Кристина Генри

Кость от костей

Christina Henry

NEAR THE BONE

Печатается с разрешения Nova Littera SIA.

Перевод с английского Юлии Змеевой

Русификация обложки Екатерины Климовой

Text copyright © 2021 by Tina Raffaele

© Ю. Змеева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава первая

На дороге лежала мертвая лисица.

Сначала Мэтти заметила лишь алую полосу на свежем снегу и решила, что какой-то хищник стащил кролика из капкана, который она пришла проверить. Потом она увидела рыжий мех в крови и рану в брюхе, нанесенную чем-то острым. Внутренности вывалились на снег, и, несмотря на холод, в воздухе висел резкий запах недавно совершенного убийства.

Животных, которые едят лис, не так уж много: медведь мог бы сделать такое, медведи всеядны. Пума, может быть, еще орел, но обычно животные не убивают других животных, чтобы бросить тех на дороге, не отведав ни кусочка. Так поступает только одно животное – человек. Но люди на горе не водились; кроме Мэтти и Уильяма, тут не было никого.

Мэтти присела на корточки, чтобы получше рассмотреть лису, но не увидела ни следов, ни отпечатков когтей, которые могли бы послужить подсказкой. Встав, она смахнула с плотной шерстяной юбки снег и на миг застыла в нерешительности.

Не пойти ли назад, не рассказать ли Уильяму о лисе? Нет, сначала надо проверить капканы. Ведь за этим он и послал ее вниз по ручью, и если она не сделает как велено, то поплатится.

Мэтти обошла лису и снова остановилась. В снегу рядом с тушкой виднелся странный след. Она не могла понять чей. Это мог быть след медведя, но таких крупных медведей Мэтти еще не видела: вдвое больше самого громадного гризли в округе. Кажется, это был отпечаток задней лапы: она различила закругленную пятку и пять подушечек под пальцами. Но следы от когтей… Похоже, когти этого зверя были намного длиннее обычного и глубоко уходили в снег. Судя по размеру отпечатка, это самый большой медведь на свете, подумала Мэтти.

Она осмотрела тропу, поискала другие следы. Дорожку, по которой Мэтти пришла, проложил не человек, а олени. По обе стороны высились горные сосны и росли голые кусты. Она увидела еще один след – тоже задней лапы, на некотором отдалении от первого. И это было странно: медведь словно шел на задних лапах, как человек. Медведи встают на задние лапы, но ненадолго, и обычно делают это, чтобы напугать другое животное или человека.

Мэтти покачала головой. Пожалуй, не ее это забота. Она будто бы услышала за спиной голос Уильяма: «Ступай своей дорогой, мышка Мэтти. Не твое это дело. Ты слишком любопытна».

И правда, надо скорее проверить капканы, пока Уильям сам не пришел выяснять, почему она возится так долго.

Мэтти двинулась дальше, пиная ботинками мелкий рассыпчатый снег. Зима еще толком не настала, вообще-то лето только закончилось, но уже несколько дней подряд шел снег и стояли необычные для этого времени холода. Уильям боялся, что, если зима выдастся суровой, еды может не хватить. Звери залягут в спячку, и поди их отыщи.

Вот Мэтти и задумалась – зачем этот гризли бросил свежее мясо на дороге? В это время года медведи готовились к зиме. И те, что еще не улеглись в спячку, не упустили бы возможности набрать зимний жирок. Если бы гризли хотел оставить добычу на потом, он бы ее припрятал, хотя что там припрятывать – мяса на один укус.

Надо перестать об этом думать, решила она. Уильям ждет.

В кустах у ручья они расставили три капкана. Добыча попалась во все; значит, на ужин будет кроличье рагу с морковкой и картошкой. Уильям порадуется.

Мэтти сложила кроликов в холщовый мешок, осторожно переустановила капканы и зашагала обратно к хижине. С неба посыпались снежинки, и Мэтти, высунув язык, поймала одну из них…

(Они с Хезер держатся за руки, запрокинув головы, и ловят снежинки наперегонки, а ресницы их припорошены снегом…)

Нет. Об этом думать нельзя. То был всего лишь сон. Сколько раз Уильям говорил, что она все это выдумала, что он слышать эту чушь не желает.

Хватит думать о сне, о странном отпечатке медвежьей лапы и мертвой лисице. Надо спешить домой с кроликами; там ее ждет муж. Она должна быть хорошей женой.

Увидев мертвую лисицу снова по пути назад, Мэтти осторожно обогнула ее и следы на снегу. Уильям наверняка захочет прийти и взглянуть на них, но она, Мэтти, больше думать об этом не станет. Не станет думать, как это странно, ведь муж велел ей не размышлять обо всякой ерунде и ему бы точно не понравилось, узнай он, что она тревожится из-за какой-то лисы.

Мэтти выбежала на поляну и увидела Уильяма; тот стоял у хижины и рубил дрова.

Поляна была большая; на ней умещался их двухкомнатный домик, сарай для припасов, уличный туалет и небольшой садик, цветущий летом. Уильям вырубил лишние деревья и освободил метров пять пространства между хижиной и лесом. Мол, чтобы никто не подобрался к дому незамеченным.

Муж Мэтти был крепким рослым мужчиной, почти на две головы выше ее, с широкими плечами и крупными руками и ступнями. Волосы у него были темные, с проседью, а глаза – голубее льда на дне замерзшего ручья. Уильям стоял к ней спиной, но, будто почуяв ее, тут же обернулся, когда женщина вышла на поляну. В руке он держал тяжелый деревянный топор.

Мэтти шла к нему, а он молчал и ждал ее с вопросительным и нетерпеливым выражением лица, по которому она сразу догадалась, что сделала что-то не так.

– Я наткнулась на мертвую лису, – сказала она в свое оправдание. – Но во все капканы попались кролики.

Мэтти решила, что предвкушение сытного ужина отвлечет мужа, но ошиблась.

– Зачем ты возилась с какой-то лисой? – спросил он. – Я же велел проверить капканы и сразу возвращаться.

Мэтти закусила губу. Это была ловушка. Если она не ответит, Уильям рассердится. Попытается объяснить – тоже рассердится.

– Так что?

Надо хотя бы попытаться объяснить, подумала она. Может, в этот раз муж поймет.

– Кто-то убил лису и бросил ее там, – проговорила Мэтти.

Он прищурился.

– Какой-то человек? В лесу?

– Нет, нет, – поспешно ответила она.

Мэтти знала, как старательно Уильям скрывает местонахождение их дома от всех и как расстраивается при малейшем подозрении, что рядом были люди.

– Там остался след, похожий на медвежий; вот только я таких больших медведей в жизни не встречала.

Уильям перестал сжимать челюсти. Он, кажется, обрадовался, что это был не человек.

Увидев, как муж слегка расслабился, Мэтти тоже расслабилась, и зря – оказалась не готова, когда он бросил топор на снег и занес кулак.

Искры посыпались из глаз; вкус крови окутал язык. Стало холодно.

«Ты сидишь на снегу, вставай, а то юбка промокнет», – подумала она.

– Забыла правило? Найдешь что-то необычное – сразу возвращайся домой.

Уильям, казалось, совсем не злился, но он всегда говорил спокойно. Никогда не кричал; ничто никогда не предвещало удара.

– Я решила сначала проверить капканы, – пролепетала Мэтти.

Она знала, что нужно вставать, но пока она сидела на земле, до нее было труднее дотянуться.

– Вот в чем твоя проблема, Марта…

Муж назвал ее полным именем, а это не предвещало ничего хорошего.

– Ты ничего решать не должна.

– Да, извини, – пробормотала Мэтти.

Он сверлил жену взглядом, словно прикидывая, достаточно ли наказал ее за проступок.

– Отнеси кроликов в дом и освежуй, – велел Уильям. – Когда закончишь, сходим к этой мертвой лисе.

– Да, – ответила она, вставая со снега.

Чулки намокли чуть выше ботинок. Ей бы переодеться, но если муж зайдет с дровами и увидит, что она занимается чем-то другим, а не кроликами, жди беды.

С напряженными плечами Мэтти поспешила к двери хижины и сумела выдохнуть, лишь когда услышала свист и удар топора. Значит, Уильям не пошел за ней следом.

Она сняла ботинки, поставила их в прихожей и принялась свежевать и разделывать кроликов, чтобы после их приготовить. Кролики попались маленькие, работы было немного, но Мэтти знала: муж ждет, что она управится очень быстро.

Только не разозли его снова. Делай, что велено.

Но она снова отвлеклась, как с ней часто бывало; мысли начали блуждать, и Мэтти пришлось одернуть себя, чтобы Уильям не застал ее за витанием в облаках. Руки ловко разделывали кроликов, но мысли улетали туда, где им находиться было запрещено.

Вошел муж и окликнул ее с порога:

– Готово?

Мэтти знала, что он не хочет снимать заснеженные сапоги, чтобы потом опять их надевать. И не потому, что жене пришлось бы вытирать воду с пола, а потому, что ему было лень возиться со шнурками.

– Почти! – крикнула она в ответ.

– Не копайся там, – сказал Уильям и снова захлопнул дверь.

На самом деле Мэтти уже закончила, но хотела урвать лишнюю минутку, чтобы умыться и собраться с духом. Она снова думала о том сне – сне, в котором слышала песню (что-то про голубя или голубку; есть такие большие черные штуки, и из них льется музыка, которая хранится на таком серебристом диске, но… это же глупость какая-то. Одно слово – сон, как Уильям всегда и говорил).

Ее муж считал, что музыку слушают только грешники, и, с тех пор как стала с ним жить, она ни разу не слушала музыку.

Мэтти опустила руки в таз, наполненный холодной водой, оттерла кровь, пытаясь стереть и воспоминания о сне. Уильям словно чуял, когда она думала о сне, как будто тот оставлял после себя запах. А сегодня муж и так злится. Если она выйдет на улицу с затуманенными сном глазами, он рассердится еще сильнее.

Через несколько минут, запахнув пальто и надев варежки и ботинки, Мэтти вышла на улицу. Уильям держал в руках винтовку.

– Веди, – сказал он.

Мэтти проводила его на оленью тропу. Уильям не любил, когда жена ступала впереди, и она старалась не опережать его. На снегу остались ее следы. С тех пор как Мэтти вернулась домой, прошел лишь легкий снег.

Труп лисицы обступили вороны и клевали свежее мясо. Уильям отогнал их; они громко закаркали и улетели.

Мэтти встала за спиной мужа, чуть в стороне, чтобы видеть его лицо. Она терпеть не могла неожиданных перемен в его настроении. Сейчас Уильям вполне мог решить, что она зря притащила его сюда, зря рассказала про лису, и, наложившись на его прежнее настроение, это могло спровоцировать приступ ярости, и ей тогда не поздоровится.

Порой Мэтти недоумевала, зачем Уильям на ней женился, зачем выбрал ее, ведь он все время к ней цеплялся. Он мог бы выбрать другую, ту, которая обладала бы всеми нужными качествами, была бы менее любопытной и более послушной.

Мэтти пристально наблюдала за мужем, пока тот осматривал землю вокруг лисы. Он увидел отпечаток лапы, и глаза его расширились.

– Видела еще следы?

Она указала в кусты справа от тропы:

– Там.

Уильям подошел взглянуть поближе, и лишь тогда Мэтти заметила, что кусты сломаны, словно сквозь них пролез крупный зверь. На одном из деревьев виднелись глубокие и длинные царапины – следы когтей, словно зверь провел лапой по коре, проходя мимо. Уильям потрогал отметины; лицо его было задумчивым.

– Если это гризли, таких огромных я еще не видел, – сказал он. – Интересно, откуда он взялся. Такому гиганту нужно много дичи.

Тут Мэтти вспомнила, как редко в последнее время им попадалась добыча. Они с Уильямом списали это на ранние заморозки. Но, возможно, дело было в другом. Может, этот медведь, этот лесной монстр сожрал всех лосей и оленей, которых муж надеялся убить и развесить в сарае на зиму.

– Надеюсь, он уже ушел из наших краев, – сказал Уильям. – Судя по следам, он направился вниз. Завидую счастливчику, который его пристрелит и попадет в газеты, а уж какая шкура ему достанется. Такой ни у кого нет.

Мэтти подумала, что, даже если кто-то и застрелит медведя, она никогда не узнает имени этого смельчака. Ей разрешалось читать только Библию. В редких случаях, когда Уильям ездил в город и привозил газету, он запирал ее в сундуке. Мэтти было запрещено находиться в спальне, когда он открывал сундук, а ключ муж держал на кольце, которое всегда носил с собой. На этом же кольце висели ключи от хижины и сарая и еще два незнакомых. Мэтти не знала, что они открывают. Однажды она спросила об этом Уильяма, получила два синяка под глазами и больше никогда ключами не интересовалась.

– Но в таком большом звере много мяса, – задумчиво продолжал муж. – На этом мясе можно всю зиму провести.

«Если сможешь его убить и остаться в живых», – подумала Мэтти.

Уильям покосился на нее, и уже не впервые она заподозрила, что он слышит ее мысли.

– Сомневаешься, что мне по силам его убить? – спросил он, и в его глазах-льдинках блеснуло что-то, что можно было бы назвать искрами смеха, если бы это был не Уильям, а кто-то другой. – Что ж, в этот раз ты, возможно, права, Мэтти. С таким оружием на большого зверя не ходят.

Он указал на винтовку, с которой охотился на оленей.

– Но может, зверь ушел, как ты говорил, – осторожно заметила Мэтти. – Спустился к подножью горы.

Муж взглянул на нее и снова повернулся к отпечаткам когтей.

– Надеюсь, так оно и есть. Но если медведь еще здесь, не стоит тебе бродить по лесу одной. Не отходи от меня.

Он продрался сквозь сломанный кустарник, ожидая, что Мэтти пойдет следом. Та и пошла, аккуратно приподняв юбки, чтобы те не зацепились за сломанные ветки.

Уильям шагал вперед, не замедляясь, и Мэтти поспешила за ним.

– Вот, смотри. – Он указал на еще один след на снегу. – Не медведь, а какое-то чудище лесное. Оно что, ходит только на задних лапах?

Мэтти не ответила. Знала, что отвечать не надо.

Они долго шли по следу. И с каждым шагом Мэтти все сильнее волновалась. Ей нельзя было спускаться с горы, она ходила лишь вокруг хижины и туда, куда разрешал Уильям. И даже это он позволил ей не сразу; сначала ей вообще никуда нельзя было ходить без него, даже в туалет.

Лес везде выглядел одинаково, но Мэтти все же чувствовала, что очутилась в новом, запретном месте.

Через некоторое время она снова замечталась, как часто с ней бывало; ей послышалась мелодия песни из сна, но она не могла разобрать слова. Если бы она знала слова, то вспомнила бы весь сон целиком: одна его часть всегда оставалась в тумане и была недосягаемой.

Вдруг Уильям остановился; к счастью, Мэтти вовремя это заметила и очнулась от грез, прежде чем в него врезаться.

– И куда он делся? – спросил мужчина. – Здесь следы обрываются.

Они стояли на небольшой поляне, словно хороводом фей окруженной высокими соснами.

(Но откуда я знаю, как выглядит хоровод фей? Но нет же, знаю; это Хезер сказала, сидя на корточках в траве и показывая на грибы, – смотри, здесь феи водят хоровод, сказала она.)

Уильям ненадолго замер, оглядываясь по сторонам, но на поляне лежал чистый снег – и никаких больше следов.

– Не понимаю. Он улетел?

– Может, мы не туда пошли, – неуверенно произнесла Мэтти.

– На краю этой поляны есть след, и он ведет сюда, – сказал Уильям. – Я не дурак, Мэтти, в отличие от тебя.

– Да, – пробормотала она.

Сердце ее забилось быстрее; муж всегда поправлял ее, когда она ошибалась, иначе быть не могло.

Но в тот момент Уильяма гораздо больше интересовала загадка необычного медведя. Он продолжил осматривать местность, чтобы ничего не упустить.

Мэтти попятилась и ушла с поляны, наступая на свои следы. Дошла до последнего медвежьего отпечатка. Это был отпечаток задней лапы; как странно, что они не увидели ни одного следа от передней. Зверь явно вел себя не так, как все медведи, которых видела Мэтти.

Она осмотрела деревья, окружавшие поляну.

– Смотри! – сказала Мэтти и указала на царапины высоко на стволе одного из деревьев.

Уильям подошел, встал рядом, взглянул туда, куда показывала жена. Они вгляделись вверх, в густую завесу сосновых игл. Мэтти отчасти ожидала увидеть на верхней ветке спящего медведя, но его, разумеется, там не оказалось. Что за глупая мысль! Медведь, оставляющий такие огромные следы, слишком тяжел, чтобы спать на ветке.

Уильям проверял соседние деревья, искал следы зверя.

– Ничего нет, – сказал он и, кажется, принял решение. – Ладно, хватит заниматься ерундой. У нас полно работы.

Значит, он решил, что Мэтти зря потратила его время, рассказав о лисе, и случись ей сегодня ошибиться еще хоть раз, выполняя обязанности по дому, она поплатится.

Мэтти вспомнила свою корзинку с шитьем и одежду Уильяма, которую надо было заштопать, и сердце сжалось от легкой тревоги. Шитье давалось ей непросто. Стежки получались аккуратными, но она долго возилась. Уильям винил в этом ее мать, которая, по его словам, так и не научила дочь всему, что должна уметь нормальная женщина, и теперь учить приходилось ему.

Когда они только поженились, Уильям подарил ей старые книги с выкройками. Края страниц пожелтели и обтрепались. Тщательно следуя инструкциям, Мэтти постепенно научилась шить и штопать. Долгими вечерами она сидела, сгорбившись над отрезами ткани; кончики пальцев саднили и кровоточили, а Уильям наблюдал за ней в неровном свете свечи.

Муж всегда наблюдал, даже когда ей казалось, что он не смотрит.

Они направились обратно к хижине, ступая по своим следам. Уильям ссутулился, и Мэтти поняла, что он сердится. Он не смог разгадать тайну следов и теперь думал о том, сколько времени они потратили на это бестолковое занятие.

«И все из-за меня, – расстроенно подумала Мэтти. – Может, зря я ему про лису сказала. Но если бы не сказала, он упрекнул бы меня в том, что я слишком долго проверяла капканы».

Что бы Мэтти ни сказала, всегда выходило не то. Всегда. Оставалось лишь грызть себя, как беспокойный маленький бурундук.

Вдруг странное рычание сотрясло тишину.

Не рев медведя, не рык пумы и не крик орла, а наводящее ужас сочетание всех трех этих звуков, к которым примешивался еще один, почти – но не совсем – человеческий.

Лишь тогда Мэтти поняла, что с тех пор, как Уильям отогнал ворон от трупа лисы, они не слышали ни звука, кроме собственных голосов. Ни птичьих криков, ни шороха грызунов, рыщущих в поисках последнего орешка на зиму. Ни треска упавшей ветки, ни шепота ветра.

Лес замер в ожидании, а они с Уильямом вломились в него, как два неуклюжих быка. Тогда она почувствовала на себе взгляды: взгляды деревьев, птиц, белок и кроликов, их глаза с жалостью взирали на двух глупых людишек, забредших на их территорию.

Рычание раздалось снова. Отозвалось эхом, отразилось от стволов, и невозможно было определить, откуда оно исходит.

– Уильям, надо торопиться, – сказала Мэтти и потянула его за рукав. – Зря мы сюда забрели.

Когда рычание послышалось впервые, муж остановился, тело его напряглось, готовое броситься на добычу. Он высматривал жертву. Теперь же он смахнул руку Мэтти, забыв даже о том, что нужно ее ударить, ведь она посмела указывать ему, как поступить. За подобное ее всегда наказывали.

– Тихо, – проговорил Уильям почти шепотом. – Отойди подальше, чтобы я смог прицелиться.

Значит, он хочет попытаться его убить, этого зверя, кем бы он ни был, а Мэтти не сомневалась, что это был не медведь. Медведи так не рычали. И не вели себя так, как вел этот зверь, оставивший следы. Но если это не медведь, то кто?

Кем бы ни было это животное, у Уильяма ничего не получится, считала она. Слишком большой зверь, такого из винтовки не застрелишь; даже Мэтти это понимала, глядя на след на снегу – даже она, с ее-то куриными мозгами.

Она похолодела от страха. Что будет с ней, если Уильям погибнет? Останется одна на горе. Мэтти не представляла, как добраться до ближайшего города, и с тех пор, как они здесь поселились, не отходила от хижины.

Уильям отступил на несколько шагов, поднял винтовку и упер ее в плечо.

– Он где-то там, впереди. Стой за мной.

Мэтти кивнула. Губы и язык онемели, но не от холода, а от страха. Тело дрожало под пальто.

Господи, пусть с ним ничего не случится. Не дай мне остаться одной.

Тут она поняла, что если гигантский медведь прикончит Уильяма, то ей тоже не спастись.

Облегчение разлилось по телу теплой волной. Не будет больше бесплодных попыток все сделать правильно. Не будет вопросов без ответов. Не будет снов. И боли тоже не будет.

Мэтти ступала по следам Уильяма. Она успокоилась. Что бы ни случилось, на все воля Божья; ведь по воле Божьей Уильям выбрал ее.

Впереди затрещали ветки, несколько веток, сломавшихся друг за другом, – хруп, хруп, хруп.

Мэтти бросила взгляд через плечо, как будто ожидая увидеть там зверя, упавшего с неба и нависшего над ними. Но позади никого не было, и впереди тоже; по крайней мере, они никого не увидели.

Прижав к плечу винтовку, Уильям крадучись шел вперед еще несколько минут, а потом в третий раз за день резко остановился, и тут уж Мэтти в него врезалась. Но муж был слишком сосредоточен и не стал ее ругать.

– О боже, что это? – выпалил он.

Мэтти выглянула из-за его спины и ахнула.

Алая лужа крови растеклась на белом снегу. Здесь убили очень крупное животное, и убили совсем недавно. Однако от жертвы ничего не осталось, и никаких следов хищника тоже не было. На тропе виднелись только их следы.

– Бессмыслица какая-то, – пробормотал Уильям.

Мэтти запрокинула голову, увидела сломанные ветки в вышине и подумала: никакая это не бессмыслица, что бы Уильям ни говорил. Но вслух ничего произносить не стала. Нельзя ему противоречить; это всегда плохо кончается.

И все же интересно, что это может быть. Пусть мне и нельзя об этом думать.

Остаток дня Уильям был занят делами и, кажется, почти не замечал, чем занималась Мэтти. И слава богу, ведь если он обращал внимание на ее работу, то непременно находил в ней изъян.

За ужином муж был мрачен и молчалив, глотал кроличье рагу и, казалось, не ощущал его вкуса. После смотрел на огонь в очаге, пока Мэтти штопала порванный рукав и носки и подшивала брюки.

Она уже начала надеяться, что он забудет о ее ежедневном долге, задумается и позволит ей просто лечь спать. Но стоило ей отложить иголку и размять затекшие пальцы, как Уильям встрепенулся.

Устремившиеся на нее глаза-льдинки поймали ее в капкан, как беспомощного кролика.

– Мужчине нужны сыновья, Мэтти.

Она молча встала и направилась в спальню.

Через несколько часов Мэтти проснулась с песней на устах – с той, которую никак не могла возродить в памяти. «Как песнь голубки…» – припомнилось ей, но остальное стерлось, снова ускользнуло.

Рядом храпел Уильям. Храп мужа, наверно, ее и разбудил – так часто бывало, хотя она никогда не жаловалась. Мэтти медленно встала с кровати, чтобы не потревожить его резким движением.

Закрыв за собой дверь спальни, она вышла в столовую. Там было холодно, как в морозилке. Мэтти не накинула халат поверх ночной рубашки, поэтому взяла покрывало и завернулась в него, как в шаль; дыхание вырывалось изо рта клубочками пара.

Она уже не чувствовала себя усталой, хоть и знала, что должна поспать. Утром ее ждала работа, и, если она не выспится и будет неповоротливой, Уильям заметит, и тогда…

«И тогда случится то же, что и всегда», – подумала Мэтти, и слезы обожгли глаза.

Когда-то, будучи моложе, Мэтти спросила, почему он бьет ее столь часто и столь сильно. За такую дерзость муж снова ее ударил и объяснил, что долг мужчины и мужа – приучать жену к порядку, и он делает это, чтобы она научилась послушанию, как положено жене.

Потом он дал ей Библию и велел читать вслух из Послания к ефесянам.

Мэтти читала, хотя во рту ее была кровь, щека распухла, а из правого глаза струились слезы. «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее».

Уильям забрал у нее Библию и встал перед ней на колени; ласково накрыл ее маленькую головку своими большими ладонями.

– Господь желает, чтобы ты повиновалась мне. Я не хочу обижать тебя, Мэтти, мне нет в этом радости. Если бы ты меня слушала и хорошо выполняла свои обязанности, мне бы и не пришлось. Понимаешь?

Она кивнула, хотя вовсе не понимала и считала, что Уильяму следует немного поразмыслить и над наставлением «мужья, любите своих жен».

Он поцеловал ее в лоб и продолжил:

– Из всех девушек мира я выбрал тебя и сделал своей невестой. Ты моя особенная.

Дни рождения Уильям не праздновал, и на горе́ все дни были похожи друг на друга, но Мэтти пыталась считать года. По ее подсчетам, сейчас ей было около двадцати лет, может, чуть больше. Уильям был старше, но так оно и полагалось; зрелые мужчины брали в жены юных девушек, чтобы наставлять их и учить уму-разуму.

Мэтти подошла к окну с видом на поленницу и сарай. Под подоконником стоял длинный узкий стол, где она готовила еду и выполняла другие задания Уильяма. Здесь она снимала шкурку с кроликов и разделывала их, тревожно приглядывая за мужем, пока тот рубил дрова.

На конце стола у Мэтти стоял кувшин с водой и чашка. Вода подернулась тонкой коркой льда. Она разбила корку ручкой ложки и налила себе немного. Вода была ледяной; у нее перехватило дыхание.

Невидящим взглядом Мэтти всматривалась в тени за окном. Что случится, если она наденет ботинки, откроет дверь и убежит в ночь? Уильям и не узнает. В последнее время он спал так крепко, что заметил бы ее исчезновение лишь через несколько часов. Она уже добралась бы до города.

В какой стороне город, Мэтти не знала, но не сомневалась, что найдет его. Он должен быть внизу, у подножья горы; когда Уильям уходил в город, то всегда возвращался в тот же день.

Но… мысли Мэтти остановились, минутная надежда завяла, не успев расцвести. Городские… они же знают ее мужа. Они отправят ее обратно.

Уильям твердил, что, если она вздумает убежать, ее вернут к нему, ведь жена – собственность мужа, а городские знали, кому Мэтти принадлежит.

Кроме того, удрученно подумала она, нельзя бежать в ночной рубашке и покрывале. Замерзнешь и умрешь.

Из леса снова послышалось рычание медведя, который вовсе медведем не был; зверь был не совсем рядом, но все же достаточно близко, и Мэтти невольно отпрянула от окна.

А если не замерзнешь, тебя сожрет этот зверь.

Это точно был не медведь. Медведи издавали иные звуки. Но ей было почти безразлично, кто это. Она не видела зверя ни разу, но не сомневалась, что это опасный хищник.

Мэтти знала, что надо возвращаться в постель, что иногда Уильям просыпается среди ночи и тянется к ее стороне кровати. И если жены там не окажется, ее ждет кара.

Но ноги отказывались шевелиться. Так она и стояла у окна, пока над верхушками деревьев не забрезжил розовый рассвет.

Глава вторая

После завтрака Уильям сказал:

– Пойду сегодня в лес, попробую выследить того медведя.

Удивление Мэтти, должно быть, отобразилось на ее лице, и Уильям сделал нечто ему совсем несвойственное – он принялся объяснять:

– Боюсь, как бы он не подошел близко к хижине. В сарае мясо, а если медведь убьет всю дичь в округе, куда как легче будет воровать мясо из сарая, чем спускаться с горы и искать добычу там. Медведи и раньше забирались в сарай, сама знаешь.

Мэтти кивнула. Однажды два бурых медведя, а может, один и тот же, но дважды, вломились в сарай, просто сумев нажать на дверную ручку, и наелись до отвала их запасами.

Когда это случилось впервые, Мэтти была в хижине одна. Уильям ушел в город. Она беспомощно стояла у окна и не могла ничего поделать, ведь Уильям отказался учить ее стрелять из винтовки. Медведь несколько часов громыхал в сарае, а Мэтти оставалось лишь слушать. Потом он распахнул дверь и побрел в лес.

В тот раз им повезло: стоял конец весны и в сарае осталось не так уж много мяса. За зиму они почти все съели, а летний сезон охоты еще не начался.

Повезло и самой Мэтти: Уильям обвинил в случившемся не ее, а себя. А это бывало так редко, что она запомнила этот момент навсегда.

– Надо было поставить другую ручку. Знал же, что медведи умеют открывать двери. Теперь и окно надо закрыть ставнями.

Мэтти не стала спрашивать, откуда ему известно, что медведи умеют открывать двери, поверила ему на слово. Медведь, проникший в сарай, именно это и сделал – одной лапой нажал на ручку, механизм щелкнул, и дверь распахнулась.

Через пару дней медведь вернулся, а Уильям еще не успел заменить ручку. Впрочем, в этот раз он оказался дома, и в скором времени зверь сам занял почетное место на стене сарая.

После этого Уильям заколотил окно и законопатил все дыры в стенах.

– Наверняка он заглянул в окно и увидел мясо, свисающее с крюков. Медведи – умные твари.

Он заменил ручку круглой – не каждый медведь смог бы ее повернуть – и поставил дополнительный замок.

С тех пор с медведями у них проблем не было, но сейчас Уильям явно тревожился. Меж его бровей залегла морщинка, которая появлялась, лишь когда его что-то сильно беспокоило.

Мэтти боялась заговорить: когда она критиковала Уильяма или ему казалось, что она его критикует, он всегда очень расстраивался. Но сегодня муж был в несвойственном для себя настроении, и она решилась.

– Ты же говорил, что из винтовки такого зверя не снимешь, – пролепетала она.

– Не снимешь, – согласился он.

Тогда-то Мэтти и поняла, что Уильям действительно встревожен; он никогда не позволял ей самостоятельно рассуждать, всегда поправлял ее.

– Убивать я его, может, и не стану, по крайней мере сегодня. Но я хотел бы его увидеть, а может, проследить за ним до берлоги. Холодает, он наверняка выбрал место для зимовки, пусть и не проводит там все дни. Нам известно, что зверь большой; не так уж много мест, где он может перезимовать. Но я хочу понять, насколько он большой. Дичь он всю здесь поел, это ясно как божий день.

– Да, – ответила Мэтти и добавила: – Пожалуйста, будь осторожен.

Ведь это должны говорить жены мужьям, когда те отправляются в лес, где их может поджидать опасность? Хотя она по-прежнему не понимала, что должна чувствовать, если с Уильямом произойдет что-то плохое.

Она отчасти желала этого (ты же знаешь, что это грех – желать своему мужу плохого), но в то же время беспокоилась, что случится с ней, если он умрет. Муж так много скрывал от нее, что она сомневалась, сможет ли выжить без него.

– Ты пойдешь со мной, – вдруг сказал он.

– Я? Но зачем?

Мэтти думала, муж велит ей остаться в хижине и заняться обычными домашними делами. Так было всегда, когда он уходил охотиться.

Уильям пристально на нее посмотрел, словно пытаясь решить, отвечать ли ей. Наконец он произнес:

– Мне не помешает лишняя пара глаз, а кроме тебя, у меня никого нет. Был бы сын…

Он многозначительно помолчал. Мэтти зарделась от стыда, как полагалось, и ощутила под сердцем знакомую дыру. Горе подкралось незаметно и стиснуло ей грудь.

