиков, хореограф заставил их двигаться, будто запутавшись в веревочках кукловода. Самым остроумным эпизодом «Светлого ручья» в постановке 2003 года стал выход Сергея Филина в костюме балерины. Лоусон говорит, что в одном из спектаклей роль отдали Руслану Скворцову, и тот «держал руки в присущей романтической традиции нелепо-приторной позиции» и был обвит вздымающимся тюлем[884]. Насмешка кроется в абсолютной неестественности эпизода: танцовщику-мужчине сложно (и непривычно) двигаться, как Анна Павлова, — да и балерине с легкой щетиной вряд ли удалось бы соблазнить старика в его собственном доме. Появившаяся жена хозяина, конечно, и раньше видела, что ее муж поддается женским чарам, и, теряя терпение, дает ему пощечину.

Ратманский также смахнул пыль с агитпроп-спектакля «Пламя Парижа», впервые поставленного в 1932 году Василием Вайноненом. На вечере открытия Большого в 2011 году показали отрывок из этого балета. События «Пламени Парижа» происходят на третьем году Французской революции, которая, в свою очередь, становится аллюзией на революцию в России. Под французские революционные песни, цитируемые свободно и буквально, повстанцы штурмуют дворец Тюильри, выгоняют притеснителей и триумфально танцуют на площадях Парижа. Оригинальная хореография прославилась массовыми сценами, так что настоящая балетная революция состояла в переносе акцента с центральной пары исполнителей на группу людей — важнейший коммунистический принцип. Основой эстетики при Сталине была человекоориентированность, но советские хореографы, например Лопухов, никогда не понимали духа народа. Массовые сцены всегда казались ему неуместными, анахроничной пародией на настоящие народные танцы. Соцреализм рассказывал о светлом будущем, а не об окружающей серости. Доктрина также обращалась к известным сказаниям прошлого, чтобы правители меньше обращали внимание на реальную разруху, сосредоточившись на поразительных театральных представлениях.

Ратманский решает эту проблему, успешно стилизуя стилизации. Каким-то образом он превращает догмы 1930-х в искреннюю драму, используя аспекты, прежде казавшиеся эстетически бесперспективными, и демонстрируя, что и в них можно найти сильные стороны. В его постановке есть кое-какие причуды — с нездоровым оттенком, как сказала Сара Кромптон про лондонскую постановку 2013 года с Наталией Осиповой и Иваном Васильевым, русскими танцовщиками, ныне процветающими, живя в разных странах. Хореограф был приверженцем «великолепных прыжков через всю сцену»[885], которые толпы людей восторженно и неистово приветствовали, размахивая носовыми платками. Ликование заканчивается глухим стуком гильотины, а агитпроп-праздник превращается в нечто вроде самокритики. Французско-советская идеология, лежащая в основе сюжета, внезапно становится жуткой. Танцовщики медленно подходят к авансцене и выглядят будто фигуры, сошедшие с плаката, или неморгающие мертвецы. Это собственная трактовка Ратманского, ее нет в оригинальном сценарии, представляющем историю как последовательность: считается, что все события вызывают последствия, пусть пока и не понятые.

Казалось, хореограф стремится сказать, что ему нравится советская эстетика, но он не любит политики. Или хочет, чтобы политика стала другой, или чтобы сам балет был другим. Реализацией подобного желания постановщик награждает себя, когда заглядывает в заброшенный советский репертуар, чтобы воскресить балетное прошлое ради будущего. В недавних постановках-воскрешениях трех балетов Чайковского: «Щелкунчик», «Спящая красавица» и «Лебединое озеро» развиваются новые сложные отношения между артефактом из архива, знакомыми приемами из любимых постановок и новым вдохновением. Целое больше, чем просто сумма его частей, и оно выглядит роскошно, как единый мираж, простирающийся из прошлого в будущее. В самые вдохновенные моменты в балетах Ратманского один слой времени накладывается на другой, иногда в ослепительном блеске, иногда в сдержанном сиянии. Великие художники задают простые вопросы: не правда ли, танцовщики красивы? Ратманский спрашивает: а остальные люди?

В то же время Большой театр и Кремль, которые разделяет площадь, продолжают спорить не о настоящем или прошлом, а о будущем. Никакого единого опыта у них, конечно, нет, его заменяют рожденные разумом историков мифы про нацию, культуру и искусство. Президент Владимир Путин окружен небольшой группой последователей; их мотивация и намерения не всегда известны широкой публике. Во многом его администрация, состоящая из глав министерств, олигархов и ФСБ, опирается на советское и имперское наследие. Бюджет страны связан с ценами на нефть, а СМИ напоминают своими читателям не только о материальной, но и о духовной мощи, скрытой в российском черноземе, о величии освоенного и неосвоенного географического пространства от Балтики до Тихого океана. Россия поддерживает стремление народа к дальнейшей экспансии — чтобы достичь размеров империи при Екатерине Великой.

Культивировавшийся на сцене Большого театра нарратив о его огромном вкладе в отечественную культуру, начиная с XIX века, очень важен для национального российского дискурса. Владимир Путин возрождает эту идею вслед за императором Николаем I, чье правление включало в себя расширение территорий, подавление восстаний и использование идеологического потенциала Русской православной церкви. Как и нынешнему президенту, Николаю импонировал образ сильного мужчины, не ограниченного навязанным Западом рациональным материализмом. Каждая страна живет в собственной идеологеме, а правда с фактами могут быть разными. Сегодня в России задача СМИ и финансируемого государством искусства — создание образов, поддерживающих возрожденческую, имперскую миссию Путина. Подавление инакомыслия и продвижение традиционных ценностей религиозными и культурными деятелями оставляет свой след, даже несмотря на то, что правительство превозносит успехи борцов с репрессиями и консерватизмом более ранних периодов[886]. Возможно, тем самым признается, что даже художники, согласившиеся на компромисс, обладают настоящей русской душой.

Большой театр — самый важный из всех русских культурных институтов, а балет — самое русское из всех искусств. С момента основания Большого в 1776 году правительство рассматривало театр как символ власти, идеологической или коммерческой, а иногда — и той и другой. Его балет — мощный, бравурный, намеренно подчеркивающий собственную историческую значимость, — в свою очередь несет в себе нечто символическое. Ведь русскость (или американскость или любая коллективная идентичность) — это процесс, представление. Следуя имперским императивам, оно, возможно, привязано к месту, но место — это больше, чем территория.

Во многих произведениях русской философской мысли духовное и рациональное объединяются в утверждении, что человеческий опыт безграничен, а желание беспредельно. Существование лежит за пределами самости, а мир лучше всего постигается не через скрытые в мозгу процессы, а через интуицию и творчество, величественные, даже с риском разрушения. Сжечь Москву ради победы над Наполеоном — значит, принести жертву ради выживания. Этот эпизод стал сюжетом произведений искусства, но на него и смотрели как на искусство.

Москву регулярно перестраивали с 1612 года, а Большой — с начала XIX века. Приверженцы консерватизма порицают реновацию 2011 года, но и сам город, и Большой театр как учреждение, как икона, ставит прошлое на службу настоящему, возвращаясь назад, чтобы переписать хронику событий. Традиция изобретается заново и записывается телами поколений танцовщиков Большого, показывается зрителям на родине или за границей, иногда продается для получения прибыли, а в остальных случаях — хранится как наследство, полученное по праву рождения.

Историю театра и балета с самого начала до нынешнего времени можно рассказать в обычном, простом стиле. Потрясения и травмы сопровождают проверки и увольнения. Повествование следует собственным внутренним законам, танцовщики живут своей жизнью, посвящая ее искусству, все стремятся вперед. Большой получил новый старт, когда в 2013 году на должность директора назначили Владимира Урина, а с 2016 года балетом стал руководить Махар Вазиев. Они унаследовали не только привычные клише и репертуар, но и правду, и саму душу, скрытые за декорациями: балет — самое жестокое и прекрасное искусство, где мечта и дисциплина требуют от исполнителей стремления к ангельскому в противостоянии демоническому. Результаты этого процесса в Большом театре раз за разом оказываются потрясающими с художественной точки зрения, но катастрофическими в личностном и физическом плане. Однако танцовщики продолжают танцевать, надеясь вырваться за границы «здесь-и-сейчас» и попасть в вечность. Выбора нет. В конце концов, танцевать — значит, освободить тело, а вместе с ним и разум.

Благодарности

Я горд выразить безграничную признательность всем тем, кто помог мне в ходе написания книги. Вначале и прежде всего, я низко кланяюсь своему помощнику в Санкт-Петербурге Илье Магину, полиглоту и гению энциклопедического знания, прекрасному знатоку политики, культуры и жизни в России в XIX веке. Илья, следуя интуиции, обнаружил в Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Санкт-Петербурге важнейшие документы о Майкле Медоксе и Императорских театрах. История об осле и инцидентах в Большом — его работа. Я благодарю исследователя за обсуждение проекта в Москве за кружкой пива и за находку в другом историческом архиве (РГАНИ) писем Майи Плисецкой Никите Хрущеву. Присутствие Ильи чувствуется почти на каждой странице начальных глав, и я рассматриваю весь текст в большей степени как его труд, а не свой, хотя и отвечаю за все его недостатки.

Также я очень благодарен Сергею Конаеву, чье знание русского балета и архивных источников бесподобно. Он ответил на огромное количество вопросов по электронной почте и лично, снабдил меня основными источниками, исправил неточности в именах и датах и провел меня в изысканные залы Большого, где на стальных полках в стальных шкафах рядом с другими сокровищами хранятся записи 1877 репетиций «Лебединого озера». Как ему и положено, благодаря своей эрудиции Сергей пользуется большим успехом при исторических постановках в Москве, Париже и Нью-Йорке. По этой причине я очень благодарен за потраченное время и консультации.

Я спешу также поблагодарить Аластера Маколея, который в этом году и прошлом был для меня настоящим другом. Он щедро поделился своим глубоким знанием и любовью к балету, самому сложному из искусств, по моему мнению — в некотором смысле столь же требовательному к поклонникам, сколь к исполнителям. Он принимает вызов как никто другой. Его строгие замечания, указывавшие на ошибки, неправильные толкования и недоразумения, существенно улучшили планы глав. Любой совет Аластера всегда был абсолютно верен, и я надеюсь, что в конечном варианте книги смог приблизиться к изяществу и точности его собственной прозы.

Я благодарен Татьяне Кузнецовой за то, что она обучила меня русскому танцу и открыла для меня архив своего деда. Татьяна происходит из старинного легендарного балетного рода, и для меня было честью принять от нее несколько рекомендаций, касающихся последних глав. Спасибо также Нине Николаевой за материалы о Матильде Кшесинской; Пилару Кастро Кильцу, изучавшему карьеру Сергея Филина для меня, а также трудившемуся в Нью-Йоркской публичной библиотеке над биографическим материалом о Плисецкой; Лизе Шнайдер за получение и анализ записей выступлений Плисецкой; Дарье Колтунюк за поиск отзывов в Хельсинки, экспрессивный энтузиазм и идею 7-й главы; и разносторонней Лауре Онг, собиравшей полезные статьи о Большом театре в старых газетах. Известный славист Борис Вольфсон с безмерной добротой исправил некоторые переводы и сам перевел огромное количество страниц, с учетом архаизмов, распространив свою эрудицию буквально на все. Брюс Браун предоставил недостающую информацию и таким образом спас меня от провала в 1-й главе, в то время как Роланд Джон Вили, ведущий англоязычный историк русского балета, дал важные указания к 4-й главе. Его книгу о Мариусе Петипа ждут с нетерпением. Как всегда, я выражаю признательность моему любимому другу и коллеге Сирил Эмерсон, которая быстро схватывает сложные концепции, ускользающие от моего понимания, и своим примером мотивирует меня стараться сильнее.

Я также говорю спасибо уважаемому российскому историку балета Елизавете Суриц. Было удовольствием попасть в ее дом и слушать воспоминания о советской эре в Большом, в том числе о скандале вокруг постановки Григоровичем «Лебединого озера». Я благодарен Кристине Эзрахи за ее мысли и советы, касающиеся партитур Хачатуряна; Элизабет Штерн за собранную в Санкт-Петербургских архивах информацию о «Красном маке» и «Пламени Парижа»; танцевальному критику Марине Харс за чтение черновиков двух глав; и моим ученикам за их проницательность: Моргану Нельсону, обратившему внимание на хитросплетения русских балетных прослушиваний, и Колби Хайленду, тонко почувствовавшему специфику методики Вагановой. Также я признателен за ответы на вопросы, помощь и поддержку Эллен Барри, Энтони Кроссу, Тине Фейланд, Джемме Фаррелл, Линне Гарафола, Лесли Гетц, Роберту Гресковичу, Венди Хеллер, Сандре Джонсон, Владимиру Юровскому, Юлии Хаит, Нелли Кравец, Стивену Коткину, Наталье Парахиной, Дмитрию Неустроеву, Сергею Прокофьеву-младшему, Тиму Шоллу, Сэмюэлю Стюарду, Наталье Стрижковой, Раймонду Стультсу, Ричарду Тарускину, Эдварду Таймеру, Сухуа Сяо, Шону Уокеру и Джен Зарт.

Моя дорогая подруга Галина Злобина предоставила фотоматериалы и важные документы из Российского архива литературы и искусства. Я обязан Галине возможностью печататься и описанием несколько театральных спектаклей в Принстоне. Мария Чернова и Наталья Машечкина из Бахрушинского музея проявили терпение и доброту при выдаче мне исторических документов; как и Людмила Сидоренко из архива библиотеки Московского отделения СТД; и Лидия Харина вместе с вдохновенным персоналом музея Большого театра. Я благодарен непринужденной и многозадачной Катерине Новиковой, которой Большой доверил связи с общественностью, администраторам театра и танцовщикам, с которыми она меня познакомила. Отдельно я должен сказать спасибо Светлане Лункиной, позволившей мне ощутить магию танца примы-балерины в кампусе Принстона в ходе визита в 2013 году.

Мой редактор в Norton, Кэти Адамс, подбадривала меня незаслуженной похвалой, а позже объяснила, что на самом деле имела в виду. Она обладает алхимической силой, превращающей руду в малахит, и отныне я знаю о важности хронологической организации в научной работе. Точно также я благодарен Памеле Мюррей из Knopf за ее комментарии к черновику, Джону Эверетту Брэнчу-младшему и Рэйчел Мэндик за техническое редактирование.

Уилл Липпинкотт убедил меня, что книга может быть написана, исправил ее план и, заключив контракт, научил меня говорить на эту тему.

Сердце и, несомненно, душа проекта принадлежат Элизабет Бергман, тщательно изучавшей черновики и редакции, устранявшей нелепые фрагменты, исправлявшей переходы, находившей новые ритмы и достававшей страницы из камина, убеждая меня в их ценности. Она делала очень много на протяжении долгого времени, и мы нашли великий смысл и цель в подарке нашей дочери, которой посвящена эта книга.

Пояснения к главам

Глава 1. Хитрый фокусник

Наиболее большой корпус материалов о Майкле Медоксе и Петровском театре содержится в Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Санкт-Петербурге и Российском государственном архиве древних актов (РГАДА) в Москве. Некоторые документы процитированы в монографии Ольги Чаяновой 1927 г., на которую я опирался в данной главе. Важнейший документ РГАДА — прошение Медокса к императрице Марии Федоровне в 1802 г. — размещен в оригинале в статье М. П. Пряшниковой «Английский предприниматель М. Медокс», также упоминаемой ниже. Дополнительные источники: Благово Д. (Елизавета Петровна Янькова), «Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком» — Санкт-Петербург: типография А. С. Суворина, 1885. С. 203–205; Симэн Джеральд Р. «Michael Maddox: English Impresario in Eighteenth-Century Russia» // Slavic Themes: Papers from Two Hemispheres / под ред. Б. Кристы и др. — Нойрид: Hieronymus, 1988. С. 321–326; Хайфилл Филип Х., Бернхим К. и Лангханс Эдвард А. «A Biographical Dictionary of Actors, Actresses, Musicians, Dancers, Managers & Other Stage Personnel in London, 1660–1800» / 16 вып. — Карбондэйл: Southern Illinois University Press, 1973–1993. С. 10, 49. Информацию об И. И. Бецком и его жизни в Воспитательном доме я почерпнул из работы Рансела Давида Л. «Mothers of Misery: Child Abandonment in Russia» — Принстон: Princeton University Press, 1988. С. 31–61. Данные по билетам в Петровский театр были получены из афиш, воспроизведенных Н. П. Араповым и Августом Роппольтом в «Драматическом альбоме с портретами русских артистов и снимками рукописей» — М.: Университетская типография и В. Готье, 1850. С. 417, 419. Упоминание о включении Медоксом (заведомо или по ошибке) в кассу театра датируется 21 февраля 1782 г. и содержится в РГАДА (ф. 16, д. 575, ч. 1, л. 7), подробности о работе буфета — в РГИА, 758, оп. 5, д. 626 (Французский поставщик общественного питания был обязан ежегодно выплачивать руководству 300 рублей из его поступлений) и в Русском кулинарном словаре: http://dic.academic.ru/contents.nsf/dic_culinary/. Информация о конфликте Медокса, Леопольда Парадиза и Воспитательного дома: РГИА ф. 758, oп. 5, д. 314, 316, 441. Детали контракта Парадиза, а также сведения о долге в 250 рублей придворному композитору Бахману: РГИА, ф. 757, оп. 5, д 441, ф. 758, оп. 3, д. 314 и ф. 756, оп. 5, д. 51. «Пародийный маскарад» описан в работе Коллин МакКуилен «The Modernist Masquerade: Stylizing Life, Literature, and Costumes in Russia» — Мэдисон: University of Wisconsin Press, 2013. С. 39–61. Диалог «Странники» по случаю открытия нового Петровского театра Александра Аблесимова опубликован Н. И. Новиковым в 1780 г. (доступно на Google.Книги). Часы, которые Медокс сделал для Екатерины Великой, можно посмотреть по ссылке http://kraeved1147.ru/chasyi-m-medoksa-hram-slavyi/. О Жан-Жорже Новерре см. Хоманс Дж. «Apollo’s Angels: A History of Ballet» — Нью-Йорк: Random House, 2010. С. 68–97, 73–74.

Глава 2. Наполеон и после

При подготовке этой, а также следующей глав я извлек огромное количество бесценной информации из фундаментального исследования Красовской В. М. «Русский балетный театр от возникновения до середины XIX века» — Санкт-Петербург: Лань: «Планета музыки», 2008. Рассказывая о К. Л. Дидло, я опирался на работу Мэри Грэйс Свифт «A Loftier Flight: The Life and Accomplishments of Charles-Louis Didelot, Balletmaster» (Мидлтаун, CT: Wesleyan University Press, 1974), 81–114 и 136–76; о пожаре в Москве и московской жизни в 1812 году в целом, включая (с помощью Толстого) доходы аристократии — на публикацию Александра М. Мартина «Moscow in 1812: Myths and Realities» // Tolstoy on War: Narrative Art and Historical Truth in «War and Peace» / под ред. Рика МакПика и Донны Тассинг Орвин — Итака и Лондон: Cornell University Press, 2012. С. 42–58. Великолепным источником информации о фиаско Наполеона в России стала книга Адама Замойского «Moscow 1812: Napoleon’s Fatal March» — Нью-Йорк: HarperCollins, 2004, к которой я обратился за сведениями о Кутузове, Бородинской битве, кампании Наполеона в целом и т. д. Данные о балетном образовании в империи я черпал из книги Леоновой М. К., Ляшко З. Х. «Из истории Московской балетной школы (1773–1917)». Часть 1. — Москва: МГАХ, 2013. (Данное издание содержит списки выпускников из года в год, а также биографии театральных мастеров, связанных с училищем и Имперским театром.) Строительство Большого Петровского театра было описано А. И. Кузнецовой и Я. Либсон в книге «Большой театр: история сооружения и реконструкции здания» — Москва: «Альфа-Принт», 1995. С. 35–63, 184–91.

По воспоминаниям Евдокии (Авдотьи) Истоминой, исполнявшей ведущую партию в «Кавказском пленнике», А. С. Пушкин просил ее брата «написать ему о Дидло, о черкесской девушке Истомине, которой он добивался, словно Кавказский пленник»; Swift, A Loftier Flight, 171. Истомина, долгое время бывшая музой Дидло, также известна как первая русская балерина, танцевавшая на пуантах.

О деталях музыкальной карьеры Верстовского я узнал из работы Геральда Абрахама «The Operas of Alexei Verstovsky» — 19th-Century Music 7, no. 3 (1984): 326–35; электронный доступ: http://www.greatwomen.com.ua/2008/05/07/nadezhda-vasilevna-repina-verstovskaya/. О русских корнях музыки Глинки можно прочитать в трудах Ричарда Тарускина «Defining Russia Musically» — Принстон: Princeton University Press, 1997), 25–47; и Марины Фроловой-Уолкер, «Russian Music and Nationalism: From Glinka to Stalin» — Нью Хэвен и Лондон: Yale University Press, 2007.

Описывая русский балет времен Наполеона, я не мог не обратиться к его сравнению с французской балетной школой той же эпохи. Лучшим источником по этой теме является Айвор Гест, «Ballet Under Napoleon» — Лондон: Dance Books, 2002). На с. 119 моей книги упоминается Вальберх, а на 381–413 — парижский период Дидло.

Глава 3. Словно отблеск молнии. Карьера Екатерины Санковской

Устав о цензуре Цензурного комитета Министерства народного просвещения доступен по ссылке: http://www.opentextnn.ru/censorship/russia/dorev/law/1804/. История об императоре Николае I, который приказывает танцовщикам петербургских театров «учиться обращаться с саблями», рассказана Эдвардом Радзинским в «Alexander II: The Last Great Tsar» — Нью-Йорк: Simon & Schuster, 2006. С. 38; об Императорском балете, который был гаремом, с. 239. Тот факт, что спектакль «Восстание в серале» носил профеминистский характер, кажется, не произвел на правителя впечатления, по крайней мере, положительного. См. Joellen «Feminism or Fetishism? La Revolte des femmes and Women’s Liberation in France in the 1830s» // Rethinking the Sylph: New Perspectives on the Romantic Ballet / под ред. Линна Гарафола — Мидлтон, CT: Wesleyan University Press, 1997. С. 69–90. О приеме в России Марии Тальони и Фанни Эльслер я написал, опираясь на Роланда Джона Уайли и его работу «A Century of Russian Ballet: Documents and Eyewitness Accounts, 1810–1910» (Элтон: Dance Books, 2007), с. 81–89 и 173–77; история о сатиновых туфлях рассказана К. А. Скальковским в книге Александра Плещеева «Наш балет. 1673–1899. Балет в России до начала XIX столетия и балет в Санкт-Петербурге до 1899 года» (Санкт-Петербург: А. Бенке, 1896), с. 109. Страницы 130–131 описывают волнение, вызванное Екатериной Санковской на «Сильфиде» 16 сентября 1846 г. Детали ее контракта, информация о доходах и проблемах со здоровьем зафиксированы в личном деле, которое хранится в РГАЛИ, ф. 659, оп. 4, ед. хр. 1298. Я также опирался на «Книгу балета» Дмитрия Ивановича Мухина (Музей Бахрушина, ф. 181, № 2, лл.118–78).

Контракт Луизы Вайсс с Московскими Императорскими театрами в 1845–1847 гг. хранится в РГИА, ф. 497, оп. 1, д. 10616; РГИА ф. 497, оп. 1, д. 11478, л. 1, описывает ограбление, случившееся в ее квартире 15 марта 1847 г. Дата включения газового освещения театра указана в мемуарах К. Ф. Вальца «65 лет в театре» — Ленинград: «Академия», 1928. С. 36–37. О «Северной пчеле», первой газете, публикующей публичные обзоры, написано в книге О. Петрова «Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века» — Москва: «Искусство», 1982. С. 66. РГИА ф. 780, оп. 2, д. 66, лл. 1–3 дает представление о правилах, регулирующих написание обзоров, начиная с 1848 года. Для сравнения Андреяновой и Санковской я использовал статью в «Литературной газете», опубл. там же. С. 226–28. 26 ноября 1949 г. О. Петров также включает в «Московские ведомости» статью, в которой смутно упоминаются зарубежные выступления Санковской: «Не только Москва, но и Париж, Гамбург и многие другие европейские города были оглушены аплодисментами, когда она вдохновляла их своим искусством, в компании знаменитых балерин» (там же, с. 246). О проституции можно прочитать в публикации: «Three Centuries of Russian Prostitution» — pravda.ru, от 30 апреля 2004 г.

Дело Авдотьи Аршининой было проанализировано юристом Александром Любавским в «Русских уголовных процессах», вып. 1 — Санкт-Петербург: Общественная польза: 1867. С. 193–222. Фельетон, опубликованный в газете «Московский городской листок», иллюстрирует события маскарада, предшествовавшие домогательствам, а также жестоко высмеял бедную девушку за ее низкопробный французский. Чтобы обойти цензуру, в заметке Авдотью переименовали в Анюту, что само по себе является неприятной отсылкой к мрачным народным песням о потерянной или злополучной любви, например, которую пела крестьянка-героиня Анюта в популярной комической опере «Мельник — колдун, обманщик и сват»: «Всю мою молодость / В конце концов, я не видела радости». Текст в газете гласит: «Маскарад в театре. Женщина в маске Домино: „Оставьте меня, монсеньор“ [Laisse moi, monsieur]. Усатый: „Нет, нет, прекрасная маска, я не оставлю тебя“. Д., убегая, говорит себе: „Он пьян“. Усатый, поймав ее: „Я люблю тебя. Мы уходим“. Д. Усатому: „Оставьте же меня!“ Уважаемому господину: „Придите мне на помощь!“ Мужчина: „Анюта, это ты?“» («Московский городской листок», 9 января 1847 г., 26). Дело, кажется, позже послужило источником вдохновения для авторов художественной литературы. Сюжет «Красной маски», детективной истории Ната Пинкертона 1909 года, приближается к обстоятельствам происшествия с Аршининой.

Официальные отчеты об уроне, нанесенном Большому театру пожаром, содержатся в РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 14484.

Глава 4. Империализм

После ухода Верстовского руководство Московских Императорских театров часто менялось, должность управляющего Конторой часто переходила от одного неадекватного или равнодушного дворянина к другому: Леонид Львов находился на посту с 1862 по 1864 гг.; Василий Неклюдов — с 1864 по 1866 гг.; Николай Пельт — с 1866 по 1872 гг.; Павел Кавелин — с 1872 по 1876 гг.; Лаврентий Обер — с 1876 по 1882 гг.; Владимир Бегичев — с октября 1881 по май 1882 года, и, всего через два месяца после него — Евгений Салиас-де-Турнемир. Ситуация стабилизировалась с приходом Павла Пчельникова, который занимал это место до 1898 года. В течение двух лет, с 1886 по 1888 гг., Пчельников направлял доклады председателю Центрального комитета иностранной цензуры Аполлону Майкову, а тот, как и инспектор репертуара Островский, стремился убрать из Большого балетмейстера Богданова. Пчельников, однако, защищал хореографа и помог ему продержаться на работе до 1889 года. К сожалению для Богданова, Александр III тоже был замешан в интригах.

Владимир Теляковский занимал директорский пост с 1898 по 1901 гг. Как и его предшественники, он зависел от волеизъявления влиятельных наставников Императорских театров в Петербурге: статс-секретаря Андрея Сабурова, кто руководил театрами с 1858 по 1862 гг.; графа Александра Борха, с 1862 по 1867 гг.; Степана Гедеонова (сына Александра Гедеонова и директора Эрмитажа), с 1867 по 1875 гг.; барона Карла Кистера (бывшего придворного казначея), с 1875 по 1881 гг.; франкофила-дипломата и театрального реформатора Ивана Всеволожского, с 1881 по 1899 гг.; князя Сергея Волконского, с 1899 по 1901 гг.

Жизнь Альберто Кавоса и окружения была описана его внуком Александром Бенуа в автобиографическом труде «Мои воспоминания в пяти книгах» — М.: «Наука», 1980. С. 36–40. Запрет на курение зафиксирован в документах, хранящихся в РГИА ф. 497, оп. 2, д. 15906. Деятельность инспектора освещения Императорских театров отражена в источниках РГИА ф. 497, оп. 2, д. 19317, которые содержат описание инцидента 1863 года; Поджог и взятка за сахар описаны в ф. 497, оп. 2, д. 25074, лл. 239, 414. Детали контрактов с французским механиком: ф. 497, оп. 2, д. 19321; с Михаилом Арнольдом — д. 19322. РГИА ф. 497, оп. 2, д. 25120 описывает запрет на чрезмерное количество вызовов на бис (более трех), а д. 25489 дает примеры расходов, вычитаемых из денежных поступлений. О мадмуазель Рашель и ослице можно прочитать в: ф. 497, оп. 2, д. 14472.

Повествуя о коронациях XIX века, я опирался на блестящее исследование Уортмана Р. С. «From Alexander II to the Abdication of Nicholas II, vol. 2 of Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy» — Принстон: Princeton University Press, 1995–2000. С. 19–57, 212–70, и 340–64. Также я обращался к хроникам Российской империи в книге Коткин С[887]. «Stalin», 3 vols. — Нью-Йорк: Penguin Press, 2014. 1: 56–60 (Реформы Александра II), 61–62 (охранка) и 66–67 (Крымская и русско-турецкие войны).

Благодарю Сергея Конаева за его неоценимую помощь в анализе «Лебединого озера» и его контекста, а также за предоставление черновой копии репетиционной скрипичной партитуры: П. И. Чайковский «Лебединое озеро». Балет в 4-х действиях. Постановка в Московском Большом театре 1875–1883. Скрипичный репетитор и другие документы / под ред. С. Конаева, Б. Мукосея — Санкт-Петербург: «Композитор», 2015. Также выражаю признательность Роланду Джону Уайли за информацию о Дон Кихоте (переписка по электронной почте, 10–20 ноября 2014 г.). Я написал этот раздел, основываясь на его работах: «Tchaikovsky’s Ballets: Swan Lake, Sleeping Beauty, Nutcracker» — Оксфорд и Нью-Йорк: Clarendon Press, 1985. С. 25–62, 92–102, и 242–74. «The Life and Ballets of Lev Ivanov: Choreographer of The Nutcracker and Swan Lake» — Оксфорд и Нью-Йорк: Clarendon Press, 1997. С. 170–83. «Tchaikovsky» — Оксфорд и Нью-Йорк: Oxford University Press, 2009. С. 100–102, 134–37, 369–71, и 413–17. Мне также помогли статьи Елизаветы Суриц «„Лебединое озеро“ 1877 года». Также Сельмы Джин Коэн «The Problems of Swan Lake» // in Next Week, Swan Lake: Reflections on Dance and Dances — Ганновер: University Press of New England, 1982. С. 1–18.

Раздел про Цезаря Пуни основан на работе Айвора Геста «Cesare Pugni: A Plea for Justice» Dance Research 1, № 1 (Весна 1983): 30–28; про Людвига Минкуса — на труде Роберта Игнатиуса Летелье «The Ballets of Ludwig Minkus» (Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2008), 5–59. Информация о службе Александра Горского содержится в РГАЛИ ф. 659, оп. 3, yed. khr. 932. Я также обращался к сборнику «Балетмейстер А. А. Горский: Материалы, воспоминания, статьи» / под ред. Е. Суриц, Е. Беловой — Санкт-Петербург: «Дмитрий Буланин», 2000. В материалах РГИА ф. 497, оп. 8, д. 55 размещена информация о поставке реквизита «Дон Кихота» из Петербурга в Москву для инновационной постановки Горского. О «Царстве теней»: Линн Гарафола, «Russian Ballet in the Age of Petipa» // The Cambridge Companion to Ballet / под ред. Марион Кант — Кембридж: Cambridge University Press, 2007. С. 156.

Символизм пасхальных яиц Карла Фаберже описан Ричардом Уортманом в «From Alexander II to the Abdication of Nicholas II», 278–81; см. также «Imperial Eggs» Fabergй. 50 таких яиц были сделаны в 1885–1916 гг., однако не все из них сохранились. Информацию про Распутина я черпал в труде Джозефа Т. Фурмана «Rasputin: The Untold Story» — Хобокен: John Wiley & Sons, 2013. С. 97–101 (авария на корабле), 103–104 (гемофилия и попытки преодолеть ее с помощью гипноза), 192 (мультфильм про Распутина и царицу), и 223–224 (Смерть Распутина).

Глава 5. Большевики

Убийство царской семьи описано Робертом К. Масси в работах «The Romanovs: The Final Chapter» — New York: Random House, 1996. С. 3–11. А также «Nicholas and Alexandra» — New York: Random House, 2012. С. 533–62. Кроме того, я обращался к Стивену Коткину («Stalin», 3 vols. New York: Penguin Press, 2014. 1: 280–81). Мое описание революции и Гражданской войны также заимствовано из его работы (с. 86–421). Описывая жизнь Горского в 1917–1918 гг., я опирался на статью Е. Я. Суриц «А. А. Горский и московский балет» // «Балетмейстер А. А. Горский: Материалы, воспоминания, статьи» / под ред. Е. Суриц, Е. Беловой — Санкт-Петербург: «Дмитрий Буланин», 2000. С. 49–55. Биографическая справка о Елене Малиновской взята из предисловию к ее именному фонду в РГАЛИ (1933 г.); такие детали, как, например, цены на обувь, использовавшуюся артистами Большого в 1917–1919 гг., содержится в РГАЛИ ф. 648, оп. 3, ед. хр. 31. Я глубоко признателен балетному критику Татьяне Кузнецовой за письмо о карьере и успехах ее деда Владимира Кузнецова (переписка по электронной почте, 3–4 января 2015 г.). Как родственница жертвы политических репрессий, критик получила доступ к досье В. Кузнецова. Она сообщает, что его «архив» состоит из последнего письма из Томска, нескольких фотографий и бюрократических документов.

Большинство документов послереволюционного периода содержится в фонде Большого театра РГАЛИ, но я также использовал копии протоколов, взятые в библиотечном архиве Союза театральных деятелей (СТД). Информация о жизни Екатерины Гельцер получена из статьи Александра Колесникова «Екатерина Гельцер» // Русские богини / под ред. Т. Деревянко — Москва: АСТ-Пресс, 2011. С. 118–33. Еще я использовал неопубликованную монографию о балерине В. В. Макарова (1945–1946 гг.), включающую расшифровки интервью, договор 1909 г. и другие материалы: Музей Бахрушина, ф. 152, № 205. Ф 257, нос. 1–2 содержит недатированные письма Гельцер к Собещанской, описывающие изучение «Русского танца» из «Лебединого озера». Ее послужной список с 1909 по 1917 гг. имеется в РГАЛИ, ф. 659, оп. 3, ед. хр. 802. Детали отношений Гельцер и Маннергейма взяты из электронного источника: http://photo-element.ru/story/nappelbaum/nappelbaum.html (фотография 1924); Джонатан Клементс, Mannerheim: President, Soldier, Spy (Лондон: Haus Publishing, 2010), 42 и 298 n. 13 (опуская слухи о том, что у них с Маннергеймом был сын). Полезные сведения, также были извлечены из работы Е. Суриц «Soviet Choreographers in the 1920s» / пер. Линн Виссон и Салли Бэйнс Дурхам — Лондон: Duke University Press, 1990. Главным образом с. 142–53, 162–65, 231–54. Политический контекст «Красного мака» описывается С. Коткиным в «Stalin, 1» (с. 625–33) и Эдвардом Тайерманом в «The Red Poppy and 1927: Translating Contemporary China into Soviet Ballet» (документ был представлен на симпозиуме Колумбийского университета «Russian Movement Culture of the 1920s and 1930s» 13 февраля 2013 г.). Последний описывает отношения связь «Красного мака» и пьесы Сергея Третьякова «Рычи, Китай!», рассказывающей об английской канонерской лодке на реке Янцзы, которая угрожает разрушением деревни в качестве мести за затонувший корабль американского торговца пряностями. Конкуренция между Курилко и Федоровским описана С. Чеховым («Вблизи Михаила Чехова» // Вопросы театра: Сборник статей и публикаций / под ред. К. Л. Рудницкого — Москва: ВНИИ Искусствознания, СТД РСФСР, 1990. С. 136.

Глава 6. Цензура

О «Стальном скоке»: Лесли-Энн Сэйерс и Саймон Моррисон, «Prokofiev’s Le Pas d’Acier (1925): How the Steel was Tempered» // Soviet Music and Society under Lenin and Stalin: The Baton and Sickle / под ред. Нила Эдмундса — Нью-Йорк: Routledge, 2004. С. 81–104. О Викторе Смирнове я черпал информацию из статьи С. Конаева «По прозвищу Уж. О судьбе либреттиста» [Программа Большого театра] — Москва: ГАБТ, 2005. С. 38–41. Я также узнал о втором балете Шостаковича из работы С. Моррисона «Shostakovich as Industrial Saboteur: Observations on The Bolt» // Shostakovich and His World, ed. Laurel Fay — Принстон: Princeton University Press, 2004. С. 117–61. За оценку крестьянина в «Светлом ручье» я обязан Е. С. Власовой, «1948 год в советской музыке» — Москва: «Классика» — XXI, 2010. С. 155–64. Материалы о «Леди Макбет Мценского уезда» хранятся: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5283, оп. 3, д. 694. Доказательство того, что автором знаменитых статей «Правды», осуждающих Шостаковича, является Д. Заславский, представлено в буклете Евгения Ефимова, основанном на документах самого Заславского. См. «Сумбур вокруг „сумбура“ и одного „маленького журналиста“» (Москва: «Флинта», 2006).

Подробная информация о трех «советских» балетах Прокофьева в работе Саймона Моррисона «The People’s Artist: Prokofiev’s Soviet Years» (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2009), 31–39 и 106–10 (Romeo and Juliet); 258–65 (Cinderella); 348–56 и 368–69 (The Tale of the Stone Flower). Во время исследований спектаклей Григоровича, а также комсомола и «Каменного цветка», я опирался на книгу Кристины Эзрахи «Swans of the Kremlin: Ballet and Power in Soviet Russia» («Лебеди Кремля») (Питтсбург: University of Pittsburgh Press, 2012), 118–28. Говоря о трех балетах Хачатуряна, я ссылаюсь на труд Харлоу Робинсона «The Caucasian Connection: National Identity in the Ballets of Aram Khachaturian» // Identities, Nations and Politics after Communism, ed. Roger E. Kanet — Нью-Йорк: Routledge, 2008. С. 23–32. Информацию о балете «Счастье» я взял из: «О балетах» Арама Хачатуряна из сборника «Хачатурян. Статьи и воспоминания» / под ред. И. Е. Попова — Москва: «Советский композитор», 1980. С. 131; «Хачатурян. Ното-библиографический справочник» / ред. Л. М. Персон — Москва: «Советский композитор» 1979. С. 15–16. А также www.khachaturian.am/rus/works/ballets_1.htm. О Микояне, Сталине и термальных источниках Крыма: С. Коткин, «Stalin», 3 vols. (Нью-Йорк: Penguin Press, 2014. 1: 465–66; Подробная информация о чистках: Р. Конквест, «The Great Terror: A Reassessment» (New York: Oxford University Press, 2008), с. 246–47 (о Микояне), 306–07 (о Мейерхольде и Райх), 431–35 (о падении Ежова). Арест и смерть мужа Марины Семеновой описан в ее некрологе, опубликованном в The Guardian, June 15, 2010. Скандал в Союзе советских композиторов 1948 года был оценен в различных трудах, включая, например, статью Л. Максименкова «Shostakovich and Stalin: Letters to a ‘Friend’» // Shostakovich and His World / ред. Лорел Э. Фей — Принстон: Princeton University Press, 2004. С. 43–58.

Основной источник информации об императорском цензорском органе печати («Главное управление по делам печати») и балете 1885 года «Светлана — славянская княжна» (пост. А. Н. Богданов): РГИА, ф. 497, оп. 6, д. 3679, л. 59.

Глава 7. Я, Майя Плисецкая

Директорами Большого театра в разное время были:

1951–1955 гг. — хоровой дирижер и композитор Александр Анисимов (1905–1976);

1955–1959, 1963–1970 гг. — композитор Михаил Чулаки (1908–1989);

1959–1961 гг. — Георгий Орвид (1904–1980; в молодости — трубач оркестра Большого театра);

1961–1963 гг. — Василий Пахомов (1909–1989);

1970–1972 гг. — оперный дирижер и пианист Юрий Муромцев (1908–1975);

1973–1975 гг. — композитор, партийный деятель Кирилл Молчанов (1922–1982);

1976–1979 гг. — актер и партийный деятель Георгий Иванов (1919–1994);

1979–1988 гг. — Станислав Лушин (род. в 1938 г.);

1988–1995 гг. — бывший чиновник Министерства культуры Владимир Коконин (1938–2005); занимая пост, он был свидетелем распада СССР и отставки Юрия Григоровича;

1995–2000 гг. — танцовщик и хореограф Владимир Васильев (род. в 1940 г.). При этом В. Коконин остался в должности исполнительного директора, которая была упразднена с созданием Попечительского Совета Большого театра в 2001 г.;

2000–2001 гг. — режиссер Геннадий Рождественский[888] (род. в 1931 г.);

2000–2013 гг. — Анатолий Иксанов (род. в 1952 г.), в прошлом директор Малого театра в Москве и БДТ им. Товстоногова в Санкт-Петербурге. При нем в Большом развернулась масштабная реконструкция. Однако конфликтная ситуация, назревшая в театре, стоила ему директорского кресла;

2013 — наст. время — см. Владимир Урин (род. в 1947 г., ранее — директор МАМТ им. Станиславского и Немировича-Данченко).

После отставки Григоровича балетной труппой руководил В. Васильев (в 1995–1997 гг. в альянсе с Вячеславом Гордеевым, в 1997–2000 гг. — с Алексеем Фадеечевым и Ниной Ананиашвили). В 2001–2003 гг. пост занимал Борис Акимов, которого сменил Алексей Ратманский. В 2008 году меньше чем на год должность перешла к Юрию Бурлаке, а затем — Сергею Филину.

В этой главе я опирался на заметки, сделанные мною на даче Юрия Григоровича на юго-востоке Москвы. Благодарю Руслана Пронина и Сухуа Сяо за организацию визита, Сергея Конаева — за доступ к дирижерским партитурам «Легенды о любви» и «Спартака», а также Мэттью Хоннегера, в чьих исследованиях обнаружились подробности «Спартака» и «Золотого века». О лондонском турне балета Большого театра я консультировался с Кристиной Эзрахи, автором книги «Swans of the Kremlin: Ballet and Power in Soviet Russia» («Лебеди Кремля») — Питтсбург: University of Pittsburgh Press, 2012. С. 137–168 и 201–231. О «Чайке» я узнал из статьи С. А. Давлекамовой «Ожидание» — «Театр», № 4 (1981): 21–30.

Также я использовал информацию о событиях августа 1991 г., описанную в работе Виктора Шебештьена «The K.G.B.’s Bathhouse Plot», опубликованной в New York Times 20 августа 2011 г.

Информация об Анатолии Кузнецове и «Лебедином озере» получена из беседы с его дочерью Татьяной Кузнецовой в Москве в мае 2000 года. Кроме того, я благодарен Татьяне за ее понимание творческого пути Юрия Григоровича. Подробная информация о выставке Expo 67 представлена на сайте http://www.collectionscanada.gc.ca/expo/053302_e.html.

~ ~ ~

Примечания

1

Описание покушения на Сергея Филина составлено на основе интервью с Екатериной Новиковой, Ольгой Смирновой и Николаем Цискаридзе в марте 2013 г., интервью со Светланой Лункиной в феврале 2013 г. в Принстонском университете; интервью с Дилярой Тимергазиной — в ноябре. Для дополнительной информации см. Саймон Моррисон, More Tales from the Bolshoi, London Review of Books от 4 июля 2013, 21–22; The Bolshoi’s Spinning Dance of Power, International New York Times, от 25 ноября 2013. Идея преемственности у Баланчина и Эштона традиций Петипа исходит от Алексея Ратманского, как считает Аластер Маколей.

2

Мария Прорвич — вторая супруга Сергея Филина. Родилась в Москве. В 1996 окончила Московскую государственную академию хореографии (класс Софьи Головкиной) и была принята в балетную труппу Большого театра.

3

Князь Петр Васильевич Урусов (1733–1813 гг.) — русский антрепренер, губернский прокурор Москвы.

4

Майкл Джордж Медокс (1747–1822 гг.) — английский инженер, театральный антрепренер, основатель Петровского театра — первого общественного музыкального театра Москвы, предтечи Большого театра.

5

Альберт Катеринович Кавос (1800–1863 гг.) — русский архитектор итальянского происхождения, академик архитектуры Императорской академии художеств, известный главным образом как строитель театров.

6

Шлегель К. Moscow, 1937 («Террор и мечта. Москва 1937») / перевод на англ.: Родни Ливингстон — Кембридж, Великобритания: Polity Press, 2011. С. 511.

7

Там же. С. 514, 517.

8

Спектакль играли не в Большом, а в Музыкальном театре Немировича-Данченко.

На создание оперы Тихона Хренникова вдохновил Владимир Немирович-Данченко, руководитель Музыкального театра. Хренников приступил к работе в 1936 году. Либретто писали Алексей Файко и автор первоисточника Николай Вирта, который работал над пятой картиной, а ранее выпустил собственную инсценировку романа под названием «Земля». Им помогали сам Немирович-Данченко и коллектив театра. Первая редакция оперы была готова к 1939 году. Премьера состоялась 10 октября 1939 года. Постановку осуществил Немирович-Данченко, дирижером выступил Евгений Акулов.

Впервые на оперной сцене был воссоздан образ Ленина, не получивший, однако, музыкального воплощения.

28 октября того же года состоялась премьера в Театре оперы и балета имени С. М. Кирова в Ленинграде, а 20 декабря — в Киеве, где присутствовал сам Хренников.

9

Балет Т. Хренникова, либретто В. Боккадоро и Б. Покровского. Первое представление: Москва, Большой театр, 30 января 1976 г.

10

Перрон В. Inside Sergei Filin’s Bolshoi Ballet (дополненная версия) / Dance Magazine, январь 2013.

11

«Черные лебеди. Новейшая история Большого театра» / сост. Б. С. Александров — М.: «Алгоритм», 2013.

12

«Большой Вавилон», реж. Ник Рид (Нью-Йорк: HBO Documentary Films, 2015).

13

Социальная сеть Facebook признана в России экстремистской. Деятельность компании Meta на территории РФ запрещена.

14

Барри Э. Harsh Light Falls on Bolshoi After Acid Attack — New York Times, 18 января 2013.

15

Барри Э. Wild Applause, Secretly Choreographed — New York Times, 14 августа 2013.

16

«Болт» — соч. 27, балет в двух действиях Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Премьера состоялась 8 апреля 1931 года в Ленинградском театре оперы и балета (либретто Виктора Смирнова, хореография Федора Лопухова). Премьера современной версии (либретто Виктора Смирнова в редакции Алексея Ратманского, хореография Алексея Ратманского, дирижер-постановщик Павел Сорокин) состоялась 25 февраля 2005 года в Большом театре в Москве.

17

Уокер Ш. Bolshoi Dancer Pavel Dmitrichenko Jailed for Six Years over Acid Attack — The Guardian, 2 декабря 2013.

18

Браун И. Opinion: How Can the Bolshoi Rise Again? / thearts desk.com, 4 декабря 2013.

19

Прима-балерина ассолюта — титул, присуждаемый наиболее выдающимся артисткам балета. Быть признанной прима-балериной ассолюта — редкая честь, традиционно предназначавшаяся только самым выдающимся танцовщицам поколения.

20

Джон Кранко или Крэнко (1927–1973 гг.) — английский артист балета и балетмейстер неоклассического направления.

21

Собчак К. «Николай и чудотворцы».

22

Profile: Pavel Dmitrichenko — BBC.

23

Плисецкая М. I, Maya Plisetskaya («Я, Майя Плисецкая») / перевод на англ. Антонины В. Буис — New Haven and London: Yale University Press, 2001. С. 158

24

Там же. С. 246.

25

Моррисон С. The Bolshoi’s Latest Act, NYRblog.

26

Монахэн М. Olga Smirnova: Dancing in the Dark / The Telegraph, March 25, 2013.

27

Джордж Баланчин (1904–1983 гг.) — один из крупнейших хореографов ХХ века. Наиболее оригинальную часть его творчества составляют одноактные бессюжетные балеты. Окончил Петроградское хореографическое училище в 1921 г. (ученик П. Гердта, С. Андрианова, Л. Леонтьева). Артист Мариинского театра в 1921–1924 гг. В 1924 г. Баланчин уехал за границу; в 1925–1929 гг. балетмейстер в труппе С. Дягилева. В 1934 г. в США организовал балетную школу и труппу, которая с 1948 года носит название New York City Ballet. Баланчин — один из немногих зарубежных хореографов, создавших постоянную труппу со своим репертуаром.

28

Сэр Фредерик Уильям Малландейн Аштон (1904–1988 гг.) — английский балетмейстер, один из ведущих западноевропейских хореографов своего времени. Возглавлял труппу Королевского балета в 1963–1970 гг. Наравне с Кеннетом Макмилланом — создатель английского балетного репертуара; автор первого национального английского балета.

29

Наталия Романовна Макарова (род. в 1940 г.) — советская и американская артистка балета, балетмейстер-постановщик и драматическая актриса. Солистка Ленинградского академического театра оперы и балета имени Кирова, заслуженная артистка РСФСР (1969 г.), в 1970 г. осталась на Западе, не вернувшись с гастролей. Будучи прима-балериной Американского театра балета (Нью-Йорк) и Королевского балета (Лондон), сотрудничала со многими ведущими балетными труппами мира.

30

Михаил Николаевич Барышников (род. в 1948 г.) — советский и американский артист балета, балетмейстер, актер, коллекционер, фотограф, общественный деятель. Заслуженный артист РСФСР (1973). «Невозвращенец» в СССР, оставшийся в Канаде во время гастролей в 1974 году. Номинант на премии «Оскар» и «Золотой глобус» в категории «Лучший актер второго плана» за роль в фильме «Поворотный пункт» (1978). Командор ордена Трех Звезд.

31

Кромптон С. «Михаил Барышников: „В России все — чертова мыльная опера“» / The Telegraph, 3 июля 2013.