Она пыталась выполнить супружеский долг, но не могла выносить ребенка до полного срока. Дважды ребенок вытек с кровью; после второго раза Уильям страшно ее избил, пылая от ярости и обвиняя ее в том, что она прибегла к ведьмовству, чтобы избавиться от детей. После этого левая рука у нее так толком и не зажила. Она ныла в холода, а когда Мэтти вытягивала руки, то видела узловатую шишку на левом предплечье, где кость срослась криво.

Третий ребенок родился раньше срока, так рано, что, когда выскользнул из ее чрева, там толком и ребенка-то не было. Мэтти покачала его, хотя он не плакал и тельце его похолодело прежде, чем она успела дать ему имя. Тогда она впервые видела слезы Уильяма.

– Прости, – сказала Мэтти, поскольку знала, что всему виной ее ущербное тело, и к тому же, когда она извинялась, у мужа всегда улучшалось настроение.

Даже если бы наш сын выжил, он был бы еще маленьким и не смог бы пойти с тобой на охоту. Он был бы таким маленьким, что не дотянулся бы до завязок моего фартука, и что бы ты тогда стал делать, Уильям? Не было бы у тебя лишней пары глаз, потому что мне пришлось бы сидеть дома с ребенком.

Мэтти встала и быстро убрала со стола, потому что негоже было дерзить мужу даже мысленно; он как-то угадывал, когда дерзость, которую он пытался в ней искоренить, вновь давала о себе знать. Он видел это по глазам.

– Заканчивай с посудой после завтрака и надевай брюки, – скомандовал Уильям. – В юбке бегать неудобно, да и шуршит она.

У Мэтти имелись только одни брюки, и носила она их редко: муж считал их неприличной одеждой для женщины. Несмотря на это, он признавал, что порой в них есть необходимость, особенно когда нуждался в помощи с тяжелой работой.

В брюках двигаться было намного легче, чем в тяжелой шерстяной юбке и двух нижних юбках. Ноги словно легчали, шаг становился свободнее. Казалось, вот-вот, и Мэтти взлетит.

(Или сбежит…)

Склонившись над раковиной, она мыла посуду, не глядя на Уильяма. Тот бы заметил, что Мэтти думает о побеге, пусть даже мысль эта была мимолетной и на самом деле она имела в виду совсем другое.

(Хотя ты имела в виду именно это.)

Задавить дерзкие мысли, задушить! Негоже хорошей жене об этом думать, а Уильям не уставал напоминать, что ее главная задача – быть хорошей женой.

Вскоре они выдвинулись в лес. В этот раз пошли вниз, а не наверх. Уильям сказал, что чуть выше хижины есть небольшая поляна, а на краю ее – отвесный утес, и в нем несколько пещер.

– Пару раз видел, как оттуда выходили гризли, – объяснил он. – Такой большой медведь не станет рыть себе берлогу. Он будет искать готовое жилище. Но ты все равно смотри в оба, мышка Мэтти. Мало ли где он залег.

Мэтти не понимала, с чего Уильям так зациклился на этом звере. Якобы из-за мяса, что висело в сарае, но ей казалось, причина в другом. Не нравились ей и обходные пути, которыми он пытался найти хищника. Почему они не вернулись туда, где вчера нашли следы, почему не начали оттуда? Все это было так не похоже на Уильяма, всегда руководствовавшегося в своих поступках порядком и логикой.

«Он чего-то боится, – подумала она, шагая позади мужа. – Боится, но не из-за того, что этот зверь может залезть в сарай и съесть припасы, нет; причина в другом».

Мэтти уставилась в затылок Уильяма, пытаясь понять, что же его напугало. Ключ к разгадке крылся в словах, которые он произнес вчера, но она никак не могла вспомнить, что именно вызвало ее подозрение.

Как бы то ни было, она ведь пошла с ним, чтобы служить лишней парой глаз, и если все время так и будет смотреть ему в затылок и думать о вчерашнем дне, то ничего вокруг не увидит.

Сегодня лес казался приветливее, чем вчера; деревья не обступали со всех сторон, как молчаливые стражи. Солнце вышло из-за облачной завесы, и снег заблестел яркой бриллиантовой белизной. В кронах деревьев порхали птицы, щебеча друг другу о своем. С ветвей или из-под кустов на них смотрели белки и бурундуки, привыкшие терпеть людей, неуклюже ломившихся через лес.

Мэтти сомневалась, что зверь поблизости (в какой-то момент она перестала думать о нем как о медведе и почему-то была уверена – это не медведь, что бы ни говорил Уильям). Лес ощущался другим, не таким, как вчера, когда в нем бродил зверь. Вчера она почуяла неладное, как только вышла проверять капканы. И вовсе не из-за лисы; Мэтти с самого начала поняла: что-то не так – хоть и не распознала тогда это чувство.

Уильям шел молча и останавливался, лишь чтобы осмотреть следы, которые для Мэтти ничего не значили. Сломанные веточки, взрыхленный снег, кусок потрескавшейся коры. Едва ли эти следы оставил зверь. То, что они видели вчера, выглядело намного красноречивее.

Мэтти ощущала растущее раздражение Уильяма и уже пожалела, что он взял ее с собой. Не найдет следов зверя и свалит все на нее, скажет, мол, она виновата.

Примерно через час они дошли до поляны. Та была раза в четыре больше поляны, где стояла их хижина. Должно быть, летом она превращалась в цветущее покрывало из ромашек, колокольчиков, гайлардий и люпинов. Мэтти представила, как они покачивают головками на теплом ветру. Уильям научил ее названиям всех цветов; от него она узнала, как находить съедобные растения и ягоды.

Перед глазами пронеслось воспоминание: Уильям, наклонившись, показывает ей цветок водосбора. В воспоминании Мэтти совсем маленькая. Она видит свою руку, протянутую к цветку, – это ручка ребенка.

Сейчас поляна казалась побуревшей; лепестки высохли, и ветер их унес. Над поляной возвышался утес. Наверху в скале виднелось несколько пещер.

– Если он здесь, то должен быть наверху, – сказал Уильям.

Мэтти оглядела утес. Тот был почти отвесным, щебень в нескольких местах осыпался. Подъем выглядел опасным, и она не понимала, зачем подвергать себя такому риску, ведь ничто не указывало на то, что эту поляну недавно пересекал кто-то крупнее мыши. Если медведи и приходили сюда зимовать, было глупо и даже чревато бродить тут и разнюхивать. Разве Уильям этого не понимает?

– Если здесь зимуют медведи… – начала было Мэтти, но муж ее прервал:

– Думаешь, я не знаю, что они могут быть тут? Мы их не разбудим. Просто поищем у входа в пещеры, вдруг найдем следы вроде тех, что видели вчера. – Он сжал кулак, но не занес его. – Не указывай мне, что делать, Марта. Не отходи от меня ни на шаг и веди себя тихо.

Не отходи от меня ни на шаг и веди себя тихо.

В голове зазвенело – тьма, грубая рука, зажавшая ей рот. Шепот. «Не отходи от меня ни на шаг и веди себя тихо».

Уильям заметил, что Мэтти не идет за ним, повернулся, и мускул на скуле задергался. Она поспешила за мужем, прежде чем тот успел что-то сказать или как-то иначе напомнить, что дал ей приказ и она должна подчиняться.

Он легко взбирался вверх по склону. Мэтти с трудом за ним поспевала. Она редко поднималась в гору с тех пор, как Уильям велел ей не отходить от хижины. У первой пещеры муж остановился и осмотрел землю. Мэтти потерла заболевший бок; она тяжело дышала.

– Тише, – предупредил Уильям. – Пыхтишь, как кузнечные мехи.

Мэтти кивнула и попыталась дышать не так шумно.

– Может, мне здесь побыть, а ты ступай дальше? Мне очень тяжело, Уильям.

Она старалась не ныть; его это всегда раздражало.

– Ты пойдешь со мной, – сквозь зубы процедил муж. – Не отставай.

Он подошел ко входу в следующую пещеру, не проверив, следует ли жена за ним. Куда ж она денется.

Почему он так себя ведет, почему настаивает, чтобы я шла за ним? В другой раз оставил бы меня, даже не подумав, если бы я его тормозила. Зачем задерживаться, ждать, пока я его нагоню?

Когда Мэтти только начала жить с Уильямом, он тоже таким был – настаивал, чтобы она ни на шаг от него не отходила. Но это было давно.

Тогда он боялся, что я убегу, если он выпустит меня из виду. Неужели снова испугался? И все из-за зверя.

Мэтти не понимала, почему эти мысли лезут ей в голову. Что-то она упустила. Она лишь знала: со вчерашнего дня что-то изменилось, и это связано с появлением рядом с их домом нового хищника.

Но ей не следовало об этом думать. Не следовало пытаться понять, почему у мужа такое настроение, а не другое, ведь у нее никогда не получалось расшифровать правильно, и Уильям всегда говорил, что из них двоих думать должен он, а не она.

Второй вход в пещеру зиял намного выше по склону, чем первый, и, когда они вскарабкались туда, у Мэтти закружилась голова. Ее даже немного затошнило.

Уильям присел на корточки, вгляделся в участки голой земли между камнями. Мэтти глубоко дышала, пытаясь успокоить мечущееся сердце.

Она почуяла запах гнили – густую, влажную вонь разложения, – и кровь отхлынула от лица. Холодный пот покатился по вискам; Мэтти зажала нос и отвернулась. «Не дай бог стошнит, не дай бог стошнит», – повторяла она про себя, но было уже поздно; она и так чувствовала тошноту, а запах оказался последней каплей.

Пошатываясь, она отошла в сторону на несколько метров от Уильяма – тот всегда с отвращением смотрел, как ее рвет. Кажется, он считал, что, если бы жена умела лучше себя контролировать, ее бы не тошнило.

– Я же велел не отходить… – начал было он, но услышал звуки рвоты. Она оставила завтрак за камнем. – Мерзость.

Когда все кончилось, Мэтти прижалась щекой к холодному камню. Хотелось пить. В горле пылал огонь, во рту ощущался кислый привкус.

Тут Уильям схватил ее за воротник, поднял и протащил; она царапнула пятками по земле. Пальто было застегнуто на все пуговицы и врезалось в горло; воротник душил ее, она начала задыхаться. Муж грубо швырнул Мэтти на землю в метре от себя; она упала на спину.

Он сел сверху, уперся коленями ей в бока, не давая пошевелиться. Схватил ее за грудки, приподнял, затряс.

– Ты беременна, Марта? Носишь моего сына и не сказала мне? – Его лицо побагровело, рот злобно оскалился, слюна брызгала ей в лицо. – Не думай, будто сможешь что-то от меня утаить! Не думай, будто твое колдовство опять поможет ребенку выйти с кровью!

– Нет, – отвечала Мэтти голосом тонким, как нить. Она не могла дышать, не могла думать, не могла толком говорить. – Нет, я бы не стала.

Муж давил ей на живот, и все ее внутренности словно бились о грудную клетку.

– Я не стала бы… не осмелилась… это все запах…

– Какой еще запах? – Уильям снова встряхнул ее, да так, что у нее застучали зубы.

– Не могу, – она стала царапать его руки, – не могу…

Дышать. Я дышать не могу.

Муж резко отпустил ее пальто, и голова шмякнулась оземь. Острый камень вонзился в затылок, и что-то теплое потекло по волосам. Звезды вспыхнули перед глазами, на миг затмив фигуру Уильяма.

– Объяснись, – сказал он голосом, напомнившим Мэтти замерзшие реки и остроконечные сосульки.

Она попыталась вздохнуть глубоко, но муж придавил ей ребра. Однако Мэтти должна была объяснить; если этого не сделать, его ярость обрушится на нее с ужасной силой.

– Я… плохо… себя… почувствовала… после подъема в гору, – выдавила она. – Потом… учуяла запах из пещеры. Запах гнили.

Уильям прищурился.

– А я ничего не почувствовал.

– Я… иди посмотри еще раз.

– Так ты не скрываешь от меня беременность?

Мэтти покачала головой, и от этого перед глазами снова заплясали звезды.

– Я… никогда не стала бы.

Наклонившись к ней, он перестал так сильно давить на грудь, но пахнул в лицо своим горячим дыханием, и желудок ее снова скрутило. Мэтти взмолилась Господу, чтобы ее снова не стошнило, потому что, если ее вырвет на мужа, он на ней места живого не оставит.

– Надеюсь, ты не врешь. Сама знаешь, что бывает с лгуньями.

Холодная тьма. Звук захлопывающейся крышки. Кулаки, опухшие от отчаянного битья о доски.

– Ящик, – прошептала она. – Я не лгу. Никогда не стала бы лгать.

Муж, кажется, увидел в ее лице то, что хотел, и быстро слез с нее. Мэтти еще полежала. По затылку стекала кровь; она надеялась, что рана не слишком глубокая. В открытую рану может попасть инфекция, а когда Мэтти болела и Уильяму приходилось за ней ухаживать, он раздражался.

– Вставай, – велел муж.

Она встала медленно, потому что мир кружился перед глазами и по-прежнему было трудно дышать. Уильям равнодушно смотрел на нее и даже не пытался помочь.

«Он не дорожит тобой. Не любит тебя, – подумала Мэтти, но следом возникла та же мысль, что и всегда: – Куда я пойду? Куда денусь?»

Она зависела от него во всем.

Как только Мэтти встала, Уильям подтолкнул ее к зияющему входу в пещеру. Почти сразу их захлестнула волна зловония. Мэтти отвернулась, закрыла рот и нос шарфом. Даже Уильям, обычно такой хладнокровный, подавился желчью.

Услышав, как он давится, Мэтти не сдержалась и тихонько улыбнулась с удовлетворением, а поскольку рот ее был закрыт шарфом, она не скрывала улыбки. Уильям все равно никогда не узнает.

Он тоже закрыл шарфом рот и нос, зашел в пещеру, сделал несколько шагов, и глубокий сумрак тут же поглотил его.

– Похоже, это тайник, – пробормотал он. – Но медведи обычно не устраивают его в берлоге или там, где не могут закопать еду.

– Если это тайник, может, лучше убраться отсюда? – спросила Мэтти.

Сама она внутрь заходить не хотела; там было темно и пахло мертвечиной. Колени подкашивались, она еле стояла ровно, а перед глазами до сих пор плыло. Все размывалось, потом прояснялось и подпрыгивало вверх-вниз, потом снова размывалось, и снова, и снова…

– Если бы медведь был здесь, мы бы уже узнали. Он бы бросился на нас, как только тебя начало рвать. Зря я, что ли, шел в такую даль? Явно не для того, чтобы повернуть обратно лишь потому, что тебе не хватило силенок подняться в гору.

Он достал из кармана две свечи и протянул их жене. Зажег их длинной деревянной спичкой.

– Не отходи ни на шаг и освещай мне дорогу. Я не могу держать винтовку и свечу.

Мэтти кивнула. Раз Уильям решил войти в пещеру, спорить с ним не имело смысла, даже если это была самая дурацкая затея, что когда-либо приходила ему в голову. Страх застрял в горле, как кусок, который она никак не могла проглотить.

Зря они идут в эту пещеру. Пусть медведя (или не медведя) там нет, он может вернуться в любой момент. И когда он вернется, они окажутся в ловушке, зверь перекроет им путь к отступлению.

Они вошли. Мэтти шагала в ногу с Уильямом. Горячий оплавленный воск капал на варежки, но те были толстыми и плотно прилегали к рукам, чтобы холод не пробрался внутрь. Воск застывал мгновенно, не обжигая кожу.

Через несколько шагов запахло гораздо хуже. Коридор резко свернул и сузился; потолок стал ниже. Мэтти и Уильям все еще могли идти рядом, но им уже было тесно.

– Вот, – сказал Уильям и указал на землю впереди. Сунул винтовку под мышку, взял у жены одну свечу и присел на корточки, разглядывая что-то внизу. – Видишь?

Мэтти подошла ближе и прищурилась. В трепещущем пламени свечи она разглядела два следа, такие же, как вчера; они виднелись рядом на расстоянии примерно шага.

– Ему здесь пришлось наклоняться, – заметила Мэтти.

– Так и знал, что это здесь, – торжествующе произнес Уильям. – Так и знал! Теперь я убью его прежде, чем кто-то явится за ним.

– Явится? – удивилась Мэтти. – Зачем?

– Такой большой зверь наверняка привлечет охотников за трофеями и всяких… типов, – мрачно проговорил муж. Он не стал объяснять, что это за «всякие типы». – Достаточно одному дураку увидеть большого зверя на горе, и они набегут сюда, как муравьи. Станут топтать наш лес и убивать нашу дичь, стучаться нам в дверь, задавать идиотские вопросы и просить воду и еду. Но я могу этого не допустить…

Тут он, кажется, понял, с кем говорит и что говорит. Встал, сунул свечу Мэтти в руку и сказал:

– Идем.

– Но зачем идти в глубину? – выпалила она не подумав.

И отшатнулась, когда Уильям повернулся к ней.

– Затем, что я так сказал. Не перечь, а то сама знаешь, что будет.

В его голосе слышалась холодная ярость. Он двинулся вперед, а Мэтти направилась следом, поскольку знала, что будет, если не пойти за ним.

Он злится, потому что слишком много пришлось объяснять. Злится, потому что теперь я знаю: на самом деле он боится людей. Звери в лесу не пугают его так сильно; ему все равно, что может сделать зверь. Он не хочет, чтобы люди пришли и нашли нас.

(Нет. Не нас. Меня. Он не хочет, чтобы нашли меня.)

Мэтти не успела додумать эту мысль: вонь, к которой она уже успела привыкнуть, вдруг стала невыносимой. Потом ее ботинок наткнулся на что-то круглое и скользкое, она полетела вперед и приземлилась на локти. Свеча выпала из рук и укатилась; и без того слабый источник света погас.

– Тупая корова, – прошипел Уильям.

Мэтти услышала, как он роется в карманах в поисках свечи и спичек.

Тьма обступила ее со всех сторон, сдавила грудь, и дышать стало невозможно. Она упала на что-то: на какую-то груду предметов, торчавших из земли под разными углами и бренчавших, как бусины на веревке.

Кости. Слово испуганным светлячком пронеслось перед глазами. Мэтти отползла назад, вытирая руки об пальто, чтобы удостовериться, что на них ничего не осталось.

Уильям зажег спичку, и на миг она отчетливо увидела его лицо. Потом зажегся фитиль. Муж поднял свечу высоко, и Мэтти отпрянула, увидев, что скрывала тьма.

Они очутились в большом зале, где потолок был на пару метров выше, чем в коридоре. Вдоль стен высились пирамиды из костей. При виде них Мэтти хотелось броситься наутек, но она не осмелилась. Уильям со свечой подошел ближе и пробормотал:

– Господи боже, что это?

Тогда она заметила, что кости рассортированы: черепа лежали в одном месте, ребра – в другом, берцовые кости в третьем и так далее. Останки принадлежали разным животным, крупным и мелким; Мэтти узнала оленя, лося и пуму, но также бурундука, белку, лисицу и койота.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Уильям.

Его голос дрожал, чего Мэтти за ним прежде никогда не замечала. Интересно, заметил ли он сам. Вид костей словно загипнотизировал его.

– Животные так себя не ведут. Медведь бы ни за что так не сделал. Но если это не медведь, то кто?

Мэтти тихонько пятилась, отходя как можно ближе к коридору. Ей хотелось побежать по нему и затем вниз со скалы; вернуться в хижину, где тоже было страшно, но этот страх был ей знаком и понятен. Здесь же, в пещере, страх оказался новым, неведомым. Что за животное будет хранить кости жертв и раскладывать их по кучкам?

– Уильям, давай уйдем. Пока он не вернулся.

Муж не обратил на нее внимания и стал ходить по пещере и рассматривать пирамиды из костей. А когда дошел до дальнего угла, голова его потрясенно дернулась.

– Вот откуда такая вонь. Глянь.

Мэтти смотреть не хотела. Она хотела уйти из пещеры, а не заходить в нее глубже, но Уильям приказал, а она не могла не повиноваться.

Мэтти медленно двинулась вперед, шаркая ногами, с замершим от страха сердцем. Надо уходить, надо бежать из этого ужасного места; это противоестественно, это ненормально, этот зверь в любой момент вернется и нас убьет, и наши черепа и ребра будут лежать рядом с остальными.

– Посмотри, – настойчиво произнес Уильям.

Подняв руку в варежке, Мэтти зажала шарфом рот и нос. Вонь была невыносимой. Она выглянула из-за спины Уильяма, а через миг ахнула и попятилась.

В углу оказались свалены внутренности – сердца и кишки разных размеров от разных животных и разной степени разложения.

– Не смей падать в обморок, – велел Уильям, когда Мэтти зашаталась и схватилась за его плечо для опоры.

– Я не могу дышать, – пролепетала она. – Прошу, Уильям, пожалуйста…

Он отвернулся. Состояние жены его явно не интересовало; его интересовала пещера.

– Пожалуйста, – прошептала Мэтти, а может, просто подумала, потому что муж никак не отреагировал.

Как он поступит, если я побегу? Если выйду на воздух, ко входу в пещеру, может быть, он не будет так сильно злиться, особенно когда поймет, что я не от него пытаюсь убежать, а просто хочу выйти из пещеры? Он же не слишком разозлится?

Нет, он разозлится, да еще как. Мэтти знала это.

И все же ей не терпелось скорее и как можно дальше убраться от гниющей кучи внутренностей и зловещих пирамид костей, даже если для этого пришлось бы выйти из круга света, отбрасываемого свечой Уильяма. Мэтти осторожно попятилась и так подошла к началу коридора. Тьма поглотила ее, крепко сдавила грудь.

– Прошу, прошу, – еле слышно шептала она. – Пожалуйста, давай уйдем из этой ужасной пещеры, давай просто уйдем.

А потом она услышала рычание. Странное рычание, такое же, как они слышали вчера в лесу, – яростный рев, совсем не похожий на медвежий.

Глава третья

Зверь рычал где-то вдалеке, даже не на утесе и уж точно не у входа в пещеру, но что ему стоило быстро сюда добраться? Мэтти не сомневалась: много времени это не займет.

Он явится домой с добычей и обнаружит их в своей пещере, как медведи нашли Златовласку в кровати медвежонка, вот только им с мужем не сбежать, как Златовласке. Они попали в западню.

А ведь именно этого Мэтти и боялась.

Уильям продолжал осматривать пещеру, водил свечой взад-вперед, поглощенный своим занятием. Он явно не слышал рычания зверя.

А ведь я могла бы взять кость и разбить ему голову. Могла бы бросить его здесь, а зверь нашел бы его и разорвал в клочки, а потом разложил бы косточки по кучкам.

Рычание раздалось снова, вроде бы ближе, хотя Мэтти не могла сказать наверняка, и она поняла, что даже если бы у нее хватило смелости сделать то, о чем она подумала, времени на это не осталось.

– Уильям, – позвала она, – он возвращается.

– Что? – Муж оглянулся, заморгал в тусклом свете пламени, словно вернулся мыслями издалека.

Мэтти это было знакомо.

– Я слышала рев, – сказала она. – Там, в лесу. Зверь идет сюда.

– Это мой шанс. – Уильям пересек зал несколькими широкими шагами, вручил ей свечу и произнес: – Стой сзади. Будешь путаться под ногами, пуля попадет в тебя.

Он оттолкнул ее в сторону и поспешил к выходу, не дожидаясь жену. Мэтти пошла за ним, боясь того, как может выглядеть зверь, боясь, что он бросится на них с раскрытой пастью, готовый их сожрать.

И сожрет же. С этой маленькой винтовкой Уильяму ни за что не одолеть чудище, способное так страшно рычать.

Они почти вышли из пещеры, и рев раздался снова, протяжный и яростный. Он разнесся по поляне, дрожащим эхом отразился от скалистого утеса, и Мэтти не понимала, далеко зверь или близко. Он мог в любой момент показаться из-за деревьев внизу.

Снаружи Уильям быстро оглядел местность и нашел валун, за которым можно было укрыться и следить за деревьями.

– Задуй свечу, дура, – прошипел он. – Думаешь, он не учует пламя?

«Думаешь, он не учует нас?» – мелькнуло в голове у Мэтти, но свечу она задула и села рядом с ним на корточки.

Внизу затрещали ветки. Что-то громадное ломилось сквозь деревья.

«Или сквозь кроны», – подумала Мэтти. Вчера зверь, вполне вероятно, вскарабкался наверх и исчез среди ветвей, хотя Уильям в это не поверил.

Шум стоял оглушительный, но из-за эха было сложно определить его источник.

– Интересно, какого же он размера, – пробормотал Уильям, проверяя винтовку.

«Мне все равно, – подумала Мэтти. – Я хочу домой».

Но при мысли о доме она увидела не голую двухкомнатную хижину, где прожила последние лет двенадцать. А место, являвшееся ей во снах, хотя Уильям говорил, что его не существует.

«Хезер», – подумала она. Они держатся за руки, кружатся по ковру и смеются под музыку. Женщина протяжно поет: «Как песнь белокрылой голубки…»[1]

Вдруг Мэтти услышала, как Уильям задержал дыхание, и ощутила исходящее от него напряжение. И поняла, что все вокруг затихло, совсем как вчера сразу после того, как они нашли большую лужу крови.

Улетели птицы.

Все птички и зверушки застыли и спрятались, и мы тоже. Хотела бы и я улететь, как птичка, а не сидеть, скрючившись за валуном, словно испуганный мышонок, ждущий удара кошачьей лапы.

Палец Уильяма лег на курок. Мэтти прислушалась изо всех сил. Ей показалось, она услышала приближение чего-то – кого-то, – но этот кто-то или что-то был гораздо меньше зверя. Кто-то как будто осторожно подбирался к ним по тропе, стараясь не производить ни звука.

Тогда Мэтти услышала чириканье воробьев и прошептала:

– Он ушел. Зве… медведь ушел. А там, внизу, кто-то другой.

– Тихо, – шепнул Уильям.

Через миг из-за деревьев вышел человек.

Мэтти уставилась на него, а Уильям тихо чертыхнулся. На миг замер и словно принял решение. Потом еле слышно произнес:

– Не говори с ним. Ни слова не говори, или потом будет худо.

Он вскинул винтовку на плечо, встал и начал спускаться по склону навстречу чужаку, хотя тот пока их не замечал. Человек замер посреди поляны, присел и поднес к лицу какую-то маленькую черную коробочку.

Та показалась Мэтти знакомой, но откуда? Слово вертелось на языке.

Фотоаппарат. Он фотографирует.

Она вспомнила, что и у нее был фотоаппарат – старый, мамин. Надо было нажать на кнопку, и выезжала готовая фотография; не нужно было относить снимки в лабораторию для проявки и печати.

Она вспомнила, как они с Хезер стояли рядом, кричали «Сыр!» и корчили глупые рожицы, а мать щелкала фотоаппаратом.

Потом она прикрепила эти фотографии к стене спальни, при этом развесила нарочно криво, чтобы получилось похоже на коллаж.

Они приблизились к чужаку. Желудок Мэтти снова скрутило, тошнота подкатила к горлу. Она много лет не видела людей, только Уильяма, и отчасти страшилась встречи. Разговаривать с незнакомцами было строго запрещено. Так говорила мать; так говорил и Уильям.

Ей стало не по себе и при виде одежды чужака, совершенно не похожей на ее собственную. Но и та показалась ей знакомой – отзвуком призрачного воспоминания, что не давало ей покоя со вчерашнего дня.

Пальто на нем было ярким, с цветными вставками – голубой и оранжевой, – и сделанным из очень блестящего материала. «Ветровка, – вспомнила она. – И у меня такая была, только красная. А у Хезер – ярко-розовая, как ягода малины».

Еще на нем были серые брюки со множеством карманов и коричневые кожаные ботинки со шнурками темно-зеленого цвета. Он нес рюкзак, по виду очень тяжелый; рюкзак был такого же ярко-оранжевого цвета, что и вставка на ветровке, с привязанным к нему матрасом (нет: спальным мешком). Когда они подошли совсем близко, Мэтти увидела, что перчатки чужака были без пальцев, а верхняя их часть откинута и пристегнута пуговкой.

Каждая деталь его облика всколыхнула в ней что-то: не то любопытство, не то воспоминание, не то неясную тоску. Она покосилась на Уильяма, надеясь, что тот не заметил этих чувств, отразившихся на ее лице; они бы его рассердили.

Мужчина, кажется, услышал их, опустил камеру (та висела на груди на ремешке), огляделся, встал и улыбнулся. Зубы у него были очень ровные и белые. В ответ на его улыбку Мэтти смущенно сомкнула губы поплотнее. В нижнем ряду у нее не хватало одного зуба: попала инфекция, зуб воспалился, и Уильяму пришлось его вырвать.

Она вздрогнула, вспомнив, как муж пристегнул ее голову к спинке кровати кожаным ремнем, чтобы она не дергалась; вспомнила ужасный рывок, с которым зуб покинул десну, и хлещущие фонтаны крови. Из-за образовавшегося пустого места остальные ее зубы покривились, скособочились, как старые сломанные надгробия.

– Привет! – крикнул чужак и помахал рукой.

Мэтти захотелось помахать в ответ, но Уильям велел не говорить, а жесты тоже считались разговором, в этом она не сомневалась.

Уильям тоже не помахал и не ответил. Он подошел к незнакомцу, чья яркая одежда выделялась на фоне бурой поляны. Улыбка чужака задрожала и померкла, когда тот понял, что Уильям не настроен на дружелюбную беседу.

Мэтти еле поспевала за мужем; ее по-прежнему тошнило, кружилась голова, но она могла предсказать, что выражало лицо Уильяма, взглянув на его напряженные плечи и походку. Его глаза сейчас наверняка превратились в ледышки, губы сжались, мускул на скуле мерно пульсировал, как часовая бомба.

Чужак чуть попятился, а Уильям остановился в метре от него. Мэтти встала слева от мужа, наполовину спрятавшись за его спиной. Незнакомец тревожно взглянул на винтовку, которую Уильям держал в руке.

– Что ты тут забыл? – рявкнул Уильям.

Карие глаза чужака гневно вспыхнули. Мэтти ждала, что он станет кричать на Уильяма и ответит на его агрессию тем же, но он лишь мягко и спокойно произнес:

– Это не частная собственность.

– Не частная, да, – ответил Уильям. – Но в это время года тут опасно, особенно если не знаешь горы. Погода может измениться в любой момент, лес кишит медведями, а они сейчас агрессивны.

Чужак улыбнулся краем губ, но не глазами.

– Спасибо за заботу, но я горы знаю. А как вас с дочерью сюда занесло, ведь уже не сезон?

Мужчина перевел взгляд на Мэтти, и та торопливо потупилась. Волосы у него были темные и кудрявые; они выбивались из-под вязаной шапочки. Она заметила это, прежде чем отвести взгляд.

А еще от Мэтти не укрылось, как закипает стоящий рядом Уильям; его гнев ощущался физически.

– Она мне не дочь. Это моя жена, – процедил он, стиснув зубы.

Если бы Уильям с ней говорил в таком тоне, она бы вся съежилась; за словами, произнесенными таким голосом, обычно следовал удар. Но этот странный незнакомец как будто не чувствовал опасности; когда Мэтти осмелилась снова посмотреть на него, он разглядывал ее с любопытством.

Тут он, видимо, впервые заметил, как они одеты, и спросил:

– Вы амиши?

– Нет, – ответил Уильям.

А Мэтти подумала: «Ох, господин незнакомец, лучше бегите прочь, вы что, не видите, мой муж сейчас взорвется, а когда это произойдет, вам будет больно – так больно, как никогда еще не было».

Чужак смотрел то на Уильяма, то на Мэтти, то снова на Уильяма, а потом скептическим тоном спросил:

– Жена, значит?

Ответа он дожидаться не стал и обратился к Мэтти напрямую:

– А мы с вами не встречались? У вас знакомое лицо.

Мэтти замерла, ведь Уильям настрого приказал не говорить с чужаком, но тот задал ей вопрос и не отвечать тоже было невежливо. Потом Уильям мог наказать ее за то, что она оказалась невежливой, но за то, что заговорила с чужаком, тоже можно было схлопотать. От нерешительности ее парализовало; челюсть не разжималась.