32

Мария Тальони (1804–1884 гг.) — знаменитая балерина XIX века, балетный педагог, представительница итальянской балетной династии Тальони. Ввела в балет пачку и танец на пуантах.

33

Фанни Эльслер (1810–1884 гг.) — австрийская танцовщица, младшая сестра Терезы Эльслер. Одна из известнейших балерин XIX века, соперничавшая на сцене с Марией Тальони; прима-балерина Парижской оперы в 1834–1840 годах.

34

Клака — организованная группа людей, слаженно хлопающих на спектаклях.

35

Хоманс Д. «Ангелы Аполлона: История балета» — New York: Random House, 2010. С. 382.

36

Махар Хасанович Вазиев (род. в 1961 г.) — советский и российский артист балета, педагог и деятель хореографии. Народный артист России (2021). Солист балета Ленинградского академического театра оперы и балета им. С. М. Кирова — Мариинского театра (1979–1995 гг.), художественный руководитель его балетной труппы (1995–2008 гг.), руководитель балета миланского театра Ла Скала (2009–2016 гг.). Художественный руководитель балета Большого театра (с 2015 г.)

37

Браун И. Makhar Vaziev Appointed Bolshoi Ballet Head — Ismene Brown Arts Blog.

38

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329 (А. Осипов, «Антрепренер прошлого века»), л. 5.

39

По мнению русского мемуариста Филиппа Вигеля — одного из главных сплетников эпохи.

40

Цитаты в этом абзаце взяты из рассказа Александра Чаянова Venediktov («Венедиктов») в сборнике Red Spectres: Russian Gothic Tales from the Twentieth Century / пер. на англ. М. Магира — Нью-Йорк: The Overlook Press / Ardis, 2013. С. 69–70. Готическая литература процветала в России в тревожное время смены власти — от распадающегося имперского режима к укреплению Советского Союза. Большинство прекрасных произведений в этом жанре были уничтожены вместе с их авторами. Чаянова приговорили к расстрелу за измену родине во время Большого террора 1937 года, но не за его творчество. Он был заклеймен как предатель, ставящий под сомнение необходимость принудительной коллективизации российских, украинских и казахских сельскохозяйственных земель. За это социолог и писатель был приговорен к пяти годам заключения в трудовых лагерях. Почти сразу после освобождения мужчину расстреляли. Жизнь его двух сыновей была под угрозой из-за родства с антисоветским саботажником. Жена Ольга, историк театра и эксперт по Петровскому театру, также была арестована в 1937 году, но освобождена из лагеря после смерти Сталина.

41

Хьюттон С. П. Bristol and Its Famous Associations — Бристоль: J. W. Arrowsmith, 1907. С. 23.

42

Хеймаркет — лондонская улица в Сент-Джеймсе в Вестминстере. Идет с севера на юг, от площади Пикадилли до улицы Пэлл-Мэлл. В старину Хеймаркет считался кварталом красных фонарей. С начала XVIII века здесь действовало несколько театров, из которых важнейшим был Королевский театр, построенный в 1705 году по проекту Джона Ванбру — здание многократно перестраивалось, нынешнее относится к 1897 году (архитектор Чарльз Фиппс).

43

Панч — персонаж английского народного театра кукол. Впервые появился в Англии в 1662 году в представлениях итальянских марионеточников. Со временем стал постоянной маской шута в кукольных представлениях. Панч — это горбун с острым крючковатым носом, в остроконечном колпаке. Он гуляка, плут, весельчак и драчун. На подмостках театра Панч приобрел сценического партнера — Джуди, вместе они вот уже несколько сотен лет составляют дуэт. Панч близок по характеру с такими персонажами, как Пульчинелла, Полишинель, Петрушка.

44

Розенфельд С. М. Strolling Players & Drama in the Provinces, 1660–1765 — Кембридж: Cambridge University Press, 1939. С. 149.

45

Там же. С. 196.

46

«Санкт-Петербургские ведомости», ном. 81 от 9 октября 1767 г.

47

Прянишникова М. П. «Английский предприниматель М. Медокс в России» // ежегодник 2005 года «Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология» / под ред. Т. Б. Князевской — Москва: «Наука», 2013. С. 223.

48

Чаянова О. Э. «Театр Медокса в Москве, 1776–1805» — Москва: «Работник просвещения», 1927. С. 23.

49

«Московские ведомости», ном. 77 от 23 сентября 1780 г. С. 477.

50

«Московские ведомости», ном. 79 от 30 сентября 1780 г. С. 642.

51

«Московские ведомости», ном. 24 от 21 марта 1780 г. С. 185.

52

Александр Дж. Т. Catherine the Great: Life and Legend — Оксфорд и Нью-Йорк: Oxford University Press, 1989. С. 149.

53

«Мемуары Екатерины II, написанные ей самой» / предисл. А. Герцена — Лондон: Tru#bner & Co., 1859. С. 346–47.

54

Там же. С. 349.

55

Старикова Л. М. «Театр в России XVIII века: Опыт документального исследования» — Москва: Государственный институт искусствознания, 1997. С. 140.

56

РГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329, л. 2.

57

Есть несколько различных теорий, почему в русском языке пассажирское здание железнодорожной станции называют «вокзал», что совпадает с канонической транслитерацией XIX века слова Vauxhall. По одной из наиболее старых версий, российская делегация посетила район в 1840 году, чтобы наблюдать строительство Лондонской и Юго-Западной железной дороги (L&SWR), и приняла название станции за общее название данного типа зданий — vaux hall, как было написано на указателе. Позже версия превратилась в историю о том, что российскому императору Николаю I, посетившему Лондон в 1844 году, демонстрировались поезда в Воксхолле, и он совершил ту же ошибку.

Оба эти объяснения, можно отклонить, поскольку первая железная дорога в России была построена уже к 1837 году. Эта линия пролегала от Санкт-Петербурга через Царское Село до Павловского дворца, где ранее были разбиты обширные увеселительные сады. В 1838 году на станции построили музыкально-развлекательный павильон для пассажиров, который и был назван «Воксал» в честь Воксхолл-Гарденз в пригороде Лондона. Это название вскоре стало применяться к самому пассажирскому зданию станции, которая была воротами, через которые большинство посетителей заходили в сады. Позже оно стало обозначать пассажирское здание любой железнодорожной станции. Англичанин Майкл Медокс основал Воксхолл-Гарденз в Павловске, пригороде Санкт-Петербурга, в 1783 году. В комплекс входили увеселительный сад, небольшой театрально-концертный зал и места отдыха (Прим. ред.).

58

Грианти де К. Б. Journal, 1795–1801 — Princeton University Manuscripts Collection, ном. 649.

59

«Мельник — колдун, обманщик и сват» — пасторальная «комическая опера» (музыкальная комедия) в трех действиях по пьесе А. О. Аблесимова, впервые поставленная в 1779 году и имевшая шумный сценический успех в 1780-е гг. Комедия исполнялась в разных редакциях и на различную музыку, чаще всего на «народную» музыку М. М. Соколовского.

60

«Московские ведомости», ном. 18 от 29 февраля 1780 г. С. 137. Первая страница сгорела при пожаре.

61

«Московские ведомости», ном. 19 от 5 марта 1780 г. С. 145.

62

Там же.

63

Новицкий А. «Розберг, Христиан» / Большая биографическая энциклопедия.

64

РГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329, л. 4; Прянишникова М. П. «Английский предприниматель М. Медокс в России». С. 219.

65

Ротонда, или Ротунда — «новопристроенная маскерадная зала» — была совершенно круглой формы, имела верхний балкон для оркестрантов. Двадцать четыре колонны отделяли от общего пространства узкую галерею, на которую вели две ступеньки. В зале Ротонды, как и в клубе Благородного собрания, могло поместиться до двух тысяч человек.

66

Первое здание театра было возведено в 1709 году по проекту Антонио Бедуцци. В течение первых двух лет в нем ставились итальянские оперы, затем программа была пересмотрена в сторону народных развлечений, вплоть до представления немецких переводов итальянской комедии дель арте. В 1752 году указом Марии Терезии театр был переведен из частного управления под прямой контроль венского магистрата. В 1761 году здание сгорело.

Новый театр на том же месте, построенный по проекту Николо Пакасси, открылся в 1763 году как Имперский и королевский придворный театр в Вене, с преобладанием оперного и балетного репертуара. После постройки нового здания Венской придворной оперы театр утратил свое значение и 17 апреля 1870 года закрылся спектаклем по опере Джоакино Россини «Вильгельм Телль». На его месте ныне располагается известная гостиница Sacher.

67

Journal of Charles Hatchett’s Journey to Russia, August 1790 — November 1791; процитирован у Энтони Кросса в By the Banks of the Neva: Chapters from the Lives and Careers of the British in Eighteenth-Century Russia — Кембридж: Cambridge University Press, 1997. С. 42.

68

«Московские ведомости», ном. 76 от 19 сентября 1780 года. С. 618. Это объявление было еще раз напечатано в газете 4 дня спустя.

69

Стайтс Р. Serfdom, Society and the Arts in Imperial Russia: The Pleasure and the Power — Нью-Хейвен и Лондон: Yale University Press, 2005. С. 131.

70

Загоскин М. Tales of three Centuries / пер. на англ. Джереми Кертин — Бостон: Little, Brown, and Company, 1891. С. 99.

71

«Волшебная флейта» — это то, что немцы называют Singspiel, то есть пьеса (драматическое произведение) с пением, подобно оперетте, или музыкальной комедии, или опере-балладе, или даже opera comique (фр. — комическая опера).

72

Там же. С. 102.

73

Николай Сергеевич Титов — композитор, поэт и драматург, автор комедий с музыкой в народном духе (в том числе «Обманутый опекун», «Наследники»). Театральная антреприза, созданная им в Москве в 1766–1769 годах, предшествовала, наряду с антрепризами Дж. Б. Локателли, П. Урусова и М. Медокса, открытию Большого театра.

74

«Мисс Сара Сэмпсон» — пьеса философа эпохи Просвещения Готхольда Эфраима Лессинга. Написана в 1755 году, многие исследователи считают ее одной из первых буржуазных трагедий.

75

Лессинг Г. Э. Miss Sara Sampson, 1755, in World Drama: Italy, Spain, France, Germany, Denmark, Russia, and Norway / под ред. Барретта Х. Кларка — Минеола, Нью-Йорк: Dover, 1933. С. 467.

76

Мом — в древнегреческой мифологии бог насмешки, злословия, критики. Сын Нюкты и Эреба, брат Гипноса. Статую бога Смеха воздвиг Ликург. Упоминается в баснях.

77

Аблесимов Александр Онисимович (1742–1783) — русский драматург-сатирик, автор знаменитой музыкальной комедии «Мельник — колдун, обманщик и сват».

78

Жан-Жорж Новерр (1727–1810) — французский балетный танцор, хореограф и теоретик балета, создатель балетных реформ. Считается основоположником современного балета.

79

РГИА ф. 787, оп. 5, д. 441, л. 2. Первоначальный договор Парадиза датирован 23 ноября 1778 года. Согласно документам, хранящимся в фонде (№ 127) Воспитательного дома в Центральном государственном архиве Москвы, контракт был возобновлен 28 января 1782 года, а затем 14 февраля 1784 года. В период между подписанием новых договоров Парадиз потерял несколько учеников, ушедших в государственный театр в Санкт-Петербурге. Дополнительный, несколько более загадочный документ подтверждает, что он поддержал просьбу московского майора артиллерии Ф. Н. Ладыженского о спасении из Воспитательного дома троих детей. Парадиз ушел в отставку в 1797 году.

80

Менуэт — французский танец. А польские — мазурка и полонез. В оригинальном тексте явно возникла путаница.

81

Российский посол обещал выплатить долги «бедного дьявола» в обмен на должность при императорском дворе. Цитата, предоставленная Еленой Казаровой из письма 1758 года о финансовых проблемах Хильвердинга. Оно было отправлено принцем Иосифом Адамом фон Шварценбергом Марии Доминике Тюргейм. Сообщение электронной почты, 8 февраля 2014 года.

82

Гардзонио С. «Неизвестный русский балетный сценарий XVIII века».

83

Елизарова Н. А. Театры Шереметевых — Москва: издание Останкинского дворца-музея, 1944. С. 283.

84

Новерр отказался от масок и традиционных тяжеловесных костюмов, разрабатывал драматургическую основу спектаклей, заботился о сквозном действии, о соответствии действия и музыки, о характерах персонажей и добился того, что их радости и горести стали вызывать бурные эмоции в зрительном зале.

85

РГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329, л. 11.

86

«Московские ведомости», ном. 23 от 18 марта 1780 г. С. 177.

87

РГИА, ф. 758, оп. 5, д. 58, л. 1.

88

РГИА f. 758, op. 5, d. 747, л. 1. Письмо 1784; Tanauer was the orphanage’s bookkeeper.

89

Потемкинские деревни — история о бутафорских деревнях, которые якобы были выстроены по указанию князя Г. А. Потемкина вдоль маршрута Екатерины II, составленного И. М. Синельниковым, во время ее поездки в 1787 году в Северное Причерноморье.

90

Цитаты в этом абзаце из: Lincolnshire Archives, Yarborough Collection, Worsley Manuscript 24. Р. 188–89, 193–94.

91

РГИА, ф. 758, оп. 5, д. 313.

92

РГИА, ф. 758, оп. 5, д. 755.

93

Сведения и цитаты в этом абзаце из: Кокс У. Travels into Poland, Russia, Sweden, and Denmark, Interspersed with Historical Relations and Political Inquiries, 3 vols. («Путешествия по Польше, России, Швеции и Дании» в трех томах) — Dublin: S. Price, 1784. Т. 1. С. 416–20.

94

«12 лет из жизни Я. Б. Князина (По неизданным письмам Г. Гогелю 1779–1790 г.)» / под ред. Л. В. Крестовой.

95

Там же.

96

РГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329, л. 16.

97

Там же, л. 17; РГИА, ф. 758, оп. 5, д. 755, л. 6.

98

РГАЛИ, ф. 758, оп. 5, д. 739, л. 24. Из письма Ивана Бецкого Александру Храповицкому, секретарю Екатерины Великой, 24 июля 1783.

99

Цитаты и сведения в параграфе из: РГИА, ф. 758, оп. 5, д. 748, лл. 5–6.

100

РГИА, ф. 758, оп. 5, д. 748, л. 8. Жалоба была написана Михаилом Голицыным Георгу Гогелю 2 октября 1784.

101

РГИА, ф. 758, оп. 5, д. 1063, л. 2.

102

РГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329, л. 23; так же процитировано Ольгой Чаяновой в «Театр Медокса в Москве, 1776–1805», с. 92.

103

Бурре — старинный французский народный танец. Возник предположительно около середины XV–XVI века.

104

РГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329, л. 26.

105

Чаянова О. Э. «Театр Медокса в Москве, 1776–1805». С. 97.

106

Там же. С. 97–98.

107

РГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 329, л. 30.

108

Там же. Л. 31.

109

РГИА, ф. 13, оп. 1, д. 92, л. 2.

110

Там же. Л. 3.

111

Там же.

112

Там же.

113

Плавильщиков, Петр Алексеевич (1760–1812), актер, драматург. С 1768 г. учился в гимназии Московского университета, с 1776 г. — студент университета, примерно с 1777 г. участвовал в университетских любительских спектаклях. В 1779 г. взят на петербургскую придворную сцену актером «на первые роли и характеры» в трагедиях, комедиях и драмах. С 1787 г. Плавильщиков — инспектор русской труппы. В 1793 г. оставил придворную сцену и перешел на первые роли в московский театр Медокса.

114

Чаянова О. Э. «Театр Медокса в Москве, 1776–1805». С. 99.

115

Мария Федоровна, первая из русских государынь, была коронована вместе со своим августейшим супругом Павлом I 5 (16) апреля 1797 года в Успенском соборе Московского Кремля. Тем не менее реальное участие императрицы в государственной жизни было ограничено главным образом заботами о женском образовании.

116

РГИА, ф. 759, оп. 94, д. 102 [1799–1800 г.], л. 2.

117

Там же. Л. 4.

118

Немезида, или Немесида — в древнегреческой мифологии крылатая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и нравственных порядков.

119

«Дева Дуная» (иначе «Дунайская русалка»; нем. Das Donauweibchen) — опера-феерия австрийского композитора Ф. Кауэра по пьесе К. Ф. Генслера «Дунайская нимфа». Жанр оперы относится к героико-романтическому зингшпилю. Музыкальную русификацию с внедрением русских мотивов сделал С. И. Давыдов. В таком виде была поставлена в 1803 году в Петербурге первая часть оперы Кауэра под названием «Днепровская русалка». А вот Театральная энциклопедия называет постановку 1803 года «Леста, днепровская русалка», тогда как это название относится к третьей опере цикла.

Цикл опер Кавоса и Давыдова был издан в 1804–1806 гг. Всего создано четыре оперы с продолжениями; в 1807 г. Давыдов написал музыку к последней, четвертой части «Русалки» на уже совершенно самостоятельный текст А. Шаховского, но партитура ее утеряна. 1804 г. — «Дунайская русалка» Ф. Кауэра; 1805 г. — «Леста, днепровская русалка» С. И. Давыдова; 1807 г. — «Русалка» С. И. Давыдова или К. Кавоса.

120

Жихарев С. П. «Записки современника», 1890 г. Процитировано О. Чаяновой в «Театр Медокса в Москве, 1776–1805». С. 220.

121

Там же. С. 219.

122

РГИА, ф. 759, оп. 94, д. 101, л. 14.

123

Хьюттон С. П. Bristol and Its Famous Associations — Бристоль: J. W. Arrowsmith, 1907. С. 23.

124

Чаянова О. Э. «Театр Медокса в Москве, 1776–1805». С. 20. Описание обвинения из мемуаров Елизаветы Янковой (1768–1861).

125

Глушковский А. П. «Воспоминания балетмейстера» — Ленинград и Москва: «Искусство», 1940. С. 83.

126

За свою историю Академия носила множество разных названий, в том числе многие из них имели приставку «при ГАБТ», то есть при Государственном академическом Большом театре.

127

Королькова Н. Е. «История театрального училища при Малом театре».

128

Там же.

129

Вальберх И. И. «Из архива балетмейстера. Дневники. Переписка. Сценарии» / под ред. Ю. И. Сломинского — Ленинград и Москва: «Искусство», 1948. С. 82–83. (письма Ивана Вальберха Софье Вальберх 19, 21 и 22 декабря 1807 г.)

130

Толстой Л. Н. War and Peace («Война и мир») / пер. на англ. Ричарда Пивера и Ларисы Волхонской — Нью-Йорк: Vintage, 2007. С. 561. Арбатский театр описан Сигизмундом Кржижановским: Postmark: Moscow в Autobiography of a Corpse / пред. Адама Ирлуэла; пер. на англ. Джоанны Тернбол и Николая Формозова Formozov — Нью Йорк: New York Review of Books, 2013. С. 186.

131

Свифт М. Г. A Loftier Flight. С. 136.

132

Дидло, Шарль-Луи (1767–1837) — французский балетный деятель, артист балета, балетмейстер, педагог.

133

Хоманс Д. Apollo's Angels: A History of Ballet («Ангелы Аполлона: История балета») — New York: Random House, 2010. С. 255.

134

Там же; Уайли Р. Дж. A Century of Russian Ballet: Documents and
Eyewitness Accounts, 1810–1910 — Алтон: Dance Books, 2007. С. 6.

135

Юрий Алексеевич Бахрушин (1896–1973) — советский балетовед, театральный критик, историк балета, педагог.

136

Бахрушин Ю. А. «История русского балета» — Москва: «Советская Россия», 1965. С. 47.

137

Антраша — в классическом балетном танце род скачкообразного прыжка, во время которого ноги танцора быстро скрещиваются в воздухе, касаясь друг друга, делятся на четные (royal, quatre, six, huit) — прыжок с двух ног на две, и нечетные (trois, cinq, sept) — прыжок с двух ног на одну.

Батман — движение классического танца, представляющее собой какое-либо отведение, приведение или сгибание одной, работающей ноги стоя на всей стопе или на полупальцах (пальцах) другой, опорной — вытянутой или согнутой в колене, а также с одновременным выполнением приседания, подъема на полупальцы (пальцы) либо опускания на всю стопу.

138

В европейской культуре Нового времени использование сюжетов и мотивов, а также некоторых стилистический приемов и средств выразительности литературы, архитектуры, изобразительного искусства, музыки различных стран Востока. В узком смысле стилистическая тенденция в литературе и искусстве эпохи романтизма, нацеленная на воссоздание во многом условного образа Востока как особого мира, противостоящего культуре Запада и одновременно дополняющего ее.

139

Свифт М. Г. A Loftier Flight. С. 112.

140

Вальберх И. И. «Из архива балетмейстера». С. 166 (из предисловия к либретто для балета «Амазонки, или Разрушение волшебного замка», 1815).

141

Катерино Кавос (1775–1840) — русский композитор и дирижер. По происхождению итальянец. Сын венецианского хореографа А. Кавоса. Учился у Ф. Бьянки. С 1799 г. служил при Дирекции императорских театров в Петербурге. С 1806 г. — капельмейстер русской оперы, с 1822 г. — инспектор придворных оркестров, с 1832-го — «директор музыки» императорских театров. Кавос внес большой вклад в развитие русского музыкального театра, способствовал формированию репертуара, воспитанию артистов и музыкантов.

142

Там же. С. 36.

143

Великая армия, Большая армия — название части наполеоновской армии (фр.) в 1805–1808 и 1811–1814 годах.

144

Замойский А. Moscow 1812 («1812. Фатальный марш на Москву»). С. 229.

145

Толстой Л. Н. War and Peace («Война и мир»). С. 875.

146

Замойский А. Moscow 1812 («1812. Фатальный марш на Москву»). С. 241–42.

147

Адам Павлович Глушковский (1793 — ок. 1870) — русский артист балета, балетмейстер, педагог.

148

Жан Ламираль — французский балетный деятель, танцовщик, балетмейстер и преподаватель танцев. Он был одним из тех, кто приехал в Россию помогать в становлении русского балетного искусства.

149

Глушковский А. П. «Воспоминания балетмейстера». С. 115–116.

150

Имеется в виду балет «Зефир и Флора» — одноактный анакреонтический балет, придуманный и поставленный балетмейстером Шарлем Дидло. Балет относится к так называемым балетам действия (ballet d’action) с превалированием сюжета над пластикой, находящейся в подчинении у сюжета.

151

Там же. С. 121.

152

Эта и следующая цитаты из: Глушковский А. П. «Воспоминания балетмейстера». С. 102–10; РГАЛИ, ф. 634, оп. 1, ед. хр. 535, лл. 19–30.

153

Выворотность ног — это способность развернуть ноги (бедра, голени и стопы) в положение en dehors (наружу), когда при правильно поставленном корпусе бедра, голени и стопы повернуты своей внутренней стороной наружу.

154

Уайли Р. Дж. A Century of Russian Ballet. С. 20–21.

155

Несмотря на то что должность режиссера присутствовала в русских театрах, до реформы Станиславского режиссеры выполняли в основном административные и технические обязанности.

156

Эта и следующая цитаты из: РГАЛИ, ф. 659, оп. 4, ед. хр. 879, лл. 1 об, 19.

157

Destruction of the Imperial Theatre, Moscow, by Fire the Illustrated London News, 2 июля 1853. С. 525.

158

Эта и следующие цитаты и информация из газеты «Московские ведомости», ном. 5, от 17 января 1825 г. С. 141. Помимо рекламы предстоящих мероприятий, «Московские ведомости» не писали о Большом Петровском театре. Выступления иностранных артистов вызывали скупые, а иногда враждебные отзывы. Прибытие испанской танцевальной труппы в 1836 году было заранее осуждено князем Петром Шаликовым, постоянным ксенофобным автором газеты: «14 числа этого месяца выступает группа иберийских учеников Терпсихоры, которые, увы, больше не довольствуются развлечением своих соотечественников, почитателей богини раздора» («Московские ведомости», ном. 1, от 1 января 1836 г. С. 22).

159

Лермонтов М. Ю. «Панорама Москвы» / «Собрание сочинений в четырех томах» — Москва: «Правда», 1969.

160

«Московские ведомости», ном. 5 от 3 января 1825 г. С. 11. Стоимость билетов на открытие и маскарад варьировалась от 50 копеек для «второй боковой галереи» до 15 рублей за «места в ложе».

161

Фелицата Виржиния Гюллень-Сор, урожденная Ришар (1805–1874) — балерина, балетмейстер и педагог, представительница французской школы классического танца, сыгравшая большую роль в формировании московской балетной школы.

162

Алексей Николаевич Верстовский (1799–1862) — талантливый русский музыкант, композитор и театральный деятель. Верстовский был ровесником Пушкина и старшим современником Глинки. В 1862 г. после смерти композитора выдающийся музыкальный критик А. Серов писал, что «в отношении популярности Верстовский пересиливает Глинку», имея в виду необычайно стойкий успех его лучшей оперы «Аскольдова могила».

163

Модзалевский Б. Л. Автобиография композитора Верстовского // Бирюч петроградских государственных академических театров. II: сб. ст. под ред. А. С. Полякова — Пг., 1920. С. 231.

164

РГИА, ф. 652, оп. 1, д. 64, л. 49. Это письмо от 21 сентября 1838 года и большинство других писем в архиве адресовано Никите Всеволожскому (1799–1862 гг.), богатому театральному режиссеру, основателю и владельцу клуба писателей «Зеленая лампа», который часто посещал Пушкин.

165

Там же, л. 27 (получено 6 июня 1838 г.).

166

Там же, л. 19 (получено 8 марта 1838 г.).

167

Там же, л. 49.

168

Там же, лл. 43–44 (получено 16 ноября 1838 г.).

169

Там же, л. 42 (не датировано).

170

Там же, л. 44.

171

Там же, л. 8 (28 декабря 1837 г.).

172

Эта и следующая цитаты и сведения из: РГИА, ф. 497,
оп. 1, д. 9191, лл. 1–10. Отчет Гедеонова датирован 10 апреля 1842 г.; он включает записи доктора училища, А. Острогожского, 21 марта 1842 г.

173

Вальц К. Ф. «65 лет в театре» — Ленинград: «Академия», 1928. С. 28.

174

РГАЛИ, ф. 497, оп. 1, д. 10996, л. 59 (16 ноября 1846 г., письмо Ивана Наумова Гедеонову).

175

Протопопов В. В. Статьи музыкального критика «Н. З.» / Музыкальное наследство: Сборники по истории музыкальной культуры СССР, том 1 // под ред. Г. Б. Бернарда, В. А. Киселева, М. С. Пекелиса — Москва: Государственное музыкальное издательство, 1962. С. 315 (письмо Верстовского историку и публицисту Михаилу Погодину).

176

Вальц К. Ф. «65 лет в театре» — Ленинград: «Академия», 1928. С. 26

177

Петр Ильич Юркевич (? –1884) — русский писатель, переводчик и драматург, театральный критик, председатель литературно-театрального комитета. Тайный советник.

178

Процитировано по: Уайли Р. Дж. A Century of Russian Ballet: Documents and Eyewitness Accounts, 1810–1910. С. 83–84.

179

Стоимость рубля привязана к стоимости серебра.

180

Фанни Биас (1789–1825) — артистка балета, солистка Парижской оперы с 1807 по 1825 год. Наряду с Эмилией Биготтини — ведущая танцовщица периода Реставрации. Одна из первых балерин, освоившая танец на пуантах.

Женевьева Госселен, или в другом переводе Женевьева Гослен или Госслен (1791–1818) — французская балетная танцовщица.

Хомманс Д. Apollo’s Angels: A History of Ballet — Нью-Йорк: Random House, 2010. С. 138.

181

РГАЛИ, ф. 2579, оп. 1, ед. хр. 1567, л. 165. Василий Федоров собрал около восьмисот черно-белых фотографий спектаклей и сотрудников Большого театра. Два альбома находятся в настолько плохом состоянии, что даже сотрудники РГАЛИ боятся их открывать. Коллекция была записана на диапленку и частично опубликована (Федоров В. В. «Репертуар Большого театра», 1776–1955 / 2 т. — Нью-Йорк: Norman Ross, 2001), но ничто не заменит знакомство с оригиналом. Первый альбом демонстрирует роспись Петровского театра, коляски на улицах, факелы, освещающие центр Москвы в 1780 году. Есть также проекты балетов, поставленных в Императорских театрах Мариусом Петипа, который в течение десятилетий внедрял французскую балетную традицию в России.

182

Чернова Н. Ю. «В московском балете щепкинской поры» / «Советский балет» 4–1989. С. 35.

183

«Венгерская хижина, или Знаменитые изгнанники» — героико-романтический (в Лондоне) и трагикомический (в России) 4-актный балет французского композитора Антуана Венюа, впервые поставленный Шарлем Дидло в Лондоне в 1813 г.

184

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) — русский писатель, чиновник и общественный деятель, литературный и театральный критик, мемуарист, автор книг о рыбалке и охоте, а также собирании бабочек. Отец русских писателей и общественных деятелей: Константина, Веры, Григория и Ивана Аксаковых.

185

Аксаков С. Т. Собрание сочинений в четырех томах — Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1955–56. Т. 3. С. 538; так же цитируется В. М. Красовской в труде «Русский балетный театр от возникновения до середины XIX века» (Санкт-Петербург: «Лань», 2008), С. 346. Балет назывался «Молодая молочница, или Нисетта и Лука». Впервые он был поставлен в Санкт-Петербурге в 1817 г.

186

РГАЛИ, ф. 659, оп. 4, ед. хр. 1298, л. 64.

187

Петров О. А. «Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века». С. 152.

188

Там же.

189

РГАЛИ, ф. 659, оп. 4, ед. хр. 1298, л. 64.

190

Там же, л. 5; так же процитировано по: Красовская В. «Русский балетный театр от возникновения до середины XIX века». С. 347.

191

«Немая из Портичи» (фр. La muette de Portici) — пятиактная опера Даниэля Обера. Первоначальное название «Мазаньелло, или Немая из Портичи» (Masaniello, ou La muette de Portici). В России сначала была поставлена под названием «Фенелла», затем с 50-х годов XIX века шла под названием «Палермские бандиты». Либретто Жермена Делавиня, переработано Эженом Скрибом. Опера часто рассматривается как первая французская большая опера.

192

Лиз Нобле (1801–1852) — французская балетная танцовщица.

193

Фанда́нго — испанский народный танец, исполняемый в паре под пение фанданго в сопровождении гитары и кастаньет.

194

Па-де-шаль — танец исполняется с легким газовым шарфом в руках: танцующая то обматывается им, то распускает его. Особое внимание обращалось на плавность движения рук. Танец с шалью требовал грации и изящества.

195

РГАЛИ, ф. 659, оп. 4, ед. хр. 1298, л. 44; Музей Бахрушина, ф. 486, ном. 124520/13.

196

Уайли Р. Д. A Century of Russian Ballet: Documents and
Eyewitness Accounts, 1810–1910. С. 154–55.

197

«Восстание в серале» (или «Восстание женщин») — романтический балет-феерия в трех актах балетмейстера Филиппо Тальони на музыку Теодора Лабарра.

198

Адаптация «Восстания в Серале» Тальони 1833 года.

199

«Своенравная жена, или Сумбурщица» (фр. Le Diable а1 quatre — в дословном переводе: «Четырежды дьявол, или Четырежды черт») — балет композитора Адольфа Адана по либретто Адольфа де Левена, поставленный балетмейстером Жозефом Мазилье. Премьера прошла 11 августа 1845 года в Королевской академии музыки (Гранд-опера), Париж, Франция.

200

Артист балета, участвующий только в групповых — в отличие от солиста — выступлениях.

201

Петипа М. Russian Ballet Master: the Memoirs of Marius Petipa («Русский балетмейстер: Мемуары Мариуса Петипа») / под ред. Лиллиан Мур; пер. на англ. Хелен Вайтекер — Лондон: Chameleon Press, 1958. С. 46–47.

202

Мухин Д. И. «Книга о балете», л. 178 (цитируются «Московские ведомости»).

203

Чернова Н. Ю. «В московском балете щепкинской поры». С. 36.

204

Сведения и цитаты в этом и следующем параграфе из копии статьи РГАЛИ, ф. 191, оп.1, ед. хр. 2005.

205

Сильфы — в средневековом фольклоре духи воздуха. Существо впервые описано алхимиком Парацельсом в качестве элементаля Воздуха. Женских особей называют сильфидами и феями.

206

Петров О. А. «Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века». С. 164.

207

Эмма Ливри, урожд. Эмма-Мари Эмаро (1842–1863) — артистка балета, солистка Парижской Императорской оперы в 1858–1862 гг.; одна из последних балерин эпохи романтического балета. Ее карьера, а затем и жизнь оборвались в результате несчастного случая, случившегося в театре в ноябре 1862 г. во время репетиции.

208

Гест Э. Х., Юргенсен К. Э. Robert le diable: The Ballet of the Nuns — Amsterdam: Gordon and Breach, 1997. С. 6.

209

Петров О. А. «Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века». С. 157 (Виссарион Белинский в «Московском наблюдателе»).

210

Сальтарелло — итальянский танец народного происхождения. Исполнялся парой танцоров в подвижном темпе под аккомпанемент гитары и тамбурина.

211

«Балетмейстер Герино», «Московские ведомости», ном. 99 от 10 декабря 1838 г. С. 796.

212

РГИА, ф. 497, оп. 1, д. 6378, л. 21 (письмо Михаила Загоскина Гедеонову 9 октября 1838 г.).

213

Петров О. А. «Русская балетная критика конца XVIII — первой половины XIX века». С. 157–59 («Московский наблюдатель» и «Северная пчела»).

214

«Вильгельм Телль» — опера Джоаккино Россини в четырех актах. Либретто В. Ж. Этьенна де Жуи и И. Л. Ф. Би, в основу которого легла одноименная пьеса Ф. Шиллера либо, по другим данным, А. Лемьера. Считается одной из лучших опер композитора. Премьера состоялась в Париже в Королевской академии музыки 3 августа 1829 года.

215

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 9262, лл. 10 об. — 11. 1. Обвинение Александры Санковской против Герино датировано 3 декабря 1842 года и находится в л. 4 этого файла. Конфликт был урегулирован до 29 декабря.

216

Письмо 19 декабря 1843 года из «Переписки А. Н. Верстовского с А. М. Гедеоновым», Ежегодник императорских театров, вып. V (1913): 48; так же процитировано по: Красовская В. М. «Русский балетный театр от возникновения до середины XIX века». С. 359.

217

РГИА, ф. 678, оп. 1, д. 1017, л. 13.

218

РГИА, ф. 497, оп. 1, д. 10618, л. 10 (оборот). Эта и следующие цитаты из 26-страничного документа «О происшествии при московских театрах 29 октября 1845».

219

Там же. Л. 11.

220

Там же. Л. 11 (оборот).

221

Там же. Л. 14 (оборот).

222

Там же.

223

Там же. Л. 16 (оборот).

224

РГИА, ф. 497, оп. 1, д. 10628, л. 64 (не датировано).

225

Процитировано по: Красовская В. М. «Русский балетный театр от возникновения до середины XIX века». С. 326.

226

Письмо 19 декабря 1843 года из «Переписки А. Н. Верстовского с А. М. Гедеоновым», Ежегодник императорских театров 2 (1913): 47–48.

227

Целебровски А. В. The History of the Russian Vaudeville from 1800–1850. Louisiana State University, 2003. С. 260.

228

Информация и цитаты в этом и предыдущем абзаце из: Пыляев М. И. «Замечательные чудаки и оригиналы» — Санкт-Петербург: Издание А. С. Суворина, 1898. С. 313–15; так же рассказывается у Мухина в «Книге о балете», л. 154 об., и у Петипа в Russian Ballet Master, с. 27–30.

229

Петипа М. Russian Ballet Master. С. 28.

230

Письмо 22 сентября 1898 г. поэта, переводчика и актера Дмитрия Ленского; Музей Бахрушина, ф. 143, ном. 148024. Ленский исправил текст, изменив последнее слово «грехи» на «блохи», в шутку сравнив способности Санковской с блошиными прыжками.

231

РГИА, ф. 497, оп. 1, д. 11475, л. 4

232

РГИА, ф. 1297, оп. 27, д. 750, л. 7.

233

Там же. Л. 13.

234

Там же. Л. 8.

235

Там же. Л. 14.

236

Там же. Л. 16.

237

РГИА, ф. 497, оп. 1, д. 11475, л. 92.

238

РГИА, ф. 1297, оп. 27, д. 750, л. 55.

239

Чернова Н. Ю. «В московском балете щепкинской поры». С. 33.

240

Эта и следующие цитаты из: Музей Бахрушина, ф. 156, ном. 73844, лл. 1–2; недатированное письмо так же цитируется у Натальи Черновой в «В московском балете щепкинской поры». С. 35–36.

241

Эта и следующие цитаты из Destruction of the Imperial Theatre, Moscow, by Fire.

242

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 14480, лл. 2 об.—3.

243

Там же. Л. 3 об.

244

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 14548, л. 8.

245

Там же. Л. 140 об.

246

В 1924 году в Одессе была представлена опера «За серп и молот» — музыка Глинки с новым текстом Николая Крашенинникова, который воплотил идеи Фатова. Аналогичный сюжет был представлен в 1925 году в Свердловске в опере «Серп и молот» — музыка Глинки с новым текстом Вадима Шершеневича.

247

Батри — прыжковые движения, орнаментированные заносками, т. е. ударами одной ноги о другую в воздухе.

248

Артур Сен-Леон (1821–1870) настоящее имя Артур Мишель, или, как уверяют различные словари — Шарль Виктор Артюр Мишель. Он был танцовщиком-виртуозом, скрипачом-виртуозом, хореографом, педагогом, знал десять европейских языков, собирал фольклорные танцы, изобрел систему записи движений и даже сочинял музыку.

249

Fact Sheet: La Vivandie1re, Language of Dance Centre, 2010.

250

Белова Т. М. «Большой театр России: Историческая сцена» — Москва: «Новости», 2011. С. 87.

251

Там же. С. 12.

252

Данный материал улучшал акустику.

253

Уортман Р. From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. Р. 44.

254

Рассел У. Г. Russia — The Times, от 20 сентября 1856 года. С. 7. «Прекрасная принцесса» являлась вовсе не принцессой, а графиней Анной Дашковой. Ее дочь Екатерина вспоминала, что она была «одной из самых красивых женщин при императорском дворе, а на коронации Александра II считалась самой красивой среди всех присутствовавших на ней. Бесподобная красавица, но умерла в полном блеске своей юности через пять дней после моего рождения» (Княгиня Екатерина Радзивилл, My Recollections — Лондон: Isbister & Company, 1904. С. 18, 42). Де Морни — французский политический деятель Шарль Огюст Жозеф Луи де Морни (1811–1865).

255

Уортман Р. The Coronation of Alexander III, в Tchaikovsky and His World / под ред. Лесли Керни — Принстон: Princeton University Press, 1998. С. 278.

256

Уортман Р. From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. С. 237.

257

Вазем Е. О. «Записки балерины Санкт-петербургского Большого театра, 1867–1884» / под ред. Н. А. Шувалова — Ленинград: «Искусство», 1937. С. 181. Отсылка к колоратурному сопрано Зои Кочетковой, исполнявшей партию Антониды в опере.

258

Там же. С. 179; дополнительная информация в этом параграфе из: Уортман Р. The Coronation of Alexander III. С. 289–90.

259

Богданов Алексей Николаевич (1830–1907) — артист, балетмейстер, педагог. В 1846 г. окончил Петербургское театральное училище. С 1854 г. солист петербуржского балета. С 1858 г. преподаватель и постановщик танцев для опер и дивертисментов, с 1860 г. режиссер балетной труппы. В 1883 переведен в Москву. В 1883–1889 гг. возглавлял труппу Большого театра. Возобновил ряд постановок М. И. Петипа.

260

Автор не указан, «По поводу балета А. Н. Богданова» / Театральный мирок — от 9 февраля 1885 года. С. 2.

261

Гриднин Ф. Б. «Хроника» / «Театр и жизнь» — от 21 января 1885 года. С. 2.

262

Гейтен, Лидия Николаевна (1857–1920 гг.) — артистка балета и педагог, солистка московского Большого театра в 1870–1893 гг., антрепренер собственного театра в увеселительном саду на Большой Садовой улице.

263

Гриднин Ф. Б. «Новый балет. „Прелести гашиша, или Остров роз“ А. Н. Богданова» / «Театр и жизнь» — от 22 января 1885 г. С. 1–2.

264

РГИА, ф. 652, оп. 1, д. 287, л. 1. Письмо 11 мая 1885 года адресовано Ивану Всеволожскому.

265

Теляковский В. А., Димитриевич Н., Крисп Кл. Memoirs / Dance Research 8 — ном. 1 (весна 1990). С. 39.

266

Один из директоров Московских Имперских театров, Евгений Салиас-де-Турнемир, отказался от реализации реформ и ушел в отставку в 1882 году всего через два месяца после вступления в должность. РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 24885, лл. 13 и 16.

267

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25072, л. 29.

268

РГИА, ф. 497, оп. 18, д. 16, л. 3.

269

РГИА, ф. 468, оп. 13, д. 675, л. 5 oб.

270

Коллежский регистратор — низший гражданский чин 14-го класса в Табели о рангах в России XVIII–XX веков.

271

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25090, л. 38–39. Расследование кражи было чрезвычайно тщательным (мать Вашкевича, оператора железнодорожного пути, допросили вместе с женщиной в Санкт-Петербурге, с которой тот переписывался), но он сохранил свою работу.

272

РГАЛИ, ф. 659, оп. 1, ед. хр. 209, л. 1.

273

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем / под ред. С. Д. Балухатого, В. П. Потемкина в 20 т. — Москва: ОГИЗ, 1944–51. Т. 2. С. 370.

274

Теляковский В. А. Memoirs. С. 40. Аластер Маколей пишет о балете Nathalie, ou la laitiére Suisse, в котором выступала Тальони в 1832 г. (поставленном ее отцом), оставшемся в репертуаре в России, возможно, из-за участия балерин-доярок. Переписка по электронной почте от 22 июля 2015 г.

275

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 2. С. 370.

276

Уайли Р. Tchaikovsky’s Ballets. С. 97. Автор сообщает, что дополнительные «улучшения» включали введение специальных классов драматического искусства и пения, публикацию «Ежегодника Императорских театров», создание центральных архивов музыкальных произведений, театральных спектаклей и производственных материалов, строительство складов и складских помещений, открытие студии фотографии при Императорских театрах.

277

Теляковский В. А. Memoirs. С. 40.

278

РГИА, ф. 652, оп. 1, д. 523, л. 11.

279

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25297, л. 38; телеграмма 1883 года Пчельникова Всеволожскому, в которой тот просит разрешения на использование бюджетных средств на найм ранее уволенных сотрудников, чтобы у них была еда и крыша над головой.

280

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25110, л. 2 (15 марта 1883) и лл. 5 об. 6 (12 апреля 1883). Из письма Всеволожского министру Императорского двора — графу Иллариону Воронцову-Дашкову (1837–1916), приближенному Александра III. Идея спасения Большого театра была «одобрена Его Величеством» 20 апреля.

281

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25074, л. 350 об. Разницу между доходами от опер и балетов можно увидеть на илл. 315 об. 316. В октябре 1881 года 17 русских (в отличие от французских или итальянских) оперных спектаклей принесли 25 056 рублей и 85 копеек, а 9 балетных спектаклей — 6 160 рублей и 30 копеек. В октябре 1882 года 12 русских оперных спектаклей принесли 21 772 рубля и 20 копеек, а 13 балетных спектаклей — 7093 рубля и 70 копеек.

282

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25110, л. 3.

283

Бахрушин Ю. А. «История русского балета» — Москва: «Советская Россия», 1965. С. 166.

284

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25110, л. 42 (10 октября 1883 г.; из письма Всеволожского министру Императорского двора).

285

Петипа М. Russian Ballet Master: the Memoirs of Marius Petipa («Русский балетмейстер: Мемуары Мариуса Петипа») / под ред. Лиллиан Мур; пер. на англ. Хелен Вайтекер — Лондон: Chameleon Press, 1958. С. 20.

286

Там же. С. 50.

287

Жюль-Жозеф Перро (1810–1892) — французский танцовщик и балетмейстер, один из крупнейших представителей балета периода романтизма.

288

Гест А. The Ballet of the Second Empire — Лондон: Pitman, 1974. С. 170–71; моя благодарность Аластеру Маколею за информацию для этого и следующего абзаца. Переписка по электронной почте от 22 июля 2015 г.

289

Бурнонвиль А. My Theatre Life («Моя театральная жизнь») / пер. на англ. Патрисии Н. Макэндрю — Миддлтаун, CT: Wesleyan University Press, 1979. С. 582.

290

Петипа М. Russian Ballet Master. С. 50.

291

Камбре — небольшой перегиб корпуса в талии в сторону либо назад.

292

Суриц Е. Я. Moscow vs Petersburg: the Ballet Master Alexis Bogdanov and Others.

293

Уайли Р. Tchaikovsky’s Ballets. С. 27.

294

Музыка для версии Поля Тальони под названием «Черный лебедь» (Der Seerа#uber) была написана богемским композитором Венцелем Грихом, который сочинил сопровождение для по меньшей мере девяти других балетов, в том числе по сюжету «Дон Кихота», на тему Рождества Христова, а также две оперы и два водевиля. См. Хайнрих К. Фр., Юстус В. Ф., фон Лебедур Фр. Tonku#nstler-Lexicon Berlin's von den а#ltesten Zeiten bis auf die Gegenwart — Берлин: Л. Раух, 1861. С. 178–79. Моя благодарность Брюсу Брауну за эту отсылку. Музыка для версии Мазилье была написана Адольфом Аданом, композитором «Жизели»; для версий Перро и Петипа — Цезарем Пуни, хотя он, очевидно, опирался на произведение Адана.

295

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 16897, л. 48 (письмо 27 ноября 1858). Благодаря отсутствию прецедентов, перепродажа билетов в то время не считалась незаконной. Верстовский пишет, что из-за ажиотажа вокруг «Корсара» «сотни людей желали проникнуть через одну и ту же дыру», добавляя, что «в любом общественном месте толкучка, грязь и жалобы неизбежны».

296

Макар Шишко — инспектор освещения Императорских театров.

297

Эта и предыдущая цитаты из: РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 17600, лл. 99–100.

298

Друммондовый свет — ослепительный свет, происходящий от накаливания мела в пламени гремучего газа; получил название от имени Томаса Друммонда, впервые его описавшего.

299

Шлезингер Г. The Battery: How Portable Power Sparked a Technological Revolution — Нью-Йорк: HarperCollins, 2000. С. 132, 170–71.

300

РГИА, ф. 497, оп. 9, д. 1585, лл. 19–24 (сведения и цитаты).

301

РГИА, ф. 482, оп. 3, д. 3, л. 202.

302

Там же. Л. 137 об.

303

РГИА, ф 497, оп. 1, д. 71 («Воспоминания Е. П. Кавелиной о театральной жизни Москвы 1870 гг.»), лл. 1–14 (сведения и цитаты в этом и следующем абзацах).

304

Анна Иосифовна (Казимировна) Собещанская, в замужестве Гиллерт (1842–1918) — балерина, артистка Московского императорского Большого театра, потом балетный педагог.

305

Цезарь Пуни, урожденный Чезаре Пуньи (1802–1870) — итальянский композитор, работавший в театрах Милана, Парижа, Лондона и Санкт-Петербурга. Автор 312 балетов, 10 опер, 40 месс, а также симфоний, кантат и других сочинений.

306

Эджкомб Р. С. Cesare Pugni, Marius Petipa and 19th-Century Ballet Music — The Musical Times. 1895 (лето 2006). Р. 48.

307

Он умер 14 января 1870 года.

308

Эджкомб Р. С. Cesare Pugni, Marius Petipa and 19th-Century Ballet Music. Р. 40.

309

РГИА, ф. 659, оп. 4, д. 1128, л. 44 (меморандум Императорского Двора в Дирекцию Московских Императорских театров, 10 ноября 1869).

310

РГАЛИ, ф. 659, оп. 4, ед. хр. 3639, л. 7.

311

Сен-Леон А. Letters from a Ballet Master: the Correspondence of
Arthur Saint-Léon / под ред. А. Геста — Лондон: Dance Books, 1981. С. 113, 120. См. так же Летелье The Ballets of Ludwig Minkus. С. 22–23.

312

Комедия дель арте (итал. commedia dell’arte), или комедия масок — вид итальянского народного (площадного) театра, спектакли которого создавались методом импровизации, на основе сценария, содержащего краткую сюжетную схему представления, с участием актеров, одетых в маски.

313

Эчеваррия Р. Г. Cervantes’ Don Quixote: A Casebook — Оксфорд и Нью-Йорк: Oxford University Press, 2005. С. 67.

314

Муйнейра — галисийский народный танец, распространенный в испанской автономии Галисия, а также у испанцев автономной области Астурия с музыкальным размером 6/8.

315

Хота — испанский парный танец в трехдольном метре. Восходит по крайней мере к XVII веку.

316

Нетеатрал «Театральная хроника» / Всеобщая газета, от 16 декабря 1869 года; процитировано у Красовской В. М. «Русский балетный театр второй половины XIX века» — Ленинград и Москва: «Искусство», 1963. С. 250.

Вильгельм Ваннер (1820–1889) — русский артист. По национальности немец. Окончил театральную школу в Штутгарте. До 1848 года работал в штутгартском Придворном театре, затем гастролировал в Швейцарии, Эльзасе, Лотарингии, Финляндии, Латвии, Эстонии. В 1851–1854 гг. выступал на петербуржской сцене. В 1855–1889 гг. — артист московского Большого театра. Исполнил здесь свои лучшие роли.

317

РГИА, ф 497, оп. 1, д. 71, л. 9.

318

Юлий Густавович Гербер (1831–1883) — российский скрипач, альтист, дирижер и композитор.

319

Аччелерандо — постепенное ускорение темпа музыкального произведения, особенно в его конце. Ритардандо — постепенное замедление темпа исполнения музыкального произведения.