– Вы не встречались, – ответил Уильям и встал, загородив собой Мэтти. – Мы не отсюда.

Он, конечно, врал, нагло врал незнакомцу в лицо. Мэтти понимала: Уильям не хочет, чтобы тот думал, будто они живут на горе.

– Вы в какой школе учились? – не унимался чужак, стараясь заглянуть Уильяму за спину. – Ваше лицо…

– Ступайте лучше отсюда, и как можно скорее! – рявкнул Уильям и переложил винтовку из одной руки в другую. Мужчина, увидев это, замер. – Тут полно медведей.

– Медведей, значит, – повторил чужак бесцветным голосом.

Мэтти даже не пришлось смотреть на него, она и так поняла: Уильяму он не поверил.

– Пойдем, – сказал Уильям, взял ее за руку и потянул прочь.

По тому, с какой силой муж вцепился в руку, она поняла, что он взбешен.

– Не смей оглядываться, – прорычал Уильям. – И не искушай его своими уловками. Я знаю, что ты его вожделела. Ты шлюха, Марта, все бабы шлюхи.

Мэтти протестовать не стала, не сказала, что ничего такого о том мужчине не думала. Уильям все равно бы не поверил, что бы она ему ни говорила.

Он злится, потому что чужак решил, будто я его дочь, а не жена.

Она понимала: Уильям намного старше – точно не знала насколько, но как минимум двадцать лет разницы между ними было. Волосы его наполовину поседели, вокруг глаз залегли морщины.

А этот чужак – он молодой, как я. Примерно моего возраста. И спросил, не встречались ли мы.

Мэтти все же рискнула обернуться: хотелось еще раз увидеть лицо незнакомца. Но тот не смотрел на Мэтти и Уильяма. Он глядел на уступ в утесе, откуда они спустились прежде, чем к нему подойти.

«Только не ходи в пещеру, – взмолилась она. – Зверь тебя поймает».

Мэтти снова повернулась к мужу как раз вовремя – едва они дошли до леса и укрылись среди деревьев, Уильям грубо оттолкнул ее и повернулся к чужаку.

– Надо его пристрелить, – процедил он, поднял винтовку и упер приклад в плечо. – Будет знать, как тут разгуливать. Чужую территорию надо уважать. И нельзя так смотреть на тебя, на мою собственность.

– Не надо! – воскликнула Мэтти и схватила его за руку.

– Не хочешь, чтобы я пристрелил твоего любовничка? Убери руки, блудница Иезавель! Я имею право убить и его, и тебя! Ты принадлежишь мне, Марта. Я решаю, жить тебе или умереть. Ты всецело моя, и если другой мужчина решит, что его плуг будет вспахивать твои поля, клянусь Богом, он поплатится за неуважение.

Мэтти знала, что, когда они вернутся домой, Уильям будет бить ее, ведь незнакомец смотрел на нее, а она на него, и муж чувствует себя оскорбленным, к тому же он уже был зол и встревожен из-за зверя, а чужак оказался не в том месте не в то время. Уильям свалит на Мэтти все эти грехи, поскольку во всем виновата она – так было всегда. Боли не избежать. Она это знала.

И поскольку наказание было неизбежным, Мэтти осмелилась не подчиниться, осмелилась не убрать руку, оставить ее чуть выше его локтя. Она осмелилась произнести:

– Этот человек мне безразличен, Уильям, поверь. Я бы никогда и смотреть не стала ни на кого, кроме тебя…

– Лжешь, – выпалил он. – Ты как течная сука, все бабы такие.

– …но если ты убьешь его, придут люди, много людей; они станут рыскать по горам и искать его, а тебе же это ни к чему, верно? Ты не хочешь, чтобы люди бродили по горам из-за этого большого медведя, ты сам так сказал, но, если этого человека хватятся, сюда явится еще больше людей, сюда придут…

Она не договорила – забыла нужные слова. Давным-давно она их знала, но сейчас не помнила.

– Поисковые отряды, – сказал Уильям.

– Да, поисковые отряды.

Как она могла забыть: поисковые отряды. Ей почему-то было важно помнить эти два слова, но почему – она забыла.

– Вот поэтому и нельзя его убивать. Сам он мне безразличен, Уильям, но ты же не хочешь, чтобы здесь рыскали поисковые отряды?

Мэтти не осмеливалась смотреть по сторонам и глядела только на Уильяма. Тот по-прежнему стоял, нацелив винтовку на чужака. Мэтти видела смерть в его глазах, желание спустить курок и отомстить за уязвленное мужское достоинство.

Мускул на его скуле дернулся. Потом Уильям резко опустил дуло к земле. Мэтти поспешно отпустила его руку и попятилась.

– Поисковые отряды, – повторил Уильям и взглянул на нее.

Ей показалось, будто на лице его что-то промелькнуло, что-то похожее на страх, но выражение быстро исчезло, и Мэтти решила, что ошиблась.

– Зря только протаскались. У нас много дел. Чем тратить время на этого медведя, что напугал тебя вчера, надо было охотиться и пополнять запасы на зиму.

Зверь вовсе не напугал Мэтти вчера, по крайней мере не сразу. Ей лишь показалось странным, что он прикончил лисицу, но не стал ее есть. Однако ей придется ответить за то, что муж сегодня зря потратил время, и она решила не напоминать ему, что утром он сам посчитал медведя угрозой. Именно поэтому сегодня они не занимались делами: Уильям так решил, не она. Мэтти также не стала напоминать ему о странном поведении зверя, о пещере, полной костей, и груде внутренностей. Ей хотелось пойти домой и обо всем забыть. Тошнота так и не прошла, и она мечтала прилечь.

Впрочем, муж не позволит ей отдыхать. Отдыхать можно было только после выполнения всех домашних дел. В том числе ежевечернего супружеского долга.

Уильям пошел прочь от поляны широкими шагами. Как всегда, он двигался вперед, не проверяя, следует ли за ним Мэтти. Он знал, что жена позади; куда она денется.

Мэтти снова оглянулась на чужака и увидела, что его уже нет на прежнем месте. Он карабкался к пещерам.

А вдруг он обнаружит кости и заинтересуется, что за зверь ведет себя так? Что, если толпы людей явятся на гору изучать этого зверя?

Если так случится, ярости Уильяма не будет предела. Хотя, возможно, кто-то из этих людей заберет Мэтти, если она попросит.

Уильям сказал, что ты принадлежишь ему и никто не сможет тебя забрать. Жена – собственность мужа.

Но что, если кто-то ее все же заберет? Кто-то с добрым лицом и добрыми глазами, как у того чужака, – что, если кто-то вроде него ей поможет? Что, если она сможет снова отыскать то место – место, где была Хезер?

Уильям сказал, что его не существует, что это сон, посланный дьяволом для искушения.

Она посмотрела мужу в спину, на его куртку и седые волосы, которые он коротко стриг; на большие грубые руки, которыми размахивал во время ходьбы. В одной руке он сжимал винтовку, и Мэтти вдруг осенило.

Он не научил меня стрелять, потому что не хотел, чтобы я в него выстрелила.

Конечно, Мэтти никогда бы так не поступила. Никогда бы не причинила зла собственному мужу. Или причинила бы? Вряд ли, она на такое не способна. И не хочет ему вредить. Она хочет лишь, чтобы он перестал вредить ей.

А что бы случилось, если бы она попросила незнакомца на поляне ее забрать?

Уильям бы их обоих пристрелил на месте, вот что.

Он намеревался избить ее, когда они придут домой. Избить сильно, так, как никогда не избивал, Мэтти это знала. Слишком он разозлился, и все, что злило его, он обставит как ее вину.

Она слышала его быстрое и жесткое дыхание и, не глядя на него, понимала, что муж припоминает все случившееся за сегодня и расставляет это в своей голове так, как ему нравится.

Мэтти посмотрела наверх, на деревья, чтобы не видеть спину Уильяма, его суровые плечи и напрягшиеся жилы на шее.

И замерла; во рту вдруг пересохло, и она затрясла головой, не в силах поверить своим глазам.

Наверху, почти на каждом дереве, висели трупы зверей. В основном мелких грызунов – бурундуков, белок, опоссумов и полевых мышей. Но были и трупики крупнее. Как минимум две лисы и даже рысь.

Трупы были аккуратно развешены вдоль тропы, по которой шли Мэтти с Уильямом, по одному-два зверя на каждом дереве. Их привязали к веткам за их же кишки.

«Как елочные игрушки», – подумала Мэтти и покачнулась; сквозь туман в голове пробилось воспоминание.

Огромная рождественская елка в гостиной, слишком большая для такой маленькой комнаты; мигают разноцветные лампочки, наверху – серебряная звезда, а под елкой – гора подарков в красной и зеленой бумаге.

Рождество. Красные подарки для меня, зеленые – для Хезер. А вот и наши чулки с гостинцами: на одном написано «Хезер», на другом – «Саманта».

– Саманта, – прошептала она. – Не Марта. Саманта.

– Мэтти! – проревел Уильям.

Она взглянула на мужа, не видя его; перед глазами по-прежнему стоял размытый контур имени на рождественском чулке, и это было не то имя, которым он называл ее все эти годы.

– Мэтти! – снова проревел Уильям.

Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания о чулке, елочных игрушках, девочке по имени Саманта. Муж ушел далеко вперед и теперь звал ее, чтобы она не отставала.

Тут Мэтти вспомнила зверей, маленьких кроликов и грызунов, что висели в ряд, как тропинка из хлебных крошек, ведущая к поляне.

– Уильям, – пролепетала она, еле в силах говорить, еле в силах произнести его имя. – Уильям.

Он двинулся в ее сторону, тяжело топая, и Мэтти знала, что должна бояться, ведь на его лице было написано: он не станет ждать до дома. Он хочет наказать ее сейчас.

Она судорожно сглотнула и указала вверх, попыталась объясниться, но муж уже навис над ней.

– Деревья, Уильям, – сказала Мэтти, но звук получился слишком тихим и шел будто издалека, а слова высохли в горле, ведь часть ее еще стояла под елкой и смотрела на имя на рождественском чулке.

Потом на нее обрушились кулаки, и больше она уже ничего не помнила.

Глава четвертая

Мэтти очнулась оттого, что закашлялась, потом начала давиться и сразу поняла – рот полон крови; с ней уже такое бывало, и не раз. Голова ударялась о землю, в волосах был снег, он забился под шарф и пальто. Шапку она потеряла. Мэтти лежала на спине; безжалостная рука держала ее за лодыжку и дергала за собой, как санки за веревочку.

Уильям остановился, оглянулся и бросил на нее полный презрения взгляд. Отпустил ее ногу; та упала на землю. Мэтти вскрикнула.

– Вставай, никчемная сучка. Очнулась, так иди сама.

Мэтти посмотрела на него, затем взглянула на деревья. Трупиков животных не было. Должно быть, Уильям утащил ее с территории зверя.

А может, зверь просто не успел пометить все деревья. Может, он хочет оставить свой след на всех деревьях в лесу, всех до единого.

– Вставай, я сказал. – Муж пнул ее в ребра, и Мэтти перекатилась на бок. Все тело болело. – Через несколько часов солнце сядет, а я не собираюсь тащить тебя до самого дома.

Мэтти сплюнула в снег кровь. Та была ярко-красной, как полотнище матадора, как помада, как дорожный знак.

«Красный значит “стоп”, – подумала она. – Красный значит “я так больше не могу”».

Но Мэтти все равно попыталась подняться на подгибающиеся ноги. Не вышло; она снова повалилась на снег.

Уильям схватил ее за грудки и поднял вверх, оторвав от земли; стопы болтались где-то на уровне его коленей. Его лицо было совсем рядом; оно уже не пылало яростью, на смену пламени пришел лед.

Мэтти предпочитала пламя. Лед всегда причинял больше боли.

– Слушай внимательно, Марта. Ты получила, что заслужила, а раз заслужила, то пойдешь домой сама, на своих ногах. Не будешь поспевать – я за тобой не вернусь. Если не доберешься до дома к закату, то, когда придешь, будет хуже. Ты – мой сосуд, я буду делать с тобой, что моей душе угодно. Тебе ясно? Шагай.

Он отпустил ее, и, конечно же, Мэтти не смогла устоять на ногах, так сильны были боль и смятение. Она опять упала.

Казалось, костей у нее больше не было, перед глазами все вертелось и кружилось. И тут она осознала, что один глаз у нее не видит.

Мэтти осторожно потрогала невидящий глаз, но нащупала лишь опухшую плоть, а коснувшись ее, испытала такую боль, что вскрикнула.

– Я сказал шагай, – процедил Уильям.

Мэтти посмотрела на него, вслепую оттолкнулась от земли, чтобы подняться, но лишь взрыхлила снег по обе стороны от тела. Слезы жалили глаза. Распухший невыносимо саднило.

– Не могу, – прошептала она. – Не могу встать. Помоги, пожалуйста. Пожалуйста.

Она протянула дрожащую руку.

Муж злобно сверлил ее взглядом, так долго, что Мэтти уж решила, он сжалится. Потом мужчина развернулся и ушел.

– Погоди, – пролепетала Мэтти, но голос прозвучал так слабо, что Уильям не услышал. Как шорох ветерка.

Она коснулась шеи и заскулила, ощутив острую боль при легчайшем прикосновении. «Наверно, он меня душил, – подумала Мэтти. – Ничего не помню».

Уильям почти скрылся из виду. Он был уже далеко, коричневое пальто и брюки сливались с деревьями.

В груди зашевелилась паника.

Не бросай меня, не бросай меня, я не знаю дорогу домой.

Она никогда не уходила так далеко от хижины – Уильям не разрешал. Домик стоял ниже на склоне горы, больше Мэтти не знала ничего. Муж всегда шел первым и прокладывал тропу.

Ох, почему же она не смотрела по сторонам? Почему шла и витала в своих мыслях? В детстве она была другой. В детстве она жадно впитывала все вокруг и запоминала приметы, чтобы позже вспомнить.

(Они быстро шли по темному лесу, очень быстро, но она пообещала себе запомнить все, что видит. Запомнить, чтобы потом отыскать путь домой.)

Но где он, дом? Она не помнила главного.

Дом – место, где тебя звали Самантой.

«Саманта, – повторила Мэтти про себя. – Саманта».

Саманта боролась. Саманта отбивалась. Саманта убежала.

Да, она убежала от Уильяма, но он поймал ее и посадил в Ящик. В него сажали всех непослушных девочек.

– Не вернусь домой в срок – опять посадит в Ящик, – пробормотала Мэтти.

Придется ей встать. Делать нечего.

Но как ты найдешь дорогу домой?

Сначала нужно встать. Просто встать. Потом идти. Там будет видно куда.

Но встать не получалось. Мэтти перекатывалась, отталкивалась от снега, барахталась, но не могла подняться. Через несколько минут она легла и отдышалась, не в силах пошевелиться. Она могла лишь смотреть в слишком яркое небо и на темные силуэты веток.

«Деревья, – вспомнила Мэтти. – Тушки животных на деревьях. Уильям их не видел».

(Ну и что, что не видел; Уильяму ничего не грозит, он будет сидеть в хижине у теплого очага, это ты останешься наедине с темнотой, с холодом и зверем, что развешивает трупы на ветках, как елочные игрушки.)

Зверь. Надо спасаться, надо укрыться в доме, пока он ее не нашел. В ее состоянии за ней не надо будет даже гнаться. Зверь просто схватит ее, отнесет в пещеру, разорвет на кусочки и разложит их по кучкам, как ребенок – детали конструктора.

Вставай, Мэтти. Вставай, пока он тебя не нашел.

Она перекатилась на живот, приподнялась на локтях, уперлась ими в снег и протащила себя вперед. Ноги волочились сзади.

Мэтти ползла медленно. Тело словно существовало отдельно от мозга и не реагировало на его приказы. Через каждые четверть метра она останавливалась, часто и тяжело дыша. Сердце колотилось, и ей казалось, что оно может выпасть из груди и так и остаться лежать на снегу – как жертва лесному зверю.

Она долго ползла и наконец приблизилась к какому-то дереву и ухватилась за его ствол. Мэтти вцепилась в него обеими руками, оттолкнулась и очень медленно встала на колени. Прижалась к коре щекой. Руки дрожали.

– Не останавливайся, Мэтти. Не останавливайся.

Каким-то чудом она смогла поставить на землю одну стопу, потом другую, а потом, крепко держась за дерево, наконец выпрямилась и встала на ноги.

Следующее дерево было не так уж далеко. Мэтти разомкнула руки, оперлась о ствол обеими ладонями, оттолкнулась, и инерция понесла ее вперед, к следующему дереву.

Мэтти поднялась. Она могла идти, не совсем самостоятельно, конечно, но могла. Теперь осталось найти дорогу домой.

Через секунду она рассмеялась, но резко осеклась, потому что от смеха заболело горло и он прозвучал как скрипучий лай, отозвавшись странным эхом в глубокой лесной тиши. Не придется ей искать дорогу: следы Уильяма виднелись на снегу.

Мэтти встревоженно посмотрела на небо. Толк от следов есть, пока светло. Уильям сказал, что до заката осталась пара часов. Сколько уже времени прошло, она не знала.

Чем больше ты медлишь, тем меньше минут дневного света у тебя останется.

Мэтти оттолкнулась от следующего дерева точь-в-точь как от первого, но очередной ствол оказался дальше, и она не дотянулась до него, а схватилась за торчащие нижние ветки и чудом удержала равновесие.

Так Мэтти переходила от дерева к дереву, не спуская глаз со следов Уильяма на снегу. Вскоре она поняла, что разглядеть тропу становится сложнее. Тени удлинились. Солнце клонилось к закату.

В груди росла тревога. Ей нечем было осветить путь. Свечи и спички остались у мужа.

Впервые с тех пор, как Мэтти пришла в себя, она хорошенько осмотрелась. Не увидела ни одной знакомой приметы. Кругом деревья, скалы да снег; где же хижина? Далеко ли?

Скрутило желудок. Она давно не ела, несколько часов. Во рту и в горле пересохло.

Мэтти умела находить съедобные ягоды в лесу, но ягоды давно отошли. Она крепко схватилась за дерево одной рукой и осторожно присела на корточки. Осмотрела снег – нет ли на нем звериного помета – и, увидев, что он чистый, зачерпнула большую пригоршню и сунула в рот.

Снег обжег больное горло. Через секунду висок и левый глаз пронзила острая боль.

«Мозги замерзли! – услышала она голос Хезер. – У меня мозги замерзли!»

Мэтти увидела ее как наяву; она размахивала рожком мороженого, держась свободной рукой за голову.

«Мозги замерзли», – подумала Мэтти и прижала язык к нёбу. Мать однажды объяснила, что именно так можно прекратить боль, если проглотила слишком большой кусок мороженого.

«Мама», – подумала она, но не вспомнила ни лица, ни голоса. Лишь смутный образ человека, которого она когда-то знала; тень, которую Мэтти называла мамой.

Снег не утолил голод и не избавил от головокружения, но боль в горле немного смягчилась.

А вот как быть со сгущающимися сумерками, Мэтти не знала. Уильям никогда не разрешал ей носить с собой спички. Даже дома ей позволялось зажигать их лишь в его присутствии, а костер без спичек она развести не могла.

А тот человек? Чужак, оставшийся у входа в пещеры. Если попросить его, может, он тебе поможет?

Но если Мэтти обратится за помощью к незнакомцу, Уильям рассердится. Рассердится сильнее, чем до этого.

Вспомни, как он рассердился лишь потому, что чужак сам с тобой заговорил.

Впрочем, какая разница. Тот человек остался далеко позади.

Но если бы он был здесь… Мэтти была бы рада. Рада оказаться не одна в подкрадывающейся темноте – голодной, избитой, измученной. Глаза у незнакомца были добрые. Мэтти знала, что он не причинит ей зла.

Ну что за сказки для маленьких девочек, Мэтти. Хезер всегда любила такие сказки – про принцев, спасающих девушек из высоких башен, про ведьм, проклятия и стеклянные гробы. В жизни такого не бывает.

В жизни ты больше никогда не увидишь этого человека и никто не придет спасти тебя из башни.

(Или из хижины.)

Мэтти снова оттолкнулась и приникла к следующему дереву. Следы Уильяма на снегу было уже почти невозможно различить. Разве солнце может сесть так быстро? А если она не вернется домой ко времени, когда Уильям захочет лечь спать?

«Мужчине нужны сыновья, Мэтти».

Ее долг – родить мужу сыновей, а ей это пока не удалось.

Если она не вернется домой, когда велено, отправится ли муж ее искать? Или оставит в лесу во тьме и холоде и найдет другой сосуд, который выносит его детей?

«Я вложил в тебя так много времени, Марта. Надеюсь, ты ценишь мои труды, мои усилия, которыми я обеспечил тебе хорошую жизнь».

– Да, – сказала Мэтти вслух, переступая от дерева к дереву и цепляясь за стволы и ветки, как за обломки корабля в океане. – Да, понимаю, как тебе тяжело.

Уильяму приходилось так много работать и так часто поучать ее. Она совсем не умела слушать. Забывала, что нельзя его критиковать. Забывала быть благодарной.

– Я буду тебе хорошей женой, обещаю, – проскулила Мэтти.

Она страшно устала и проголодалась. Уже совсем стемнело. Пока Мэтти не стала жить на горе, она и не знала, что ночи бывают такими темными.

– Я буду хорошей, только приди и найди меня, не оставляй меня здесь одну, не оставляй.

Мэтти не различала дороги и не видела ничего, кроме размытых теней деревьев и движущихся теней на снегу.

Вокруг шевелилась ночь. Дул еле слышный ветерок, и плыл по небу серебристый месяц, шуршали ветки, и шныряли взад-вперед ночные звери, журчала вода.

Вода.

Поблизости была вода.

– Ручей, – прошептала Мэтти и бросила тело на звук.

Если она отыщет ручей, то найдет и путь домой. Их оленью тропу легко отыскать даже в темноте. Мэтти знала ее наизусть. Единственное место, куда ей разрешали ходить одной, потому что тропа эта была совсем рядом с хижиной.

Она не слишком опоздает, и Уильям не станет сердиться. Солнце же совсем недавно село. Скоро, очень скоро Мэтти вернется в хижину, в теплое, безопасное место, где есть еда.

Там тепло, но небезопасно. Совсем небезопасно, а поешь ты, лишь если он разрешит. Ступай-ка лучше дальше, спустись с горы и беги, пока не найдешь Хезер и маму.

Мэтти остановилась, задумалась. Хватит ли ей смелости? Сможет ли она?

Сможешь. Оставаться здесь необязательно. Он же бросил тебя. Он бросил тебя умирать.

Мэтти не знала, кому принадлежит звучащий в мозгу голос, но явно не ей.

Может, это Саманта? Саманта, девочка, которую я когда-то знала. Саманта никогда не боялась. Пока не появился Уильям.

Впереди тихо журчал ручей. Мэтти отчетливо его слышала. Уже совсем близко.

Иди к ручью. Дойдешь до ручья, а там решишь.

Через некоторое время она очутилась на берегу и, пошатываясь, подошла к краю.

Здесь, вдали от темной завесы сосновых веток, света тонкого месяца Мэтти хватило, чтобы увидеть, что вышла она на противоположную сторону ручья, почти напротив оленьей тропы.

Это же знак? Знак Божий?

Уильям так бы и сказал. Сказал бы, что это знак и она должна вернуться к нему, где ей и место, а не убегать.

«Беги, – шепнула Саманта. – Беги, пока можешь».

– Но я не могу, – пробормотала Мэтти. – Не могу бежать. Я еле иду.

Она встала на колени – а точнее, упала на колени – у ручья, сняла варежку, зачерпнула воду рукой и напилась. Вода была такой холодной, что пальцы замерзли мгновенно, а жидкость не успокоила пересохшее горло, а обожгла.

Мэтти вытерла ладонь о штанину, надела варежку и посмотрела на воду, решая, в какую сторону пойти.

Можно перейти ручей, и оленья тропа выведет ее к хижине. Там ее место. Уильям твердил ей об этом каждый день с тех пор, как привел ее сюда.

А можно пойти по берегу ручья и спуститься с горы. Уильям много раз велел не делать этого: ручей вел к реке, а у реки могли встретиться чужие люди – люди, которые могли обидеть ее или забрать у него, из хижины, где ее место.

Ручей выведет к реке. А река уведет меня прочь от него.

Но Мэтти не могла заставить себя пошевелиться и принять решение. Она так устала. Она сидела неподвижно, и тело не желало слушаться, пока не отдохнет. Может, поспать здесь, на берегу ручья, а утром решить? Ее веки отяжелели.

Утром Уильям тебя найдет. Вставай, вставай; если бежать, то сейчас.

Что-то зашевелилось во тьме.

Мэтти услышала, как под громадными тяжелыми лапами хрустнул снег; раздалось фырканье, треснули ветки.

Зверь. Он здесь. Он здесь. Он сожрет меня, и я никогда не увижу маму и Хезер.

Она очень медленно повернулась на шум, не желая привлекать внимание зверя. Ее укрывали тени на берегу ручья; слабый ветерок дул вверх по течению и уносил все звуки.

Зверь вышел из леса в нескольких шагах от того места, где она сидела на коленях в снегу, едва дыша и отчаянно надеясь, что ничем себя не выдаст.

Мэтти не видела его, лишь чувствовала, что он очень большой, даже больше, чем можно было бы предположить по величине следов. В темноте не получалось разглядеть его подробно, она могла только оценить его размер – огромный силуэт вырисовывался во мраке; сильное животное, чью мощь еле сдерживала кожная оболочка.

Зверь, кажется, ее не замечал.

Это потому что ветер дует в другую сторону. Сиди тихо и жди, пока он уйдет.

Зверь пошел к ручью на задних лапах. Двигался он тихо, что было странно, учитывая его величину. Он наклонился и стал пить из ручья, а Мэтти отвернулась; сердце бешено колотилось, билось о грудную клетку. Ей не хотелось привлекать внимания; вдруг он почувствует на себе ее взгляд? Хотелось слиться с окружающим пейзажем, стать камнем, деревом, пригорком, поросшим травой.

«Но кто же это все-таки? – спросил любопытный внутренний голос. – На медведя не похож».

Любопытный голосок явно не принадлежал Мэтти. Мэтти никогда не проявляла любопытства, а если проявляла, Уильям быстро это пресекал. Хорошей жене не пристало быть любопытной.

Она решила, что этот голос принадлежит Саманте. Это Саманта мутила воду. Саманта хотела узнать все про зверя. Саманта хотела, чтобы Мэтти убежала с горы.

Если Мэтти попытается бежать, зверь бросится за ней. В хижине намного безопаснее. С Уильямом безопаснее.

Зверь звучно прихлебывал воду из ручья, а когда замирал, тревога Мэтти усиливалась. Куда он пойдет потом? Удастся ли ей спастись, если она так и будет сидеть неподвижно на его пути? В таком состоянии ей вряд ли удастся улизнуть незаметно, даже если она двинется в противоположную сторону.

Даже если Мэтти решит вернуться в хижину, опасности не избежать. Стоит войти в ручей, и хищник тут же ее заметит.

Сиди тихо как мышка. Это у тебя хорошо получается. Ты всегда сидишь тихо, когда не хочешь, чтобы Уильям тебя заметил.

Да, она умела быть незаметной, прятаться, находясь на виду, утаивать мысли, чтобы никто их не разгадал, делать так, чтобы от нее оставалась лишь оболочка, а все важное было скрыто глубоко внутри.

Мэтти делала так, когда Уильям искал повод ее наказать или когда наказывал; когда лежала с ним в кровати и выполняла супружеский долг, а он кряхтел, взгромоздившись на нее. В тот момент она брала часть своей души и убирала далеко-далеко, туда, где он не мог ее увидеть.

Может, если она сделает так сейчас, зверь не увидит ее? Не почувствует рядом теплую искру живого существа.

Вдруг зверь зарычал, коротко фыркнул несколько раз и начал рыть лапой землю.

Мэтти не знала, правильно ли поступает, но все же посмотрела в его сторону. Она должна была знать, заметил ли ее монстр, хочет ли напасть. Мэтти рискнула взглянуть. Лишь темный силуэт вырисовывался во мраке; кажется, зверь ложился на берегу.

«Неужели он укладывается спать, – встревоженно подумала Мэтти. – Нет, не может быть. Мне надо домой!»

(Нет, тебе надо бежать.)

Теперь неважно, чего она хочет или не хочет. Если зверь лег спать, Мэтти застрянет здесь, пока он не проснется и не уйдет.

Вдруг у нее заурчало в животе – звук был долгим, протяжным, и в ночной тиши прозвучал громко, как выстрел из ружья.

Зверь насторожился. Мэтти услышала, как он принюхался, а сама сжалась в комок, уткнулась лицом в колени, попыталась уменьшиться и стать невидимой.

Через некоторое время зверь закряхтел, снова начал рыть землю и устраиваться поудобнее.

Пожалуйста, уходи. Боже, если ты слышишь, сделай так, чтобы он ушел.

Но Бог никогда не слышал ее молитвы. Сколько раз Мэтти умоляла, чтобы муж прекратил ее мучить, но Бог никогда не слышал. И не помогал. Не наказывал Уильяма, а ведь мог бы.

Мэтти сидела, сжавшись в комок, дрожала, а дыхание зверя тем временем замедлилось и выровнялось – видимо, он глубоко уснул. Теперь ей ничего не оставалось. Надо было возвращаться в хижину. Пока зверь спит на берегу, пойти вниз по течению, откуда дует ветер, она не сможет. Даже если через час или два зверь проснется, ничего не получится. Если Мэтти хочет сбежать от Уильяма, нужно время, как можно больше времени. Нужно сделать так, чтобы муж не догнал ее, а она еле ходит.

Это знак: нельзя уходить от Уильяма.

Что это еще, если не знак? Почему, когда она впервые за долгие годы – столько лет, что она уже считать перестала, – задумалась о побеге, на ее пути возникли все возможные препятствия? Бог ненавидел ее. Иначе быть не могло. Должно быть, она действительно плохая, она грешница, как Уильям всегда и говорил, иначе ничего этого бы не случилось. Мэтти крепко зажмурилась, чтобы не заплакать, но затекший левый глаз пронзила резкая боль, и слезы все равно полились.

Она долго так сидела и беззвучно плакала, прислушиваясь к дыханию чудища, спавшего совсем рядом, так близко, что, если бы он проснулся и захотел убить ее, ему бы ничего не помешало.

Потом Мэтти уснула, хоть и не собиралась.

Вздрогнув, она проснулась, шумно выдохнула, правый глаз в панике распахнулся. Как можно было уснуть, когда опасность так близко?

Стояла глубокая ночь; Уильям наверняка рассердится.

Мэтти взглянула туда, где лежал зверь. Узкий месяц скрылся за облаками; звезд тоже не было видно. Над головой чернильным пологом раскинулось небо.

Мэтти прищурилась, пытаясь что-то рассмотреть во тьме, прислушалась изо всех сил. Она не улавливала ни дыхания зверя, ни движения. Не видела его силуэта на фоне теней.

Он ушел. Пока она спала, зверь ушел.

Мэтти разогнула затекшие конечности, вытянула ноги, расправила руки. Болели все мышцы, возобновившийся кровоток после долгого пребывания в одной позе лишь усилил боль, а синяки заныли еще больше. Она коснулась левого глаза; тот по-прежнему был весь опухший, ничего не изменилось. Ее припорошило тонким слоем снега; снег не проник сквозь толстую шерстяную одежду, а вот холод проник: она промерзла до костей.

Мэтти не знала, сможет ли встать, но должна была хотя бы попытаться. Нельзя же вечно сидеть на берегу ручья и ждать, пока Уильям или зверь ее найдут.

Она долго возилась в снегу, пыхтела и шаталась на нетвердых ногах, но наконец встала, хотя тут же покачнулась – кровь отхлынула от головы. Мэтти так проголодалась, что была готова съесть что угодно; даже сосновые иголки выглядели аппетитными. Мэтти несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, восстановила равновесие. Голодная слабость не прошла, но голова кружилась уже меньше; видимо, силы немного восстановились после сна.

«Долго ли я спала?» – в панике подумала женщина. Раз она чувствовала себя настолько лучше, значит, пробыла в отключке довольно долго – возможно, слишком долго.

Мэтти сделала осторожный шаг, проверяя, достаточно ли хорошо держит равновесие. Один глаз у нее не видел, и идти было трудно. Тело кренилось на правую сторону, как корабль с брешью в корпусе.

«Тихонько, тихонько», – повторяла Мэтти про себя. Надо бы перейти ручей, а она плохо видит и не сможет разглядеть сухие камни; впрочем, ей и проворства не хватит, чтобы по камням перебраться на противоположный берег.

Ничего не оставалось. Придется идти вброд и надеяться, что ручей неглубокий и промокнут только ботинки.

Войдя в воду, Мэтти поморщилась. Тишина во сто крат усиливала все звуки, и еле слышный плеск вполне мог привлечь внимание зверя, которого она всеми силами пыталась избежать. Зверь мог быть еще рядом. Возможно, он проснулся всего за минуту до нее.

Ледяная вода залилась в ботинки; толстые шерстяные носки вмиг промокли. Обычно Мэтти особенно не старалась, когда вязала носки себе, не то что Уильяму; вязать она ненавидела. Так что носок был связан рыхло, вода проникала сквозь дыры и обжигала холодом голую кожу. Когда Мэтти добралась до противоположного берега, она вся дрожала и не чувствовала ног. Держаться вертикально по-прежнему удавалось с трудом. Колени дрожали с каждым шагом; она шла не как взрослая женщина, а как ребенок, учащийся ходить.

Мэтти вскарабкалась по берегу ручья, опираясь на руки и барахтаясь в снегу. Ей казалось, что подъем занимает очень много времени, но наконец она взобралась на холм. Она стояла на том берегу, где была оленья тропа, ведущая к дому.

К дому. Только не к моему дому. К дому Уильяма.

Мэтти ковыляла вперед, с трудом отрывая ноги от земли. Ей как будто две тяжеленные глыбы льда привязали к лодыжкам. Под деревьями, где луна еще пряталась в облаках и ветки нависали над тропой, словно руки великана, тьма была совсем непроглядной.

Эти руки могут схватить меня и забрать, забрать далеко отсюда.

Мэтти была на грани истерики – усталость, страх и боль опустошили ее, и она не могла рационально думать.

Весь этот бред про Саманту – это фантазия, сон. Нет никакой Саманты. Есть только Марта.

Левый глаз пульсировал от боли. Шумело в ушах, и сквозь этот шум она слышала хруст снега под ногами и свое тяжелое дыхание.

Где-то рядом треснула ветка; звук громом прогремел в ночной тиши.

Мэтти остановилась, прислушалась, закусила губу, чтобы дышать потише.

«Он там», – подумала она, и ни малейшего сомнения у нее не возникло; никакой это был не олень, никакая не белка. Это именно он. С каждым испуганным биением сердца Мэтти понимала, что это зверь.

Она вгляделась в просветы между деревьями, пытаясь различить другой силуэт, помимо высоких узких стволов, но одним глазом толком ничего не видела.

Может, он стоит совсем рядом со мной, а я не знаю. Увижу его, только когда повернусь.

Несколько секунд Мэтти не шевелилась. Однако вокруг было тихо, и она осторожно шагнула вперед, стараясь не шуметь. Она слышала каждый шорох, даже шелест своей длинной косы, трущейся о шерстяное пальто, даже скрип кожаных ботинок – и громкие грубые выдохи.

Но нет. Так дышала не она.

Глава пятая

Мэтти снова остановилась; от ужаса онемели губы и язык. В этот раз она услышала и шорох когтей по снегу, раздавшийся через долю секунды после того, как она остановилась.

Он идет за мной.

В груди расцвел страх. Пот покатился по вискам.

Он идет за мной. Играет со мной.

Мэтти не сомневалась, что такой огромный зверь может убить ее одним небрежным ударом. Ему даже не пришлось бы за ней охотиться.

Вот только, похоже, он хочет сначала меня напугать.

Но разве животное может так рассуждать? Животные вообще не рассуждают.

Лишь люди получают удовлетворение от чужого страха. Но не глупи, Мэтти. Зверь просто осторожничает; так поступают все хищники – следят за добычей, прежде чем нанести удар. Ты должна убежать, прежде чем он нападет.

Но как? Мэтти не знала, далеко ли еще до хижины. Путь до ручья и капканов обычно занимал около получаса туда и обратно, но сейчас она идет намного медленнее обычного. Хижина не может быть слишком далеко отсюда, но сможет ли Мэтти добраться до нее вовремя? И позволит ли зверь ей уйти?

Просто иди вперед. Иди вперед, попробуй. Если зверь нападет, ты сможешь… что? Что ты сможешь сделать против такого великана? Ты даже Уильяма остановить не в силах.

Из груди чуть не вырвался безумный смех: так смеются лишь те, кто дошел до полного отчаяния.

Если он нападет, остановить его ты не сможешь.

(Но я не хочу умирать.)

Эта мысль немного укрепила ее уверенность; было приятно понимать: несмотря ни на что, она все еще не хочет сдаваться и умирать. Она жаждала жить, пусть жизнь и причиняла ей столько боли, пусть Бог и давно ее покинул.

И Мэтти пошла дальше. Она знала, что зверь близко, слышала тихий шорох его шагов. Он тщательно подстраивался под ее шаг.

Звери так себя не ведут. Это неестественно.

Он был слева, со стороны невидящего глаза. Повернув голову, Мэтти бы заметила его силуэт правым глазом, но ей не надо было видеть его, чтобы знать, что он там. Она чувствовала его, ощущала колебания воздуха между ними, тяжесть его взгляда. Он пристально наблюдал.

Мэтти обуял такой ужас, что она не чувствовала тела. Руки и ноги казались одновременно очень тяжелыми и легкими, как воздух; она шевелилась как в замедленной съемке, не в силах стряхнуть с себя оцепенение. Голова пульсировала от боли, особенно левый глаз, рот наполнялся слюной, и Мэтти раз за разом судорожно сглатывала. И все это время тень двигалась рядом в такт; тень со зловонной шерстью и запахом крови из пасти.

Кровь на снегу; трупики, свисающие с веток. Зачем он все это делает? Почему сразу не съедает добычу, как положено зверю? Зачем следует за мной? Хочет ли съесть или добавить меня к своей коллекции?

Вдруг атмосфера изменилась; зверь по-прежнему не спускал с нее глаз, но иначе. Она почувствовала это, как приближение грозы в солнечный день. Ее сердце забилось быстрее обыкновенного: маленький кролик, стремящийся убежать, спрятаться глубоко в оболочке тела.

Ему надоело играть. Сейчас он нападет.

Мэтти сжала кулаки, хоть и не знала, что с ними делать, и не представляла, как бороться с этим зверем и есть ли у нее вообще шанс. Ее маленькие жалкие ручки казались слабыми и никчемными.

Ты и есть никчемная. Уильям всегда так говорит.

И тут облака сместились, и показался тонкий месяц. Мэтти увидела впереди конец тропы. Конец тропы, их поляну и хижину.

– Уильям, – пробормотала она и ощутила небывалый прилив сил – Мэтти и не знала, что силы у нее еще остались.

Она бросилась бежать.

У Уильяма было ружье. Он мог застрелить зверя. Все равно муж собирался это сделать – за этим они и пошли в этот дурацкий изнурительный поход. Теперь Мэтти привела ужас к ним на порог. Уильяму всего-то оставалось выйти за дверь и застрелить зверя; тогда ей не придется больше бояться, не придется ночевать в лесу, дрожа от страха.

Ее резкие движения, должно быть, застигли зверя врасплох; она не слышала, чтобы ее кто-то преследовал, когда, ковыляя и спотыкаясь, бежала к хижине.

Свет в окнах не горел; впрочем, с чего ему гореть, ночь ведь, и Уильям крепко спит. Сначала Мэтти казалось, что дверь далеко, потом та резко приблизилась, словно произошел скачок во времени и пространстве.

«Еще чуть-чуть, – подумала Мэтти. – Еще чуть-чуть».

Зверь не последовал за ней. Она почуяла, как он колеблется, как оценивает потенциальную угрозу. Он фыркал и рыл лапой землю, как уже делал до того, как лечь спать, но теперь спать явно не собирался. Скорее решал, нападать или нет.

Внезапно прямо перед носом Мэтти оказалась дверь хижины, хотя она не помнила, как преодолела последний отрезок пути. С радостью и облегчением она схватилась за дверную ручку, повернула ее, толкнула дверь. Та задребезжала, поддалась и наткнулась на преграду – задвижку с противоположной стороны.

Уильям запер дверь.

– Уильям! – захрипела Мэтти и заколотила в дверь кулаком, но крики ее были тихими, слабыми – как и удары кулаков.

Слишком сильно муж сжал ее горло, когда душил; она не могла закричать, хотя и очень хотела.

– Уильям! – снова прохрипела Мэтти и застучала в дверь обеими руками.

Задвижка дребезжала, но дверь не поддавалась.

Со всей оставшейся силой Мэтти ударилась телом о дверь, выкрикивая имя мужа и все время думая: да как он мог? Как мог запереть дверь и бросить ее здесь?

Спал Уильям крепко и, возможно, не слышал, как Мэтти стучит, но она должна была его разбудить. Если не разбудит, придется ей всю ночь провести на поляне, а зверь рано или поздно выйдет из-за деревьев. Он не будет терпеть вечно.

А когда выйдет, разорвет ее, разберет по косточкам и подвесит на дереве вдоль тропы, ведущей в его пещеру. Утром Уильям найдет лишь алое пятно на снегу.

Как вокруг той лисицы, вот только почему зверь лисицу не забрал? Почему?

И почему она думает об этой лисице, когда ей самой грозит смертельная опасность?

– Уильям, – еще раз позвала Мэтти. – Прошу, проснись. Прости меня. Пожалуйста, прости! Впусти меня!

Ей показалось, что в хижине кто-то шевельнулся: скрипнула половица, зашуршала ткань.

– Пожалуйста, Уильям! Я буду хорошей, обещаю, я все сделаю, что ты скажешь, просто впусти меня! Тут чудище, этот зверь, он пришел за мной. Прошу, прошу, впусти меня в дом!

Мэтти пыталась царапать дверь руками в варежках; колени подкосились, она упала вниз.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Пожалуйста, пожалуйста.

Снова скрипнула половица. Мэтти вдруг отчетливо поняла, что Уильям стоит по ту сторону двери, что он не спит.

Да он и не ложился вовсе. Сидел там в темноте, ждал меня, ждал, чтобы наказать, когда я вернусь домой. Даже если вернусь под утро.

– Уильям, – пролепетала она, но не могла больше кричать и даже пытаться кричать. Она даже не поняла, произнесла ли его имя вслух.

Скрип раздался снова. Муж решал, заслужила ли она просидеть под дверью всю ночь за то, что опоздала.

Я умру. Все, что я сделала, чтобы добраться сюда, было бессмысленно, ведь Уильям дверь не откроет.

Мэтти знала это с той же определенностью, как знала, что солнце встает по утрам. Он решил проучить ее и наверняка не поверил, когда она сказала, что за ней гонится зверь.

Муж не собирался впускать ее в хижину. Лучше бы ей сэкономить силы и перестать молотить в дверь. Нужно найти куда спрятаться. Но куда?

В сарай она тоже не войдет: Уильям его запирал, а ключ вешал на специальное кольцо, которое Мэтти строго запрещал трогать. Оставался уличный туалет; впрочем, убежищем назвать его можно было с натяжкой. Его строили совсем не так основательно, как хижину и сарай, ведь это было всего лишь место для того, чтобы, как Уильям с нехарактерной для него грубостью заявил, «не срать там же, где ешь».

Туалет, конечно, не разваливался на части, но все же Мэтти не чувствовала бы себя в безопасности, спрятавшись там. К тому же спасать жизнь в уличном туалете было попросту позорно.

Зверь заревел, и Мэтти впервые услышала этот звук вблизи. Он был таким странным, словно несколько зверей вскричали одновременно; от близости зверя и на открытой местности звук казался еще страшнее.

Мэтти больше не могла ждать Уильяма.

Он все равно меня не впустит. Ему важнее себе доказать, что он прав на мой счет. Если я здесь умру, он решит, будто это правильно, будто меня Бог покарал.

Она вцепилась в дверной косяк и поднялась. В лесу вокруг хижины затрещали ветки. Кое-как ковыляя, Мэтти обошла хижину, миновала маленький садик, могилу своего ребенка и дошла до края поляны, где стоял туалет. Дверь в туалете всегда громко хлопала, и Мэтти постаралась закрыть ее за собой как можно тише, поморщившись, когда скрипнули петли.

В туалете не было замка или задвижки, не было ничего, чтобы унять ее тревогу, хотя такой большой зверь мог бы запросто сорвать дверь с петель. Мэтти спросила себя, зачем вообще старается спрятаться; что ж, видимо, ей просто хотелось еще пожить и умереть она была пока не готова.

В туалете пахло не так ужасно, как летом, но все же неприятно. Мэтти подумала, что запах из туалета может замаскировать ее собственный и тогда зверь не сможет ее найти, хотя на самом деле не верила, что его удастся одурачить. Зверь этот был необычным.

Какая убогая смерть – в туалете. Мэтти зажала рот рукой в варежке, стараясь не смеяться. Почему ей смешно, когда ее жизни грозит опасность?

Потому что тебе страшно, так страшно, что ты на грани истерики.

Потом она услышала зверя снаружи; тот пыхтел, отфыркивался, и его огромная туша медленно двигалась к ее укрытию.

Мэтти отошла от двери, но в крошечном туалете даже пятиться было некуда. Уильям закрыл дыру деревянной крышкой («мы же не животные, Мэтти»), и она очень тихо села на нее и попыталась не издавать ни звука.

Зверь снаружи принюхивался. Он подошел очень близко, и Мэтти понадеялась, что сейчас Уильям вдруг выбежит из дома с винтовкой. Но, разумеется, она не услышала, как открывается и закрывается входная дверь, и звук выстрела не прорезал ночную тишину.

Мэтти была здесь одна, одна дрожала в туалете, потому что муж отказался пускать ее в дом, а чудище рыскало снаружи.

Между некоторыми досками были маленькие отверстия. Мэтти могла бы выглянуть наружу и посмотреть, что делает зверь, но она боялась пошевелиться, боялась, что чудище почувствует на себе ее взгляд и нападет.

Неважно. Зверь все равно знает, где ты. Он умен, он шел за тобой следом, таился. У него есть план, а какой – тебе не понять, даже не надейся.

Зверь снова взревел протяжно и громко. Он стоял за самой дверью, явно собираясь напасть. Мэтти зажмурила правый глаз и приготовилась к удару, как делала всегда.

Но ничего не произошло. Через несколько страшных минут она открыла глаз. Тень чудища больше не мелькала в просветах между досок. Неужели зверь ушел? Но почему? Он шел за ней всю дорогу, он точно знал, где она прячется. Почему не напал, хотя она была в его власти?

Может, он отошел от туалета, но по-прежнему ждет, пока ты сама придешь ему в лапы?

Мэтти больше не слышала зверя, не слышала, как он фыркает и пыхтит, как его когти скребут по снежной корке. Но это ничего не значило. Она знала, что зверь умеет затаиться и при желании может не издавать ни звука. Мэтти не осмеливалась выйти снова; лучше просидеть здесь всю ночь, мучась от страха.

Но почему она думает, что утром станет лучше? Она нашла лису днем, и днем же они с Уильямом услышали шум наверху среди веток. Зверь охотился не только ночью.

Но лису я нашла ближе к вечеру. Мэтти не понимала, почему это важно. Мысли снова отчаянно заметались. Ей казалось, что утром, при солнечном свете, все станет лучше, что новый день смоет ужас ночи.

Не знаю, почему ты так решила, Мэтти, ведь раньше так никогда не было. Каждый день приносит новые страхи.

И в тот момент что-то внутри нее сломалось; оборвались путы, заставлявшие ее семенить по дому мышкой, склонив голову, стремиться угодить мужу, который не хотел, чтобы ему угождали, а лишь выискивал ошибки, чтобы на них указать.

Уильям запер дверь хижины и не пустил ее внутрь, предпочел свою гордость ее безопасности. Мэтти ни капли не сомневалась, что он не спал. Наверняка он слышал рев зверя. Знал, что жена не лжет, что жизнь ее в опасности. Знал, но ему было на это плевать.

Ему было плевать, что с ней станется, лишь бы она усвоила урок – его урок. Если бы она выжила, Уильям счел бы это божественным провидением, знаком, что Бог сохранил ей жизнь, чтобы она и дальше могла служить мужу.

Как только Мэтти об этом подумала, лопнула вторая нить, удерживавшая ее в прошлой жизни; разорванные путы упали. Не было никакого Бога. Только Уильям и его сказки, которые он рассказывал, чтобы ее контролировать.

Внутри что-то забарахталось: испуганная маленькая мышка, какой она была когда-то. Мышка отчаянно сопротивлялась, хваталась за разорванные путы.

«Нет, – сказала Саманта. – Хватит быть мышкой».

Мэтти вспомнила, как стояла на краю садового стола во дворе маминого дома, как прыгнула с абсолютной уверенностью, что сможет летать, если поверит, что у нее получится. Она прыгала много раз, и каждый раз ей казалось, будто она почувствовала что-то – толчок, воздушную волну под ногами. И верила, что почти взлетела, что в следующий раз у нее обязательно получится и она воспарит, как прекрасный сокол.

«Кем ты хочешь быть? – прошептала Саманта. – Соколом или мышкой?»

Мэтти не знала, сможет ли стать соколом, но и шнырять, пригнувшись к земле, больше не хотела.

Она сидела в туалете, пока рассвет не проник в ее мерзкое укрытие. Тогда она толкнула дверь и задумалась, что принесет новый день и что ей делать дальше.

Могу ли я теперь посмотреть в глаза Уильяму? Как мне поступить?

Мэтти остановилась и уставилась на снег. Там виднелись отметины – словно символы, начертанные кровавым когтем.

Она не понимала, что они значат, да и представить, что зверь чертит символы на снегу, чтобы их увидели и прочитали, было невозможно.

Но потом Мэтти вдруг осознала их смысл и поняла, почему зверь шел за ней ночью, но не убил.

Монстр хотел знать, где она жила – она и Уильям, – потому что люди проникли в его логово. Он хотел предупредить их, чтобы больше не ходили туда. Письмена на снегу были предостережением.

Второго предостережения не будет, Мэтти в этом не сомневалась.

Она заметила движение в окне спальни; лицо Уильяма мелькнуло в окне и исчезло. Через миг хлопнула входная дверь.

Он обошел хижину кругом. По выражению его лица – сжатые губы, ледяной взгляд – она поняла, что муж готовится прочесть ей нотацию о том, как должна себя вести послушная жена. Но Мэтти уже не хотела слушать его нотаций.

«Нет, – подумала она. – Не Мэтти, Саманта. Саманта не хочет их слушать».

Но Мэтти также не хотела, чтобы он избил ее снова. У нее и так все болело после прошлого раза и ночного похода. Она молча указала на письмена на снегу, понадеявшись, что Уильям отвлечется и забудет о своих планах.

Муж остановился, проследил взглядом за ее пальцем. Побледнел, а Мэтти ощутила тихое мелочное злорадство оттого, что он опешил.

Однако через секунду от радости ее не осталось и следа.

– Что это за дьявольщина? – проревел Уильям. – Опять твои ведьминские козни?

– Нет! – воскликнула она и выставила перед собой руки, не подпуская его. – Это не я! Это зверь… тот медведь. Вчера он шел за мной до дома.

Надо отвлечь его от мыслей о ведьмовстве. Если Мэтти этого не сделает, муж решит, что она ворожит, чтобы не забеременеть, и в этот раз точно ее убьет.

– Разве может глупое животное сделать такое? – голос Уильяма был полон ледяной ярости. – Это ты мстишь мне за прошлую ночь.

«Значит, он понимает, что не надо было бросать меня на улице», – подумала Мэтти, но размышлять времени не оставалось. Надо убедить его, что она не колдовала.

– Смотри. – Она присела и указала на глубокие полосы в снегу. – Следы когтей. Видишь, они как те отметины на деревьях, что мы нашли два дня назад. Не думаю, что это глупое животное. Помнишь кучки костей в пещере? Он рассортировал кости. Обычные животные так не поступают.

Глаза Уильяма скользнули с лица Мэтти на символы и обратно к ее лицу. Она видела, что муж засомневался. Подумала, не рассказать ли ему о животных, привязанных к деревьям – тех, что она видела перед тем, как он начал ее избивать. Но решила не говорить. Стоит прервать его цепочку мыслей, и Уильям точно решит, что она занималась колдовством.

– Но что это значит? – пробормотал он.

Мэтти знала, что муж обращается не к ней и не предполагает услышать ответ. Она подождала, а Уильям тем временем обошел символы кругом, наклонился и вгляделся в них более пристально, провел рукой по полосам. Мэтти надоело ждать; она страшно проголодалась и готова была выпить целое ведро воды.

Уильям встал.

– Иди помойся. От тебя воняет туалетом. Потом сделай мне яичницу с беконом.

Мэтти поспешила прочь, оставив мужа разглядывать следы на снегу. За яйцами и беконом ему придется сходить в сарай; значит, у нее еще есть пара свободных минут.

Когда она вошла, очаг не горел; значит, мыться придется холодной водой. А он так и хотел. Это тоже наказание.

Мэтти взяла стоявший на столе кувшин, налила воды в таз и отнесла его в спальню осторожно, чтобы не расплескать воду. Уильям терпеть этого не мог.

Что, если он поскользнется на луже воды и что-нибудь сломает? Что, если ударится затылком и уже не сможет встать? Можно выкинуть его в сугроб, а об остальном позаботится зверь.

Мэтти покачала головой. Нет, так нельзя. Она не хочет вредить Уильяму. Она лишь хочет сбежать от него, чтобы он ей больше не вредил.

(Но посмотри, как он с тобой обошелся. Он оставил тебя на улице умирать.)

Нужно сейчас же перестать об этом думать, иначе гнев и недовольство отразятся на лице. А если муж увидит их в ее глазах, ей никогда не сбежать. Он сломает ей ноги, заморит голодом, ни на минуту не будет спускать с нее глаз. Мэтти должна быть хорошей, должна смотреть в пол и не пытаться бунтовать.

И ждать своего шанса.

Она сняла брюки и рубашку, опустила тряпицу в холодную воду и смочила кожу по всему телу. Обнаружила новые синяки: багряную полосу вокруг ребер, набухшую шишку на бедре, четкие отпечатки костяшек у пупка. Мэтти натерлась тонким кусочком мыла, пытаясь не кричать, когда касалась чувствительных участков. Смыла мыльную пену тряпицей.

Она услышала, как в хижину зашел Уильям и с грохотом бросил на пол дрова. Он разводил огонь для завтрака. Надо было торопиться.

Мэтти обернула длинную косу вокруг головы и заколола шпильками. Времени помыть голову не оставалось, а волосы у нее были густые, тяжелые и доходили до бедер – Уильям не разрешал их стричь. Она надела толстые шерстяные чулки, фланелевое платье и свитер.

Мэтти вся дрожала, хотелось скорее оказаться у очага, хотя у нее и не получилось бы около него понежиться. Уильям хочет завтракать; она должна готовить. Если и согреется, то по чистому совпадению.

Когда она с тазом в руках ступила в столовую, Уильяма там не было. Мэтти подошла к двери, а он как раз вернулся. Выложил на стол яйца и шмат бекона и взял у нее таз, чтобы вылить на улицу. Это не было проявлением доброты, желанием избавить ее от лишнего труда, она знала. Он просто проголодался и хотел, чтобы жена скорее начала готовить.

Мэтти быстро нарезала бекон, положила на сковороду и поставила ее на чугунную решетку над очагом. Засыпала в сеточку молотый кофе, налила воду и аккуратно поставила кофейник на горячие угли сбоку от огня. Настала пора переворачивать бекон; закончив с этим, она расставила тарелки, разложила вилки и льняные салфетки. Уильям вернулся, когда Мэтти снимала бекон со сковороды. Она поставила на стол тарелку все еще шипящего мяса. Разбила яйца в жир от бекона, пока Уильям снимал сапоги. Муж сел за стол и начал ждать.

Мэтти сняла с углей закипающий кофейник, обернув руку полотенцем, чтобы не обжечься о металлическую рукоятку. Налила кофе Уильяму, перевернула яйца и через миг подошла к столу с горячей сковородой и принялась раскладывать яичницу по тарелкам.

– Четыре мне, одно тебе, – проговорил Уильям.

«Не возражай», – приказала себе Мэтти. И ничего не ответила мужу, хотя так проголодалась, что готова была съесть все, что лежало на столе. Отдала ему четыре яйца, себе оставила самое маленькое и не пожаловалась, когда он съел почти весь бекон.

Сиди тихо и жди своего шанса.

– Пойду сегодня в город, – сказал Уильям.

Мэтти удивленно взглянула на него. Она-то думала, что после того, как бросил ее в лесу, он будет весь день стоять у нее над душой и следить за каждым ее шагом.

– Из хижины не выходи, – добавил муж.

Она кивнула. Это было стандартное предупреждение.

– Можешь доесть хлеб, когда я уйду. Но без масла. Кофе или молоко не пей. Только чай.

Хлеба осталось всего четверть буханки. То есть остаток дня ей надо будет продержаться на паре кусочков хлеба.

Решил меня на тюремный рацион посадить, значит.

– Вернуться могу и поздно вечером. Зависит от того, скоро ли найду, что нужно.

Это было еще более удивительно. Уильям всегда возвращался быстро, до заката.

– Что будешь искать? – спросила Мэтти и закусила губу.

Уильям терпеть не мог, когда его донимали расспросами. Всегда говорил, мол, если захочет ей что-то сказать, то скажет. Она уже приготовилась услышать его ответ, произнесенный ледяным тоном, но муж промолчал.

Мэтти рискнула взглянуть в его сторону и увидела, что он сидит, уставившись взглядом в пустую тарелку.

Потом Уильям произнес:

– Медведь этот вовсе не медведь, а демон, спустившийся с небес на землю.

Его вывод потряс Мэтти, и она не ответила. И так уже заговорила, когда не следовало.

– Кости в пещере, следы на снегу – животное не станет так себя вести. Только демон способен на такое. А если это демон, значит, Бог послал его на землю, чтобы испытать меня.

В тот момент Мэтти поняла то, что давно подозревала, но не могла осознать в полной мере. Ее муж был сумасшедшим. Он верил, поистине верил, что рыскавшее в лесу существо явилось из ада и именно на Уильяме лежит священная миссия его уничтожить.

В ее жизни, в ее муже было столько всего, что Мэтти прежде ясно не видела. Уильям задавливал в ней любые проявления духа, не успевала она подумать или усомниться в обстоятельствах происходящего. Теперь она это видела, потому что муж бросил ее умирать и у нее нашлось время поразмыслить самостоятельно.

– Мне нужны капканы, – продолжал Уильям. – Большие капканы для такого большого чудища и более мощное ружье. И еще много чего. Возможно, в городе не сразу получится это найти, понадобится время, чтобы все достать. А ты не выходи из хижины. Не ешь ничего, кроме того, что я разрешил. День проведешь, убираясь в доме. Пусть к моему приходу все сверкает.

– Да, Уильям, – пробормотала Мэтти.

Теперь она была готова на все, лишь бы заставить его поверить, что дух ее по-прежнему сломлен.

Зря он бросил меня в лесу.

Это было большой ошибкой. Теперь он за нее поплатится.

Глава шестая

Мэтти убрала со стола и вымыла посуду, пока Уильям собирался в путь. Он забрал кольцо с ключами, пошел в спальню и крепко закрыл за собой дверь. Через секунду щелкнул замок; Мэтти услышала, как он роется в вещах.

«Открыл потайной сундук, – подумала она, достав масло и тряпки для уборки. – Я должна узнать, что там».

Наверняка он хранил там деньги на еду, а если Мэтти собиралась бежать, они могли ей понадобиться. Нельзя же полагаться на добрых людей – люди эти могут знать Уильяма, не поверить ей и вернуть ее мужу, как непослушного сбежавшего ребенка.

Но как открыть сундук? Ключи Уильям везде носил с собой. Она могла бы сломать замок, но делать это можно, лишь если она точно соберется бежать навсегда. Если Уильям вернется домой и обнаружит сломанный замок на сундуке, а она никуда не убежит… страшно даже думать, что произойдет тогда.

Когда он вышел из спальни, Мэтти натирала пол.

– Под ногами тебе самое место, – процедил он.

Она не подняла головы, старательно втирая масло в деревянные половицы. Но почувствовала, как его интерес к ней вспыхнул – так маленький зверек чувствует присутствие хищника. Мэтти догадалась, что он думает о вчерашней ночи, о том, что ее не было дома и она пропустила ежевечерний супружеский ритуал.

Просто уйди. Уйди.

Она бы не вынесла этого сейчас и не смогла бы притвориться, что ей приятно его внимание.

Прошло несколько секунд, показавшихся ей годами; Уильям нетерпеливо фыркнул, надел сапоги и произнес:

– Я пошел.

Она не успела даже обернуться: муж хлопнул за собой дверью.

Мэтти все утро оттирала и полировала весь дом, и не потому, что стремилась угодить Уильяму (как было бы раньше, до того, как он не пустил ее в дом и оставил на улице умирать), но потому, что разумно было бы его не злить. Разозлившись, муж накажет ее. А после наказания она будет слабой. Не сможет сбежать, если муж заморит ее голодом или изобьет до полусмерти.

Пришло внезапное осознание, одно из многих за этот долгий день: она поняла, почему Уильям так часто ее наказывал. Ее поступки были ни при чем. Просто пока жена оставалась физически слабой, она не могла убежать. Побои по крупицам отнимали у нее храбрость, и в конце концов ее не осталось вовсе, и Мэтти даже думать о побеге перестала.

А когда Уильям твердил, что ее воспоминания о прежней жизни – ложь, ее мир сужался до горы, до хижины, до него одного.

Но я здесь не останусь. Я отыщу Хезер. И маму.

Жаль, что она не помнит их лиц. Сильно напрягая память, Мэтти могла представить Хезер, хотя ее облик оставался размытым. Кажется, у нее было круглое лицо, веснушчатый нос, карие глаза с золотыми крапинками и каштановые волосы.

– Глаза карие, – пробормотала Мэтти, и рука ее потянулась к опухшему глазу. – Как у меня.

«Какая красивая девочка, и какие у нее красивые глазки», – услышала она чей-то голос; кажется, это говорил Уильям, только он был моложе. То был Уильям, которого она знала много лет назад.

Мэтти замерла; сердце бешено заколотилось.

Она кое-что вспомнила. Воспоминание мелькнуло, как вспышка, за него трудно было ухватиться и рассмотреть как следует.

Уильям… ему тогда было около тридцати, не больше; намного меньше, чем сейчас. Он сидел напротив нее за столом, но это был не их стол из необработанного дерева. Они были не в хижине, а тот стол был гладким и белым, и Мэтти была намного младше (хотя так и не стала сильно выше ростом, и со спины ее по-прежнему можно было принять за ребенка).

За плечом Уильяма стояла женщина в желтом свитере; стояла, повернувшись к Мэтти спиной (нет, к Саманте, я тогда была Самантой). У женщины были такие же светло-русые волосы, как у нее, только кудрявые и короткие, до середины шеи.

«Обернись, – подумала Мэтти, – обернись, чтобы я увидела твое лицо».

Но образ ускользнул, треснул и разбился, как зеркальце, а она, Мэтти, вдруг поняла, что сидит на полу и плачет, и никак не может перестать.