320

Автор не указан, «Русские ведомости», от 25 января 1870 г. С. 3 («Московские ведомости»). Негодование «кипело» в сердце Гербера. Он чувствовал себя недооцененным, как московской прессой, так и руководством Большого театра. 1 декабря 1873 года он отправил эмоциональное письмо с жалобами Гедеонову в Санкт-Петербург. Дирижер жаловался на игнорирование его достижений, штрафы и грубость итальянских музыкантов, с которыми он должен был работать, несмотря на улучшение качества игры оркестра и упорядочение библиотеки партитур. «Я делаю все, что могу, Ваше Превосходительство, и, если бы имел счастье служить под вашим личным руководством, уверен, что Ваше Превосходительство наградило бы меня Станиславской лентой (представляла собой дополнительный орденский знак, предназначавшийся для ношения совместно с орденом Святого Станислава. Впервые появилась в Российской империи в 1831 году во времена правления Николая I — Прим. ред.). Но с этими господами, ничего не понимающими и ничего не делающими, нет надежды даже на доброе слово, не говоря уже о наградах» (РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 23344, л. 56 об.).

321

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 22660, л. 1.

322

Красовская В. М. «Русский балетный театр второй половины XIX века». C. 255.

323

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 24261, л. 7.

324

«Я тщетно пытался найти сюжет, драматическую интригу, логику в повествовании или хоть что-то, напоминающее здравомыслие. И даже если бы мне посчастливилось обнаружить что-то из этого в „Дон Кихоте“ Петипа, впечатление сразу же было бы убито нескончаемыми однообразными бравадами, каждая из которых срывала громкие аплодисменты» (Бурнонвиль А. My Theatre Life. С. 581).

325

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 22646, л. 2.

326

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 22036, лл. 1–19 (сведения и цитаты из этого и предыдущего абзаца). Отчет 1869 года об искрах, летящих из дымовой трубы, ведущей от отопительной комнаты к задней части театра. Давление было увеличено, чтобы заполнить водонапорную башню, необходимую для сцены купания в балете Le roi Candaule и фонтан в «Коньке-Горбунке». Пожарных вызвали в театр, чтобы «починить дымовую трубу», но она продолжала тлеть.

327

Бурнонвиль А. My Theatre Life. С. 585; он сообщает о просмотре балетов «Золушка», «Своенравная жена» и «Конек-Горбунок».

328

Я имею в виду биографии Дэвида Брауна и Энтони Холдена, а также недавние русскоязычные хроники. Для более полных сведений см. Моррисон С. Waist-Deep: In the Mire of Russian and Western Debates About Tchaikovsky / The Times Literary Supplement, 1 мая 2015. С. 14–15.

329

Надежда Филаретовна фон Мекк (1831–1894) — русская меценатка, жена железнодорожного магната Карла Федоровича фон Мекка, хозяйка нескольких домов в Москве, подмосковной усадьбы Плещеево, виллы в Ницце. Известна своим покровительством и финансовой помощью П. И. Чайковскому, с которым она долгое время переписывалась.

330

Swan Lake («Лебединое озеро»), Tchaikovsky Research; письмо 10 сентября 1875 г.

331

Чайковский П. И. «Дневники 1873–1891» — Санкт-Петербург: ЭГО; «Северный олень», 1993. С. 198. (письмо 7 декабря 1877 г. Сергею Танееву). «Момент абсолютного счастья» настал во время постановки «Лебединого озера» в Праге, 9 февраля 1888 г.

332

Познанский А. Н. Tchaikovsky: The Quest for the Inner Man — Нью-Йорк: Schirmer, 1999. С. 175; см. также Уайли Р. Tchaikovsky’s Ballets. С. 40–41.

333

Пор-де-бра — правильное движение рук в основных позициях (закругленные — arrondi или удлиненные — allonge) с поворотом или наклоном головы, а также перегибом корпуса.

334

Скромный наблюдатель / «Наблюдения и заметки» // «Русские ведомости», от 26 февраля 1877 г. С. 2; см. также Красовская В. М. «Русский балетный театр второй половины XIX века». С. 199.

335

Красовская В. М. «Русский балетный театр второй половины XIX века». С. 199; см. также Уайли Р. Tchaikovsky’s Ballets. С. 55.

336

Первоначальная надежда состояла в том, что Чайковский сочинит музыку, и он даже подписал контракт с Московскими Императорскими театрами, но срок истек, а ни один черновик не был написан.

337

РГАЛИ, ф. 659, оп. 3, ед. хр. 3065, л. 37; см. также Суриц «„Лебединое озеро“ 1877 года».

338

РГАЛИ, ф. 659, оп. 3, ед. хр. 3065, л. 35; см. также Суриц, «„Лебединое озеро“ 1877 года».

339

Иоганн Карл Август Музеус (1735–1787) — немецкий писатель, литературный критик, филолог и педагог. Автор сборника литературных сказок «Народные сказки немцев».

340

«Лоэнгрин» — опера Рихарда Вагнера в трех действиях, на собственное либретто. Премьера состоялась 28 августа 1850 года в Веймарском оперном театре. Лоэнгрин — герой немецких произведений о короле Артуре. Сын Парцифаля (Персиваля), рыцарь Святой Чаши Грааля, посланный в лодке, которую тянут лебеди, чтобы спасти деву, которая никогда не должна спрашивать о его происхождении. Его история — это версия легенды о рыцаре Лебедя.

341

Владимир Петрович Бегичев (1828–1891) — русский драматург, управляющий Императорскими московскими театрами, в 1864–1881 гг. — инспектор репертуара.

342

Кашкин Н. Д. «Воспоминания о П. И. Чайковском» — Москва: «Музгиз», 1954. С. 117. «Композитор получил 400 рублей авансом, а затем, представив первые три акта в Большом 12 апреля 1876 года, попросил оставшиеся 400 рублей. Плата была произведена из поступлений за первые четыре выступления балета „Лебединое озеро“ (100 рублей за каждый вечер)» (РГАЛИ, ф. 659, оп. 3, ед. хр. 3065, л. 36).

343

Чайковский П. И. «Лебединое озеро. Балет в четырех действиях. Постановка в московском Большом театре 1875–1883». С. 9.

344

«Жизель, или Вилисы» — «фантастический балет» в двух актах композитора Адольфа Адана на либретто Анри де Сен-Жоржа, Теофиля Готье и Жана Коралли по легенде, пересказанной Генрихом Гейне. Хореография Жана Коралли с участием Жюля Перро, декорации Пьера Сисери, костюмы Поля Лормье.

Премьера состоялась 28 июня 1841 года в театре Королевской академии музыки, на сцене Оперы Ле Пелетье (Париж). Главные партии исполнили Карлотта Гризи (Жизель), Жюль Перро (граф Альберт), Адель Дюмилатр (Мирта) и м-м Ролан (Берта).

345

Крос А. «Swan Lake» and Its Alternatives / Going to the Dance — Нью-Йорк: Alfred A. Knopf, 1982. С. 184.

346

Чайковский П. И. «Лебединое озеро. Балет в четырех действиях. Постановка в московском Большом театре 1875–1883». С. 32.

347

Кашкин Н. Д. «Воспоминания о П. И. Чайковском». С. 119.

348

Чайковский П. И. «Лебединое озеро. Балет в четырех действиях. Постановка в московском Большом театре 1875–1883». С. 87, 91.

349

Джозеф Хансен (1842–1907) — бельгийский танцор и хореограф.

350

Маколей А. Swan Lake Discoveries Allow for a Deeper Dive into its History / New York Times, от 13 октября 2015 г.

351

Па-де-сис (pas de six) — балетный танец, исполняемый шестью участниками.

Па-де-сенк (pas de cinque) — балетный танец, исполняемый пятью участниками.

352

Чайковский П. И. «Лебединое озеро. Балет в четырех действиях. Постановка в московском Большом театре 1875–1883». С. 210.

353

Об их отношениях с Хансеном ничего не известно.

354

Пановский Н. «Большой театр» / «Московские ведомости», от 19 сентября 1863 г. С. 3; см. также Уайли Р. Tchaikovsky’s Ballets. С. 46. Критика Карпаковой, возможно, чрезмерна. Август Бурнонвиль видел их с Собещанской выступление в Москве в 1874 году. Он похвалил «несравненную силу и безошибочное мастерство двух балерин с интересными именами» в своих мемуарах (My Theatre Life. С. 584).

355

Мухин Д. И. «Книга о балете». С. 255.

356

Там же.

357

Вальц К. Ф. «65 лет в театре» — Ленинград: «Академия», 1928. С. 73–75 (информация и цитаты в этом и следующем абзаце); см. также Уайли Р. Tchaikovsky’s Ballets. С. 47.

358

У рампы, «Почему балет падает? II» / «Русский листок», от 22 ноября 1900 г. С. 3.

359

Там же.

360

Как правило, солист Большого театра получал половину или четверть от кассовых сборов. Альтернативные варианты, включая авансовые платежи, требовали одобрения министра императорского двора. Доход Карпаковой за «Лебединое озеро» описан в: РГАЛИ, ф. 659, оп. 4, ед. хр. 3508, л. 36.

361

Позднее этот танец был введен в балет «Конек-Горбунок».

362

Чайковский П. И. «Переписка с Н. Ф. фон Мекк» / под ред. В. А. Жданова, Н. Т. Жегина в 3 т. — Москва, Ленинград: «Академия», 1934–36. Т. 2. С. 298 (письмо Надежды фон Мекк Чайковскому 14–15 января 1880 г.).

363

Кашкин Н. Д. «Музыкальная хроника» / «Русские ведомости», от 3 марта 1877 г. С. 1.

364

Цитаты в этом и следующем абзаце: Zub’, «Большой театр. Benefis g-zhi Karpakoy 1-oy—‘Lebedinoye ozero’ balet Reyzingera, muzїka Chaykovskogo» / «Современные известия», 26 февраля 1877 г. С. 1.

365

Процесс освобождения начался в 1858 году.

366

Вальц К. Ф. «65 лет в театре». С. 108. Автор добавляет, что «ничто из этого не происходит в нынешних [около 1926] постановках; все упрощено» (Музей Бахрушина, ф. 43, оп. 3, ном. 3, л. 10 об.). Так как балет имперской эпохи не мог считаться превосходящим советское искусство, жалоба Вальца была вырезана из опубликованного текста.

367

Кашкин Н. Д. «Музыкальная хроника» / «Русские ведомости», от 25 февраля 1877 г. С. 1; см. также Вайли, Tchaikovsky’s Ballets. С. 57.

368

И, как отмечает Аластер Маколей, одновременно стал частью спектаклей в России, Англии и США. Переписка по электронной почте, 7 августа 2015 г.

369

Чайковский П. И. «Лебединое озеро. Балет в четырех действиях. Постановка в московском Большом театре 1875–1883». С. 28–29. В 1877 году Ротбарт носил более яркий и дорогой костюм: «Приталенный камзол из цветного атласа, отделанный черным бархатом, кружевами и украшениями с сутажем — 1 шт.; соответствующие брюки — 1 шт. (31 руб. 50 коп.). Пояс с карманами, отделанными черным бархатом и атласом, и позолоченной пряжкой — 1 шт. (3 руб. 60 коп.). Костюм с тесьмой: бархат бежевого цвета с цветным шелком из Неаполя, бисером, сутажем, шелковыми лентами с кольцами — 1 шт., пальто — 1 шт. (145 руб. 79 коп.). Пояс с карманом, отделанным цветным бархатом, с кисточками и позолоченной пряжкой — 1 шт. (4 руб. 96 коп.)». Там же. С. 27.

370

Названный «Ватанабэ», он должен был рассказывать историю о древнем клане самураев, известном сражениями с демонами, драконами и людоедами. Проект понравился Чайковскому, и поэтому, предупредив Вальца, что сценарий лучше подходит для балета-феерии, чем оперы-балета, он пообещал взять его на себя. «Я смотрю на „Ватанабэ“ как прекрасный сюжет для балета, и готов написать лучшую музыку, которую могу», — сказал он декоратору. Композитор считал, что завершит работу в 1893–1894 гг. Музей Бахрушина, ф. 43, оп. 3, ном. 14.

371

Познанский А. Н. Tchaikovsky’s Last Days: A Documentary Study — Оксфорд, Нью-Йорк: Oxford University Press, 1996. С. 71.

372

Климо Ф. The Cholera Epidemic of 1892 in the Russian Empire — Лондон, Нью-Йорк: Longmans, Green, and Co., 1893. С. 55.

373

Петипа М. The Diaries of Marius Petipa («Дневники Мариуса Петипа») / ред. и пер. на англ. Линн Гарафола — Пеннингтон, Нью-Джерси: The Society of Dance History Scholars, 1992. С. 14.

374

Синестезия — особый способ восприятия, когда некоторые состояния, явления, понятия и символы непроизвольно наделяются дополнительными качествами: цветом, запахом, текстурой, вкусом, геометрической формой, звуковой тональностью или положением в пространстве.

375

Музей Бахрушина, ф. 205, ном. 230, л. 2 об.

376

РГИА, ф. 497, оп. 18, д. 495, л. 2. Очевидец описывает детали: «Мариинский театр нашел интересную роль для птицы. Она появляется на сцене, сидит на скале или летает, только когда Ротбарт хочет стать невидимым и посмотреть, что делают девы-лебеди в его отсутствие. Сова, взволнованно перелетая с места на место, реагирует так, словно очень впечатлена любовным диалогом и встречей Одетты с принцем» (Римский-Корсаков Н. А. «Из рукописей о русском балете конца XIX — начала XX века» // «Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века» / под ред. В. В. Иванова — Москва: «Индрик», 2014. С. 21).

377

Музей Бахрушина, ф. 205, ном. 230, л. 2 об.

378

Бурре — мелкие танцевальные шаги, чеканные или слитные, исполняются с переменой и без перемены ног, во всех направлениях и с поворотом.

379

Волынский А. Л. Ballet’s Magic Kingdom: Selected Writings on Dance in Russia, 1911–1925 / ред. и пер. на англ. Стенли Дж. Рабиновича — Нью-Хейвен и Лондон: Yale University Press, 2008. С. 118. Из воспоминаний, рассказанных критику Екатериной Гельцер.

380

Там же. С. 17 (from a 1911 appreciation).

381

Там же. С. 19.

382

Романовский-Красинский В. А. Dancing in Petersburg: The Memoirs of Kschessinska / пер. на англ. А. Хэскелла — Нью-Йорк: Double-day, 1961. С. 74.

383

РГИА, ф. 652, оп. 1, д. 404, л. 4; ф. 497, оп. 5, д. 1708, л. 51

384

Уортман Р. From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. С. 321.

385

Романовский-Красинский В. А. Dancing in Petersburg. С. 77.

386

РГИА, ф. 497, оп. 5, д. 1708, л. 108.

387

Нападению цыплят подверглась Ольга Преображенская (1871–1962). См. Холл К. Imperial Dancer: Mathilde Kschessinska and the Romanovs — Phoenix Mill, rupp, Stroud: Sutton, 2005. С. 109.

388

Александра Федоровна Романова, урожденная Аликс-Виктория-Елена-Бригитта-Луиза-Беатриса, принцесса Гессен-Дармштадская.

389

Романовский-Красинский В. А. Dancing in Petersburg. С. 58–59.

390

Уортман Р. From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. С. 357.

391

Романовский-Красинский В. А. Dancing in Petersburg. С. 59.

392

Уортман Р. From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. С. 350.

393

Memories of Alexei Volkov («Воспоминания Алексея Волкова») / пер. на англ. Е. Семенова (1928); пер. на англ. Р. Мошеина (2004), Chapter Four: The Coronation of the Tsar.

394

Информация и цитаты в этом абзаце из: РГИА, ф. 652, оп. 1, д. 523 (письма и телеграммы Пчельникова Ивану Всеволожскому, 1884–1891 гг.).

395

I hope to be better on Wednesday, his April 1, 1883, request concludes. РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25346, л. 5.

396

РГИА, ф. 497, оп. 2, д. 25074, л. 371.

397

Аделина (Аделаида) Антоновна Джури (1872–1963) — балерина, педагог-хореограф. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1945 год).

398

Василий Дмитриевич Тихомиров (настоящая фамилия Михайлов; 1876–1956) — русский и советский артист балета и балетмейстер, народный артист РСФСР (1934 год).

Михаил Михайлович Мордкин (1880–1944) — русский солист балета, балетмейстер, балетный педагог.

Леонид Федорович (Лео) Мясин (1896–1979) — танцовщик и хореограф русского происхождения. Поставил более 70 одноактовых балетов. С 1914 года входил в труппу Большого театра, затем выступал в «Русском балете» Дягилева.

399

Красовская В. М. «Русский балетный театр второй половины XIX века». С. 506.

400

Hence the fussiness of his petition for repairs to a fire-singed overcoat; РГИА, ф. 468, оп. 13, д. 680, лл. 1–3 (1890).

401

Любовь Андреевна Рославлева (1874–1904) — балерина Большого театра из дворянского рода Рославлевых. Жена (с 27 августа 1900 года) актера П. М. Садовского (1874–1947).

402

Теляковский В. А. Memoirs. С. 41.

403

Scholl Т. The Ballet’s Carmen in Don Quixote [Royal Opera House
program booklet] — London: ROH, 2013. Р. 17.

404

Там же.

405

Хуммаева Д. «„Петербургская газета“ против „Дон Кихота“ Александра Горского» / Вестник государственного хореографического училища Белоруссии — 1, ном. 2. 1994. С. 73–87 (сведения и цитаты).

406

Горский А. А. «Обращение к балетной труппе» от 1 августа 1902 г. / «Балетмейстер А. А. Горский: Материалы, воспоминания, статьи». С. 90.

407

Сабурова Т. Г. «Фотоэтюды Александра Горского» // «Московский Императорский Большой театр в фотографиях. 1860–1917 гг.» / под ред. Л. Г. Хариной — Москва: «Кучково поле», 2013. С. 282.

408

«Никаких газет, никаких спектаклей, никаких выступлений»; Петипа М. The Diaries of Marius Petipa / ред. и пер. на англ. Л. Гарафола — Пеннингтон, Нью-Джерси: The Society of Dance History Scholars, 1992. С. 64 (12/25 января 1905).

409

Локкарт Р. Х. Б. Memoirs of a British Agent — Лондон: Pan, 2002. С. 258–59.

410

Пайпс Р. The Russian Revolution — Нью-Йорк: Vintage Books, 1990. С. 781. Стивен Коткин рассказывает, «что не существует достоверных доказательств причастности Ленина к убийству и каких-либо его высказываний о нем». Переписка по электронной почте, 29 ноября 2015 г.

411

Рахманинов С. В. «Литературное наследие» / под ред. З. А. Апетяна. Том 1. «Воспоминания. Статьи. Письма» — Москва: «Советский композитор», 1978. С. 57–61.

412

По словам руководителя Императорских театров того времени, Владимира Теляковского; см. также Бертенсон С., Лейда Дж. Sergei Rachmaninoff: A Lifetime in Music — Блумингтон: Indiana University Press, 2001. С. 115.

413

Дюранти У. Russian Revolution Interrupted Ballet — New York Times, от 22 марта 1923 г.

414

Ленин В. И. Declaration of Rights of the Working and Exploited People («Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа» — Marxists.org.

415

Бонис С. А. The Spiridonova Case, 1906: Terror, Myth, and Martyrdom // Just Assassins: The Culture of Terrorism in Russia / под ред. Э. Анемона — Эванстон: Northwestern University Press, 2010. С. 137.

416

Локкарт Р. Х. Б. Memoirs of a British Agent. С. 300.

417

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 12 (Малиновская Е. К. «Большой театр по имеющимся материалам. Воспоминания»), л. 2.

418

Это была балетная постановка Горского 1903 года, основанная на версии Петипа-Иванова 1885 года. Название дословно переводится как «Девушка, за которой плохо присматривали».

419

Суриц Е. Я. А. А. Горский и московский балет. С. 49.

420

«Открытие Государственных театров» — «Искры», от 26 марта 1917 г. С. 96.

421

Гречанинов А. Т. My Life («Моя жизнь») — Нью-Йорк: Coleman-Ross, 1952. С. 118.

422

Суриц Е. Я. «А. А. Горский и московский балет». С. 51.

423

Суриц Е. Я. «Советские хореографы в 1920-х». С. 89.

424

РГАЛИ, ф. 659, оп. 3, ед. хр. 932, л. 127.

425

«Танцы машин» (по другим источникам «Механические танцы») (1922 г.) — номер, в котором Фореггер пытался средствами акробатики и современных ритмичных танцев на основе джазовой музыки, стилизованной под звуки лязга, треска и свиста машин, воспроизвести ритм и характер производственных процессов.

426

Николай Михайлович Фореггер (1892–1939) — советский театральный режиссер, балетмейстер, теоретик искусства, литератор, основатель театральной студии Мастерская Фореггера (Мастфор).

427

Русское гимнастическое общество (РГО «Сокол») — российское спортивное и физкультурное общество, основанное и официально зарегистрированное 4 мая (16 мая) в 1883 году в Москве и возникшее под влиянием панславянского «Сокольского движения» с целью продвижения «Сокольской гимнастики», а затем и других видов спорта. Но в 1920-е гг. оно было переименовано в «Московский клуб спорта».

428

Архив Большого театра/СТД; «Тайна министерской ложи» (из газ. «Время» 10 мая 1917 г.).

429

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 12, л. 5.

430

«Лакме» (фр. Lakmé) — опера в трех актах, написанная Лео Делибом на либретто Эдмона Гондине и Филиппа Жиля, основанном на романе Пьера Лоти «Рараю, или Женитьба Лоти». Как многие другие французские оперы конца XIX века, в том числе «Искатели жемчуга» Бизе и «Король Лахорский» Массне, «Лакме» наполнена восточным колоритом и была написана специально для Марии ван Зандт.

431

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 58, л. 10.

432

Там же. Л. 3.

433

«Аида» (итал. Aida) — опера Джузеппе Верди в 4-х действиях, 7 картинах, на либретто Антонио Гисланцони по сценарию египтолога Ф. О. Ф. Мариетта. Написана по заказу египетского хедива Исмаила-паши для Каирского оперного театра, строительство которого было приурочено к открытию Суэцкого канала. Действие происходит в Мемфисе и Фивах во времена владычества фараонов. В опере повествуется о несчастной любви предводителя египетских войск Радамеса и рабыни Аиды — дочери эфиопского царя, с войсками которого сражаются египтяне.

434

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 13, л. 2.

435

Прокофьев С. В. Diaries 1915–1923: Behind the Mask («Дневники 1915–1923») / пер. на англ. Энтони Филлипс — Лондон: Faber and Faber, 2008. С. 279; 7 апреля 1918.

436

Римский-Корсаков Н. А. «Из рукописей о русском балете конца XIX — начала XX века». С. 76–77.

437

Р. Уайли сообщает об отсутствии «стандартного канцелярита» — например, в разрешениях на поездки Петипа (из записей историй Петипа в Петербурге). Переписка по электронной почте, 10 ноября 2014 г. Документы, сохранившиеся после разграбления квартире, ныне хранятся в музее Бахрушина.

438

Сабанеев Л. Л. «Быть Большому театру?» — «Экран», 7 (15–17 ноября 1921 г.): 3. Автор приходит к выводу, что театр превзошел свою цель еще до революции.

439

Лепешинский П. Н. «На повороте» — Москва: «Госполитиздат», 1955. С. 111–12.

440

Там же. Несмотря на то, что Большой продолжал работать во время кризиса, он не мог рассчитывать на помощь государства в обогреве здания, поэтому театральный отдел Народного комиссариата просвещения порекомендовал руководству закупить дрова на черном рынке (РГАЛИ, ф. 649, оп. 2, ед. Хр. 177, л. 14).

441

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 12, л. 6.

442

С 1920 по 1931 гг. Государственная балетная школа при ГАБТ. В 1920 г. Нарком утвердил «Положение о государственной балетной школе». По новому положению, училище передавалось Большому театру.

443

Мессерер А. М. «Танец. Мысль. Время» — Москва: «Искусство», 1990. С. 70.

444

РГАЛИ, ф. 764, оп. 1, ед. хр. 192.

445

Переписка по электронной почте с Татьяной Кузнецовой, внучкой Владимира Кузнецова, 3 января 2015 г.

446

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 13, л. 18.

447

Литературно-артистическое кабаре, один из центров культурной жизни Серебряного века. Артистическое кафе или арт-подвал «Бродячая собака» действовало с 31 декабря 1911 по 3 марта 1915 года в доме № 5 по Михайловской площади Петрограда.

448

Протокол общего собрания артистов балетной труппы Государственного Большого театра, 17 декабря 1919 г., л. 1. Личный архив Татьяны Кузнецовой.

449

Архив Большого театра/СТД; письмо Луначарского 10 апреля 1923 г. в «Московскую городскую организацию».

450

Личный архив Татьяны Кузнецовой.

451

Личный архив Татьяны Кузнецовой.

452

Мерфи К. Revolution and Counterrevolution: Class Struggle in a Moscow Metal Factory — Нью-Йорк и Оксфорд: Berghahn Books, 2005. С. 71; дополнительная информация в этом абзаце на стр. 68–73.

453

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 13, л. 20.

454

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 54, л. 81.

455

Коэн Б. The Women of Red Russia — New York Times, от 25 ноября 1923 г.

456

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 128, л. 19.

457

Чуракова Е. А. «Федор Федоровский и эпоха экспериментов: 1918–1932» // «Федор Федоровский: Легенда Большого театра» — Москва: СканРус, 2014. С. 83.