Прошло много времени; она заставила себя подняться и закончить дела. Под конец все ее тело ныло от боли, но особенно левый глаз. Он распух еще сильнее, чем вчера, и, коснувшись его, Мэтти почувствовала под кожей наполненный жидкостью мешок, давящий на глазницу.

Я никуда не смогу убежать, пока глаз не заживет. С одним глазом я слаба. Особенно если учесть, что снаружи рыщет зверь.

Мэтти осознала, что побег придется назначить на другое время; не сможет она убежать сегодня, пока Уильям в городе, хотя казалось, что более подходящего времени не найти. Если она побежит вниз с горы в то же время, когда он будет подниматься наверх, они могут встретиться. Мэтти содрогнулась при мысли, что муж поймает ее в момент побега. Какое наказание ее ждет, если он обнаружит ее в лесу, когда она будет пытаться сбежать от него?

Но когда Уильям дома, сбежать тоже нельзя. Лучше всего незаметно выскользнуть ночью, пока он спит. И заранее припрятать где-нибудь в лесу мешок с припасами.

Мэтти прижала ладонь к больной голове. Как осуществить этот план? Должен быть способ, но сейчас она не могла об этом думать. Глаз сильно болел.

С карниза хижины свисали длинные сосульки. Дотянувшись, она могла бы отломать кусочек, завернуть в тряпицу и сделать компресс.

Но нельзя выходить на крыльцо, ведь тогда Уильям увидит следы в снегу и рассердится.

Мэтти уже не волновало, что он рассердится; не так, как вчера. Ее заботило только одно: он мог причинить ей вред, а это помешало бы ее планам.

Она выглянула в окно. Еще не хватало, чтобы муж вернулся раньше времени и застал ее за нарушением запрета. Уильям сказал, что его не будет до темноты, но что, если он ее проверяет?

Снаружи не слышалось ни звука.

Мэтти медленно открыла дверь, отчасти ожидая увидеть Уильяма и представляя на себе его ледяной взгляд; что, если он выскочит из-за дерева?

«По-прежнему боишься его, значит», – прозвучал в голове голос Саманты.

«Ну да, боюсь. Возможно, я никогда не перестану его бояться», – ответила Мэтти.

Ей было тяжело и страшно себе в этом признаваться, но даже если бы она смогла сбежать, он преследовал бы ее вечно. Муж стал бы букой в ее шкафу, чудищем под кроватью, зверем, стучащимся в окно.

Стучащимся в окно. Кто-то стучался в окно; она потерла глаза спросонья и увидела Уильяма. Он стоял в темноте и махал ей рукой.

Мэтти замерла, застыла, почувствовала, как вот-вот поймет что-то очень важное.

А потом услышала голоса. Мужские голоса в лесу. Они быстро приближались.

«О боже, нет», – подумала она и бросилась в хижину. Закрыла дверь на засов, торопливо задернула шторы с фасада, потом закрыла шторы и на окнах, выходивших на задний двор, – одно было в столовой, другое в спальне.

Не приближайтесь. Если Уильям увидит следы на снегу, он меня обвинит; вы все испортите, не приближайтесь, прошу.

Она не выдержит побоев так скоро после прежних и не сможет убежать сейчас; она слишком слаба.

«Прошу, уйдите, не подходите близко», – взмолилась Мэтти, но голоса становились все громче и отчетливее, и наконец она смогла разобрать слова.

– Думаешь, здесь живет твоя девчонка из амишей? – Голос был молодой, насмешливый.

– Говорю же, никакие они не амиши. Я это сказал, потому что одеты они были странно, старомодно. – Второй голос тоже принадлежал молодому человеку и был ей знаком. Вчерашний чужак с поляны.

– Только не это, – прошептала она.

Вчера Уильям чуть не убил ее за то, что другой мужчина на нее посмотрел. А если узнает, что тот приходил к ним домой, стоял за дверью – а он узнает, в этом Мэтти не сомневалась, – смерти ей точно не избежать.

Он убьет ее и найдет себе другую девушку, счастливую, красивую; он и ее уничтожит, потому что мужчине нужны сыновья.

Ну нет. Не позволю, чтобы это случилось с кем-то еще.

(Если не хочешь, чтобы это случилось с кем-то еще, придется его убить; убежишь – найдет другую. Ты же знаешь, так и будет.)

– Уходи, Саманта, – прошептала Мэтти.

Голова раскалывалась, опухший глаз болел, а страх, что мужчины ее обнаружат, был настолько силен, что она не могла дышать.

Прошу, уходите. Прошу.

(Но эти люди могут тебе помочь.)

А могут и обидеть. Вдруг они такие же, как Уильям? Нельзя им доверять. Никому доверять нельзя.

На крыльце загрохотали сапоги. Мэтти попятилась прочь от двери, затаилась в центре комнаты, сжалась в комок.

Если очень захочу, могу исчезнуть. Превратиться в комок пыли.

В дверь громко постучали.

Мэтти закусила губу, чтобы не закричать.

– Никого дома нет, – сказал первый. – Видишь, следы ведут от двери в лес?

– Это его следы. Не ее, – возразил второй, тот, которого Мэтти в мыслях называла «своим» незнакомцем.

Но нет, нельзя так о нем думать. Ты же ничего о нем не знаешь. Не знаешь, можно ли ему доверять. И если будешь думать хорошо о незнакомых мужчинах, Уильям прочтет это по глазам и тебя накажет.

– Она должна быть дома, – сказал вчерашний незнакомец.

Мэтти увидела его тень в окне, поняла, что он пытается заглянуть в дом, но шторы она задернула очень плотно, а сама не шевелилась. Чужак ничего не увидит, она была уверена.

– Пойдем, – сказал первый. Мэтти слышала в его голосе нетерпение, как будто ему надоели капризы друга. – Нет ее там. Может, она и не здесь живет. Тут есть кое-что поинтереснее, иди посмотри.

– Нет, она должна жить здесь, – ответил парень с поляны. – Откуда еще они могли прийти?

– Да какая разница? – Первый, кажется, уже отошел от хижины.

Мэтти стало любопытно, что же привлекло его внимание. Может, сарай? Больше перед домом ничего не было.

Если он попытается вломиться в сарай, мне придется выйти; не могу же я таиться в доме, пока кто-то крадет наши зимние припасы? Я должна буду что-то сказать, остановить его. Хотя понятия не имею как.

– Есть разница, Си Пи, – сказал вчерашний незнакомец и снова постучал в дверь; Мэтти еле удержалась от крика.

– Невероятно, что мы тратим столько времени на поиски какой-то чудачки, которую ты встретил на вершине горы. И у которой к тому же есть муж. Пригласи на свидание девушку с работы, как все. Сходи в клуб или в бар. На вечеринку для одиноких сердец.

– Ну что за глупости. Секс тут ни при чем.

– А что при чем, Гриффин? Я думал, мы пришли расследовать возможное появление неизвестного животного, а не за девчонками охотиться.

Гриффин. Значит, его зовут Гриффин.

– Ты просто ее не видел, – ответил Гриффин. – Она была напугана. И…

– Знаю-знаю, тебе кажется, что ты видел ее раньше, – скептически отвечал Си Пи.

– Точно видел, – сказал Гриффин. – Вот только не знаю где.

– Слушай, мне кажется, нам надо убираться отсюда, и поскорее. Если она дома, то явно не рада гостям. И вокруг этой избушки куча предупреждающих знаков. Это частная собственность.

Глаза Мэтти округлились. Вокруг их дома есть предупреждающие знаки? Почему же она раньше никогда их не замечала? Читать она умела.

Наверно, Уильям не хочет, чтобы ты видела знаки. Они должны отпугивать людей, что случайно забрели в эти края; он же всегда следит за тем, чтобы ты случайно никого не встретила. Но гора – вся гора – не может быть частной собственностью. И Гриффин, и Уильям говорили тогда на поляне и у пещер, что это не частная собственность.

– А у мужика того, значит, было ружье? – продолжал Си Пи. – Ты же понимаешь, что тот, кто живет в глухомани и понаставил вокруг дома знаков «Частная собственность, вход воспрещен», не обрадуется незваным гостям? Надо убираться, пока он не вернулся и не решил застрелить нас из принципа.

– Ты прав, – ответил Гриффин.

Он все еще стоял очень близко к двери. Его голос звучал совсем рядом, и Мэтти представила, что он внутри, вместе с ней в комнате.

Может, стоит довериться ему? Наверное, я могла бы… Кажется, он добрый. И когда говорит обо мне, тревожится… Может быть…

– И даже на карте отмечено, что это частная территория; он не поверит нашим отговоркам. Иди лучше посмотри на эти отметины, – сказал Си Пи. – Очень похожи на те, что ты вчера сфотографировал.

Мэтти услышала шаги Гриффина; он спустился с крыльца. Она выпрямилась и очень осторожно поставила на пол ноги в чулках, стараясь передвигаться бесшумно. Ей хотелось увидеть своих гостей. Посмотреть, чем те заняты.

Она слегка отодвинула штору – всего на сантиметр, не больше – и выглянула в маленькую щель между шторой и оконной рамой.

Двое парней сидели на корточках в середине поляны и рассматривали отметины в снегу. Они повернулись спиной к хижине, и Мэтти видела только их шапки и большие рюкзаки – у Гриффина рюкзак был оранжевый, у Си Пи – синий. Говорили они тихо, и Мэтти не могла разобрать отдельные слова. Ее незнакомец – Гриффин, его зовут Гриффин – несколько раз щелкнул камерой, которая, как и вчера, висела у него на шее.

Они поднялись, по-прежнему глядя на снег, и осторожно обошли поляну, иногда останавливаясь и фотографируя.

Мэтти поняла, что они идут по следам зверя вокруг хижины, отпустила штору и попятилась. Еще не хватало, чтобы они случайно ее увидели. Мужчины прошли совсем близко от окна, в какой-то паре шагов, и она снова услышала их разговор.

– …давай быстрее, мы договорились с Джен через час на тропе, не хочу с ней разминуться, – произнес Си Пи.

Мэтти так ни разу и не видела лица друга Гриффина, только его затылок в красной шерстяной шапке с большим помпоном на макушке.

У меня тоже когда-то была такая. Только не красная, а синяя с белыми и коричневыми полосками и большим пушистым помпоном на макушке, а спереди была большая буква «А».

Вот только Мэтти не помнила, что значила эта буква «А». Но вспомнила каких-то людей на льду; они бегали, держа в руках изогнутые палки, но зачем? Что они делали? Она не понимала.

Мэтти встряхнула головой. Все это неважно. Сейчас надо узнать, что делают незнакомцы и ушли ли они. Мэтти уже решила, что надо будет выйти и замести их следы, а потом свои. Тогда Уильям не узнает, что они приходили, и не обрушит на нее свой гнев.

Мэтти тихо вошла в спальню. Она знала, какие из половиц не скрипят и как пройти бесшумно. Она привыкла так ходить, это стало для нее почти второй натурой – вставая по ночам, она не должна была разбудить Уильяма. Сейчас Мэтти не хотела, чтобы двое снаружи поняли, что она в доме. Если они по-прежнему были там.

Она отодвинула штору и посмотрела в окно.

Лицо Гриффина закрывал фотоаппарат, а его палец нажимал на кнопку. Си Пи взволнованно показывал на следы на снегу, те, которые ночью оставил зверь, те, которые убедили Уильяма, что демон явился за ним из ада.

Мэтти не слышала, о чем они говорили, но их намерения были ясны. Их интересовало неизвестное животное. Как и Уильяма. И они явно намеревались выследить его.

«Только не это, – подумала она. – Нельзя этого допустить».

Если Гриффин и Си Пи пойдут по следам от хижины, зверь решит, что они с мужем ослушались его предупреждения. Он убьет Гриффина и Си Пи, а потом вернется за ней и Уильямом.

Теория казалась безумной даже в мыслях – где это видано, чтобы зверь умел думать и рассуждать как человек? А может, он не думал и не рассуждал, может, действовал сообразно инстинктам, как любой другой зверь в лесу? В любом случае Мэтти не могла допустить, чтобы Гриффина с приятелем разобрали по косточкам, как остальных жертв зверя.

А еще я не хочу, чтобы зверь пришел за мной.

Но как она может им помешать? Выйти к ним?

Лучше не надо. Это небезопасно. Дело не только в Уильяме. Я не знаю, могу ли доверять этим двоим.

Но Мэтти не могла позволить чужакам слепо брести навстречу опасности. Она встала в нерешительности, не в силах предостеречь их и заставить себя нарушить запрет Уильяма.

И как ты собираешься от него убежать, если не можешь сделать даже такую простую вещь?

Снова Саманта. Такая маленькая и такая дерзкая.

«Дерзить мне, значит, будешь», – услышала она голос Уильяма, прежнего, молодого Уильяма; далекое воспоминание всплыло из глубин памяти, а за ним воспоминание о боли – он размахнулся и со всей силы ударил ее по лицу.

Выйди на крыльцо. Выйди и поговори с ними, пока не поздно.

Но мне нельзя выходить из хижины.

Руки Мэтти шевельнулись почти без ее участия, но они дрожали. Она раздвинула шторы, подняла окно. В комнату хлынул холодный воздух, обжег ей лицо.

Окно скрипнуло, и мужчины обернулись на звук.

Мэтти открыла рот, попыталась произнести: «Нельзя за ним идти», но из горла вырвался лишь тонкий хрип.

– Какого черта? – воскликнул Си Пи, но Гриффин уже шагал к дому.

Издалека он, видимо, ее лица не разглядел, а когда подошел ближе, резко ахнул. Темные глаза загорелись гневом.

– Это ты! Господи, что он с тобой сделал?

Гриффин протянул руку в открытое окно, но Мэтти потрясенно попятилась. Никто никогда не касался ее, только Уильям. Она даже не разговаривала с другими людьми много лет.

Мэтти попыталась успокоиться, но сердце колотилось так быстро, что ее затошнило, и от нервов она заламывала руки. Кислая желчь подкатила к горлу, затряслись колени.

– Извини, – сказал Гриффин и примирительно поднял руки. – Не хотел тебя напугать. Я просто…

Он не договорил, и Мэтти поняла, что парень с трудом скрывает удивление и гнев.

А Уильям никогда так не делает. Когда в нем поднимается гнев, он позволяет ему выкипеть и ошпарить меня.

– Меня зовут Гриффин Банерджи. А это мой друг Си Пи Чанг.

Си Пи подошел к окну, заглянул в хижину. Глаза его округлились, но он помахал Мэтти:

– Привет.

Мэтти судорожно сглотнула. Она и не думала, что испугается так сильно, не подозревала, что разговаривать с незнакомыми людьми будет так странно.

– Я… – выдавила она, но к горлу подкатила тошнота, и ей пришлось сглотнуть. – Я должна сказать…

Почему она шепчет? Почему не может твердым, сильным голосом сказать то, что необходимо?

– Тебе нужна помощь? – спросил Гриффин. – Мы можем тебе помочь. Тебе бы врачу показаться.

Си Пи нахмурился, и Мэтти прочла по лицу – «нет у нас на это времени».

– Н-нет, – пролепетала она. – Не надо врача. Но вам… вам нельзя на гору.

Вот и все. У нее аж копчик вспотел. Теперь Мэтти все сказала и хотела, чтобы они ушли, вернулись туда, откуда явились, и перестали разглядывать ее, как зверя в зоопарке.

По-прежнему хмурясь, Си Пи взглянул на Гриффина.

– Это еще почему?

Мэтти указала на отметины.

– Зверь. Он пришел предупредить нас. Не тревожьте его, иначе вам несдобровать.

– Ты его видела? – спросил Си Пи. Он вдруг перестал хмуриться и оживился. – Когда? И что случилось? Можешь его описать?

Под внезапным натиском вопросов Мэтти попятилась, словно думала, что, если отойти подальше, его интерес к ней угаснет.

– Туда, на гору, ходить нельзя. Зверь оставил предупреждение, – повторила она.

– Ты видела, как он это делал? – уточнил Си Пи и кивнул за спину на следы на снегу. – Когда это случилось?

Она плохо объясняла. Если бы она рассказала все ясно, они бы не стали задавать вопросы и не вели бы себя оживленно, а испугались бы. Если бы они знали, то ушли бы. Ушли в безопасное место.

И мне бы тогда ничего не угрожало, ведь зверь не вернулся бы и не наказал меня за их поведение.

Мэтти повернулась здоровым глазом к Гриффину; тот пристально на нее смотрел.

– В-вчера, – сказала она и вынуждена была остановиться – во рту пересохло. Она пожалела, что под рукой нет стакана воды. Почему ей так трудно говорить? Почему слова не лезут из горла? – Вчера, когда мы вас встретили…

Мэтти замолчала; Гриффин глядел на нее так внимательно, что она забыла, о чем собиралась сказать. Еще ей хотелось закрыть рукой опухший левый глаз, потому что мужчина, кажется, смотрел на него. Сейчас еще опять спросит, не нужно ли ей к врачу. Мэтти поспешила его опередить:

– Вчера, когда мы вас встретили, поднимались ли вы в пещеры?

– Нет. Ходить в пещеру одному нельзя – всякое может случиться, а там не ловит сеть. Си Пи только сегодня смог пойти, – ответил Гриффин.

– Экзамены сдавал и с работы смог отпроситься только сегодня, – сказал Си Пи. – Вообще-то дедлайн у проекта был во вторник, но я не мог закончить свою работу, пока другие не закончат свою…

Он замолчал, увидев, что Гриффин сердито смотрит на него, а Мэтти, похоже, ничего не понимает.

– Проект?

– Я прохожу стажировку…

– Си Пи, сейчас не время, – заметил Гриффин.

– Точно, – согласился Си Пи и притих.

Мэтти ничего не поняла из их слов. «Не ловит сеть», «стажировка» – они словно на другом языке говорили.

– В общем, в пещеры я не ходил. Но мне стало любопытно, что вы с… мужем там делали. Я глазам своим не поверил, когда увидел эти следы.

Гриффин выдержал демонстративную паузу перед словом «муж», точно не мог поверить, что Уильям действительно приходится ей мужем.

– А почему вы интересуетесь этими следами?

Мэтти совсем не то хотела сказать. Она хотела описать Гриффину, что они увидели в пещере, чтобы он знал, чтобы все понял и ушел.

Гриффин с Си Пи в смущении переглянулись.

– Мы криптозоологи, – ответил Гриффин. – Хобби у нас такое.

Непонимание Мэтти, должно быть, отразилось на ее лице, потому что Си Пи поспешно объяснил:

– Мы ищем доказательства существования зверей, которых считают вымышленными. Например, снежного человека или чупакабры. Мы слышали, что тут, в горах, видели большое животное; походники заметили его в лесу, а потом нашли следы. Вот и решили, что это может быть снежный человек, но, по правде, таких следов мы еще никогда не встречали.

– Снежный человек?

Мэтти окончательно перестала что-либо понимать. Для них это, кажется, было забавой, чем-то, о чем можно посмеяться с друзьями. Они не понимали. Она должна сделать так, чтобы они поняли.

– Снежный человек, да. Ну, сасквоч, бигфут.

– Бигфут, – растерянно повторила она.

Это слово, такое странное и смешное, пробудило еще одно глубокое воспоминание. Мэтти (нет, Саманта), Хезер и мама отправились в путешествие, и в сувенирном магазине были брелоки, такие смешные, в виде огромной лапы. Сувенирный магазин. Брелок. Она и забыла, что это такое. Даже запах магазина вернулся – там пахло новыми футболками на вешалках, леденцами у кассы и деревом, потому что магазин был в маленькой бревенчатой хижине.

– Леденцы, – пробормотала Мэтти, вспомнив, как наполовину очистила леденец от целлофана и почувствовала черничный вкус на языке.

– Леденцы? – переспросил Си Пи.

Мэтти покачала головой.

– Не обращайте внимания. Снежный человек, значит. Нет, в лесу бродит совсем другой зверь.

– Так ты его видела? – ахнул Си Пи.

– Да, – ответила Мэтти. – И поверьте, вам его искать не надо. Вам лучше уйти отсюда.

– Ты все повторяешь, что нам надо уходить, – сказал Гриффин, – но не говоришь почему.

Мэтти замялась. Если она скажет, что́ в пещере, они наверняка захотят пойти и посмотреть своими глазами, а это опасно, слишком опасно. Но если не скажет, они не поймут и так и будут рыскать по лесу, пока зверь не придет и не разорвет их на кусочки.

– Там, в пещерах… в одной из пещер лежат кости. Они разложены по кучкам: в одной черепа, в другой – ребра. И внутренности, целая гора внутренностей. Это сделал зверь. Он убил всех животных в лесу и сделал… – Она замолчала, забыв нужное слово. Взглянула на Гриффина. – Какое слово означает то же самое, что приз?

– Трофей?

– Точно, – ответила Мэтти. – Трофей. Для него это трофеи. Мы с Уильямом ходили туда и все видели. А зверь знал, что мы там побывали. Знал, хотя, когда мы пришли в пещеру, его там не было. Вчера ночью он проследил за мной. Зверь шел за мной по лесу до самой хижины и оставил предупреждение на снегу.

Гриффин склонил набок голову. Все время, пока она рассказывала, он внимательно смотрел на нее. Мэтти не знала, верит он ей или нет, понимает ли, как страшно было там, в пещере, какие ужасные вещи она видела. Ей казалось, она все ясно описала.

– Как ты поняла, что это предупреждение? – спросил он.

– А что еще это может быть? – Мэтти начала злиться. Ну как они не понимают? – Зверь не тронул меня, хотя мог бы. Я была одна, без оружия. Я никак не смогла бы защититься. А он… он просто шел за мной и оставил отметины на снегу, чтобы мы поняли, что он здесь побывал и теперь знает, где мы живем.

– А что ты делала одна в лесу ночью? – спросил Гриффин.

– Я… Уильям… Неважно, – замялась она.

Не могла Мэтти объяснить незнакомому человеку некоторые вещи. И это на самом деле было неважно. Важно, что они должны уйти. Спуститься с горы, ведь только тогда они будут в безопасности. Уйти подальше от хижины, чтобы она уничтожила их следы. Мэтти посмотрела на небо. Утром было солнечно, но сейчас набежали густые тучи. Мог пойти снег.

Снег… это было бы прекрасно. Снег заметет все следы, ляжет на землю чистым покрывалом, и Уильям ничего не узнает.

– Муж бросил тебя в лесу? – спросил Гриффин. – В таком состоянии?

В его голосе Мэтти услышала что-то, чего никогда не слышала раньше, по крайней мере по отношению к себе. Возмущение. Он не злится на меня. Он злится за меня.

Теплое и новое чувство сгустилось внутри; опасное чувство. Нельзя мне сейчас это чувствовать. Нельзя радоваться его желанию защитить меня, лишь потому, что никто никогда меня не защищал.

– Расскажи еще об этой пещере, – попросил Си Пи. – Помнишь точно, где она?

Теплота в душе сменилась паникой.

– Туда нельзя. Вы что же, не поняли? Нельзя туда подниматься! Это не снежный человек, не безобидная вымышленная зверушка, на которую вы с друзьями можете охотиться забавы ради! Это чудище! Настоящее чудище, монстр!

Гриффин и Си Пи, кажется, обиделись.

– Никакая это не забава, – сказал Си Пи, – а серьезное дело. Мы пытаемся найти неопровержимые доказательства существования криптидов!

– Вам не нужно искать доказательства. Вам нужно бежать отсюда домой, пока не случилось ужасное!

У нее стучали зубы. Холодный воздух, проникавший в открытое окно, стал еще холоднее. Мэтти почуяла приближающийся снегопад.

Снег заметет следы, и Уильям меня не тронет. Может, они даже решат не гулять в снегопад и спустятся с горы. Никто не хочет попасть в снежную бурю и ночевать в сугробе.

– Ты плохо выглядишь, – заметил Си Пи.

– Мне просто холодно, – ответила Мэтти. – Надо закрыть окно.

Она непрозрачно намекала, что Гриффину и Си Пи пора идти своей дорогой, но оба юноши колебались.

– Думаю, тебе надо в больницу, – опять начал Гриффин.

В этот момент в Мэтти прорвалось наружу что-то новое, о существовании чего она даже не подозревала.

– Я же сказала – не нужен мне врач. Почему вы меня не слушаете? Почему все мужчины одинаковые? Вы такие же, как Уильям; тот никогда не слышит ни слова из того, что я говорю, и считает, будто мне и сказать нечего. Я говорю, говорю, твержу, что вам надо уходить, бежать с горы, пока вас не разобрали на косточки, как этих зверей, но вам все равно, вы думаете лишь о том, чего хочется вам, что должно произойти по вашему мнению! Хватит уже про больницу; лучше хватай своего друга и беги, пока не случилось ужасное!

С этими словами Мэтти подошла к окну и резко опустила его перед их потрясенными лицами.

Глава седьмая

Мэтти задвинула шторы, чтобы больше не видеть стоявших снаружи Гриффина и Си Пи. Внутри что-то пылало – яркое, как огонь. Ей даже на миг показалось, что она может метать молнии из глаз.

Один из чужаков (да-да, так и есть, они чужаки, и ты за них не отвечаешь) тут же заколотил в окно, что-то прокричал, но Мэтти попятилась из спальни в столовую. Она сомневалась, что они будут пытаться вломиться через окно и захотят причинить ей вред, но рисковать не хотела. И слушать их крики тоже.

Мэтти закрыла дверь спальни, чтобы холодный воздух не просочился в столовую, и села у очага. Огонь почти потух. Уильям оставил ей немного дров, и она аккуратно взяла два полена и положила их в очаг дрожащими руками.

Почему она вдруг так закричала, почему повела себя подобным образом? Это на нее совсем не похоже.

Если бы ты при Уильяме так разошлась, тебе бы пришел конец.

Но эти мужчины, похоже, не собирались бить ее за то, что она вышла из себя. По крайней мере, ей так показалось – откуда ей знать наверняка? Но почему-то она была уверена. И, чувствуя себя с ними в безопасности и зная: они не изобьют ее до полусмерти за то, что она высказала все от души, Мэтти осмелилась излить свои чувства, и не только чувства касательно текущего момента. Она излила все, что держала в себе эти годы.

Зря я это сделала. Они же хотели мне добра.

В тот момент Мэтти почувствовала себя немного виноватой и решила было, что надо извиниться, но передумала. Еще не хватало снова вовлечься в разговор. Они добрые ребята, но сказать ей больше нечего. Она попыталась убедить их, что на горе оставаться опасно; кажется, ей не удалось, но Мэтти не переставала надеяться, что чужаки все же к ней прислушаются. Может, хотя бы потом вспомнят о ее словах и убегут до того, как зверь им навредит.

В дверь застучали; от неожиданности Мэтти вскрикнула, не успев сдержаться.

– Мисс? Мисс? То есть… мэм. Слушай, прости, что так все вышло… Я не хотел… Ты можешь выйти и еще с нами поговорить? Можешь подойти к двери? Нам нужна твоя помощь.

Парни уже знали, что она в доме; теперь не получится притвориться, будто ее тут нет.

Но ты не должна им отвечать. Не должна.

(Дура ты. Они тебе помочь могут. Помочь сбежать.)

Вот только с горы они уходить не собираются. Они хотят остаться и бродить здесь, пытаясь найти чудище, а что хорошего, если ты будешь за ними таскаться? Уильям придет за тобой и застрелит их всех, если прежде их зверь не сожрет. И все это будет на твоей совести.

Нет, Мэтти поняла, что не может никому доверить свою судьбу. И никто не должен ей помогать. Если из-за этого они пострадают, она никогда себя не простит.

– Мисс? Мисс?

Мэтти удивилась, почему Гриффин обращается к ней так, а потом вспомнила, что не называла своего имени.

(А ты сама-то знаешь, как тебя зовут?)

– Ступай прочь, Саманта, – прошептала Мэтти. – Некогда сейчас с тобой разговаривать.

Гриффин снова постучал в дверь. Мэтти услышала голос Си Пи.

– Да не подойдет она к двери, дружище. И Джен скоро придет. Тут нет сигнала, я даже не могу написать ей и сказать, почему задерживаемся. Если сейчас не пойдем, она ждать не станет.

– Знаю. Но я… – Гриффин замолчал.

– Тебе кажется, что ты ее где-то видел. Ты уже говорил.

– Вот только где? Хотел бы я вспомнить.

Мэтти услышала шаги Гриффина на крыльце; снег хрустел под его ногами. Си Пи сказал что-то неразборчивое, а через несколько минут наступила тишина.

Она подошла к окну и выглянула наружу убедиться, что чужаки ушли. На поляне никого не было; виднелись лишь их следы.

Следы обнаружились повсюду, и Мэтти испугалась. Что, если снега выпадет немного или снегопад вовсе не начнется? В воздухе кружились ленивые хлопья, но их явно было недостаточно, чтобы замести следы, которые пересекали поляну крест-накрест и огибали дом.

Мэтти подошла к окну спальни и проверила, что за домом тоже никого нет. Чужаков она там не увидела. Пошли ли они тем же путем, что явились сюда, или выбрали другой маршрут? Этого она знать не могла и узнала бы, только если пошла бы по их следам. Но Мэтти не хотела идти по их следам. Она не хотела иметь с ними ничего общего.

«Не хочу иметь с ними ничего общего», – повторила она про себя, словно пыталась себя в чем-то убедить. Мэтти отчасти не понимала, почему не ушла с ними. Так было бы проще всего сбежать из ада этой хижины.

Ты знаешь почему. Потому что сама ты можешь рисковать, но несправедливо подвергать риску окружающих.

Нет, ее изначальный план по-прежнему казался ей лучшим – сначала поправиться, набраться сил и ускользнуть под покровом ночи, исчезнуть, пока Уильям не успел понять, что случилось. А о Си Пи и Гриффине лучше забыть. Она пыталась их предупредить и спасти. Быть может, зверь и не обрушит на них свою ярость; быть может, они выживут. Это от нее не зависит.

Почему Гриффин повторяет, что видел меня раньше?

Мэтти задумалась, могли ли они встречаться в той, прежней жизни. Но даже если встречались… она была совсем маленькой, когда Уильям забрал ее на гору и Мэтти стала жить с ним. После стольких лет Гриффин едва ли мог узнать ее, а из ее обрывочной памяти вряд ли удастся извлечь воспоминание о каком-то мальчике.

Знаю ли я тебя, Гриффин?

Она не помнила мальчиков; не припоминала никаких других детей, кроме Хезер.

Мэтти встрепенулась, поняв, что все еще стоит у окна и витает в облаках. А тем временем повалил снег. На горе так бывало: никакого снега, и вдруг его нападает столько, что глазам не верится.

Мэтти вспомнила, как они с Хезер стояли у окна, прижав к стеклу ладони и носы, и думали, отменят ли школу из-за снегопада.

– Снегопад – школьник рад, – пробормотала Мэтти.

Иногда они смотрели, как с неба падают редкие хлопья; их было недостаточно, чтобы нарушить движение автобусов. Бывало, синоптик предсказывал наутро снег, а снегопад не начинался вовремя, и приходилось идти в школу. Девочки бежали к окну спальни, надеясь обнаружить за ним настоящий буран, а видели чистый тротуар, яркое солнце и никакого снега. Приходилось тащиться вниз; каблучки ботинок стучали по деревянным ступеням; тела становились словно резиновыми, и голоса звучали под стать.

«Ну почему-у-у-у, почему-у-у-у надо идти в школу?»

Мать говорила, что им просто не повезло и такова жизнь. Мэтти помнила это, но в своих воспоминаниях не слышала голос матери, как слышала свой и Хезер.

Почему я не помню маму?

Вокруг хижины снег валил густой пеленой. Он быстро засы́пал отметины зверя и отчетливые следы чужаков, вторгшихся в горное убежище Уильяма. Мэтти понимала, как повезло этим парням, что ее мужа не оказалось здесь. Он бы не стал притворяться, будто никого нет дома, а погнался бы за ними с винтовкой.

Ты все еще мышка, а не сокол, дорогая моя.