458

РГАЛИ, ф. 658, оп. 2, ед. хр. 351, л. 18; собрание работников Большого 21 июня 1924.

459

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. / под ред. А. Артизова, О. Наумова — Москва: «Демократия», 2002. С. 31–34; и «Музыка вместо сумбура: Композиторы и музыканты в стране советов 1917–1991. Документы» / под ред. Л. Максименкова — Москва: «Демократия», 2013. С. 40–45.

460

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 185, л. 2.

461

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 187, л. 106; встреча совета художников 10 марта 1924.

462

Так же. Лл. 45, 48; 24 и 26 мая 1923.

463

Касьян Ярославич Голейзовский (1892–1970) — российский советский артист балета, балетмейстер, хореограф. Заслуженный артист Белорусской ССР (1940 г.), заслуженный деятель искусств Литовской ССР (1954 г.).

464

С 1918 года студия назвалась «Мастерская балетного искусства», затем Студия при Государственном театральном училище и при Театральном техникуме.

465

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 13, л. 15.

466

Расположение этого филиала изменилось, он занимал помещение упраздненного частного оперного учреждения. Малиновская продвигала предложение о размещении филиала в историческом здании церкви, на реке (РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. Хр., 734, л. 21, 8 декабря 1934 г.).

467

Персимфанс (сокращение от Первый симфонический ансамбль, также Первый симфонический ансамбль Моссовета) — оркестр, существовавший в Москве с 1922 по 1932 год. Персимфанс — первый в истории академической музыки симфонический оркестр без дирижера. Отсутствие в нем дирижера отчасти восполнялось позицией концертмейстера, располагавшегося на возвышении лицом к оркестру. В организации исполнительской деятельности применял камерно-ансамблевые методы репетиционной работы (вначале по группам, а затем всем оркестром).

468

РАБИС, или Сорабис (Союз работников искусств), с 1924 года Всерабис (Всесоюзный профессиональный союз работников искусств) — массовая профессиональная организация в России и затем в СССР, объединяющая на добровольных началах всех работников искусств.

469

Архив Большого театра/СТД; не датировано.

470

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 187, л. 77.

471

Биомеханика — театральный термин, введенный В. Э. Мейерхольдом для описания системы упражнений, направленных на развитие физической подготовленности тела актера к немедленному выполнению данного ему актерского задания.

472

Архив Большого театра/STD; РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 339, л. 1. Проект Брюсова для Центральной комиссии датирован 9 января 1924 г.

473

Одно из самых известных прозвищ Сталина.

474

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 315, л. 19.

475

Там же. Л. 36.

476

Малиновская два раза занимала должность директора театра. Тогда же было создано Главискусство — административная организация при Наркомате Просвещения. Она руководила Большим в конце 1920-х годов, во время самых страшных идеологических нападок Коммунистического союза молодежи и других пролетарских организаций. См. Фитцпатрик Ш. The Emergence of Glaviskusstvo: Class War on the Cultural Front, Moscow, 1928–29 — Soviet Studies 23, № 2 (Октябрь 1971). С. 236–53.

477

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 124, л. 22; собрание Главреперткома 22 декабря 1923.

478

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 187, л. 34; Суриц. Soviet Choreographers in the 1920s. С. 83.

479

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 695, лл. 1–2. Джон Рид, американский журналист, известный своим рассказом о большевистском перевороте «Десять дней, которые потрясли мир», был похоронен в некрополе у Кремлевской стены в 1920 году. В либретто предполагаемой оперы о его социалистическом радикализме Игорь Терентьев стремился отойти от старомодных оперных клише, но был высмеян художественным и политическим советом со словами «это калейдоскоп, которого мы не видели раньше». Терентьев снова взялся за работу — ему нужно было «показать смерть Рида в тот момент, когда Россия обрела могущество, и изобразить его захоронение на Красной площади».

480

Коэн Б. The Women of Red Russia.

481

Цитаты и информация в этом абзаце из: Гест А. Ballet Under Napoleon — Лондон: Dance Books, 2002. С. 481; и переписки по электронной почте с Аластером Маколеем 22 июля 2015 г.

482

Автор не указан. Quiet Tea Shop League Formed in Moscow to Get Peaceful Places to Talk of at Night — New York Times, от 15 января 1928 г.

483

РГАЛИ, ф. 2729, оп. 2, ед. хр. 3, л. 1; письмо 5 октября 1896 г.

484

Там же. Лл. 4, 6; 1897.

485

Вера Алексеевна Каралли (1889–1972) — русская балерина, актриса немого кино, балетный педагог. Эмигрировав из России, работала в Европе.

486

«Из стенограммы беседы Е. Гельцер с балетной молодежью 16 июня 1937 г.» // «Балетмейстер А. А. Горский: Материалы, воспоминания, статьи». С. 124.

487

Гельцер Е. В. The Way of a Ballerina; New York Public Library (NYPL).

488

Суриц Е. Я. Isadora Duncan and Prewar Russian Dancemakers // The Ballets Russes and Its World / под ред. Л. Гарафолы, Н. Ван Норман Баер — Нью-Хейвен, Лондон: Yale University Press, 1999. С. 108.

489

Сироткина И. Е. «Свободное движение и пластический танец в России» — Москва: «Новое литературное обозрение», 2012. С. 79 (quoting a 1924 article in the theater journal «Новая рампа»). Дополнительные сведения о школе Дункан в Москве в этом абзаце на стр. 60–62.

490

РГАЛИ, ф. 1933, оп. 2, ед. хр. 111, л. 1. Приведенные слова относятся к отчету 7 апреля 1931 года, в котором рассказывается об искусстве Айседоры Дункан и о его возможной «марксистской» адаптации в балете Большого, со ссылкой на выводы Комиссии Российского театрального общества.

491

Автор не указан. Pavlowa’s Successor in Russian Ballet — Musical America, от 13 января 1912 г.

492

Сергей Конаев реконструировал фильм 1913 года с правильным музыкальным сопровождением. Версия, загруженная на YouTube, неверна; музыка Шуберта, представленная в ней, не соответствует оригиналу. См. Конаев С. «Музыкальный момент. Атрибуция, озвучание и переосмысление танцев из дореволюционных немых лент» // XVII Кинофестиваль «Белые Столбы-2013» / каталог под ред. Т. Сергеевой. Автор не указан. Pavlowa’s Successor in Russian Ballet — Musical America, от 13 января 1912 г. — Москва: Госфильмофонд России, 2013. С. 18–19.

493

Кори Г. Lithe Grace of Pavlowa Is Missing in Mordkin’s New Partner — Cincinnati Times, от 23 декабря 1911 г.

494

Дорошевич В. М. «Письма» в «Театральная критика Власа Дорошевича» / под ред. С. В. Букчина — Минск: «Харвест», 2004. Отсылка к изящным мраморным скульптурам обнаженных женщин Антонио Кановы (1757–1822 гг.).

495

Колесников А. «Екатерина Гельцер». С. 128.

496

Там же. С. 129.

497

Волынский А. Л. Ballet’s Magic Kingdom: Selected Writings on Dance in Russia, 1911–1925 / ред. и пер. на англ. Стэнли Дж. Рабинович — Нью-Хейвен и Лондон: Yale University Press, 2008. С. 86.

498

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 321, л. 1.

499

Рейнгольд Морицевич Глиэр (имя при рождении — Рейнгольд Эрнест Глиэр; 1874–1956) — русский и советский композитор, дирижер, педагог, музыкально-общественный деятель. Народный артист СССР (1938 г.). Лауреат трех Сталинских премий I степени (1946, 1948, 1950 гг.). Кавалер трех орденов Ленина (1945, 1950, 1955 гг.). Автор музыки гимна Ленинграда.

500

«Новая фаза борьбы в Китае» — Правда, от 9 января 1926 г., 1; «Обыск на советском пароходе в Лондоне» — «Правда», от 9 января 1926 г., 1.

501

Прокофьев С. В. Diaries 1924–1933: Prodigal Son («Дневники 1924–1933: Блудный сын») / пер. на англ. Э. Филлипса — Лондон: Faber and Faber, 2012. С. 427; 23 января 1923 г.

502

РГАЛИ, ф. 2085, оп. 1, ед. хр. 68, л. 31.

503

Музей Бахрушина, ф. 467, ном. 62, л. 4. Воспоминание датировано 6 июня 1952 г.; встречается в Курилко М. И. «Рождение балета» // «Рейнгольд Морицевич Глиэр: Статьи, Воспоминания, Материалы» / под ред. В. М. Богданова-Березовского. Т. 2 — Москва, Ленинград: «Музыка», 1965–67. Т. 1. С. 105–09.

504

Музей Бахрушина, ф. 467, ном. 45, л. 1 (1 июня 1952 г.).

505

РГАЛИ, ф. 2085, оп. 1, ед. хр. 55, л. 7.

506

«Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн: 1919–1943 гг. Документы» / под ред. Г. М. Адибекова — Москва: РОССПЭН, 2004. С. 357, н. 1.

507

Тайерман Э. The Red Poppy and 1927.

508

Музей Бахрушина, ф. 467, ном. 676, л. 1.

509

Рабочие-кули, или просто кули — в историографии термин широко использовался для описания наемных работников, батраков, которых европейцы XVIII — нач. XX веков перевозили в качестве дешевой рабочей силы из Индии и Китая в американские и африканские колонии, остро нуждавшиеся в рабочей силе после отмены рабства и массовой гибели индейцев от болезней, занесенных европейцами. При этом условия труда и жизни кули, их социальное положение в обществе зачастую фактически превращали их в рабов.

510

Музей Бахрушина, ф. 467, ном. 677, л. 6.

511

Асаф Михайлович Мессерер (Мешойрер) (1903–1992) — советский и российский артист балета, балетмейстер, хореограф, публицист. Лауреат двух Сталинских премий (1941, 1947 гг.). Народный артист СССР (1976 г.). Представитель артистической династии Мессерер — Плисецких.

512

Мессерер А. М. «Танец. Мысль. Время». С. 122.

513

Музей Бахрушина, ф. 467, ном. 677, л. 9.

514

Вик (В. П. Ивинг), «Красный мак» — «Правда», от 21 июня 1927 г. Музыка описана Е. Браудо «Музыка в „Красном маке“» — «Правда», от 21 июня 1927 г.

515

Тайерман Э. The Red Poppy and 1927.

516

Садко (В. И. Блюм) The Red Poppy at the Bolshoi («„Красный мак“ в Большом театре»); Фролова-Уокер М., Уокер Дж. Music and Soviet Power 1917–1932 — Вудбридж, Суффолк, Великобритания: Boydell, 2012. С. 195.

517

На самом деле он был настолько популярен, что он достиг даже «публики» в ГУЛАГе: «Красный мак» был исполнен заключенными, по крайней мере, в одном из северных шахтерских трудовых лагерей, созданных Сталиным в 1930-х годах. Там существовали культурные клубы, и некоторые артисты и художники, которые отбывали срок за измену Родине, могли избежать опасной работы в тяжелых условиях, занимаясь творчеством. Дж. Робертсон воспроизводит фотографию постановки «Красного мака» в конце 1940-х — начале 1950-х годов в Воркуте (Captive Audiences: the Untold Stories of Professional theater in the Gulag Camps of the Komi Republic [senior thesis, Princeton University, 2015], 186).

518

Эми Сяо (наст. имя Сяо Аймэи, в СССР известен как Сяо Сань, Сяо Цзычжан; 1896–1983) — китайский революционер, поэт, писатель-публицист, литературный критик, главный редактор ряда журналов; автор текста китайского «Интернационала» (1923 г.) и других поэтических переводов, в том числе на русский язык. Был широко известен в СССР.

519

Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС) — советская общественная организация, основанная в 1925 году. В 1958 году преобразовано в Союз советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами (ССОД). Официально в задачи ВОКС входило «ознакомление общественности СССР с достижениями культуры зарубежных стран и популяризация культуры народов Советского Союза за границей, содействие развитию и укреплению дружбы и взаимопонимания между народами СССР и других стран».

520

«Запись беседы и. о. заведующего Отделом Восточных народных республик ВОКС тов. Ерофеева с китайским поэтом Эми Сяо 6 марта 1951 г.». Процитировано у Термана в The Red Poppy and 1927.

521

«Футболист» — балет в 3-х действиях, 10 картинах советской тематики, композитор В. А. Оранский, автор либретто В. Н. Курдюмов. Премьера на сцене Большого театра состоялась 30 марта 1930 г.

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 681, лл. 18–19. Балет был назван «Футболист». Его сыграли в Харькове (Украина) перед показом 30 марта 1930 г. в Большом театре. Либретто появилось после проведения в 1929 г. конкурса сценариев для балета на спортивную тему.

522

Музей Бахрушина, ф. 691, оп. 1, ном. 14; письмо Федоровского Луначарскому 29 мая 1928 г.

523

РГАЛИ, ф. 2622, оп. 1, ед. хр. 98, л. 8 об.

524

Автор не указан. Two Dancers Leap to Death on Moscow Stage as Solution of Both Loving Scenery Painter — New York Times, от 29 апреля 1928 г.; и Two Men Arrested in Moscow Suicides — New York Times, от 30 апреля 1928 г. Мероприятие широко освещалось в Atlanta Journal Constitution, Los Angeles Times, и New York Herald Tribune.

525

Авель Сафронович Енукидзе (псевдонимы — Абдул, «Золотая рыбка»; 1877–1937) — российский революционный, советский государственный и политический деятель. Член ВКП(б), член ВЦИК, секретарь ЦИК СССР. Был делегатом 6, 8, 9, 11–17-го съездов партии. Член Центральной контрольной комиссии ВКП(б) (1924–1934). Член ЦК ВКП(б) (1934–1935). Крестный отец жены Иосифа Сталина Надежды Аллилуевой. Расстрелян в 1937 году, реабилитирован посмертно.

526

Там же.

527

Гельцер Е. В. The Way of a Ballerina.

528

Шинуазри́, шинуазери́ (фр. chinoiserie — кита́йщина) — использование мотивов и приемов традиционного китайского искусства в европейской архитектуре, живописи, декоративно-прикладном искусстве, костюме.

529

Колесников А. «Екатерина Гельцер». С. 132.

530

Там же. С. 133.

531

РГАЛИ, ф. 2729, оп. 2, ед. хр. 3, л. 23.

532

Там же. Л. 37.

533

Stalin Angry.

534

РГИА, ф. 497, оп. 18, д. 12, л. 1.

535

Слово «драмбалет» появилось в СССР в ответ на поиски новых, современных советскому человеку форм и тем балетного спектакля. Физкультура, эстрада, машинное производство, народный быт меняли язык танца. Еще одно название жанра — хореодрама. Она создается на основе литературного источника, в постановке значительную роль играет режиссер: четко просматривается действие, которое развивается понятным для зрителя образом, понятен мотив поступков героев, детально разрабатываются все массовые сцены. Элементы драматической игры превалируют над чисто хореографическими выразительными средствами.

536

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 653, л. 8.

537

Прокофьев С. В. Diaries 1924–1933: Prodigal Son («Дневники 1924–1933: Блудный сын») / пер. Э. Филлипса — Лондон: Faber and Faber, 2012. С. 880–81; запись датирована 14 ноября 1929 г.

538

Гачев Д. «О Стальном скоке и директорском наскоке» / под ред. М. Фроловой-Уолкер, Дж. Уолкера // Music and Soviet Power 1917–1932. — Вудбридж, Суффолк, Великобритания: Boydell, 2012. С. 242.

539

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 702, л. 21.

540

Альбан Берг (1885–1935) — австрийский композитор и музыкальный критик. Видный представитель музыкального экспрессионизма и Нововенской композиторской школы.

541

Ревю Ленинградского мюзик-холла, 1931 г.

542

Тарускин Р. Defining Russia Musically — Принстон: Princeton University Press, 1997. С. 94.

543

Видимо, автор имеет в виду «Таити-трот», op. 16 — оркестровая пьеса Д. Д. Шостаковича. Написана осенью 1928 года на материале песни Tea for Two («Чай вдвоем») Винсента Юманса (из мюзикла No, no, Nannette, 1925).

544

Дигонская О. Г. Interrupted Masterpiece: Shostakovich’s Opera Orango. History and Context in Shostakovich Studies 2 / под ред. П. Фэрклау — Кембридж: Cambridge University Press, 2010. С. 31. Либреттисты Алексей Толстой и Александр Старчаков были главные авторами «Оранго», объясняет Дигонская, и их критика, обращенная против Шостаковича, привела к отмене постановки. Они пропустили срок подачи либретто в Большой театр 1 июня. Искусствовед предполагает, что Толстой и Старчаков были разочарованы композитором, отказавшимся от оперного проекта «Сын партизана». «Оранго» был заменен в последний момент. См. там же. С. 7–33.

545

Дигонская О. Г. «Шостакович Д. Д. Неоконченная опера „Оранго“» // Дигонская О. Г. «Дмитрий Шостакович. „Оранго“, неоконченная опера-буфф на либретто А. Н. Толстого и А. О. Старчакова. Клавир». — Москва, DSCH, 2010. С. 49.

546

Из прощальной речи в Большом театре, 12 мая 1930 г.

547

Власова Е. С. «1948 год в советской музыке». С. 345.

548

Ольга Васильевна Лепешинская (1916–2008) — советская артистка балета, балетный педагог, общественный деятель. Прима-балерина Большого театра; народная артистка СССР (1951 г.), лауреат четырех Сталинских премий (1941, 1946, 1947, 1950 гг.). Кавалер ордена Ленина (1971 г.).

549

Согласно Рейтеру, предметы, предположительно украденные, включали «зонтик, две пары перчаток, пару запонок и рулон ленты». Большой театр отклонил этот вопрос как «провокацию». См. Soviet Ballerina Scoffs at Accusation of Theft. — New York Times, от 30 июня 1958 г.

550

Михаил Маркович Габович (1905–1965) — советский артист балета, балетмейстер и педагог. Солист Большого театра, народный артист РСФСР (1951 г.), лауреат Сталинских премий (1946, 1950 гг.)

551

Суламифь Михайловна Мессерер (Мешойрер) (1908–2004) — советская балерина и балетный педагог, пловчиха. Сестра Асафа Мессерера и Рахили Мессерер, мать Михаила Мессерера, тетя и приемная мать Майи Плисецкой. Народная артистка РСФСР (1962 г.)

552

«Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг.» / под ред. А. Артизова, О. Наумова — Москва: «Демократия», 2002. С. 374–76.

553

Пятилетние планы развития народного хозяйства СССР, или «пятилетки» — экономические планы (т. н. пятилетки), предполагавшие быстрое развитие экономики Советского Союза. Разрабатывались централизованно в общенациональном масштабе специально созданным государственным органом (Госплан СССР) под руководством КПСС.

554

Эзрахи К. Swans of the Kremlin: Ballet and Power in Soviet Russia («Лебеди Кремля»). С. 265.

555

Большой террор (разг. «Ежовщина») — термин современной историографии, характеризующий период наиболее массовых политических (сталинских) репрессий в СССР 1937–1938 годов.

556

Равич. «Большой театр на переломе. „Футболист“ на сцене московского Большого театра») — «Рабочий и театр», от 21 апреля 1930 г. С. 12–13.

557

Мессерер А. М. «Танец, Мысль, Время» — Москва: «Искусство», 1990. С. 124.

558

РГАЛИ, ф. 648, оп. 2, ед. хр. 740, л. 15.

559

Росс Дж. Leonid Yakobson’s Muscular Choreography and The Golden Age (статья представлена на симпозиуме Колумбийского университета Russian Movement Culture of the 1920s and 1930s, от 13 февраля 2015 г.).

560

Наталья Евгеньевна Шереметьевская (1917–2013) — артистка балета Ленинградского Малого театра, балетовед и сценарист. Кандидат искусствоведения (1972 г.)

561

Росс Дж. Like a Bomb Going Off: Leonid Yakobson and Ballet as Resistancein Soviet Russia — Нью-Хейвен и Лондон: Yale University Press, 2015. С. 113–14.

562

Якубов М. А. Dmitri Shostakovich’s Ballet The Golden Age: The Story of its Creation. Dmitri Shostakovich: New Collected Works, Vol. 60B / под ред. М. Якубова — Москва: DSCH, 2011. С. 358; дополнительная информация: 355–39. Оригинальный сценарий Александра Ивановского включен в сборник Dmitri Shostakovich: New Collected Works, Vol. 60A / под ред. М. Якубова — Москва: DSCH, 2011. С. 8–10.

563

Письмо Шостаковича Соллертинскому в феврале 1930 г. Уилсон Э. Shostakovich: A Life Remembered — Принстон: Princeton University Press, 2006. С. 103.

564

Виктор Федорович Смирнов (1896–1946) — советский организатор кинопроизводства, режиссер и сценарист.

565

Лопухов Ф. В. Writings on Ballet and Music / вст. ст. и ред. Ст. Джордан; пер. Д. Оффорд — Мэдисон: University of Wisconsin Press, 2002. С. 11; Танцсимфония, см. с. 69–96.

566

Соллертинский И. И. «Какой же балет нам в сущности нужен?» — «Жизнь искусства», от 6 октября 1929 г., 5.

567

«Рабочий и театр», цит. по Э. Уилсон, Shostakovich: A Life Remembered. С. 104.

568

Шостакович Д. Д. «Письма И. И. Соллертинскому» / под ред. Д. И. Соллертинского, Л. В. Михеевой, Г. В. Копытовой, О. Л. Ланскер — Санкт-Петербург: «Композитор», 2006. С, 178; письмо от 17 ноября 1935 г.

569

Эзрахи К. Swans of the Kremlin: Ballet and Power in Soviet Russia — «Лебеди Кремля». С. 59.

570

Власова Е. С. «1948 год в советской музыке». С. 160.

571

Адриан Иванович Пиотровский (1898–1937) — русский советский переводчик, филолог и драматург, литературовед, театральный критик, киновед. Художественный руководитель киностудии «Ленфильм». Заслуженный деятель искусств РСФСР (1935 г.)

572

Dmitri Shostakovich: New Collected Works, вып. 64A / под ред. М. Якубова — Москва: DSCH, 2006. С. 8–9.

573

РГАЛИ, ф. 648, оп. 5, ед. хр. 5, лл. 1–8, есп. 1–2. Другие цитаты из документа: Эзрахи К. Swans of the Kremlin: Ballet and Power in Soviet Russia. С. 59.

574

Шостакович Д. Д. «Письма И. И. Соллертинскому». С. 176; письмо от 30–31 октября 1935 г.

575

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya («Я, Майя Плисецкая») / пер. А. В. Бюи — Нью-Хейвен и Лондон: Yale Univercity Press, 2001. С. 11.

576

Эрлих A. Ю. «„Светлый ручей“ в Большом театре» — «Правда», от 2 декабря 1935 г. 6. О ленинградском действии см. Поляновский Г. «Новый балет Шостаковича» — «Правда», от 6 июня 1935 г., 4.

577

Лесков Н. С. The Lady Macbeth of Mtsensk («Леди Макбет Мценского уезда») — Hudson Review.

578

Мысль из эссе Ричарда Тарускина о моральных «уроках» «Леди Макбет» и о скандале вокруг нее. Известность оперы на Западе, утверждает он, частично связана с фактом цензуры. «Таким образом, неизбежно, что опера стала символизировать упрямое сопротивление бесчеловечности, и теперь практически невозможно рассматривать ее как воплощение этой самой бесчеловечности». Тарускин Р. Defining Russia Musically. С. 509–10.

579

Левон Тадевосович Атовмян (Атовмьян) (1901–1973) — советский музыкально-общественный деятель, композитор, педагог.

580

Кравец Н. «Рядом с великими: Атовмян и его время» — Москва: ГИТИС, 2012. С. 222–23; подробности из биографии Атовмяна. С. 298–301.

581

«Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов 1917–1991. Документы» / под ред. Л. Максименкова — Москва: «Демократия», 2013. С. 135–36.

582

См. Керженцев П. М. «Жизнь Ленина 1870–1924» — Москва: «Партиздат», 1936.

583

Цит. по [Заславский Д. И.] «Сумбур вместо музыки. Об опере „Леди Макбет Мценского уезда“» — «Правда», от 28 января 1936 г., 3.

584

[Заславский Д. И.] «Балетная фальшь» — «Правда», 6 февраля 1936 г., 3.

585

Максименков Л. В. «Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция 1936–1938» — Москва: «Юридическая книга», 1997. С. 112.

586

Шостакович Д. Д. «Письма И. И. Соллертинскому». С. 188.

587

Мессерер С. М. «Суламифь. Фрагменты воспоминаний» — Москва: «Олимпия», 2005. С. 103.

588

«Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов 1917–1991. Документы» / под ред. Л. Максименкова — Москва: «Демократия», 2013. С. 138.

589

21 ноября 1930 года был назначен председателем правления «Союзкино». С 1933 года — начальник Главного управления кинофотопромышленности, с 1936 года также заместитель председателя Комитета по делам искусств.

590

Там же. С. 139.

591

Там же.

592

Прокофьев С. С. «Дневники 1924–1933». С. 411, запись датирована 18 января 1927 г.

593

Моррисон С. The People’s Artist. С. 35.