Она не стала обращать внимания на этот голос, который, кажется, принадлежал Саманте. Та никогда не боялась; ей легко было проявлять бесстрашие. Она никогда не теряла часть себя на дне глубокого колодца.

– Но я пытаюсь, – прошептала Мэтти и отвернулась от окна. – Пытаюсь.

Она заварила чай и отрезала кусок хлеба. Хотела незаметно взять и немного масла, самую малость, но Уильям наверняка запомнил точную форму и размер куска в масленке.

Когда-нибудь она сбежит от него и сможет есть все, что захочет. Мэтти будет есть, пока желудок не растянется, пока она не почувствует, что не может пошевелиться.

Тогда я съем…

Тут ее мысли наткнулись на преграду, поскольку она не представляла, что́ бы хотела съесть. Мэтти знала только ту пищу, которую ели они с Уильямом: рагу из пойманной в лесу дичи, рыбу, жаренную на сковороде, овощи с огорода. Они все выращивали или добывали своими руками, кроме масла, яиц и молока, которые муж покупал в городе. Он говорил, что кур разводить слишком хлопотно и курятник привлечет чересчур много внимания.

Мэтти всегда ему верила – верила всему, что он говорил, – но теперь поняла: Уильям говорил правду. Куры шумели, особенно петухи, и могли привлечь внимание любого проходившего мимо человека, не заметившего знаки «частная собственность», о которых говорили Си Пи и Гриффин.

Если мне удастся выбраться отсюда живой (а этого нельзя было гарантировать, и когда она думала о том, сколько всего незапланированного может случиться, ее сковывал страх), я никогда больше не буду есть ни оленину, ни крольчатину, ни жареную рыбу. Буду питаться тем, что люди едят в других местах.

Правда, Мэтти не представляла, что именно они едят. Помнила только мороженое.

Доев свой несчастный кусочек хлеба, она уставилась в тарелку и попыталась вообразить, что наполняет ее едой, которую ели они с мамой и Хезер. Но алюминиевая тарелка осталась прежней – пустой, с россыпью редких крошек.

Мэтти взглянула на свою рабочую корзинку. Там было много штопки – у нее всегда было много штопки, – но она не находила в себе сил на работу. Потрясения последних суток: пещера, появление чужака, избиение, ночной поход сквозь снег, зверь, следующий за ней по пятам, запертая дверь хижины, незваные утренние гости – все это вдруг разом навалилось на нее, и ей захотелось лишь одного – лечь спать. Она не спала уже целую вечность.

Мэтти легла на диван и подложила под голову свернутое одеяло. Диван был жестким и не подходил для сна, но ей хотелось быть поближе к очагу. Впрочем, она даже не успела заметить, что диван жесткий, и уснула, едва опустив голову на свернутое одеяло.

Уильям стоял за окном.

Он стучался, стучался очень тихо, словно это был тайный шифр, который должна была услышать только она.

Она села в кровати, потерла глаза и увидела его. Мужчина махал ей рукой.

– Открой окно, – сказал он. Сквозь стекло голос звучал приглушенно.

Если бы за окном стоял кто-то другой, она бы никогда не открыла, но там был Уильям, и она спрыгнула с кровати, протащила по ковру свой деревянный стульчик и подставила его к окну. Взобралась на него – она была ниже большинства восьмилеток, и Хезер ее все время из-за этого дразнила, но мама говорила «мал, да удал», и Саманта своего роста не стеснялась.

Она не смогла бы поднять окно на полную высоту, но подняла наполовину, а дальше Уильям ей помог.

– Молодец, Сэм, – сказал он.

– А где москитная сетка? – спросила девочка.

– Здесь, – шепотом сказал Уильям; она выглянула в окно и увидела сетку, прислоненную к стене. – Впусти меня, Сэмми.

– Что ты делаешь? – спросила она, когда мужчина залез в ее комнату. – Почему не постучишь в дверь, как все?

Он был одет не так, как обычно. Вся одежда на нем была черная.

– Ты похож на ниндзя, – хихикнула она.

– Тише, – сказал он и прижал палец к ее губам. – Будь тише мыши.

– Как Элмер Фадд, когда тот охотится за Багзом Банни? – спросила она.

– Точно, – ответил Уильям и щелкнул ее по носу. – Как Элмер Фадд. Представь, что ты еще спишь; вот такой ты должна быть тихой. А я сделаю сюрприз твоей маме.

– Ого! – прошептала Сэм. – А можно я помогу?

– Ты уже помогла, – ответил он и погладил ее по голове. – Подожди меня здесь, я вернусь и все тебе расскажу.

Чьи-то руки подхватили ее; кто-то нес ее с непривычной нежностью. Мэтти очнулась ото сна, открыла здоровый глаз.

– Уильям?

– Не волнуйся, мышка Мэтти. Я тебя отнесу, – сказал он.

Уильям положил ее на кровать. Она почувствовала, как муж стягивает с нее чулки, но слишком устала и не могла сопротивляться.

– Мужчине нужны сыновья, Мэтти, – сказал он. – Я уже заждался.

В столовой лежал впечатляющий запас всякой всячины. Половину стола занимали коробки с патронами, гигантские ножи, пузырьки из коричневого стекла с предупреждающими надписями и черепами, странные круглые штуки, похожие на…

Гранаты? Неужели гранаты? Он охотиться решил или начать войну?

Мэтти никогда не видела гранату, только по телевизору.

Произнеся про себя слово «телевизор», она оторопела: только сейчас Мэтти вспомнила, что это такое. Ящик с движущимися картинками внутри; они с Хезер смотрели по этому ящику мультики и смеялись.

Каждую субботу утром мама разрешала есть хлопья с маршмеллоу перед телевизором.

Стоило подумать о хлопьях с маршмеллоу, как Мэтти ощутила их вкус. Хлопья напоминали сладкую овсянку; они были мягкими и, размокнув в молоке, разваливались, а маршмеллоу были совсем не такими, как те, что она ела у костра, а маленькими и твердыми; они хрустели на зубах. Ей нравился этот необычный хруст, и она обычно припасала их на потом, дав поплавать в молоке и выбирая одни лишь хлопья.

Хлопья. Видишь, ты вспомнила, что ела раньше. Хлопья.

У двери стояла винтовка, самая огромная, какую Мэтти видела в жизни, с гигантским дулом. Бурундук мог бы забежать в это дуло и исчезнуть там навек.

Рядом стоял гигантский капкан, переливавшийся серебром в тусклом утреннем свете. Он скалил свои громадные блестящие зубы, те, что захлопывались, когда в капкан попадала лапа животного. Мэтти попятилась, не желая приближаться к страшному устройству, хотя то было закрыто.

Глаз опух еще больше, чем вчера, мешочек с жидкостью увеличился и затвердел. Ей страшно не нравилось, что она не видит одним глазом. Казалось, сбоку от слепого глаза что-то таится.

Сапоги Уильяма застучали по крыльцу. Он стряхнул снег, ударив ногами по стене хижины, а потом дверь открылась.

Он бросил груду дров у двери.

– Разведи огонь, Мэтти. Сегодня будет холодно. Лучше весь день поддерживать огонь в очаге.

Он снова закрыл дверь. Мэтти знала, что муж пошел в сарай за яйцами на завтрак. Услышала, как он насвистывает, и потрясенно замерла.

Уильям насвистывает?

Должно быть, в городе все прошло хорошо. Она и не слышала, когда Уильям в последний раз насвистывал, хотя у него это хорошо получалось. Он мог просвистеть целую мелодию, и та была плавной, как песенка. А ведь он давно перестал свистеть, еще когда рассудил, что музыка приманивает дьявола.

Мэтти решила не говорить ничего. Если обратит на это его внимание, еще сама будет виновата, что он насвистывал и тем самым накликал зло.

В очаге остались крупные горячие угли. Должно быть, Уильям подбросил дров, вернувшись вчера домой. Мэтти разожгла огонь, чтобы приготовить завтрак. Муж тем временем вернулся и принес яйца, а сапоги оставил у порога.

– Сегодня я поймаю этого черта, мышка Мэтти, – сказал он, пока жена заваривала кофе. – Ему не уйти, вот увидишь.

– А что именно ты хочешь сделать? – спросила она, занимаясь обычными утренними делами.

– Во-первых, поставлю большой капкан на оленьей тропе. Если он спустится за водой и решит снова пойти в нашу сторону, угодит в ловушку.

«Сомневаюсь», – подумала Мэтти. Зверь казался слишком умным, чтобы попасться на такой грубый трюк. Но мужу она об этом говорить не стала.

– Потом возьму гранаты, поднимусь на гору и брошу их в пещеры, – продолжал Уильям. – Дай бог он окажется внутри; тогда ему крышка. Если нет, я взорву его дом, ему негде будет спрятаться, а если ему негде будет прятаться, мне легче будет его пристрелить. – Он кивнул на стоявшую у стены винтовку. – С такой винтовкой, мышка Мэтти, на слонов ходят. Этот дьявол точно не устоит.

– А нож зачем? – спросила Мэтти и поставила перед мужем тарелку с завтраком.

Уильям пожал плечами. Этот жест был настолько для него нехарактерен, что Мэтти уставилась на него, и ей пришлось одернуть себя, чтобы не пялиться. Он сегодня был сам не свой.

Какой-то он веселый, раскрепощенный; давно таким не был, уже много лет. Похож на старого Уильяма, того, кто смеялся и играл со мной и Хезер в настольные игры.

В миллионный раз ее ум остановился, зацепившись за внезапно всплывшее воспоминание. Уильям играл с ними в настольные игры. Как наяву она увидела его руку, державшую красного имбирного человечка; он двигал его по цветным клеткам поля и замер, дойдя до клетки с леденцом.

Это воспоминание, да еще другое, где мама стояла за его спиной на кухне, заставило Мэтти задуматься. Кем Уильям был для нее? Женщина подозревала, что он был ей не только мужем. Что-то всколыхнулось в животе, жгущее, пузырящееся, как кислота. Она посмотрела на мужчину, с которым жила уже больше десяти лет. Тот взвешивал нож на ладони.

Кто ты?

– Нож – последнее средство, – пробормотал он.

Мэтти вздрогнула. Она и забыла, что спрашивала его про нож. Она даже забыла на миг, где она – нет, не где, а когда. Обрывочные воспоминания, всплывавшие неожиданно, таили опасность. Они останавливали время для нее, и Мэтти начинала витать в облаках. А когда это происходило, она ошибалась. Тогда Уильям злился. А Мэтти твердо решила, что не будет его больше злить, особенно когда он в таком странном приподнятом настроении.

– Последнее средство? – переспросила она и заставила себя сосредоточить все внимание на муже. Нельзя ей сейчас думать о чем-то другом.

– Если придется схватиться с ним напрямую, – ответил Уильям.

Мэтти знала, что Уильям никогда не одержит верх над зверем в такой схватке. Она видела силуэт чудовища в темноте и знала: оно огромное. Шанс, что муж просто возьмет и перережет ему горло, был ничтожным. Он не сможет даже дотянуться до его горла. А чудище порвет его когтями, и Уильяму придет конец.

Уильяму придет конец. Сердце ее воспарило, когда она об этом подумала. Конец боли. Мэтти почти не могла вообразить, как это – жить без боли.

Но разве можно допускать такие мысли? Можно думать о том, как Уильям умрет, и радоваться?

(Да.)

Уильям положил нож на стол и нахмурился.

– Глаз твой совсем распух, мышка Мэтти. Болит?

Вопрос был с подвохом. Иногда он хотел убедиться, что ей больно, ведь она это заслужила. А иногда хотел услышать в ответ, что синяки ее не беспокоят, поскольку оскорбительно для мужа причинять вред жене. Мэтти всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, какой ответ будет верным.

– Да, – ответила она наконец, убедившись, что он хотел услышать именно это.

К тому же она не врала; глаз болел так сильно, что ей было трудно передвигаться. Он постоянно пульсировал, а жидкость под веком, казалось, так затвердела, что ее и жидкостью-то уже нельзя было назвать.

Уильям взял ее за подбородок и повернул заплывшим глазом к свету. Ее мышцы напряглись; она приготовилась к внезапной смене его настроения. Бывало, что муж смотрел на произведение рук своих, и его ярость усиливалась.

– Надо выпустить жидкость, – сказал он. – Сядь.

Мэтти села и стала ждать, а Уильям тем временем взял две чистые тряпицы из стоявшей под ее столом корзинки с шитьем. Потом достал нитку. Наконец взял свой маленький нож, тот, что всегда носил на поясе для мелких дел, и иголку, и накалил на огне их кончики.

Она знала, что будет дальше; муж и раньше это делал. Правда, это было много лет назад и с другим глазом. Над бровью у нее остался маленький шрамик от швов. С годами он выцвел и стал почти незаметным.

Сколько же мне было лет? Двенадцать? Тринадцать? Это было еще до того, как у меня начались месячные. Я помню, потому что он из-за этого сердился. Сказал, что выгляжу я как взрослая женщина, но кровь у меня пока не идет, а значит, он не может ко мне прикасаться. А я не понимала, что такое месячные, мои “женские дни”, как он их называл, и когда спросила его об этом, он меня ударил, и глаз опух, хоть и не так сильно, как в этот раз. Кажется, он потом пожалел, что ударил.

(Тебе и сейчас кажется, что он жалеет, но не попадайся в эту ловушку, Мэтти. Ты же знаешь, какой он, знаешь, что у него внутри.)

Уильям держал ее затылок одной рукой и занес другую, в которой был нож.

– Не шевелись, – велел он.

Мэтти и не шевелилась, знала, что не пошевелится, ведь она боялась ножа, который приближался к глазу. На миг она даже решила, что это уловка. Глядя, как нож опускается над ней и острое лезвие приближается к лицу, Мэтти подумала: «Он знает. Знает про Гриффина и Си Пи, знает, что они приходили к дому, и в отместку за это сейчас вырежет мне глаз».

Кончик ножа резанул набухшую массу. Хлынула жидкость, потекла по глазу и сбежала по щеке. Мэтти заскулила.

– Приложи тряпку, – велел муж и бросил ей тряпицу. – Пусть все вытечет.

Она прижала тряпку к глазу, подержала под раной, из которой хлынул водопад. Жидкость лилась не переставая, точно лопнул наполненный водой шарик. Но глаз освободился от давления, и боль сразу утихла.

Уильям тем временем взял другую тряпку и окунул ее в холодную воду. Вернулся к столу с куском мыла в одной руке и мокрой тряпкой в другой.

Когда почти вся жидкость вытекла, он велел Мэтти убрать тряпку, протер порез мокрой тканью и мылом. Мэтти вскрикнула, когда мыло коснулось открытой раны.

– Щиплет, знаю, – ответил он почти ласково. В тот момент можно было почти поверить, что жена ему небезразлична. – Но рану надо промыть, иначе попадет инфекция. А что я буду делать, если моя девочка заболеет?

Уильям ненавидел, когда она болела и не могла сама о себе позаботиться, когда не могла готовить, убираться и ухаживать за ним. Когда она болела, муж никогда ее не бил – видимо, считал, что нечестно бить того, кто и так слаб. Но он шарахался по хижине, как разъяренный медведь, пока Мэтти не выздоравливала.

Прижав мокрую тряпку к ее лицу, Уильям слегка отжал ее и смыл мыло. Мэтти закусила губу. Он принес чистую сухую тряпочку и вытер ей лицо.

– Прижми, – сказал он и стал готовить иглу.

Руки у Уильяма были большие и грубые, и Мэтти всегда немного удивлялась, что он был способен на такую точную и деликатную работу, как наложение швов. Он мог бы проявить намеренную жестокость, зашить неаккуратно, но она чувствовала, как он старается класть стежки ровно. Мэтти попыталась не думать о том, как входит и выходит игла, как она протыкает кожу, а вслед за ней тянется нить.

Ей казалось, что он зашивал очень долго, хотя Мэтти знала – прошло всего несколько минут. Наконец он произнес:

– Готово.

– Спасибо, Уильям, – сказала она, ведь именно этого муж от нее и ждал.

Мэтти забрала грязные тряпки и иголку, на которой поблескивали красные капли ее крови, и пошла мыть и стирать.

Уильям же ходил по комнате, перебирал покупки и добавил к ним кое-что из старых запасов. Потом сел на стол и стал чистить и проверять новую винтовку.

Стирая тряпки и развешивая их сушиться, Мэтти задумалась, откуда у Уильяма деньги на все эти вещи. Она знала, что он хранит деньги в сундуке, но как он зарабатывает? Работы у него не было, они ничего не производили на продажу. Неужели у него столько накоплений, что хватило на годы, и все они хранятся в этом сундуке?

Я должна открыть сундук. И сделать это надо так, чтобы Уильям не узнал.

Ключи, которые он всегда брал с собой, уходя из хижины, висели на крючке у двери. Они манили ее, искушали.

Но если ты дотронешься до ключей, он узнает. Нельзя делать ничего, что бы его разозлило; тогда он изобьет тебя так, что ты не сможешь убежать.

А можно ли без ключа взломать замок? Наверно, можно, но нужно быть очень осторожной. Если она поцарапает замок или муж по каким-либо признакам догадается, что она рылась в сундуке…

Мэтти отбросила мысли о сундуке. Ее ждала стирка, а зимой, когда белье приходилось развешивать у очага, а не на улице, это всегда было очень утомительно.

Глаз болеть перестал; теперь болел надрез и швы. Но веко потихоньку начало приоткрываться, и она уже видела размытые пятна. Один глаз видел хорошо, другой нечетко; это сбивало с толку.

Уильям надел сапоги, взял со стола пузырек и сунул в карман.

– Пойду поставлю капкан.

Мэтти взглянула на тяжелый металлический предмет.

– Помочь донести?

Он фыркнул и рассмеялся.

– Тебе силенок не хватит, мышка Мэтти. Я купил сани. Как, думаешь, я притащил все это на гору?

Она не ответила; услышав его смех, она оторопела. Когда Уильям смеялся в последний раз? С тех пор прошло много лет. Лет!

Кажется, он никогда не был так счастлив, как сейчас, когда готовится идти убивать зверя, которого никогда не видел и о котором ничего не знает.

Уильям открыл дверь хижины и показал на снег. Мэтти увидела сани с блестящими чистыми полозьями. Муж выволок капкан и положил на деревянное сиденье. А потом помахал ей и ушел, таща за собой сани и насвистывая себе под нос.

Глава восьмая

Мэтти, стоя у окна, провожала Уильяма взглядом, пока он не скрылся в лесу. И тут же бросила таз, поспешила в спальню, села перед сундуком и оглядела замок. Тот казался обычным, но она не представляла, как его открыть.

Замок можно взломать шпилькой.

Взломать шпилькой. Странно как. Эта фраза что-то для нее значила; откуда-то Мэтти знала, что замок можно взломать шпилькой, но откуда – вспомнить не могла. Сама она никогда так не делала, в этом не было сомнений. Нет, она видела, как это делает кто-то другой, но человек, которого она представляла за этим занятием, был незнакомым и казался далеким, физически далеким, как будто Мэтти наблюдала за ним на расстоянии.

Она увидела человека – женщину, – которая достала из волос шпильку и вставила ее в замок. Аккуратно покрутила шпильку туда-сюда, прижав ухо к двери, чтобы услышать какой-то звук.

Звук щелкнувшей задвижки.

Можно ли открыть сундук шпилькой? Мэтти казалось, что можно, но удастся ли это ей без навыка, без тренировки?

Она решила пока не думать о сундуке. Уильям пошел ставить капкан; значит, скоро вернется. Она же должна стирать.

Мэтти собрала кучу грязной одежды, валявшуюся в углу спальни, и отнесла в таз. Закатала рукава, взяла кусочек мыла и принялась тереть рубашку Уильяма на стиральной доске. Постирав и прополоскав все вещи, отжала их и развесила на короткой веревке, которую муж натянул у очага.

Перед стиркой она проверила карманы Уильяма на предмет чего-нибудь забытого. Тот вечно оставлял там что-нибудь, а потом винил ее, что она испортила нужную вещь. Мэтти нащупала в одном кармане тонкий бумажный сверток и развернула.

Это были деньги.

Мэтти давно не видела денег, но, найдя свернутые тугим валиком банкноты, сразу поняла, что это. На банкноте, лежавшей сверху, значилась цифра 100.

У нее пересохло во рту. Надо отдать деньги Уильяму, как только он вернется. Она боялась развернуть валик и посчитать деньги, но их явно было очень много. Если они исчезнут, муж наверняка заметит. Возможно, он оставил их в кармане, чтобы испытать ее.

При мысли об этом сердце бешено заколотилось. Может ли Уильям знать… может ли подозревать, что она хочет от него уйти? Он всегда читал Мэтти как открытую книгу и видел все тайные мысли, что она пыталась спрятать в сердце. Может, вчера утром, когда она вышла из уборной, где пряталась всю ночь, он заглянул ей в глаза и понял, что она собирается сбежать?

Нет-нет, не может быть. Не говори ерунды. Не приписывай ему способности, которыми он не обладает. Если бы Уильям верил, что ты хочешь от него уйти, он ни за что не оставил бы тебя вчера одну.

Мэтти глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она должна перестать паниковать и вести себя подозрительно рядом с мужем. Если он заметит, что Мэтти напугана или чувствует себя виноватой, то непременно поймет: она что-то задумала. Важно, чтобы Уильям ничего не понял. Важно, чтобы он оставался довольным ее поведением вплоть до того момента, как она тихонько выскользнет за дверь и скроется в ночи.

А ведь с деньгами я могла бы уехать далеко. Могла бы заплатить кому-нибудь, чтобы он увез меня подальше от этой горы, и Уильям никогда бы меня не нашел, сколько бы ни искал. Я бы изменила имя…

(На прежнее, снова бы назвалась Самантой.)

…а он пришел бы в ярость, но не смог бы меня найти.

А сейчас что делать с найденными деньгами? В этих брюках Уильям был вчера; он попросту забыл про банкноты. Но когда-нибудь вспомнит.

Ладони Мэтти вспотели, и деньги в ее руках грозили промокнуть. Она положила денежный валик на кухонный стол и насухо вытерла руки тряпочкой.

Сейчас ей нужно убрать деньги, но так, чтобы те не выглядели нарочно спрятанными, если Уильям их найдет. Надо обставить все таким образом, будто они случайно выпали из его кармана.

Если бы Мэтти знала, ходил ли муж по дому накануне и куда именно. Но она спала, когда он вернулся домой.

Я спала у очага. Уильям поднял меня и отнес в постель.

Она взяла деньги и поспешила к дивану, встала перед ним на колени. Между диваном и полом имелся небольшой просвет, сантиметров шесть-семь. Мэтти сунула туда руку по локоть. Нащупала толстый слой пыли (я никогда там не мою, Уильям бы так разозлился, если бы узнал) и аккуратно положила деньги под диван, засунув их примерно наполовину.

Она вытащила руку. Та была вся в пыли. Мэтти вытянула за собой комки пыли – маленькие шарики перекати-поле, свидетельства ее преступления.

Что, если он увидит?

– Спокойно, без паники. Просто подмети пыль, и он не догадается.

С улицы донесся свист. Уильям приближался к их поляне.

Мэтти бросилась к метле, схватила ее, снова подбежала к дивану, смела пыль в совок и высыпала содержимое в таз. Обычно она выбрасывала мусор во дворе, но Уильям уже подошел к хижине, и сейчас это было невозможно. Свист раздавался совсем рядом с крыльцом.

Мэтти поставила метлу в угол и услышала его топот на крыльце. Муж постучал сапогами о дверь, сбивая снег с подошв. Она бросилась к тазу, опустила руки под воду, когда он открыл дверь. Он вошел и посмотрел на нее; она энергично оттирала его брюки на стиральной доске.

– Все готово, моя мышка, – сказал Уильям, снял сапоги и закрыл дверь. – Если этот монстр придет со стороны реки, он об этом очень пожалеет.

– А если не оттуда? – спросила Мэтти.

Она немного запыхалась, но это можно было списать на усталость от стирки. Меж лопаток стекала струйка пота.

Спокойно. Спокойно. Будешь вести себя, будто что-то не так, он догадается.

– О, у меня насчет этого дьявола все продумано, – ответил Уильям. – Не переживай. Не попадется в капкан – найду другой способ. Но так или иначе он у меня поплатится.

Мэтти подумала о Гриффине, Си Пи и их подруге Джен, с которой они должны были встретиться. Вдруг они еще на горе? Что, если кто-то из них попадет в капкан для монстра?

Ты велела им уйти. Ты их предупредила. Если они не ушли, это уже не твоя ответственность.

Это была не ее ответственность, но она все равно волновалась. Глупые мальчишки, вот кем они были – хоть и выглядели как мужчины. Разве взрослые бродят по лесу, разыскивая сказочных зверей? Они вели себя как сущие дети в поисках единорогов или фей.

Надо построить правильный домик, иначе фея не придет и не станет в нем жить.

Голос Хезер. Руки Хезер, аккуратно раскладывающие веточки, камушки и листья. Хезер на заднем дворе строит домики для фей.

Но как мы узнаем, что фея заходила в домик?

А это ее собственный голос – точнее, голос Саманты: тонкий, детский, полный сомнения.

Фея оставляет подарок – желудь или что-то еще. Так она благодарит, а мы понимаем, что она жила в домике.

На следующее утро они вышли во двор в пижамах и босиком пробежали по траве к краю лужайки. Сразу за ней начинался лес: у них не было забора, как у других людей. Домики для фей они построили в траве, потому что мама ходить в лес не разрешала.

Мэтти вспомнила, как легла на траву на живот и заглянула в домик. Роса намочила ее любимую пижамку с маленькими пони.

«Там что-то есть! Смотри, Хезер!»

Она осторожно просунула руку в домик и достала крошечную шишечку идеальной формы.

Разумеется, никакие феи не приходили. Мэтти это сразу поняла. Мама, должно быть, ночью вышла во двор и положила шишку в домик, чтобы девочки продолжали верить в волшебство, чтобы магия осталась в их мире еще ненадолго.

Точно так же вели себя Гриффин и Си Пи; они были как Саманта и Хезер в детстве, по-прежнему верили в возможность чего-то, надеялись всем сердцем.

Но им кажется, что они встретят дружелюбное существо, того, кто помашет им лапой, а они тем временем будут фотографировать его и делать зарисовки. Чужаки не знают, что в лесу бродит настоящий монстр.

Уильям ходил по хижине и собирал рюкзак, пока Мэтти витала в облаках. Ей повезло, что все его мысли были заняты лесным зверем, иначе он наказал бы ее за рассеянность.

Она отжала брюки Уильяма и повесила их на веревку, стараясь не думать о свернутых в трубочку деньгах. Если она станет о них думать, то может ненароком посмотреть туда, где их спрятала, и тогда Уильям что-нибудь заподозрит.

Храни спокойствие и не нарывайся. Будь незаметной на самом виду.

Муж тем временем положил в рюкзак гранаты.

– Уильям, – очень медленно и уважительно произнесла Мэтти. – Если ты взорвешь эти гранаты, не придут ли люди на шум?

– Не переживай, – ответил он. – Я буду взрывать их только в пещере.

Тут Мэтти встревожилась, не будет ли обвала или оползня. Взрывать гранату на склоне горы – идея не из лучших.

Что, если Гриффин и Си Пи будут в пещере, когда Уильям взорвет гранату? У них наверняка есть семьи. Их родные придут их искать, а найдут нас.

(И если найдут, скажешь им, что Уильям убил их детей; тогда его заберет полиция, а ты будешь свободна! Свободна!)

Нет-нет, это ужасная мысль. Не нужна была Мэтти свобода, если она построена на смерти людей, пытавшихся отнестись к ней по-доброму. Но она тревожилась, что ребята наткнутся на Уильяма, когда тот будет охотиться за зверем, и муж причинит им вред.

А может, зверь уже их убил.

– Вижу, ты переживаешь, мышка Мэтти, – сказал Уильям.

Он оторвался от своих дел и коснулся ее щеки; она чуть не попятилась. Муж никогда не был ласков, а может, и был когда-то, но так давно, что Мэтти уже решила, будто он разучился.

– Ты хмуришься, поэтому я и понял, – продолжал он. – Но ты за меня не волнуйся. Я разберусь с этим дьяволом, и он не будет нам больше грозить. А потом вернусь домой к тебе, как возвращаюсь всегда.

«А в этот раз не возвращайся», – подумала Мэтти и постаралась, чтобы эта мысль не отобразилась на лице, а осталась глубоко внутри, где Уильям не смог бы ее увидеть.

– Ну конечно, – улыбнулась она, чтобы муж понял: она ему поверила.

– А потом все у нас будет хорошо, – сказал Уильям. – Я это вижу. Господь послал демона в наш мир, чтобы испытать меня, и когда я поражу его, Он наконец пошлет нам в награду сыновей. Все в мире идет по Его замыслу, Мэтти. А когда у нас будут сыновья – когда ты наконец выполнишь свое предназначение и станешь матерью, – мне уже не надо будет так часто тебя наказывать, потому что сердце твое успокоится, как успокаиваются сердца всех женщин, достигших своего предназначения.

– Да, Уильям, – ответила она и смиренно потупила взор, скрывая острое, жгучее отвращение, внезапно забурлившее внутри.

Ей не нужны от него сыновья. Мэтти была противна сама мысль, что он привяжет ее к себе с помощью другого человека, ребенка. Она и думать не хотела, как муж будет воспитывать сына, как будет формировать его по своему образу и подобию.

Надо бежать, пока он снова не попытался сделать мне ребенка.

– Ты хорошая девочка, Мэтти, – сказал Уильям и поцеловал жену в лоб. – Я знаю, Господь скоро нас благословит.

– Да.

– Пойду поставлю еще несколько ловушек там, где мы видели его следы, – сообщил Уильям.

– Капканы? – спросила Мэтти, сомневаясь, что хлипкие веревочные силки смогут поймать такое чудище.

– Нет, я вырою ямы. Думаю, это займет весь день. Одну вырою рядом с хижиной, за туалетом, если он решит вернуться. Судя по следам, после того, как оставил свое нечестивое послание на снегу, он пошел туда. А после отправлюсь по вчерашнему маршруту и вырою яму там.

«Ямы», – подумала Мэтти. Ямы опасны для людей, которые бродят по лесу и не догадываются, что на горе живет сумасшедший, пытающийся поймать демона. Она никак не сможет их предупредить. Ничего не сможет сделать.

– Я вчера принес свежего хлеба и сыра, – продолжал Уильям. – Можешь сегодня побаловать себя, съесть на обед.

Тут Мэтти пожалела, что чудище не появилось на горе раньше, ведь муж никогда не был с ней так ласков, как сегодня.

– Спасибо, – еле слышно произнесла она. – Ты всегда так добр ко мне.

– Принесу еду из сарая и пойду, – сказал Уильям и перекинул через плечо рюкзак.

Мэтти подошла к окну и стала смотреть, как муж идет к сараю. Он открыл дверь висевшим на кольце ключом, зашел и снова появился с буханкой хлеба и куском желтого сыра, завернутым в тряпицу. Мэтти подошла к двери забрать у него припасы, чтобы он не натащил снег в дом.

– Сегодня можешь съесть, сколько захочешь. Ты должна окрепнуть, чтобы мое семя укоренилось.

Уильям пошел на задний двор. Мэтти закрыла дверь, положила еду на стол и подошла к окну спальни. Муж достал садовую лопату из небольшого деревянного ящика, где они хранили инструменты, и нес ее на плече. Он скрылся за туалетом. Интересно, далеко ли он будет рыть яму? Можно ли сейчас попробовать взломать замок на сундуке?

Она приоткрыла окно, невзирая на холод, в надежде, что сможет услышать, как Уильям работает на улице. И верно: вскоре до нее донесся скрежет лопаты, погружающейся в снег. Муж копал совсем близко к дому; пробовать вскрыть замок было опасно.

Она выложила хлеб и сыр на стол.

А ведь раньше я любила бутерброды с сыром. Американский сыр на белом хлебе с горчицей. Просила маму всегда собирать мне с собой именно такие бутерброды и не соглашалась есть больше ничего.