594

Сергей Эрнестович Радлов (1892–1958) — советский театральный режиссер и педагог, драматург, теоретик и историк театра. Заслуженный артист РСФСР (1933), заслуженный деятель искусств РСФСР (1940). В 20–30-х гг. Сергей Радлов ставил спектакли в Ленинградском академическом театре оперы и балета и в Академическом театре драмы, а также был их художественным руководителем (1931–1934 и 1936–1938 гг. соответственно). Одновременно с 1928 г. возглавлял созданный им театр, работавший под именем Молодой театр (с 1934 г. — Театр-студия под руководством С. Э. Радлова, в 1939–1942 гг. — Театр имени Ленинградского Совета.

595

РГАЛИ, ф. 1929, оп. 4, ед. хр. 302, л. 124; письмо от 30 ноября — 1 декабря 1935 г.

596

«Пламя Парижа» («Триумф республики») — балет в 4-х актах 7 картинах Бориса Асафьева (по музыкальным материалам эпохи Великой французской революции). Либретто Владижаимира Дмитриева и Николая Волкова по мотивам романа-хроники Ф. Гра «Марсельцы». Хореография Василия Вайнонена, режиссура Сергея Радлова.

597

Прокофьев С. С. «Дневники 1924–1933». С. 1027; запись датирована 1–6 июня 1933 г. Помимо Марины Семеновой, композитор упоминает Вахтанга Чабукиани, с которым будет работать над «Золушкой».

598

Моррисон С. The People’s Artist. С. 37. Это слова Радлова о балете, повторенные Прокофьевым в 1941 году для журнала «Советская музыка».

599

Юрий Федорович Файер (1890–1971) — советский российский дирижер, скрипач. Народный артист СССР (1951 г.). Лауреат четырех Сталинских премий (1941, 1946, 1947, 1950 гг.). В Большой театр был принят в 1916 г. как артист оркестра и концертмейстер, в 1919 году дебютировал в нем как дирижер. С 1923 по 1963 гг. — бессменный дирижер балета ГАБТ. В его репертуаре — свыше 50 балетов, многие из которых под его управлением в театре были поставлены впервые.

600

Сергей Сергеевич Динамов (настоящая фамилия Оглодков, 1901–1939) — советский литературовед, шекспировед, редактор, пионер советской литературной американистики.

601

Там же.

602

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 82, оп. 2, д. 951, л. 1.

603

РГАСПИ, ф. 178, оп. 5, д. 5, 8769; Документ предоставлен Леонидом Максименковым.

604

«Большая цензура: писатели и журналисты в стране Советов 1917–1956» / под ред. А. Н. Яковлева, сост. Л. В. Максименков — Москва: «Демократия», 2005. С. 463.

605

Там же.

606

О ее выживании в советских исправительных лагерях см. Моррисон С. The Love and Wars of Lina Prokofiev — Лондон: Vintage, 2014. С. 257–79.

607

Моррисон С. The People’s Artist. С. 49.

608

Перевод Веры Танцибудек из программы 30 декабря 1938 г.

609

Леонид Михайлович Лавровский (настоящая фамилия — Иванов; 1905–1967) — советский российский артист балета, балетмейстер, хореограф, педагог. Народный артист СССР (1965 г.). Лауреат трех Сталинских премий (1946, 1947, 1950 гг.).

610

Моррисон С. The People’s Artist. С. 108–9.

611

Там же. С. 159.

612

Хоманс Дж. Apollo’s Angels: A History of Ballet — Нью-Йорк: Random House, 2010. С. 352–53.

613

РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 499, лл. 43–46.

614

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ), ф. 5, оп. 36, д. 42, л. 61.

615

Ваганова А. Я. Basic Principles of Classical Ballet: Russian Ballet Technique / пер. А. Чужого — Нью-Йорк: Dover, 1969. С. 55; мои благодарности Колби Хайланду за эту ссылку. Аластер Маколей добавляет, что педагогический метод был разработан Энрико Чекетти (1850–1928), который танцевал и преподавал у Петипа в Санкт-Петербурге и Дягилева в Париже; также он подчеркивает, что идеи Вагановой были заимствованы у него. Переписка по электронной почте, 1 декабря 2015 г.

616

Мнение Михаила Храпченко, преемника Керженцева на посту председателя Комитета по делам искусств; «Музыка вместо сумбура: Композиторы и музыканты в стране советов 1917–1991». С. 193.

617

Анастас Иванович (Ованесович) Микоян (1895–1978) — революционер, государственный и партийный деятель СССР. Член партии с 1915 года, член ЦК с 1923 года (кандидат с 1922 года), в 1935–1966 годах член Политбюро ЦК КПСС (кандидат с 1926 года). В 1964–1965 годах председатель Президиума Верховного Совета СССР. Герой Социалистического Труда (1943 г.). Один из наиболее влиятельных советских политиков, Микоян начал свою карьеру при жизни В. И. Ленина и ушел в отставку лишь при Л. И. Брежневе.

618

Хемингуэй В. Running with the Bulls: My Years with the Hemingways — New York: Random House, 2007. С. 114.

619

Сэттер Д. It Was a Long Time Ago, and It Never Happened Anyway: Russia and the Communist Past — Нью-Хейвен и Лондон: Yale University Press, 2011. С. 153.

620

Фролова-Уокер М. Russian Music and Nationalism: From Glinka to Stalin — Нью-Хейвен и Лондон: Yale University Press, 2007. № 54. С. 378.

621

Остина́то (итал. ostinato, от лат. obstinatus — упорный, упрямый) — метод и техника музыкальной композиции, многократное повторение мелодической фразы (мелодическое остинато) или ритмической фигуры (ритмическое остинато), или гармонического оборота (гармоническое остинато), а также любых типов остинато в одновременности (мелодико-гармоническое остинато, мелодико-ритмическое остинато и т. д.). Для обозначения нижнего остинатного голоса многоголосной музыки используется особый термин basso ostinato, верхнего — soprano ostinato.

622

ТАСС, «Прием в Кремле участников декады Армянского искусства» — «Правда», от 5 ноября 1939 г., 1.

623

Мари-Катрин д’Онуа (урожденная Мари-Катрин Ле Жюмель де Барневиль, 1651–1705) — французская писательница, одна из авторов классической французской сказки.

624

Хубов Г. Н. «„Счастье“ Балет А. Хачатуряна» — «Правда», от 25 октября 1939 г, 6. В верхней части страницы 1 напечатана фотография первого действия. О мыслях композитора по поводу его успехов см. Хачатурян А. «Балет „Счастье“» — «Известия», от 20 октября 1939 г., 3.

625

Журавль (белор. Журавель; укр. Журавель, Вести журавля) — белорусский, казацкий, русский, украинский танец-игра, где главным персонажем выступал «журавль». Исполняется под музыку с размером 2/4 или 4/4. Происходит от хоровода и является одним из древнейших славянских танцев.

626

Информация и цитаты: РГАЛИ, ф. 652, оп. 6, ед. хр. 214. Подшивка содержит коллекцию коротких очерков и статей о балете, включая либретто, собранные Комитетом по делам искусств для публикации в издательстве «Искусство».

627

Цит. по Робинссон Х. The Caucasian Connection: National Identity in the Ballets of Aram Khachaturian. С. 28.

628

Константин Викторович Плешаков (род. в 1959 г.) — политолог; окончил Институт стран Азии и Африки (ИСАА) при МГУ им. М. В. Ломоносова в 1982 г., аспирантуру ИСКАН в 1985 г., доктор исторических наук.

629

Плешаков К. В. Stalin’s Folly: The Tragic First Ten Days of WWII on the Eastern Front — Нью-Йорк: Houghton Mifflin, 2005. С. 101.

630

Рыбакова Л. Д. «Война и музыка: Большой театр в годы войны» — Владимир: «Фолиант», 2005. С. 163.

631

Цитаты и информация раздела: интервью О. Лепешинской в газете «Известия».

632

Рыбакова Л. Д. «Война и музыка». С. 35.

633

Переписка по электронной почте, 2 мая 2015 г.

634

«Балерина. К 70-летию со дня рождения О. Лепешинской» — «Московская правда», от 28 сентября 1986 г.; Музей Бахрушина, ф. 749, оп. 55, л.5. Лепешинская вновь и вновь рассказывала о своей сломанной ноге. Медицинское заключение в архиве Музея Бахрушина, а также письма поклонников с пожеланиями скорейшего выздоровления подтверждают ее героическое служение Большому.

635

Take Me on a Trip a Long, Long Time Ago, Независимая история (блог).

636

Рыбакова Л. Д. «Война и музыка». С. 103–04. Обмен телефонами с Натальей Сергеевной Садковской.

637

Там же. С. 91.

638

Там же. С. 92; дополнительная информация с. 93.

639

РГАЛИ, ф. 656, оп. 5, ед. хр. 9740. Последний комментарий — цитата из поэмы Владимира Маяковского «Секрет молодости» (1928), которая жестко обличает бездельников. Балетное либретто Исаака Гликмана на музыку Стефании Заранек (1904–1962) было рассмотрено и отклонено 15 апреля 1949 г. Предыдущие балетные и оперные проекты композитора имели больший успех.

640

Таково было описание Разина в предисловии к либретто «Балета о Волге», написанного Николаем Волковым для композитора Бориса Асафьева и представленного для оценки в Главрепертком 2 марта 1939 г. РГАЛИ, ф. 656, оп. 5, ед. хр. 9687, л. 6.

641

Эзрахи К. Swans of the Kremlin: Ballet and Power in Soviet Russia. С. 48.

642

«Обручение в монастыре» — «Вечерняя Москва», от 17 января 1941 г; «Прокофьев о Прокофьеве: статьи, интервью» / под ред. В. П. Варунц — Москва: «Советский композитор», 1991. С. 189.

643

Николай Дмитриевич Волков (1894–1965) — советский драматург и либреттист, теоретик театра, автор монографии о Мейерхольде. Сын Д. С. Волкова, одного из основателей пензенского Народного театра.

644

РГАЛИ, ф. 656, оп. 5, ед. хр. 9685, л. 17.

645

Там же. Л. 2.

646

Волков Н. Д. «Сказка для балета» — «Советское искусство», от 12 апреля 1946 г., 4.

647

Волков Н. Д. «Театральные вечера» — Москва: «Искусство», 1966. С. 397.

648

РГАЛИ, ф. 656, оп. 5, ед. хр. 9685, л. 10.

649

Вахтанг Михайлович Чабукиани (1910–1992) — советский, грузинский артист балета, хореограф, балетмейстер, педагог. Герой Социалистического Труда (1990 г.). Народный артист СССР (1950 г.). Лауреат Ленинской премии (1958 г.) и трех Сталинских премий (1941, 1948, 1951 гг.).

650

Волков Н. Д. «Театральные вечера». С. 398.

651

Рудольф Хаметович Нуреев (также Рудольф Хамитович Нуриев; 1938–1993) — советский, британский и французский артист балета и балетмейстер, солист Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова. В 1961 г. после окончания гастролей труппы в Париже попросил политического убежища, став одним из самых известных «невозвращенцев» в СССР. Известен дуэтом с английской балериной Марго Фонтейн, длившимся 17 лет. Руководил балетной труппой Парижской оперы в 1983–1989 гг., в конце жизни пробовал себя как дирижер.

652

РГАЛИ, ф. 962, оп. 3, ед. хр. 139, л. 3.

653

Там же. Лл. 15–16.

654

Захаров Р. В. «Вдохновенный труд» — «Советское искусство», от 13 июня 1947 г., 3.

655

РГАЛИ, ф. 2329, оп. 3, ед. хр. 1928, л. 81.

656

Томпсон Н. My Friend, Stalin’s Daughter — The New Yorker, March 31, 2014.

657

РГАЛИ, ф. 3045, оп. 1, ед. хр. 171, лл. 8–10; и ф. 3045, оп. 1, ед. хр. 170, л. 12.

658

Хренников Т. Н. «Образы уральских сказов в балете» — «Правда», от 2 июня 1954 г., 6. Автор, партийный композитор, зачастую был враждебно настроен к Прокофьеву. Он мало знал о танцах, но это не имело значения.

659

Гаррисон Эванс Солсбери (1908–1993) — американский журналист, специализировавшийся на репортажах о Советском Союзе и бо́льшую часть карьеры проработавший в изданиях United Press и New York Times. В 1955 году репортер был удостоен Пулитцеровской премии за серию статей «Россия перестраивается».

660

Харрисон С. Prokofieff Work Divides — Moscow New York Times, от 17 марта 1954 г.

661

Михаил Иванович Чулаки (1908–1989) — советский композитор, музыкально-общественный деятель, педагог, профессор. Директор Большого театра СССР в 1955–1959 гг., 1963–1970 гг. Народный артист РСФСР (1969 г.), лауреат трех Сталинских премий второй степени (1947, 1948, 1950 гг.)

662

По воспоминаниям автора, его «колючесть» навредила отношениям с министром культуры Николаем Михайловым, кроме того, он был выбран «козлом отпущения». Его возвращение в театр стало следствием назначения на должность министра Екатерины Фурцевой, хотя она также должна была его сместить. См. Чулаки М. И. «Я был директором Большого театра» — Москва: «Музыка», 1994. С. 74–82 (о перерыве в карьере), 82–83 (о возвращении в театр) и 126–32 (о повторном увольнении).

663

Бела Барток (Бела Виктор Янош Барток; 1881–1945) — венгерский композитор, пианист и музыковед-фольклорист. Признан классиком музыки XX века.

664

Там же. С. 116, и в более широком контексте с. 91–92. См. также: Кузнецова Т. «Хроники Большого балета» — Москва: РИПОЛ классик, 2011. С. 12.

665

Кароль Мацей Шимановский (1882–1937) — польский композитор, пианист, педагог, музыкальный критик. Один из наиболее заметных деятелей польской музыкальной культуры первой половины XX века. В числе прочих сочинил балет-пантомиму в 3-х картинах для тенора соло, смешанного хора и оркестра — «Разбойники» (1923–1931 гг.)

666

«Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. Документы». С. 553.

667

Фосслер-Люсье Д. Music Divided: Bartо́k’s Legacy in Cold War Culture — Беркли, Лос-Анджелес: University of California Press, 2007. С. 21.

668

«Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. Документы». С. 552.

669

Карутерс О. Russians Cheer Bolshoi Ballet That Breaks Classical Pattern — New York Times, от 8 марта 1959 г.

670

«Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. Документы». С. 513–16, 514; РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 99, лл. 33–38.

671

Интервью, 15 февраля 2015 г., Пекин, Китай. Я благодарю Николаса Фриша и Сухуа Сяо за организацию и проведение этого интервью от моего имени.

672

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya («Я, Майя Плисецкая») / пер. А. В. Бюи — Нью Хейвен, Лондон: Yale University Press, 2001. С. 6.

673

РГАЛИ, ф. 3266, оп. 3, ед. хр. 6, л. 2.

674

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 6.

675

Там же. С. 26.

676

Шпицберген — обширный полярный архипелаг. Самая северная часть Норвегии. Административный центр — город Лонгйир. Архипелаг и прибрежные воды — демилитаризованная зона. Значительную, по арктическим меркам, хозяйственную деятельность на архипелаге, помимо Норвегии, согласно особому статусу архипелага, осуществляет только Россия, имеющая на острове Западный Шпицберген российский населенный пункт — поселок Баренцбург, а также поселки Пирамида и Грумант (законсервирован).

677

Там же. С. 27.

678

Гаевский В. М. «Дивертисмент» — Москва: «Искусство», 1981. С. 238.

679

«Майя: Портрет Майи Плисецкой», реж. Доминик Делоу (1999; Плезантвиль, Нью Йорк: Video Artist International, 2009), ДВД.

680

«Если вы хотите лебедей, идите в зоопарк»; Крос А. Ballets Without Choreography — Нью-Йорк: Alfred A. Knopf, 1978. С. 328. Аластер Маколей, обративший мое внимание на этот источник, был более красноречив, назвав исполнение Плисецкой Умирающего Лебедя «подвигом поэтического атлетизма, а не серьезных движений»; переписка по электронной почте, 24 сентября 2015 г.

681

Фейфер Дж. Our Motherland, and Other Adventures in Russian Reportage — Нью-Йорк: Viking, 1974. С. 66.

682

Там же. С. 52.

683

Гордеев был главным артистом балета в 1960–1970-х. Его жена, также звезда Большого, развелась с ним в 1989 году, ссылаясь на то, что «согласно советскому законодательству никто не может вынудить к сожительству с гомосексуалом». Киннеар А. Gordeyev: A Tough but Talented Taskmaster — The Moscow Times, от 30 мая 1995 г.

684

Фейфер Дж. Our Motherland. С. 52–53.

685

Плисецкая М. М. «Тринадцать лет спустя: Сердитые заметки в тринадцати главах» — Москва: ACT, 2008. С. 142–43.

686

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 35; дополнительная информация с. 34.

687

Мессерер С. М. «Суламифь». Фрагменты воспоминаний — Москва: «Олимпия», 2005. С. 114.

688

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 37.

689

Чернов Я. «Дебют молодой балерины» — «Комсомольская правда», от 6 апреля 1944 г.

690

Николай Борисович Фадеечев (1933–2020) — советский и российский артист балета, педагог; народный артист СССР (1976 г.), лауреат премии имени В. Нижинского (1958 г.).

691

РГАНИ, ф. 5, оп. 17, d. 494, л. 55.

692

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 133. Созданный в 1954 году, КГБ (Комитет государственной безопасности) объединил секретные полицейские и разведывательные операции, которые раньше осуществляли НКВД и МГБ (Министерство государственной безопасности).

693

РГАНИ, ф. 5, оп. 17, d. 494, л. 62.

694

Сюжет заимствован из пьесы Лопе де Вега «Фуэнте Овехуна» (1619)

695

Мартин Дж. Moscow’s Ballet Attended by Tito — New York Times, от 5 июня 1956 г.

696

См., например, Златогорова В., Лепешинская О., Шпиллер Н. «В интимной близости со Сталиным не состояли» — «Аргументы и факты», № 43 (26 октября 1994 г.).

697

РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 24, л. 133.

698

Королевский балет (The Royal Ballet), национальная балетная труппа Великобритании. Возникла на основе Академии хореографического искусства — балетной школы, которую в 1926 в Лондоне открыла Нинетт де Валуа. Годом основания труппы (первоначальное название — «Вик-Уэллс балле») считается 1931 год, когда состоялся ее первый официальный спектакль «Двенадцатая ночь». В 1942 году труппа получила название «Сэдлерс-Уэллс балле» (выступала в театре «Сэдлерс-Уэллс»). С 1946 года труппа работала в оперном театре Ковент-Гарден, а в театре «Сэдлерс-Уэллс» остались школа и экспериментальная группа, получившая название «Сэдлерс-Уэллс тиэтр балле».

699

Сол Юрок (при рождении Соломон Израилевич Гурков; 1888–1974) — американский музыкальный и театральный продюсер еврейского происхождения.

700

Эзрахи К. Swans of the Kremlin. С. 143; РГАЛИ, ф. 2329, оп. 8, ед. хр. 234, л. 30.

701

РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 24, л. 125.

702

РГАЛИ, ф. 2329, оп. 8, ед. хр. 234, л. 57.

703

Со ссылкой на Аластера Маколея, присутствовавшего на пресс-конференции в Лондоне в 1986 году, на которой Галина Уланова с нежностью вспоминала опыт 1967 года. Переписка по электронной почте, 9 июня 2015 г.

704

РГАЛИ, ф. 2329, оп. 8, ед. хр. 234, л. 57.

705

Дама Марго Фонтейн (урожденная Маргарет Эвелин Хукем; 1919–1991) — артистка балета, прима-балерина лондонского Королевского балета, постоянная партнерша Рудольфа Нуриева после его «бегства» из СССР, супруга панамского юриста и дипломата Тито де Ариаса. Ее Королевского Величества Prima ballerina assoluta (1979 г.).

706

Фонтейн М. Autobiography — Нью-Йорк: Alfred A. Knopf, 1976. С. 157. Биограф Фонтейн с преклонением замечает, что «сдержанная английская балерина» запала в «дикую русскую душу». Благодаря общению с Улановой аккуратный, выверенный стиль Фонтейн стал более «расширенным», свободным. (Дэйнман М. Margot Fonteyn — London: Viking, 2004. С. 332).

707

Нина Владимировна Тимофеева (1935–2014) — советская артистка балета, педагог. Народная артистка СССР (1969 г.)

708

Котон А. В. Contemporary Arts — The Spectator, от 12 октября 1956 г.

709

Уиллис М. Britain Welcomes the Bolshoi Ballet While US Waits its Turn — Christian Science Monitor, от 21 октября 1986 г.

710

РГАНИ, ф. 3, оп. 35, d. 40, л. 126; 22 мая 1958 г.

711

Там же. Л. 125; 12 мая 1958 г.

712

Там же. Лл. 123–24; 7 марта 1959 г.

713

Там же. Л. 128.

714

РГАНИ, ф. 5, оп. 36, d. 99, л. 40; 18 марта 1959 г. Доклад Поликарпова в ЦК. Лепешинская прокомментировала мемуары Майи Плисецкой, которая критиковала ее хореографию и приближенность к Сталину: «Мне эта книга понравилась! Она написана человеком с абсолютной искренностью. Подчас это звучит немного грубо, но вы знаете… Майю можно понять! У нее было такое тяжелое детство! Как могла она относиться к балерине, чей муж связан с КГБ?» Танцовщица сказала, что, будучи в Мюнхене, она поздравила коллегу с выходом мемуаров, назвав ее «фантастически талантливой». «Изменилась не я — она», — сказала Лепешинская в заключение. Варденга М. «Личность. Ольга Лепешинская. Мемуары на пуантах» — «Аргументы и факты», № 43 (23 октября 1996 г.): 8.

715

Родион Константинович Щедрин (род. 16 декабря 1932, Москва, СССР) — русский композитор, пианист, музыкальный педагог, общественный деятель; народный артист СССР (1981 г.), лауреат Ленинской премии (1984 г.), Государственной премии СССР (1972 г.) и двух Государственных премий РФ (1992, 2018 гг.). Полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством». Автор 7 опер, 5 балетов, 3 симфоний, 14 концертов, многочисленных произведений камерной, инструментальной, вокальной, хоровой и программной музыки, музыки к кино и театральным постановкам.

716

Зив С. The Legacy of Maya Plisetskaya, Cold War — Era Bolshoi Ballerina — Newsweek, от 4 мая 2015 г.

717

РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 99, л. 109; 9 июня 1959 г.

718

Подробнее о гастролях в Москву, Ленинград, Киев, Тбилиси и Баку: Крофт К. Ballet Nations: The New York City Ballet’s 1962 US State Department-Sponsored Tour of the Soviet Union // Theatre Journal 61, № 3 (Октябрь 2009): 421–42.

719

РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 143, л. 140; 29 августа 1962 г. Доклад Поликарпова ЦК.

720

Там же. Лл. 68–69; 6 июня 1962 г. Доклад Семичастного к ЦК.

721

Там же. Лл. 69–70.

722

Марис-Рудольф Эдуардович Лиепа (1936–1989) — советский и латвийский артист балета, балетный педагог и киноактер; народный артист СССР (1976 г.), лауреат Ленинской премии (1970 г.).

723

Там же. Л. 139; 23 августа 1962 г., заместитель Министра культуры А. Кузнецов к ЦК.

724

Плисецкая М. М. «Искусство шагает в космос» — «Молодежь Грузии», от 23 марта 1965 г.

725

Плисецкая М. М. «Русская Терпсихора покорила Америку» — «Известия», от 30 декабря 1960 г.

726

Перссон Л. Б. Haute Cuisine: Ballerina Maya Plisetskaya’s Recipes from the Pages of Vogue — Vogue, от 6 ноября 2014 г.

727

Жорж Брак (1882–1963) — французский художник, график, сценограф, скульптор и декоратор. Основатель кубизма.

728

Марк Захарович Шагал (1887–1985) — русский и французский художник еврейского происхождения. Помимо графики и живописи занимался также сценографией, писал стихи на идише. Один из самых известных представителей художественного авангарда XX века.

729

Фейфер Дж. Our Motherland. С. 77.

730

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 245–46.

731

Музей Бахрушина, ф. 737, № 7, л. 2; декабрь 1965 г.

732

Интервью, 5 мая 2015 г., Москва, Россия.

733

Музей Бахрушина, ф. 737, № 7, л. 3.

734

Назым Хикмет Ран (1902–1963 гг.) — турецкий поэт, прозаик, сценарист, драматург и общественный деятель. Основоположник турецкой революционной поэзии. Коммунист с 1922 года. Описанный как «романтический коммунист» и «романтический революционер», он неоднократно был арестован за свои политические убеждения и провел бо́льшую часть своей взрослой жизни в тюрьме или в изгнании. Лауреат Международной премии Мира (1950 г.).

735

Симон Багратович Вирсаладзе (1908–1989) — советский, грузинский и российский театральный художник. Академик АХ СССР (1975 г.; член-корреспондент 1958 г.). Народный художник СССР (1976 г.). Лауреат Ленинской премии (1970 г.), двух Сталинских премий второй степени (1949, 1951 гг.) и Государственной премии СССР (1977 г.).

736

Ариф Джангир оглы Меликов (1933–2019) — выдающийся советский, азербайджанский композитор, педагог. Лауреат Государственной премии Азербайджанской ССР (1986 г.). Народный артист СССР (1986 г.).

737

Львов-Анохин Б. А. «„Легенда о любви“ в Большом театре» — «Театр», № 9 (1965): 42.

738

Кроче А. The Bolshoi Bows In 1987, in Writing in the Dark, Dancing in The New Yorker — Нью-Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 2000. С. 589, 592.

739

Кузнецова Т. А. Хроники Большого балета — Москва: РИПОЛ классик, 2011. С. 155.

740

Интервью, 5 мая 2015 г., Москва, Россия.

741

Григорович нарушил сроки, но не критично: премьера «Спартака» состоялась 9 апреля 1968 г.

742

Цит. по труду Потемкиной С. Б. «Особенности сценарной драматургии балета 1930–1960 гг.: на материалах исследования истории создания балета „Спартак“» (дисс. Государственный институт искусствознания [Москва], 2013), 22; дополнительная информация: 20–46, 59–64.

743

Владимир Оттонович Нилендер (1883–1965) — русский переводчик, литературовед, поэт, организатор библиотечно-издательского и музейного дела.

744

Василий Григорьевич Ян (настоящая фамилия — Янчевецкий; 1874–1954) — советский писатель, публицист, поэт и драматург, сценарист, педагог. Автор популярных исторических романов. Сын антиковеда Григория Янчевецкого, брат журналиста и востоковеда Дмитрия Янчевецкого.

745

Там же. С. 35.

746

Там же. С. 63.

747

Музей Бахрушина, ф. 468, № 1065, л. 1.

748

Музей Бахрушина, ф. 468, № 1065, л. 5.

749

Музей Бахрушина, ф. 548, № 462, л. 2; «Режиссерский сценарий» И. Моисеева для балета. Дополнительная информация в разделах лл. 4, 6 и 8.

750

Росс Дж. Like a Bomb Going Off: Leonid Yakobson and Ballet as Resistancein Soviet Russia — Нью-Хейвен, Лондон: Yale University Press, 2015. С. 275–76.

751

Интервью, 5 мая 2015 г., Москва, Россия.

752

Росс Дж. Like a Bomb Going Off. С. 250.

753

Там же. С. 256.

754

Там же. С. 269.

755

Эзрахи К. (Swans of the Kremlin. С. 206) сообщает, что версия «Спартака» Якобсона 1956 года была реконструирована в 1976, 1985 и 2010 годах. Согласно статистике, до 1987 года прошло 197 показов. Видимо, спектакль оказался успешным.

756

Петр Андреевич Гусев (1904–1987) — русский советский балетный деятель, хореограф, танцовщик, педагог, балетный теоретик, основатель балетного театра в Пекине. Народный артист РСФСР (1984 г.).

757

Музей Бахрушина, ф. 548, № 182, л. 3ob. Письмо датировано 4 января 1957 г., через 8 дней после ленинградской премьеры «Спартака».

758

Там же. Л. 5.

759

Там же. Л. 8 об.

760

Музей Бахрушина, ф. 548, № 268, л. 1 об. Письмо С. А. Рейнберга к Якобсону 13 января 1957 г.

761

Музей Бахрушина, ф. 548, № 1, л. 8. Отрывки рукописей, откуда взята эта цитата. «Моя работа над балетами „Шурале“ и „Спартак“, вошли в мемуары Якобсона и трактат „Письма Новерру“» (Letters to Noverre), которые вышли в печать посмертно, в 2001 г.

762

Цит. по труду Потемкиной С. Б. «Особенности сценарной драматургии балета 1930–1960 гг.»: на материале истории создания балета «Спартак», 83; дополнительная информация с. 68, 71–87.

763

Автором текста Dies irae считается францисканский монах Фома Челанский (XIII в.). Автор музыки неизвестен. Dies irae — один из самых известных григорианских распевов, широко использовался на протяжении столетий в музыке профессиональных композиторов. В тексте секвенции описывается Судный день. Заключительные стихи символизируют восхождение душ людей к Божественному трону, где праведники будут избраны для наследования рая, а грешники — низвергнуты в геенну огненную.

764

Акочелла Дж. Man of the People — The New Yorker, от 28 июля 2014 г.

765

Эзрахи К. Swans of the Kremlin. С. 205. В Москве в 1961 году, оба они смотрели друг на друга через стол на заседании художественного совета Большого Театра. Якобсон обиделся на Хачатуряна за то, что тот отказался встретиться с ним. Последний не видел в этом смысла, поскольку чувствовал себя преданным: «[Якобсон] купил несколько фортепьянных пьес и сделал из них одну — представляете, во что превратилась музыка!» Композитор ссылался на инцидент в Ленинграде — «Я кричал на него, он кричал в ответ» — и о последней попытке примирения. «Мы заключили соглашение, которое устраивало всех, но потом были внесены многочисленные поправки!» «Стенограмма обсуждения балета „Спартак“», л. 10; 16 марта 1961 г. // Музей Большого Театра.

766

К. Эзрахи, Swans of the Kremlin, 210.

767

А. Хьюз, Ballet: Bolshoi Stages U. S. Premiere of ‘Spartacus’, New York Times, 13 сентября 1962 г.

768

А. Хьюз, ‘Spartacus’ Can It Be Understood Though Disliked? New York Times, 23 сентября 1962 г.

769

Терри У. The Bolshoi: ‘Spartacus’ — New York Herald Tribune, от 13 сентября 1962 г.

770

Сесил Блаунт Демилль (1881–1959) — американский кинорежиссер и продюсер, лауреат премии «Оскар» за картину «Величайшее шоу мира» в 1952 г. Долгие годы кинопредприниматели США считали его эталоном кинематографического успеха. Был одним из основателей Академии кинематографических искусств и наук.

771

У. Терри, DeMille Out De-Milled, New York Herald Tribune, 16 сентября 1962 г.

772

У. Терри., For the Bolshoi, Second ‘Spartacus’, Warmer Crowd, New York Herald Tribune, 14 сентября 1962 г.

773

У. Терри, The Bolshoi: ‘Spartacus’, New York Herald Tribune, 13 сентября 1962 г.

774

Bolshoi, in Shift, Cancels 3 ‘Spartacus’ Showings, New York Times, 18 сентября 1962 г.

775

‘Spartacus’ Taken Out of Ballet Repertoire, Los Angeles Times, 24 сентября 1962 г.

776

М. М. Плисецкая, I, Maya Plisetskaya, 233.

777

Дмитрий Евгеньевич Бегак (1935–2010) — артист балета, хореограф, солист балетной труппы Большого театра, партнер Майи Плисецкой. Главный балетмейстер Всероссийской Творческой мастерской эстрадного искусства (ВТМЭИ). Заслуженный тренер России (1988 г.). В 1975–1976 гг. — хореограф сборной СССР по художественной гимнастике.

778

Росс Дж. Like a Bomb Going Off. С. 257–58.

779

«Стенограмма заседания Художественного совета. Сообщение Ю. Н. Григоровича о постановке балета „Спартак“», л. 5; 27 июня 1967 г. // Музей Большого Театра. 58. Также цит. по труду С. Б. Потемкиной «Особенности сценарной драматургии балета 1930–1960 гг.: на материале истории создания балета „Спартак“», 138.

780

«Стенограмма обсуждения балета „Спартак“», л. 12.

781

Там же, л. 20.

782

Геннадий Николаевич Рождественский (1931–2018) — советский и российский дирижер, пианист, композитор, педагог, музыкально-общественный деятель. Герой Социалистического Труда (1990 г.). Народный артист СССР (1976 г.). Лауреат Ленинской премии (1970 г.) и Государственной премии РФ (1995 г.). Полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством».

783

Интервью, 5 мая 2015 г., Москва, Россия.

784

Вадим Моисеевич Гаевский (1928–2021) — советский и российский театральный и литературный критик, балетовед и педагог. Заслуженный деятель искусств Российской Федерации (1997 г.)

785

Гаевский В. М. Дивертисмент. Судьбы классического балета. В 2-х томах. Спб.: Сеанс Спб., 2017.

786

В. М. Гаевский, «Дивертисмент», 219.

787

М. М. Плисецкая, I, Maya Plisetskaya, 103.

788

М. Харсс, Bolshoi Ballet — Spartacus — New York, DanceTabs, 28 июля 2014 г., http://dancetabs.com/2014/07/bolshoi-ballet-spartacus-new-york/.

789

Владимир Викторович Васильев (род. в 1940 г.) — советский и российский артист балета, балетмейстер, хореограф, театральный и ТВ-режиссер, актер, художник, поэт, педагог; народный артист СССР (1973 г.). Кавалер ордена Ленина (1976 г.), лауреат Ленинской премии (1970 г.), Государственной премии СССР (1977 г.), Государственной премии РСФСР им. братьев Васильевых (1984 г.), Государственной премии РСФСР им. М. И. Глинки (1991 г.) и премии Ленинского комсомола (1968 г.).

790

В. М. Гаевский, «Дивертисмент», 212.

791

Акочелла Дж. After the Fall — The New Yorker, от 22 августа 2008 г.

792

РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 45, л. 8 (приглашения на Кубинский танцевальный фестиваль).

793

РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 45, л. 4 (продление визы Алонсо с 40 дней до 4 месяцев).

794

РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 166, л. 4 (брошюра Плисецкой), РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 45, л. 40 (финансовые детали Алонсо).

795

Фейфер Дж. Our Motherland. С. 53.

796

Там же. С. 63.

797

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 278.

798

Чулаки М. И. «Я был директором Большого театра» — Москва: «Музыка», 1994. С. 125–26.

799

Фейфер Дж. Our Motherland. С. 63.

800

Барнес К. Maya Plisetskaya Leads Bolshoi Stars — New York Times, от 18 сентября 1974 г.

801

Гаевский В. М. «Дивертисмент». С. 217.

802

Там же. С. 216.

803

РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 289, лл. 2–3.

804

Елена Леонидовна Луцкая (1932–2014) — российский балетный критик, искусствовед.

805

Там же. Л. 5. Она расширила свою критику в публикации: Луцкая Е. Л. «В противоречии с партитурой» / «Театральная жизнь» № 15 (август 1970 г.): 15. Ее мысли со временем найдут отражение у британских и американских критиков, осуждающих решение Григоровича исключить национальные танцы из спектаклей. Аластер Маколей отмечает, что «похоже, ему не хватило смелости придерживаться такой же политики при постановке в 1984 году „Раймонды“, где злодеем являлся „восточный“ персонаж». Переписка по электронной почте 24 сентября 2015 г.

806

РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 289, лл. 7–8. Другой критик, Наталия Петровна Рославлева, закрутилась в узел, пытаясь похвалить балет. Григорович использовал рукопись Чайковского для общего руководства, однако поставил балет совершенно «по-новому», при этом «уважая традиции и хореографический почерк Иванова» («Верное и спорное. Новая постановка „Лебединого озера“ в Большом театре СССР». «Музыкальная жизнь», № 12 [Июнь 1970 г.]: 9).

807

По воспоминаниям Е. Я. Суриц, присутствовавшей на генеральной репетиции. Переписка по электронной почте, 2 мая 2015 г.

808

Интервью, 5 мая 2015 г., Москва, Россия.

809

РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 289, л. 3.

810

«Спартак» неоднократно возникал в спорах о «Лебедином озере». «Ленинград, — заявил Лопухов, — сдал позиции Москве, там они не могут танцевать „Спартака“; солисты не могут быть лучше, чем вся балетная труппа», (там же, л. 8).

811

Гверцман Б. Controversial New ‘Swan Lake’ Given by Bolshoi Ballet in Soviet — New York Times, от 26 декабря 1969 г.

812

Там же.

813

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 360.

814

Там же. С. 361.

815

«Стенограмма заседания Художественного совета. Сообщение Ю. Н. Григоровича о постановке балета „Спартак“», л. 5.

816

Наталья Ивановна Рыженко (1938–2010) — русская советская солистка балета, балетмейстер, кинорежиссер. Заслуженная артистка РСФСР (1976 г.)

817

Наталия Дмитриевна Касаткина (род. в 1934 г.) — артистка балета и балетмейстер, характерная солистка Большого театра в 1954–1976 гг. Начиная с 1977 г. вместе с мужем, танцовщиком Владимиром Василевым, руководит московским Театром классического балета. Народная артистка РСФСР (1984 г.).

818

Владимир Юдич Василев (настоящая фамилия — Старошкловский; 1931–2017) — советский и российский балетмейстер, руководитель Государственного театра классического балета, который возглавлял вместе со своей женой, Наталией Касаткиной. Народный артист Российской Федерации (1995 г.).

819

РГАЛИ, ф. 648, оп. 12, ед. хр. 214, л. 4.

820

Борис Александрович Львов-Анохин (1926–2000) — советский и российский театральный режиссер, театровед, балетовед. Народный артист РСФСР (1987 г.).

821

Капустин М. «Узнаем ли мы Анну? Новый балет Р. Щедрина» — «Правда», от 5 апреля 1968 г., 6; Чулаки М. И. «Я был директором Большого театра». С. 122–23.

822

Викторина Владимировна Кригер (1893–1978) — театральный деятель, балерина, балетный критик. Создательница и художественный руководитель труппы «Московский художественный балет», из которой вырос Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. Автор книги «Мои записки» (1930 г.). заслуженная артистка РСФСР (1927 г.), заслуженный деятель искусств РСФСР (1951 г.).

823

Кригер В. В. «Искусство молодости» — «Правда», от 6 июня 1972 г., 3; Смит Х. Bolshoi Ballet Scored in Pravda — New York Times, от 8 июня 1972 г.

824

Музей Бахрушина, ф. 737, № 1613, 1. 2; 22 октября 1974 г.

825

Плисецкая М. М. «Балету подвластно все» // «Родион Щедрин. Материалы к творческой биографии: сборник рецензий, исследований и материалов» / под ред. Е. С. Власова — Москва: Московская государственная консерватория им. П. И. Чайковского, 2007. С. 43.

826

Наталия Касаткина и Владимир Василев поставили хореографию для Майи Плисецкой и ее сценического партнера Фадеечева в 1967 году.

827

Жан Маре (1913–1998) — французский актер, постановщик, писатель, художник, скульптор, а также каскадер.

828

Серж Лифарь (настоящее имя Сергей Михайлович Лифарь; 1904–1986) — французский артист балета, балетмейстер, теоретик танца, коллекционер и библиофил украинского происхождения. Эмигрировав в 1923 г., до 1929 г. танцевал в «Русском балете» Дягилева, после его смерти — премьер Парижской оперы; в 1930–1945 и 1947–1958 гг. руководил балетной труппой театра. Крупный деятель хореографии Франции, Лифарь также читал лекции по истории и теории балета, был основателем Парижского университета хореографии и Университета танца.

829

Ролан Пети (1924–2011) — французский танцовщик и хореограф, один из признанных классиков балета XX века. Лауреат Государственной премии Российской Федерации (2002 г.).

830

Морис Бежар (настоящее имя Морис-Жан Берже; 1927–2007) — французский танцовщик и балетмейстер, театральный и оперный режиссер, один из крупнейших хореографов XX века. Сын философа, деятеля культуры и образования Гастона Берже (1896–1960 гг.).

831

Информация и цитаты: «Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. Документы» / под ред. Л. Максименкова — Москва: «Демократия», 2013. С. 635–37. Статья называется «Артисты балета».

832

Сенелик Л. A Woman’s Kingdom: Minister of Culture Furtseva and Censorship in the Post-Stalinist Russian Theatre — New Theatre Quarterly 26, № 1 (Февраль 2010): 19.

833

Там же. С. 18.

834

Вишневская Г. П. «Галина. История жизни» / пер. д на англ. Г. Дэниелс — Сан Диего: Harcourt Brace Jovanovich, 1984. С. 303.

835

Сенелик Л. A Woman’s Kingdom. С. 16.

836

Аджубей А. И. «Фурцева: Екатерина Третья» — Москва: Algoritm, 2012.

837

Сенелик Л. A Woman’s Kingdom. С. 23. Дополнительная информация к разделу: Аджубей А. И. «Фурцева: Екатерина Третья». С. 198–201.

838

Шутка, рассказанная Макгвайером Б. Tales of an American Culture Vulture — Линкольн, Небраска: iUniverse, 2003. С. 26.

839

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 362.

840

Там же.

841

Там же.

842

Интервью, 5 мая 2015, Москва, Россия.

843

Ирек Джавдатович Мухамедов (род. в 1960 г.) — артист балета, педагог и хореограф, солист Большого театра (1981–1990 гг.), премьер лондонского Королевского балета (с 1990 г.). С 2007 года — руководитель балетной труппы Афинской оперы. Обладатель Гран-при Московского конкурса артистов балета (1981 г.), заслуженный артист РСФСР (1985 г.).

844

Там же.

845

Там же.

846

«Аппарат ЦК КПСС и культура 1973–1978. Документы» / под ред. Н. Г. Томилиной, Т. Ю. Коновой, Ю. Н. Муравьева, М. Ю. Прожуменщикова, С. Д. Таванец: 2 изд. — Москва: РОССПЭН, 2011: 2: 131.

847

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 291.

848

Майя: портрет Майи Плисецкой.

849

Крос А. Folies Béjart 1971, in Afterimages, 381.

850

Ида Львовна Рубинштейн (1883–1960) — актриса, танцовщица и антрепренер. Начинала театральную деятельность в Санкт-Петербурге, с 1909 года — преимущественно во Франции. Первая исполнительница роли Зобеиды в балете Михаила Фокина «Шехеразада» («Русские сезоны» Дягилева в Париже, 1909 г.). На собственные средства приглашала в свою труппу лучшие имена того времени, сотрудничала с Леоном Бакстом, Александром Бенуа, Михаилом Фокиным, Брониславой Нижинской, Леонидом Мясиным, Габриеле Д’Аннунцио, Всеволодом Мейерхольдом. По ее заказу были созданы такие произведения, как «Вальс» и «Болеро» Мориса Равеля, «Поцелуй феи» и «Персефона» Стравинского, «Мученичество Святого Себастьяна» Клода Дебюсси, «Жанна д’Арк на костре», «Амфион» и «Семирамида» Артюра Онеггера. Также широко известна как натурщица (в первую очередь — благодаря своему портрету кисти Валентина Серова).

851

Бронислава Фоминична Нижинская (1891–1972) — русская артистка балета польского происхождения, балетмейстер, хореограф и балетный педагог. Младшая сестра выдающегося танцовщика Вацлава Нижинского.

852

Плисецкая М. М. I, Maya Plisetskaya. С. 287.

853

Там же. С. 340.

854

Музей Бахрушина, ф. 737, № 1297, 1. 2; отсылка к показу балета «Иван Грозный» 24 января 1977 года в Ленинграде. Согласно жалобе, направленной Улановой обиженным зрителем, советский балет потерял сдержанность, о чем свидетельствует любовная сцена между Иваном и Анастасией, заставившая зрителей чувствовать себя неловко. Страдания Ивана после смерти Анастасии, напротив, показали Григоровича в его лучших проявлениях.

855

Алла Анатольевна Михальченко (род. в 1957 г.) — русская советская балерина. Народная артистка РСФСР (1986 г.), заслуженная артистка Узбекской ССР (1981 г.)

856

Григорович Ю. Н., Давлекамова С. А. The Authorized Bolshoi Ballet Book of The Golden Age — Нептун Сити, NJ: T. F. H. Publishers, 1989. Сапожников С. «Снова звучит музыка Шостаковича» // «Советский балет», № 1 (январь — февраль 1983): 5–7.

857

Бернхеймер М. Shostakovich Ballet: Bolshoi Opens with ‘The Golden Age — Los Angeles Times, от 13 августа 1987 г.

858

Юрчак А. В. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation — Принстон: Princeton University Press, 2005.

859

РГАЛИ, ф. 648, оп. 19, ед. хр. 171, л. 37. В Большом театре в специальном архиве хранится переписка со зрителями; эта подшивка содержит письма о балете «Дама с собачкой», а также постановках Григоровича. Автор жалобы на Плисецкую хвастается в ней своим длительным членством в коммунистической партии.

860

Маколей А. Grand Concerns — The New Yorker, от 11 апреля 1988 г. С. 108.

861

Там же. Арлин Кроче описывает разницу между важными и бессмысленными танцами, Ballets Without Choreography, 319–31.

862

Это выражение принадлежит Стравинскому. См. Стравинский И., Крафт Р. Memories and Commentaries — Лондон: Faber and Faber, 2002. С. 72.

863

Фейфер Дж. Our Motherland. С. 71.

864

Киссельгоф А. Review/Dance; Seagull and Finale End U. S. — Soviet Festival — New York Times, от 4 апреля 1988 г.

865

О Плисецкой как о всемирно известной приме-балерине, см. Киссельгоф А. Success Is What Sustains Her — New York Times, от 22 марта 1977 г.

866

Кухарский В. Ф. «Вечно молодой» — «Правда», от 26 мая 1976 г. С. 3. Страница, полностью посвященная Большому театру, включает описание концерта, посвященного Тихону Хренникову «Здесь царит музыка» (Here music reigns). Цари не руководили театром в Российской империи, это делали композиторы, а после революции Большой играл роль «подлинного центра создания многонациональной социалистической музыкальной культуры». Ю. Карташов, токарь завода «Коммунар» представляет мнение рабочих и крестьян о юбилее в статье под названием «Содружество».

867

Давлекамова С. А. «Сегодня надо работать!» — «Советская культура», от 21 мая 1981 г.

868

Макрелл Д. Your Biggest Bolshoi Ballet Moments — Open Thread — The Guardian, от 29 июля 2013 г.

869

Киссельгоф А. For the Bolshoi Ballet Director, Politics Looms as Large as Art — New York Times, от 11 июля 1990 г. Григорович намекнул, что его время в Большом почти истекло, и рассказал критику, что «старается получить руководство в Московском театре оперетты для так называемой экспериментальной работы, а также заведует кафедрой хореографии в Московской государственной академии хореографии». Эти комментарии растиражировала пресса; балетмейстер от них открестился. См. Григорович Ю. «Письмо в редакцию. Дом-то общий!» — «Известия», от 20 октября 1990 г.

870

Меликянц Г. Г. «Развал Большого театра — преступление перед русской культурой» — «Известия», от 14 марта 1995 г. С. 23.

871

Наталия Игоревна Бессмертнова (1941–2008) — советская балерина, педагог-репетитор; народная артистка СССР (1976 г.), лауреат Ленинской премии (1986), Государственной премии СССР (1977 г.) и премии Ленинского комсомола (1972 г.).

872

Кузнецова Т. А. «Очень неприятный царь» — «Коммерсант», от 11 октября 2011 г. С. 5.

873

Кузнецова Т. А. Хроники Большого балета. М.: Рипол-классик, 2011.

874

Кузнецова Т. А. «Хроники». С. 9–44 («Эпоха Юрия Григоровича 1964–1995»).

875

Государственный академический ансамбль народного танца имени Игоря Моисеева — хореографический ансамбль народного танца, созданный в 1937 году хореографом и балетмейстером Игорем Моисеевым.

876

Бедерова Ю. А. «Зеркало парада» — «Московские новости», от 31 октября 2011 г. Этот раздел и информация о реконструкции Большого театра: Моррисон С. The Bolshoi’s Latest Act, NYRblog, от 12 ноября 2011 г.

877

Маколей А. A Transformed Theater in a Transformed Land — New York Times, от 7 апреля 2014 г.

878

Натали Дессе (род. в 1965 г.) — французская оперная певица (колоратурное сопрано). Владеет необычно широким исполнительским репертуарным диапазоном — от барочной музыки И. С. Баха до арий в опереттах Жака Оффенбаха. Обладает высоким колоратурным сопрано — в 1995 году, в опере Джакомо Мейербера Ombre Lе́gе́re, певица взяла ля третьей октавы.

879

Гордеева А. А. «Господь Бог сам знает, что делать с Большим театром» / Интервью ведущей балерины Большого театра Светланы Захаровой — gazeta.ru, от 1 августа 2014 г.

880

Кроче А. Hard Work 1975 // Afterimages — Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1978. С. 141.

881

Акочелла Д. Dance with Me — The New Yorker, от 27 июня 2011 г.

882

Хоманс Дж. Apollo’s Angels: A History of Ballet — Нью-Йорк: Random House, 2010. С. 547–49.

883

Лессер В. Ratmansky and Shostakovich — The Threepenny Review, №. 119. 2009.

884

Лоусон В. The Bolshoi Looks on the Bright Side of Life — dance lines.com.au, от 10 июня 2013 г.

885

Кромптон С. Flames of Paris, Bolshoi Ballet, Review — The Telegraph, от 16 августа 2013 г.

886

В. В. Путин провозгласил 2016 год «Годом Прокофьева» в связи с празднованием 125-летия со дня рождения композитора.

887

Коткин рассматривает мир, в котором родился Сталин и в становлении которого впоследствии сыграл такую значительную роль. В первом томе изучается история жизни и деятельности Сталина от рождения до 1928 года.

888

Занимал пост главного дирижера и главного художественного директора/художественного руководителя.

Content

Саймон Моррисон
БОЛЬШОЙ ТЕАТР
Секреты колыбели русского балета от Екатерины II до наших дней

Введение

Глава 1. Хитрый фокусник

Глава 2. Наполеон и после

Глава 3. Словно отблеск молнии. Карьера Екатерины Санковской

Глава 4. Империализм

Глава 5. Большевики

Глава 6. Цензура

Глава 7. Я, Майя Плисецкая

Эпилог

Благодарности

Пояснения к главам

~ ~ ~

Примечания