Она вдруг отчетливо вспомнила ярко-розовую коробочку для ланча, а в ней – бутерброд с сыром, завернутый в вощеную бумагу, яблоко и пирожное «Твинки».

– «Твинки», – пробормотала Мэтти. – Я и забыла, что это такое.

Она так много забыла, и все эти забытые моменты всплывали так резко, что у нее кружилась голова и тошнота подкатывала к горлу, а прошлое накладывалось на настоящее, как две не подходящих друг другу части головоломки.

Мэтти почти ощутила вкус мягкого желтого бисквита с кремовой начинкой, взрывающийся сладостью на языке. Она откусывала пирожное понемножку, чтобы растянуть удовольствие.

Уильям никогда не покупал сладкое. Они не ели пирогов и пирожных, потому что у Мэтти не было муки и сахара, чтобы их испечь. Она никогда и не просила, чтобы муж купил муку и сахар; ей даже в голову такое не приходило, ведь спустя некоторое время она совсем забыла о сладостях, но не сомневалась, что они не ели их, поскольку Уильям считал десерты нечестивыми.

Стук лопаты не утихал, и Мэтти занялась домашними делами. Она пыталась не думать о деньгах, что лежали под диваном. Скоро ли муж заметит пропажу? Спросит ли у нее об этом? Обычно он вел себя так, будто денег не существовало, или притворялся, что Мэтти о них ничего не известно.

Уильям разрешил ей съесть столько, сколько она захочет, и вчера Мэтти бы так и сделала, но сегодня она нервничала из-за денег, и аппетит пропал. Она заставила себя проглотить кусочек хлеба с сыром, ведь если бы совсем не поела, муж бы расстроился.

Через некоторое время стук лопаты смолк. Мэтти подумала, не переместился ли Уильям в другое место и если да, далеко ли ушел. Если он решил вернуться к обеду или вздремнуть, небезопасно пытаться взломать сундук. Он мог передумать и не рыть сегодня вторую яму.

Он же не приказывал мне оставаться дома. Не говорил, что нельзя выходить из хижины.

(Но это подразумевается. Ты же знаешь, что это подразумевается. Пока Уильяма нет дома, никуда ходить нельзя.)

Мэтти могла бы приготовить ему бутерброд с сыром, завернуть его в тряпицу и пойти туда, где муж только что копал. Если он присел отдохнуть, она могла бы сказать, будто решила, что он проголодался. Тогда Уильям не стал бы сердиться, ведь она просто пыталась быть хорошей женой и заботиться о муже, как положено.

Мэтти отрезала два толстых ломтя хлеба и несколько тоненьких кусочков сыра. Уильям любил бутерброды с мясом, но мясо хранилось в сарае, а сарай был заперт.

Нет, не заперт.

Мэтти замерла. Утром она видела, как муж отпер сарай и вышел оттуда с хлебом и сыром. Вышел и сарай не запер.

Я могла бы взять еды и припрятать на ночь побега.

Но где ее спрятать? Ясно, что на улице, на холоде. Нельзя же прятать еду под диваном. И надо взять что-то, что можно съесть без приготовления – ломти ветчины, сыра, хлеба. Оленья нога ей ни к чему. Она лишь привлечет медведя – настоящего, а не того зверя в лесу, что притворяется медведем.

Притворяется медведем. А может, зверь именно это и делает? Подражает другим животным, которых видел?

Бессмыслица какая-то. Зачем животному копировать других животных?

– И откуда он взялся? Ведь раньше его на горе не было. Мы бы его услышали.

Гриффин и Си Пи говорили, что поднялись на гору, чтобы расследовать «возможное появление неизвестного животного», но кто его видел, кроме Мэтти и Уильяма? Зверь, должно быть, пришел из соседних мест, а Гриффин и Си Пи напали на его след.

Она пыталась осмыслить эту информацию, но не могла увязать все нити. Да и не время было переживать из-за зверя и чужаков на горе. Она решила сбежать от Уильяма; нужен был конкретный план.

Судьба подбросила Мэтти пачку денег, которая пригодится, когда она окажется в городе. А теперь, когда Уильям был поглощен охотой на зверя, которого считал демоном, у нее появился еще один шанс – достать еду из сарая и припрятать ее на день побега.

Мэтти захотелось немедленно броситься к сараю, но надо было все продумать. Во-первых, отнести Уильяму бутерброд. Полезет ли она в сарай или в сундук, сначала надо убедиться, что муж далеко.

На ближайшую яму у него ушло примерно два часа; если он отошел дальше и начал рыть вторую, у нее в распоряжении два часа на все приготовления.

Мэтти положила сыр на хлеб, завернула бутерброды в чистую белую ткань и завязала узелок. Надела пальто и плотно повязала шарф на шее. Прежде чем выйти, захлопнула приоткрытое окно; даже маленький сквозняк быстро охлаждал хижину. Если Уильям вернется и обнаружит, что окно открыто, то разозлится, ведь он сам развел огонь и оставил дров, чтобы в хижине было тепло к его приходу.

Она надела ботинки и вышла на улицу. Закрывая дверь, заметила, что руки дрожат. Никогда раньше Мэтти не проявляла столь прямого неподчинения.

Бояться нельзя. Надо быть храброй или хотя бы пытаться. Уильям сегодня в таком хорошем настроении, что не станет тебя наказывать, если увидит, что ты вышла на улицу.

С другой стороны, если он обнаружит, что жена вышла из хижины, его настроение может измениться. Обычно оно менялось резко, без предупреждения, налетало, как летняя гроза.

Но ты всего лишь несешь ему бутерброд. Ты ничего плохого не сделала. Пока не сделала. Конечно, если он застукает тебя в сарае…

Тогда ей придется придумать какую-нибудь отговорку. Например, можно сказать, что она решила приготовить ему особый ужин. Главное – притвориться хорошей женой, тогда все будет в порядке.

А если нет? Если он побьет тебя так сильно, что ты не сможешь бегать, а то и вообще ходить?

– Тогда придется подождать, поправиться и попробовать снова, – прошептала Мэтти. – Но я должна попытаться.

Она пошла по следам Уильяма, миновала сад, туалет и двинулась дальше. За туалетом была небольшая поляна, укрытая свежим снежком, по которому прошли лишь сапоги мужа. Наступая на его следы, Мэтти дошла до сосновой рощи, окутавшей ее сумрачной прохладой.

Глаза не сразу привыкли к темноте, особенно левый, который по-прежнему видел хуже правого. Она увидела в снегу проложенную мужем тропинку, а чуть дальше обнаружила яму.

Он выбрал место, где в земле имелось углубление: Мэтти заметила, что перед ямой и после нее земля проваливается. Прокопав слой снега и твердую землю, Уильям вырыл яму примерно полтора метра в глубину и столько же в длину.

Мэтти знала, что зверь намного больше этой ямы, и задумалась, как же муж намеревается его поймать. Возможно, он хотел, чтобы зверь споткнулся и сломал лапу. Поскольку яма находилась недалеко от хижины, Уильям услышал бы грохот падения, прибежал и застрелил бы зверя.

Наверно, он планировал положить в яму мясо как приманку, накрыть ее сосновыми ветками или еще как-то замаскировать. Мэтти подумала, что это очень жестоко, почти так же жестоко, как блестящий серебристый капкан с клацающими зубьями. Уильям рассчитывал причинить зверю боль, сделать так, чтобы тот страдал перед смертью. Мэтти боялась лесного чудища, но не желала, чтобы оно страдало. На самом деле, ей казалось, что это чудище вовсе не их забота. Оно предупредило их, и надо было отнестись к этому предупреждению всерьез.

По всей видимости, Уильям ушел от этого места. Она решила вернуться и залезть в сарай, пока есть возможность.

Но что, если он отошел недалеко? Надо убедиться.

Надо пройти еще чуть-чуть вперед, удостовериться, что муж не скрывается за поворотом. Мэтти знала, что времени у нее в обрез; нельзя было упускать ни минуты.

Она зашагала по протоптанной Уильямом тропе, крепко сжимая в руках завернутый в тряпицу бутерброд. Она видела лишь его следы; самого Уильяма нигде не было, и примерно через четверть часа Мэтти решила, что он ушел далеко и можно возвращаться.

Тогда-то она и услышала голоса.

Глава девятая

Это были не просто голоса, а крики – точнее, кричал Уильям, а двое других говорили громко, но не так, как Уильям.

Гриффин и Си Пи. Боже, зачем они подошли так близко к хижине? Я разве их не предупреждала? Не говорила убираться как можно дальше?

Мэтти не хотела, чтобы муж ее увидел, поэтому сошла с тропинки и спряталась за деревьями, а потом медленно и осторожно стала пробираться между стволов, пока не приблизилась и не смогла хорошенько разглядеть происходящее. Она оказалась позади Уильяма, а чужаки стояли к ней лицом.

Уильям возвышался посреди тропы и держал в руках лопату. По его позе было ясно, что он в любой момент готов замахнуться ею на пришлых.

Гриффин и Си Пи стояли рядом, а за спиной Си Пи Мэтти увидела девушку, высокую, почти одного с ним роста. Из-под шапочки струились длинные черные волосы, а губы она сжала так плотно, что те почти побелели.

«Джен, – подумала Мэтти. – Их подруга. Та, с которой они собирались встретиться».

– Повторяю в последний раз. Убирайтесь прочь отсюда, иначе вам несдобровать, – раздался голос Уильяма.

Гриффин поднял руки в знак примирения, но его глаза и голос были ледяными:

– А я говорю, что вы не имеете права нас прогонять. Это не частная собственность. Граница вашей земли проходит здесь. И вы не имеете права здесь копать. Это опасно для туристов.

– Я имею право делать, что хочу. Это моя гора, а Бог дал мне поручение, – ответил Уильям.

Мэтти заметила, как Джен и Си Пи переглянулись – в их взглядах ясно читалось, что они считают Уильяма сумасшедшим.

Си Пи дернул Гриффина за рукав.

– Давай пойдем, а?

– Нет, – уперся Гриффин. – Он не имеет права нас прогонять! Не имеет права вести себя так! Вот вернемся в город, где ловит сеть, и я заявлю на него. К тому же кто-то должен рассказать полиции о том, что он сделал с девчонкой, которую называет женой.

Мэтти увидела, как напряглись мышцы на спине Уильяма, а руки крепче сжали лопату. Когда он заговорил, голос его был тихим и ледяным, как зимняя река.

– Что тебе известно о моей жене? – процедил он.

«О нет», – подумала Мэтти. Паника забурлила внутри. Зачем Гриффин это сказал? Уильям убьет ее, если узнает, что двое чужаков приходили к хижине, а она ему не сказала.

– Мы видели, что ты с ней сделал, – сообщил Гриффин.

– Грифф, – в голосе Си Пи послышалось предостережение.

Нет-нет, больше ничего не говори, будет только хуже; тебе надо бежать, бежать, пока Уильям не напал на тебя, он может сделать тебе очень, очень плохо.

Мэтти понимала, что ей самой надо бежать, скорее возвращаться в хижину, хватать деньги и все остальное и со всех ног лететь вниз с горы, пока не случилось ужасное. Но страх и нерешительность парализовали ее. Должна ли она бежать и думать только о своем спасении? Или надо остаться и попытаться остановить Уильяма?

И как ты его остановишь? Ты не можешь помешать ему, даже когда он делает тебе больно.

– Не знаю, как ты мог видеть мою жену, – проговорил Уильям, – ведь она уже два дня не выходит из дома, а если ты ее видел, значит, нарушил границы моей территории. Если же ты нарушил границы моей территории и подсматривал за моей женой, которая тоже является моей собственностью, у меня есть полное право защищать свое.

Мэтти прежде Гриффина поняла, что произойдет, – она знала, именно это и должно было случиться. Уильям замахнулся тупым краем лопаты. Удар пришелся Гриффину по уху. Он упал сбоку от тропы; Си Пи и Джен вскрикнули.

Уильям снова занес лопату.

«Сейчас он изобьет его до смерти», – подумала Мэтти и, не успев одуматься, бросилась бежать, но не от драки, а ей навстречу, хотя знала, что бежать надо прочь.

– Уильям! Уильям! Прекрати! – закричала она.

Услышав ее голос, муж обернулся с поднятой лопатой. Такого холодного взгляда у него она еще не видела; он был ледяным и неподвижным, как сама зима.

– Прибежала защищать любовничка, маленькая потаскушка? – проревел Уильям. – Небось и в дом его пускала, чтобы потрахаться с ним, пока меня нет?

– Нет, – отвечала Мэтти. – Нет, я не пускала его в дом. Послушай, Уильям, нельзя вредить этим людям. Если ты им навредишь, придет полиция. Ты же не хочешь, чтобы сюда явилась полиция? Зачем нам посторонние на горе? Ты сам мне говорил.

Уильям помедлил. Она видела, как крутятся шестеренки у него в голове, как он размышляет. Мэтти обошла его кругом, держась подальше от лопаты, и взглянула на Гриффина. Половина его лица была залита кровью, и Мэтти стало его жаль; она не хотела, чтобы ему было больно.

Джен и Си Пи помогли ему встать и оттащили назад, туда, где Уильям не смог бы до них дотянуться.

«Вот и хорошо, – подумала Мэтти. – А теперь бегите».

– Уильям, – произнесла она, – пожалуйста, пойдем домой. Оставь их в покое. Они тебе ничего не сделали.

– Он развлекался с моей женой! Разве это не преступление?

– Нет, Уильям, это неправда. Они приходили к дому, но я не открыла дверь. Я ничего не сделала.

– Это правда, мужик. Она только открыла окно и даже близко к нему не подходила. И все твердила, что нам надо скорее уходить. – Си Пи понизил голос и добавил: – Теперь понятно почему.

Мэтти знала: что бы ни случилось, побоев ей не избежать. Теперь она ничего не сможет сделать, чтобы уберечься от Уильяма. Но если другие спасутся, она будет рада.

«Вот бы он их отпустил, – взмолилась она. – Если они уйдут, то расскажут полиции, что здесь видели, а потом полиция придет и заберет тебя у Уильяма».

На миг она засомневалась; Уильям всегда говорил, что никто их не разлучит, даже полиция, поэтому убегать нет смысла – они все равно вернут ее обратно. Мэтти принадлежала Уильяму.

Он лгал. Разумеется, лгал. Он просто хотел, чтобы ты оставалась в хижине и была послушной, милой и хорошей.

– Уходите, – обратилась Мэтти к трем чужакам. Гриффин, слегка пошатываясь, пытался подняться на ноги. – Уходите, прошу. Спускайтесь с горы.

– А ты? – спросил Гриффин.

– Она моя жена, – прорычал Уильям. – Тебя это не касается.

– Касается, если ты собираешься забить ее до смерти лопатой! – выпалил Гриффин и двинулся на Уильяма.

Си Пи схватил его за куртку и оттащил назад.

– Пожалуйста, – взмолилась Мэтти, – почему вы меня не слушаете? Уходите, а то случится что-то ужасное.

– Закрой рот, Марта. Возвращайся в хижину и жди меня, как положено. С тобой я потом разберусь.

Тут что-то внутри нее снова надорвалось: нить, сдерживавшая глубоко зарытый гнев, о существовании которого она и не подозревала.

– Я не Марта. Это имя дал мне ты, но меня зовут иначе.

Уильям замер; под кожей заиграли желваки.

– Тебя зовут Марта.

– Саманта! – воскликнул Гриффин. – Ее зовут Саманта! Точно!

Все разом повернулись и взглянули на него; его крик явился для всех неожиданностью.

– Саманта! Саманта Хантер! Я видел твое фото в новостях – они изменили его на компьютере, чтобы ты выглядела старше, потому что прошло двенадцать лет с тех пор, как…

Он запнулся, уставился на Уильяма, и глаза вспыхнули осознанием.

– Ну точно же! – Си Пи пригляделся к Мэтти. – Теперь и я вспомнил. По телику сказали, что тебя… Ох, блин.

– Что сказали по телику? – спросила Мэтти.

– Ни слова больше, парень, – бросил Уильям. Руки, сжимавшие лопату, побелели. – Ни слова больше.

– Что сказали по телику? – повторила Мэтти. – Что они обо мне сказали?

– Ответишь, и я тебя убью, – прорычал Уильям. – Убью на месте.

Гриффин сжал губы. Мэтти поняла, что тот сдерживается не потому, что боится угроз Уильяма. Он не хотел ее ранить.

Уильям перенес вес на другую ногу. Мэтти посмотрела на него. Его взгляд изменился; он словно смирился с неизбежным и теперь просчитывал.

Он их убьет. Он уже решил.

Эти люди знали: Уильям сделал что-то плохое. Он ни за что не допустит, чтобы они ушли и донесли на него в полицию.

Вот почему он не хотел, чтобы люди пришли на гору искать зверя. Вот почему не разрешал мне ни с кем говорить.

Она не понимала одного. Если он боялся, что его арестуют за преступление, почему ходил в город, как все? Как он не боялся расплачиваться в магазинах, разговаривать с людьми?

Да они просто не знают, что он сделал. Ты – единственное тому доказательство. А если тебя никто никогда не увидит, они и не поймут, что он за человек.

А вот Гриффин, Си Пи и их подруга Джен, до сих пор не сказавшая ни слова, это поняли. Они поняли, как связаны Уильям и Мэтти, и могли привести полицию к ним на порог.

Чужаки даже не догадывались, какая опасность им грозит.

– Бегите сейчас же, – выпалила она. – Бегите! Он вас убьет. Никто не должен знать, что он сделал.

– Я тебя с ним не оставлю, – возразил Гриффин.

Мэтти захотелось закричать, воздев голову к небесам. Гриффин Банерджи был очень добрым, это она видела, но совершенно не умел слушать.

Тут Уильям метнулся, как змея, внезапно набросившаяся на добычу. Мэтти заметила, как напряглись его мышцы, поняла, что должно произойти, и встала между ним и тремя чужаками.

Он занес лопату высоко, чтобы ударить мужчину, поэтому ее край лишь слегка задел голову Мэтти. Но лопата прорезала ее шерстяную шапку, и женщина потеряла равновесие. Кровь заструилась по лицу, уху и шее. Гриффин, Джен и Си Пи разом закричали; слова их мешались в какофонию звуков.

– Ах ты проклятая сучка! – взревел Уильям. Он пылал от ярости; она никогда его таким не видела. – Как ты смеешь стоять на моем пути! Как смеешь меня не слушаться! Ты – моя жена! Ты должна подчиняться мне во всем!

Он бросил лопату на землю, потянулся к ней, и его пальцы сомкнулись на ее шее.

Я знала, что все этим кончится. Всегда знала, что не смогу от него сбежать. Это была мечта, глупая детская мечта.

Гигантские руки сжимали ее горло, большие пальцы давили на трахею, и Мэтти начала задыхаться. Она царапала руки мужа своими маленькими беспомощными ручками, которые никогда не могли ее защитить.

– Надо было и тебя убить, еще давно, – проговорил он, выжимая из нее весь дух. – Никчемная сука. Даже родить не можешь. Надо было убить тебя после первого выкидыша и взять новую жену, лучше, но я столько лет на тебя потратил, так долго приучал слушаться и не хотел, чтобы мои труды пошли прахом. А надо было убить тебя еще тогда, когда я убил твою мать.

Ее пальцы перестали метаться вокруг его рук; она застыла и уставилась в глаза-ледышки.

Убил твою мать.

Я убил твою мать.

Уильям убил ее мать. Убил ее мать и… украл ее? Украл из дома, ночью?

А Хезер? Что стало с Хезер?

Мысли путались; черные круги расплывались перед глазами, застилали лицо Уильяма, его ледяные глаза и правду, которую Мэтти забыла. Забыла, потому что он об этом позаботился.

А потом она увидела Гриффина за спиной мужа, увидела лопату; Гриффин занес ее и опустил на голову Уильяма. Руки Уильяма обмякли, он закашлялся и, пошатываясь, отошел в сторону.

Гриффин зря думал, что одного удара хватит, чтобы вывести ее мужа из строя; Уильям повернулся к юноше и зарычал, как зверь. Он ударил парня в живот, пока тот не успел снова ударить его лопатой. Мэтти уж подумала, что сейчас Уильям отнимет у него лопату, но тут к схватке присоединилась Джен. В правой руке она держала большой камень и треснула им Уильяма по голове с такой силой, что тот с трудом удержался на ногах.

– Бежим! – крикнул Си Пи, внезапно оказавшийся рядом с Мэтти; он схватил ее под руки, чтобы она не упала.

Она так не привыкла к чужим прикосновениям, что чуть не отдернулась, но сил не хватило сопротивляться; она еле держалась на ногах. Тело казалось чужеродным предметом, присоединенным к голове. Мэтти словно забыла, как двигать частями тела одновременно. Она привалилась к Си Пи, и тот подхватил ее на руки.

– Господи, да ты совсем ничего не весишь, – пробормотал он и поспешил прочь – в другую сторону от хижины, Уильяма, Джен и Гриффина.

– Нельзя… бросать… – пролепетала Мэтти. – Нельзя… их… бросать.

– Я не бросаю, – запыхавшись, ответил Си Пи. Он нес ее и свой гигантский рюкзак, и, хотя она не весила много, все же была лишним грузом. – Они бегут следом. Слышишь?

Мэтти попыталась сосредоточиться, услышать что-то кроме тяжелого дыхания Си Пи и шороха его куртки. И услышала. Глухие шаги на снегу и голос Гриффина:

– Надеюсь, он не очнется.

Уильям. Они ударили Уильяма и оставили его лежать там, в снегу.

Уильям убил мою мать.

Убил мою мать.

Я жила с ним столько лет, а он убил мою мать. И я не знала.

Слезы покатились из глаз, потекли по щекам и перемешались с кровью.

Я никогда ее больше не увижу. Я не помню ее лица, а теперь никогда ее не увижу.

– Прости, придется тебя опустить, – сказал Си Пи. – Идти можешь?

Она кивнула, но парень не глядел на нее – он обернулся посмотреть, где его друзья.

– Черт, – пробормотал Си Пи и опустил Мэтти на снег.

Ее ноги были как вода; стоять она не смогла. Через секунду Мэтти упала на снег и зарылась лицом в сугроб.

– Ох. Прости, прости, – запричитал Си Пи.

Он подхватил ее под руки, приподнял, но она смогла встать лишь на колени. Си Пи увидел, что Мэтти плачет, а она заметила его встревоженный взгляд.

– Тебе больно? Я такой неуклюжий, прости. Но ты должна попытаться встать. Этот маньяк может броситься за нами следом. Уж не знаю, сильно ли Джен ему врезала, но он показался мне неубиваемым, как терминатор.

Мэтти не знала, что значит «терминатор», но поняла: Уильям может снова кинуться за ними в погоню. Она от него сбежала; значит, он будет ее искать. Она это прекрасно понимала и вместе с тем не могла заставить свое тело двигаться. Ей хотелось свернуться калачиком, спрятаться, зарыться в снег и рыдать, пока не выплачет все слезы.

– Он… убил… – пролепетала Мэтти и закашлялась.

Уильям покалечил ей горло, а оно еще толком не зажило после прошлого раза. Когда она снова сможет нормально говорить? Мэтти не знала.

Си Пи открыл было рот, но сказать ничего не успел: их наконец догнали Гриффин и Джен. Джен тащила друга за собой, поддерживая его под руку. Гриффину, похоже, досталось больше, чем Мэтти. Его лицо осунулось, он, казалось, вот-вот лишится чувств.

– Он идти не может, – сообщила Джен. – Думаю, у него сотрясение.

– У нее, похоже, то же самое, – откликнулся Си Пи. – Она пытается встать и падает.

– Хренов ублюдок, – выругалась Джен, и ее грубость шокировала Мэтти; Уильям почти никогда не ругался, не говорил даже «черт». – Хотела бы я вернуться и еще пару раз врезать ему его же лопатой.

– А он лежал, когда вы ушли? – спросил Си Пи.

– Я не оборачивалась, – ответила Джен. – Я дважды ударила его камнем по голове. Гриффин пнул его по яйцам, и мы побежали. Ну, насколько можно бежать с этими рюкзаками. Потом Гриффин начал шататься, как пьяный. Но здесь нельзя оставаться. Мы недалеко ушли, и если этот мужик очнется и встанет, он точно пойдет за нами. А мы оставили следы.

Она указала за спину, где на снегу виднелись отчетливые отпечатки их ног.

– Спускайтесь… с горы, – прохрипела Мэтти и снова закашлялась.

– Дай ей воды, дурачина, – сказала Джен Си Пи.

– Точно, – спохватился тот, – я и забыл, что у меня есть вода.

Джен взглянула на Мэтти и закатила глаза, точно предлагая ей посмеяться над общей шуткой. Мэтти не знала, в чем тут шутка, но в груди разлилось странное тепло. Ей на секунду показалось, что у нее снова есть сестра, с которой можно делиться секретами.

Си Пи порылся в рюкзаке, нашел бутылку и протянул ее Мэтти. Та вытаращилась на нее. Бутылка была ярко-красная с черной крышкой и так сильно отличалась от металлических кружек из их хижины, что Мэтти не понимала, как с ней обращаться.

– Отвинти вот здесь, – пояснил Си Пи, взял у нее бутылку и показал.

– Спаси…

Он отмахнулся.

– Ты лучше не говори, а пей.

Вода была очень холодной, глоталось с трудом, но Мэтти все же сделала пару глотков. Затем аккуратно завинтила крышку и вернула бутылку Си Пи.

– Знаю, тебе больно, – сказала Джен, – но, может, попробуешь пойти сама, а Си Пи тебя поддержит?

Почему Джен решила, что ей больно? Потому что у нее лицо в крови? Тут Мэтти поняла, что все еще плачет. Слезы текли ручьем. Она вытерла варежкой лицо, но слезы не утихали.

– Моя… мама, – проговорила она и указала туда, где они оставили Уильяма. – Он… ее убил.

– Ты не знала? – спросил Си Пи.

Мэтти покачала головой. Горе распирало ее изнутри, давило на кожу, и ей казалось, она вот-вот лопнет. Как она сможет теперь жить? Как сможет собрать осколки своей жизни?

Моя мама умерла. А что случилось с Хезер?

Что, если Уильям и ее убил – ее улыбчивую сестричку, которая строила домики для фей во дворе и танцевала с Мэтти – не Мэтти, Самантой – под громкую музыку? Сестру, с которой они строили замки из одеял и подушек в гостиной? Что делать Мэтти, если дома ее никто не ждет?

Что бы ни случилось, к Уильяму ты уже не вернешься.

Но она убежала без денег, старательно припрятанных под диваном, без еды и одежды.

– Мне очень жаль, – сказала Джен. Ей, видимо, было тяжело поддерживать Гриффина. Лицо напряглось, голос звучал натянуто. – Жаль, что твоя мама умерла. И что ты так об этом узнала. Но нам правда надо бежать – или идти, или хотя бы ковылять. Думаю, у этого мужика есть оружие, и когда он очнется, то возьмет его и пойдет за нами.

Мэтти кивнула.

– Да, есть. Ружье.

Си Пи кивнул Джен:

– Давай я поведу Гриффа. А ты веди ее.

– У нее есть имя, – ответила Джен. – Саманта.

Странно было слышать это имя от кого-то другого; странно, что кто-то считал ее Самантой.

Джен передала друга Си Пи. У Гриффина закатывались глаза. Ему стоило больших трудов оставаться в сознании, и Мэтти сомневалась, что он сможет идти даже вместе с другом.

Джен протянула ей руку. Мэтти взялась за нее. Хватка у Джен была крепкая; она легко подтянула Мэтти, будто та состояла из воздуха. Мэтти крепко держалась за ее руку; колени дрожали. Она все еще была не уверена, сможет ли идти сама.

– Да ты легонькая, как фея.

Джен обхватила ее за плечи. Она была намного выше Мэтти, ростом почти с Уильяма. Новая знакомая улыбнулась Мэтти, показывая, что не хотела обидеть ее своими словами, и Мэтти снова ощутила, как в груди расцветает тепло. Но в глаза ей не посмотрела, а потупилась и взглянула вниз, на землю. Она не знала, можно ли фамильярничать с человеком, с которым только что впервые встретилась.

С той, кто тебя спас. С той, кто сделал то, что ты должна была сделать много лет назад, – ударил Уильяма камнем по голове и вырубил его.

Мэтти никогда не забудет, какой свирепой Джен была в тот момент, как совсем не сомневалась.

Ты тоже такой была. Ты была бесстрашной, пока Уильям не сломал тебя. Ты должна перестать мыслить так, как он тебя приучил.

Они ковыляли по снегу, как трехногие животные, – Си Пи поддерживал Гриффина, а Джен вела Мэтти. Длинные волосы Джен разметались и щекотали Мэтти лицо. Она вдруг застеснялась своего домотканого платья, толстого шерстяного пальто и ботинок.

Джен носила брюки, как мужчины, – их называли джинсами – и яркую куртку из какого-то мягкого материала, а сверху – дутый жилет. В этой одежде ей явно было тепло и удобно, она не стесняла движений, тогда как одежда Мэтти тормозила ее, сковывала по рукам и ногам.

Мэтти инстинктивно оглядывалась через плечо – не идет ли Уильям следом? Теперь, когда она узнала его тайну, он ни за что бы ее не отпустил.

Я убил твою мать.

Вот что он сказал. Он убил ее мать.

Я не помню ее лица, а теперь никогда ее не увижу.

– Мне нужно отдохнуть, – сказал Си Пи.

Они дошли до места, где лежало несколько больших валунов. У одного был плоский верх, подходящий, чтобы присесть. Си Пи осторожно усадил Гриффина на валун и сел рядом с другом. Гриффин тут же откинулся назад под весом рюкзака; тело изогнулось под странным углом.

– Сними с него рюкзак, – велела Джен.

Си Пи помог Гриффину снять рюкзак и подпер им голову друга, как подушкой. Тот закрыл глаза.

– Не засыпай, – предупредила Джен. – Этот мужик в любой момент может выйти из леса.

Она повернулась к Мэтти.

– Ты тоже присядь. Дай посмотрю твою голову.

Мэтти села на край валуна рядом с Гриффином. Джен сняла с нее шапку, и Мэтти увидела, как девушка скривилась, взглянув на ее рану.

– Выглядит не очень, – сказала Джен и сморщила нос. – Кровь свернулась, но рана длинная. Правда, неглубокая. Тебе повезло.

– Повезло, – повторила Мэтти. Голос ее по-прежнему звучал очень тихо и сдавленно.

– Хотя тебе, наверно, так не кажется, – усмехнулась Джен.

Мэтти улыбнулась ей краешком губ и покачала головой.

– Куда… мы… идем?

– Без понятия, – ответил Си Пи. – Я просто хочу убраться подальше от этого психа.

Мэтти сказала:

– Надо уходить. Вниз… прочь с горы.

– Даже здоровому человеку нужно не меньше дня, чтобы спуститься с горы, а сейчас еще и снег. Вы с Гриффином еле идете; нам понадобится намного больше времени, да и, если честно, я сомневаюсь, что вы сможете проделать такой долгий путь. Нам надо где-то укрыться, переждать день или два, а потом попробовать, когда вы восстановите силы.

– День или два? – Мэтти покачала головой. – Уильям… ходит в город и возвращается… в тот же день.

– Не знаю, как ему это удается, если, конечно, у него нет машины или квадрика, – ответила Джен. – Так быстро такое расстояние не может пройти человек даже в очень хорошей физической форме.

– Квадрика? – переспросила Мэтти.

– Квадроцикла. Это как маленькая машина, но с большими колесами, чтобы ездить по пересеченной местности. Есть у него такая? – спросил Си Пи.

– Нет, – ответила Мэтти. – Я… никогда не видела.

Теперь, когда она задумалась об этом, ей стало ясно, что у мужа должна быть машина. Как иначе он смог притащить вчера такую тяжесть? И как она могла поверить, что Уильям привез все это на санках?

Если у него была машина, он, само собой, позаботился, чтобы жена не знала о ее существовании, а ключ от машины наверняка висит на кольце с ключами. А кольцо у него при себе, и они никогда не получат его, пока Уильям жив.

Да и какая Мэтти польза от машины, если она ее найдет? Она же водить не умеет.

Мэтти поежилась. После схватки и быстрой ходьбы у нее выступил пот, но теперь они сидели неподвижно, и она начала замерзать. Джен это заметила и присела рядом; теперь они вчетвером сидели на плоской части валуна. Джен обняла Мэтти за плечи и притянула к себе.

– Ты одета не по погоде, – сказала она и растерла Мэтти руку. – А через несколько часов стемнеет. Нам нужно найти безопасное место, поставить палатки и развести костер.

– Надо подняться в пещеры, – проговорил Си Пи. – Те, где мы видели следы.

Мэтти похолодела.

– Вы… поднимались… в пещеры?

– Да, – ответил Си Пи, и его глаза загорелись от восторга. – Мы видели ту странную пещеру, о которой ты рассказывала, где кости разложены кучками. Я сделал столько классных фоток на телефон! А у Гриффина фотографии еще лучше, он снимал на фотоаппарат.

– Нет, – пролепетала Мэтти.

Горло ужасно саднило. Она произносила слово и видела над собой взбешенное лицо Уильяма, снова чувствовала его руки на горле. Но она должна была им сказать, снова предостеречь их.

– Нет… нет. Зверь… предупредил. Туда нельзя.

Идиоты. Какие же они идиоты! Она же говорила, что нельзя идти за зверем, нельзя играть в игры, в которых они ничего не смыслят! А они не послушали.

Раздался яростный рев, будто зверь услышал их разговор или учуял их запах. Звук раздался далеко, но Мэтти все равно не чувствовала себя в безопасности.

– Что это было? – выпалила Джен.

Кажется, она совсем не боялась. Ее лицо выражало любопытство и даже восторг, совсем как у Си Пи.

– Зверь, – ответила Мэтти и встала так быстро, что у нее закружилась голова. – Прячьтесь.

– Зверь? Тот самый, что оставил следы? Хочу его увидеть, – сказал Си Пи.

– Да нет же… нет!

Мэтти захотелось хорошенько его встряхнуть. Что за человек видит пещеру с костями и внутренностями и говорит: я так хочу увидеть зверя, который расчленил столько других зверей?

– Не надо… Он тебя убьет.

– Но он же тебя не тронул? Ты сказала, что видела его. Что он приходил к твоему дому.

Зверь снова заревел, но в этот раз рев звучал иначе. Громче и свирепее. Эхо окружило их, разнеслось среди деревьев, зазвенело в лесу и в ушах Мэтти; ей пришлось зажать их руками в варежках, иначе звук проник бы в голову да так там и остался.

Она сбилась в комок и зажмурилась, почти не слыша криков трех своих спутников, – а те кричали удивленно и взволнованно. Через несколько секунд рев стих, хотя в воздухе что-то осталось – отголосок зла, от которого Мэтти захотелось спрятаться навек и никогда больше не переступать дорогу зверю.

– Вот это да! – воскликнул Си Пи.

Джен улыбалась, и даже Гриффин выпрямился и оглядывался кругом с горящими от восторга глазами.

Си Пи держал на вытянутой руке какой-то предмет. Плоский, черный – Мэтти никогда не видела ничего подобного. Он поднес его к лицу и постучал по нему. Через секунду рев зверя раздался изнутри этого предмета.

– Прекрати, – попросила Мэтти.

Ей хотелось кричать, но тяжело было даже говорить; она рисковала совсем потерять голос. Она замахала руками, пытаясь объяснить без слов.

– Почему? Это же потрясающе! Не думал, что удастся записать его рев. Может, даже видео снимем, – ответил Си Пи.

Ну как ему объяснить? Как донести? Мэтти почти не могла говорить, а они не хотели слушать. За ними гнался Уильям, а теперь погонится и зверь. И не останется такого места на горе, где они будут в безопасности.

Глава десятая

Джен заметила ее смятение и схватила Мэтти за запястья, чтобы она перестала махать руками.

– Я вижу, ты пытаешься нам что-то объяснить, но сейчас тебе лучше молчать. Мне больно тебя слушать. Может, напишешь?

Мэтти покачала головой.

– Не… умею… писать.

Это было не совсем так. Она умела писать – точнее, Саманта умела. Она смутно припоминала, как Саманта корпела над прописями за кухонным столом, но это было так давно, а сейчас она вряд ли смогла бы написать что-то внятное.

– Зверь… злится, – прохрипела Мэтти. Она чувствовала, что голос вот-вот пропадет, но они должны были ее услышать. – Не… приближайтесь к нему. Он… будет… охотиться на нас, потому что… пещеры.

Звук своего охрипшего голоса был ей ненавистен; она лепетала, как ребенок, не умеющий говорить. Но как еще донести самое важное – что они должны опасаться зверя?

– Не понимаю, что это значит – «потому что пещеры», – нахмурилась Джен. – Криптид будет охотиться за нами, потому что мы побывали внутри его пещеры с костями?

Мэтти кивнула.

– Но это же абсурд. Это не человек. Животное не рассуждает как человек.

Мэтти захотелось кричать. Даже Джен, казавшаяся ей благоразумной, не воспринимала ее всерьез. Они готовы были поверить в существование неведомого зверя, но никак не хотели поверить, что зверь этот умеет мыслить и рассуждать.

– Не… как… человек. Но… и… не… как… зверь. Он… нас… предупредил.

Гриффин, который до этого момента не следил за разговором, вдруг произнес:

– Ты сказала, что он оставил отметины около хижины как предостережение, потому что вы ходили в пещеру.

Мэтти снова кивнула, хотя вид Гриффина и его речь ее встревожили. У него заплетался язык, а взгляд не фокусировался.

– То есть теперь, когда мы – я, Джен и Си Пи – поднимались в пещеру, хотя криптид предупредил тебя, что этого делать нельзя, он придет за нами – за всеми нами?

Мэтти опять кивнула. Ей казалось, что у нее отвалится голова, если она продолжит так кивать. Ну хоть кто-то из них понимает, в чем дело, или пытается понять. Кроме того, ей не нравилось слово «криптид», которое они все время повторяли; это слово звучало недостаточно зловеще, а зверь был зловещим и должен был внушать страх.

– Значит, за нами гонятся псих с лопатой и криптид? – сказал Си Пи. – И что же нам делать? Тут сеть не ловит, Гриффин серьезно пострадал, а наша единственная защита – маленькие нейлоновые палатки.

Мэтти думала об этом с тех пор, как услышала рев зверя. Кто-то должен был спуститься с горы и позвать на помощь – кто-то один, а лучше пусть они уходят вместе.

– Вы… берите… Гриффина. Идите… вниз. Уильяму… нужна… я.

Если Мэтти останется, друзья будут в безопасности и Уильям их не тронет. Его интересует только одно: он хочет вернуть жену. Зверь же последует за ними с Уильямом, потому что запомнил их запах и даже знает, где они живут. Три незнакомца смогут спастись, а Мэтти надо будет лишь подумать о том, как не попасться Уильяму, пока они не вернутся с полицией.

– Ни за что, – отрезала Джен. – Даже не думай. Мы не оставим тебя здесь с похитителем.

Похититель. Вот кто такой Уильям. Ну разумеется. Он похитил ее, хотя Мэтти этого не помнила. Она лишь помнила, что он залез в окно – окно ее спальни. Впервые кто-то произнес слово «похититель» вслух и открыто признал, что с ней случилось.

– Приведите… полицейских, – прохрипела Мэтти. – Они… арестуют… Уильяма.

– Да пока мы спустимся и вернемся, он тебя на сто маленьких кусочков порубит! – воскликнула Джен. – Мы же знаем, что он убийца.

Она поспешно зажала рот рукой; глаза расширились от ужаса.

– Прости, – сказала Джен. – Прости, я такая идиотка. Забыла, с кем разговариваю. Это все стресс.

– И почему ты в стрессе, интересно? – выпалил Си Пи. – Не потому ли, что мы все умрем?

– Мы не умрем, – возразил Гриффин. Он еле ворочал языком. – Но мне нужно поспать, прежде чем мы побежим.

– Тут нельзя спать. Открытое место, – заметила Джен и повернулась к Мэтти. – Ты сказала, что к пещерам у поляны идти нельзя. А есть тут другие пещеры, где можно укрыться?

Они выжидающе смотрели на нее. В тот момент Мэтти особенно остро ощутила ограничения своей жизни в хижине; она прожила там больше десяти лет и совсем не знала, что находится рядом.

– Я… не… знаю. Уильям меня… никуда не пускал.

Она замолчала. Слишком долго было объяснять, что Уильям не разрешал ей никуда ходить одной.

Джен пристально смотрела на Мэтти, и той вдруг стало стыдно. Как она могла объяснить этой девушке, такой свободной, легкой и независимой, что мужчина мог продержать ее взаперти столько лет? Как объяснить, что спустя некоторое время она сама позволила ему держать себя взаперти? Мэтти должна была бороться. Должна была пытаться убежать. Должна была продолжать попытки, а не мириться с судьбой.

Джен взяла Мэтти за руку и крепко ее сжала.

– Ты не виновата в том, что случилось. Ты была ребенком, когда он тебя забрал.

– Тебе было восемь лет, да? – уточнил Си Пи. – Так в новостях говорили.

Мэтти хотела спросить, что еще они знали, что еще говорили в новостях и слышали ли они что-то о Хезер, но Джен бросила на Си Пи испепеляющий взгляд, и тот снова принялся стучать по своей плоской черной коробочке.

Лес снова – уже в третий раз – огласил рев; он был протяжнее и громче двух прежних. Мэтти закрыла уши, и в этот раз чужаки сделали то же самое. Она сжалась в комок, пытаясь закрыться от звука, все равно проникавшего сквозь толстые варежки, и тут ей пришла странная мысль. Рев звучал немного иначе. Когда зверь нашел добычу в лесу, он издал торжествующий рык; когда проследил за Мэтти до хижины, звук был разгневанным, предостерегающим. Но в этом реве, хоть он и принадлежал разгневанному зверю, слышалось что-то еще. Что же?

Боль. Боль и… неужели страх?

– Капкан, – прошептала Мэтти и даже не заметила, что произнесла это вслух, пока другие к ней не повернулись. – Капкан… Уильяма. Медвежий. На зверя.

Мэтти казалось, что зверь чересчур умен и не попадется в капкан или тот окажется маловат для такого великана, но, видимо, он все-таки ступил в него.

– Этот маньяк поставил медвежий капкан на криптида? – Си Пи был в ярости. – Мы, вероятно, имеем дело с научным открытием века, а он хочет поймать его и повесить его голову на стену?

– Думаешь, он попался? – спросила Джен. – Или упал в яму?

– Если так, нам это только на руку, – ответил Гриффин. Он выговаривал слова вдвое медленнее обычного, и ему явно стоило большого труда оставаться в сознании. – Мы можем найти укромное место, разбить лагерь и не волноваться, что зверь нас найдет.

– Да, но мы же точно не знаем, – возразила Джен. – Где он… где Уильям поставил капкан?

– На оленьей тропе… от хижины к ручью, – прохрипела Мэтти и показала в ту сторону, откуда они пришли.

– Значит, с противоположной стороны, – вздохнула Джен. – Я бы хотела удостовериться, что животное поймано, но возвращаться туда, где живет псих с лопатой, не очень-то разумно.

– С лопатой и ружьем, – добавила Мэтти.

А еще с ножами, гранатами и другим всевозможным оружием; вы даже не представляете, сколько всякого у него есть.

Тут Мэтти поняла, что Уильяму даже необязательно идти за ними по лесу. Он может выследить их с расстояния и застрелить из винтовки; может забраться на уступ выше того места, где они сидели, и сбросить им на головы гранаты.

– Вам надо… уходить, – произнесла она и встала. – Спуститься с горы.

Си Пи убрал черную коробочку и достал из кармана другой предмет – компас. Он пристально посмотрел на него.

– Проблема в том, что мы идем в другую сторону. Так мы с горы не спустимся. Путь на вершину лежит на запад, а к подножью – на восток. Мы все это время шли на запад.

– А если пойти на восток, мы встретим Уильяма, – добавил Гриффин.

– Значит, придется обойти его кружным путем, – заявила Джен.

– Как? Все наши следы видны на снегу, – ответил Си Пи и показал на протоптанную ими тропу. Ее нельзя было не заметить.

Мэтти с надеждой взглянула на небо. Если начнется снегопад, следы заметет. Но на небе не было ни облачка.

– Надо… попробовать, – сказала она. – Здесь оставаться нельзя.

– Саманта права, – поддержала ее идею Джен, и Мэтти снова вздрогнула, услышав имя, которым ее так долго никто не называл. – Надо попробовать. Глядишь, повезет. Может, мы основательно вырубили того Уильяма и он не сможет нам навредить.

– Ты же не думаешь, что мы его убили? – спросил Гриффин.

Он говорил так тихо, что Мэтти едва разобрала слова.

– Если и так, мир ничего не потерял, – сказала Джен. Ее голос был веселым, но в глазах промелькнуло смятение. – И даже если он не умер, вряд ли сообщит о нападении властям.

– Нет, он просто убьет нас, – пробормотал Си Пи.

Он явно шутил или пытался шутить, но Мэтти кивнула.

– Да. Он убьет нас, – подтвердила она и пристально на них посмотрела; хотела убедиться, что они поняли. Преодолевая боль – напоминание о последнем разе, когда Уильям ее касался, – она добавила: – Вы… забрали меня. Я… его… жена. Значит, вас надо… наказать.

Они должны были понять, хоть и проигнорировали ее предостережения насчет зверя в лесу. Если бы Уильям не потерял сознание после удара камнем, он бы погнался за ними. Он бы погнался за ними и восстановил справедливость в своем понимании. Людские законы были для него не писаны; он жил по своим правилам. Не считал себя частью общества. По мнению Уильяма, чужаки вторглись на его гору, а на его горе законом было его слово.

– Нельзя просто взять и убить тех, кто поступает, как ему не нравится, – сказала Джен.

– Ему можно, – ответила Мэтти.

Джен вытаращилась на нее.

– Тем более надо скорее уходить. – Си Пи сверился с компасом. – Я буду посматривать на телефон, вдруг сигнал появится. Тогда вызовем спасателей, чтобы не пришлось идти пешком всю дорогу. Саманта, если они узнают, что ты здесь, тут будет столпотворение, вертолеты с телеканалов и все такое прочее. А пока давайте идти на восток. Или на юго-восток, чтобы не приближаться к хижине.

Он подхватил Гриффина под руки. Тот изо всех сил старался не уснуть, но голова его болталась, а глаза закатились. Нет, не надо им никуда идти. Надо найти укрытие, где Гриффин смог бы поспать.

В лесу за их спиной затрещали ветки; эхо разнеслось кругом. Хрусть, хрусть, хрусть. Хрусть, хрусть, хрусть. Мэтти замерла, сердце билось просто оглушительно, и она боялась, что зверь его услышит.

– Что это? – спросила Джен.

– Зверь, – ответила Мэтти.

– Криптид? – Си Пи обернулся, по-прежнему поддерживая Гриффина. Он посмотрел в лес, туда, откуда они пришли. – Черт. Не могу достать телефон и сфотографировать. Джен, достань свой.

– Нет, – возразила Мэтти и слегка подтолкнула его. – Уходим.

– Но я хочу…

– Уходим, – повторила она и пожалела, что не может крикнуть.

Треск веток приближался, но Мэтти не смогла бы определить точное расстояние до зверя. На горе была странная акустика: из-за тишины усиливались все звуки.

Снова раздался вопль, и Мэтти невольно попятилась. В этот раз кричал не зверь, а человек; в этом крике слышалась такая страшная боль, что кровь стыла в жилах. Мэтти вся покрылась гусиной кожей.

Кажется, кричал Уильям. И, кажется, он умирал.

Значит, это не зверь попал в капкан; или попал, но быстро освободился. Тогда он вряд ли серьезно поранился, и уже ничего не помешает ему их преследовать.

– Кажется, это… – начала было Джен и замолчала.

Все поняли, кто кричал, и все знали, что означал этот звук. Слова были излишни. Осознание отразилось на их лицах.

– Что делать? – спросил Си Пи. – Кажется, на него напали.

Впервые он не радовался перспективе встретиться с незнакомым зверем. Его голос дрожал.

– Может, помочь ему? – спросила Джен.

«Помочь? – подумала Мэтти. – Должны ли мы помогать человеку, который похитил меня, убил мою мать, годами избивал меня и напал на этих людей без всякой причины?»

– Да пошел он, – пробормотал Гриффин. Его речь по-прежнему путалась, но Мэтти разобрала слова.

Все повернулись к ней, и она поняла, что от нее зависит окончательное решение.

– Уходим, – сказала Мэтти.

Возможно, ей померещилось, но, кажется, они испытали облегчение оттого, что не придется вновь встречаться с Уильямом или зверем, который вдруг из любопытного объекта исследований превратился в угрозу.

Они медленно двинулись дальше. У Мэтти возникло дурное предчувствие; она все время поглядывала через плечо.

– А мы его услышим? – спросила Джен, когда Мэтти оглянулась в четвертый раз.

Та покачала головой.

– Только… если он сам захочет.

Джен скептически взглянула на нее.

– Зверь, который издал этот звук, этот рев, должен быть очень большим. Вряд ли он сможет подкрасться незаметно.

В памяти Мэтти всплыла та страшная ночь, что она провела в лесу одна, и женщина вспомнила, как только в последний момент поняла, что зверь за ней крадется.

– Сможет, – ответила Мэтти.

Джен с любопытством взглянула на нее.

– Ты как будто уверена.

Мэтти кивнула, но не стала объяснять. Ей было слишком трудно говорить.

Си Пи снова сверился с компасом, который держал в левой руке. Правой он обвил Гриффина; тот еле держался на ногах. Вдруг они остановились; Мэтти и Джен шли на несколько шагов позади, и из-за маленького роста Мэтти не увидела, почему они встали.

– Черт, – ругнулся Си Пи.

– Что там? – спросила Мэтти.

Тропа уходила вперед на несколько шагов и заканчивалась резким обрывом.

– А нам надо туда, – сказал Си Пи, осторожно опустил Гриффина, и тот сел на снег. – Юго-восток там. Но если у вас нет альпинистского оборудования, придется повернуть обратно и искать другую дорогу.

– А если пойти по краю скалы? – спросила Джен.

– Тут тропа идет с востока на запад, – ответил Си Пи. – Мы можем пойти на восток, нам туда и нужно; но, судя по всему, именно там сейчас огромный монстр раздирает на части мужика, который пытался убить нас лопатой. А можем пойти на запад и попасть на вершину, где живет чудище, но дом и полиция совсем в другой стороне.

– Сарказм необязателен, – заметила Джен. – Я просто задала вопрос.

– Тупой вопрос, – припечатал Си Пи.

– Иди ты, – выпалила она. – А ты что предлагаешь сделать? Спрыгнуть с горы и очутиться у ее подножия мы не можем, поэтому есть два варианта: пойти в одну сторону или в другую.

– А с каких пор вы меня рулевым назначили?! – вскипел Си Пи и указал на Мэтти. – Почему она не покажет дорогу? Она жила здесь много лет.

Мэтти вздрогнула и почувствовала, что ей хочется спрятаться, уйти в свою раковинку и не слушать, как они ссорятся. За криками всегда следовали побои. А за побоями – боль.

– Не вмешивай ее в этот глупый спор, – проговорила Джен. – Она же сказала, тот ублюдок ее из хижины не выпускал. Она жертва похищения, черт возьми. Откуда ей-то знать, куда идти?

Лицо Си Пи стало таким же пунцовым, как у Джен.

Предостережение. Это предостережение. Не спорь с ним. Не противоречь ему. Не надо.

– Не надо, – сказала Мэтти девушке, потянула ее за рукав и попыталась оттащить подальше. Но споткнулась о торчащий из снега корень и упала на копчик; все вокруг закружилось, и тело пронзила боль.

Однако Мэтти все равно продолжала отталкиваться ногами, пыталась найти опору и отползти от них подальше – подальше от криков, шума и угрозы понести наказание за то, что не подсказала им, куда идти и что делать.

Си Пи изменился в лице.

– Эй, что с тобой?

– Ты кричал, дурень, – ответила Джен намного тише и мягче; в голосе слышалась уже не ярость, а ласковый упрек. – И я кричала. Прости, Саманта. Прости, что напугали тебя.

Джен присела в снегу и протянула руку, словно пытаясь приманить маленького испуганного зверька.

– Все хорошо. Не бойся, все в порядке.

– Он хотел тебя… ударить, – прошептала Мэтти, переводя взгляд с Джен на Си Пи и обратно на Джен. – Наказать.

Си Пи возмутился:

– Я никогда не стал бы бить девчонку! Или женщину, раз на то пошло. Ты за кого меня принимаешь?

– Думаю, ты тут ни при чем, – тихо ответила Джен. – Она равняет всех мужчин по нему.

Сердце Мэтти все еще бешено колотилось в груди, но паника потихоньку отступала. Она взглянула на Джен и увидела в ее глазах то, что заставило ее отвернуться и устыдиться.

Жалость.

Девушка ее жалела.

Из-за этого все, что ей пришлось вытерпеть, почему-то представилось в еще более ужасном свете; накопленные за годы боль и страх расцвели с новой силой.

– Прости, – сказала Мэтти. – Я… я не…

– Все хорошо, – повторила Джен. – Все в порядке.

– Надо найти место отдыха, – проговорил Си Пи. – У нас уже крыша едет. Я не помню, когда ел в последний раз, а Саманта и Гриффин еле на ногах держатся.

– Только… не в пещеру, – сказала Мэтти.

Она не знала, как спуститься с горы, но одно знала точно – в пещеры им нельзя.

– Думаешь, лучше столкнуться с маньяком и его лопатой? – поинтересовался Си Пи.

– Нам придется пойти в ту или другую сторону, – ответила Джен, – и лучше, если при этом мы будем двигаться с горы, а не в гору.

Они повернулись к Гриффину, чтобы спросить совета у него, но его глаза были закрыты.

– Гриффин! – Джен опустилась перед ним на колени и похлопала его по щеке. – Гриффин, очнись.

Его глаза чуть приоткрылись, но это явно стоило ему больших усилий.

– Спать хочу.

– Пока нельзя, – ответила Джен. – Давай же, надо вставать. Тут небезопасно.

«Нигде не безопасно», – подумала Мэтти, но, глядя, как Джен и Си Пи пытаются заставить Гриффина встать и идти, поняла, что у них нет иного выбора, кроме как найти укрытие, остановиться и отдохнуть.

Но только не здесь. Здесь мы на виду. И Уильям слишком близко.

Конечно, Уильям мог быть уже мертв, убит зверем, разъяренным оттого, что угодил в его капкан. Даже если он не умер, то наверняка тяжело ранен. Он не сможет погнаться за ними, по крайней мере пока.

Волосы на затылке у Мэтти встали дыбом. Она по-прежнему сидела в снегу, но подтянулась, опираясь о ствол дерева. Встала, прильнула к дереву, огляделась.

Кто-то был рядом.

Кто-то за ними следил.

Лес затих – как всегда, когда зверь находился поблизости.

Джен и Си Пи громко уговаривали Гриффина проснуться и встать.

– Тихо, – шикнула на них Мэтти.

Она взглянула на густой полог сосен над головой и поняла, что для зверя лучшего укрытия не найти – маскировка, которая даже зимой никуда не денется.

Друзья, кажется, ее не слышали.

– Ти… тихо, – повторила Мэтти, и голос ее прозвучал намного громче, чем ей хотелось бы.

Они прекратили возиться и шуметь, а Джен спросила:

– В чем дело?

– Он рядом, – прошептала Мэтти.

– Криптид? – уточнил Си Пи.

Мэтти прижала палец к губам и жестами показала, что им нужно помочь Гриффину встать. Она не понимала, зачем пытается хранить молчание, ведь зверь наверняка мог их унюхать, но инстинкт подсказывал, что при столкновении с опасностью необходимо быть маленькой и незаметной.

Джен подошла к Мэтти, хотела ей помочь, но та покачала головой. Колени по-прежнему дрожали, но идти она могла, по крайней мере отталкиваясь от деревьев, как делала тогда, ночью, когда Уильям бросил ее в лесу. Гриффин, напротив, был без сознания, а в одиночку Си Пи унести его бы не смог.

Им нужно опередить меня, и тогда они будут в безопасности. Зверю нужна я, мы с Уильямом. Он же для нас оставил предупреждение.

Но откуда ты знаешь, что ему нужна только ты? Ведь они тоже побывали у него в пещере.

У Мэтти застучали зубы. Язык во рту отяжелел и не ворочался. Она не знала, что делать. Не знала, как спасти их всех и даже себя.

Она показала вдоль края скалы на восток – Си Пи сказал, что нужно идти туда. Если они пойдут по краю обрыва, то вскоре дойдут до места, где можно будет свернуть на юг. Может, они даже найдут ручей. Она знала наверняка, что ручей впадает в реку, а река выведет их к подножию горы. К тому же, если они дойдут до ручья, Мэтти будет знать, как обойти хижину и избежать встречи с Уильямом.

Си Пи потащил Гриффина, но Джен не двинулась с места. Она уставилась на Мэтти.

– Что ты делаешь? – прошептала она.

Мэтти махнула рукой, показывая, в какую сторону им следует идти.

– Нет, – сказала Джен. Говорила она тихо, но в голосе слышалась ярость. – Даже не думай жертвовать собой, чтобы спасти нас, или пытаться его отвлечь. Или ты идешь с нами, или никто никуда не пойдет.

Мэтти сжала кулаки. Почему они ее не слушают? Почему не хотят, чтобы она им помогла? Они же ей помогли. Спасли ее от Уильяма. Теперь Мэтти хотела ответить добром на добро, а они уперлись и не желали принимать помощь.

– Ступайте, – прошептала она.

Джен покачала головой, а Си Пи произнес:

– Ну уж нет.

Мэтти рассерженно сжала губы. Зубы стучали в закрытом рту. Зверь подобрался близко. Она его чувствовала. Она взглянула на сосны, выискивая его в ветвях.

И увидела глаза зверя. Тот смотрел прямо на нее.

Мэтти перестала дышать, попятилась, отпустила дерево. Зверь был прямо над ними.

Она не знала, как монстр сумел залезть так высоко, учитывая его гигантские размеры, но ему это удалось. Не знала, как он подобрался так близко, не издав ни звука. Ветки трещали совсем в другом месте.

Он умеет передвигаться бесшумно, если захочет. Он следил за тобой в лесу, а ты даже не поняла. Ты услышишь его, только если он сам пожелает.

Мэтти видела только глаза зверя, и даже те не могла разглядеть как следует – не могла сказать, какого они цвета и формы; они просто поблескивали в вышине.

– В чем дело? – прошипела Джен.

– Идите, – еле слышно произнесла Мэтти и попятилась, отгоняя их назад и по-прежнему глядя зверю в глаза. – Уходите! Скорее!

Си Пи поднял голову, прищурился.

– Он там?

Мэтти чуть не застонала от досады.

Кажется, у этой троицы начисто отсутствует инстинкт самосохранения. Я же сказала «уходите скорее», а не «оставайтесь и привлеките внимание чудища»!

Наконец Джен уловила ее настрой и жестами показала Си Пи, что надо уходить. Они заковыляли прочь, таща за собой Гриффина, а Мэтти медленно попятилась, не сводя взгляда с чудища.

«Мы не желаем тебе зла, – подумала она. – Пожалуйста, не тронь нас».

Зверь не пошевелился. Мэтти продолжала смотреть ему в глаза, но в конце концов ей пришлось отвернуться, иначе она свалилась бы с края скалы.

Но прежде чем отвернуться, она кое-что заметила, и легкие сжались, словно ее ударили под дых.

На нее смотрели не два глаза, а четыре.

Глава одиннадцатая

Мэтти захромала следом за тремя новыми знакомыми. Они шли вдоль края утеса; тропа тянулась и исчезала за поворотом.

Почему они на нас не напали? Мы слабы и ранены. Если зверь настолько умен, что проследил за нами в лесу, он должен понимать, что мы легкая добыча.

Но у нее не было ответов. Она лишь знала, что зверь их отпустил. Но не могла избавиться от ощущения, что лучше бы он напал, что им уготована еще худшая участь.

– Смеркается, – сказал Си Пи. Он натужно дышал. – Не хочу ставить палатки при лунном свете.

И действительно, уже начало темнеть. Мэтти и не заметила, как село солнце. Она думала лишь о том, что видела. Хотя, может, ей и показалось.

Два зверя, а не один? Как это возможно?

И откуда они взялись? Мэтти с Уильямом жили на этой горе много лет и никогда не видели здесь никаких монстров. Как могли два подобных чудища появиться внезапно, буквально из ниоткуда?

Ты знаешь, что сказал бы Уильям. Что это демоны, они явились, чтобы испытать нас.

Но Мэтти в демонов не верила.

Вдруг в тишине раздался выстрел.

Они резко остановились, словно услышав приказ; точнее, Мэтти, Джен и Си Пи остановились, а Гриффин повис между друзьями. Мэтти обернулась, не сомневаясь, что сейчас увидит Уильяма, преследующего их с ружьем.

Но позади никого не было, лишь их собственные следы на снегу, скала и деревья, тянувшиеся вдоль края утеса, насколько хватало глаз.

– Стреляли далеко, – проговорила Джен и указала в сторону. – Кажется, там.

Если Уильяму хватило сил дойти до хижины и взять винтовку, значит, зверь не так сильно его покалечил, как думала – надеялась – Мэтти.

(Умри, ну почему ты не можешь просто умереть, ты убил мою мать и украл меня, я хочу, чтобы тебя не было.)

– Поспешим, – сказала Мэтти.

Если они отойдут чуть дальше, тьма скроет их следы и Уильяму будет сложнее их найти.

– Мы не можем идти быстрее, – ответил Си Пи. – Если ты не заметила, наш друг ударился головой и не может передвигаться самостоятельно.

– Хватит с нас твоей язвительности, Си Пи, – бросила Джен. – Она тревожится, только и всего.

– А я, думаешь, не тревожусь? – буркнул Си Пи. – Мы поднялись на гору ради науки, а очутились в фильме ужасов с чудовищем и неубиваемым маньяком-деревенщиной с винтовкой!

Джен что-то ответила, но Мэтти не слушала. Она все время оглядывалась и высматривала силуэт Уильяма на тропе.

С наступлением темноты похолодало, но Мэтти по-прежнему не видела облаков. Уильям не заметит их следы, только если ночью пойдет снег. Без свежего слоя снега их будет легко найти по протоптанной тропе.

А зверь, вероятно, сможет выследить нас по звуку и запаху; от него вообще никак не укрыться.

Желудок скрутило. При мысли об Уильяме или звере, которые могли их догнать, Мэтти затошнило. Оба пугали ее, и неизвестно, кто больше.

Уильям. Если Уильям тебя догонит, тебе до конца жизни быть в аду. А зверь убьет мгновенно.

Или звери. Возможно, тебе не почудилось, и их действительно двое.

Мэтти не знала, далеко ли они отошли от того места, где на них напал Уильям. Знала, что они обошли круг, поскольку уходили от Уильяма в направлении пещер, а теперь возвращались от пещер к хижине. Может, они уже миновали хижину.

– Ну все. – Си Пи остановился так резко, что Джен еле удержала Гриффина, который чуть не опрокинулся вперед. – Я больше не могу.

– Тут нельзя оставаться, – сказала Джен, прежде чем Мэтти успела открыть рот. – Мы на самом виду.

Они стояли посреди тропы, но слева, ближе к лесу, высилась груда валунов, а сверху нависал полог из сосен. Справа отвесная скала по-прежнему уходила вниз, в пропасть. Мэтти задумалась, скоро ли они дойдут до ручья, проходившего недалеко от хижины. Ей казалось, они далеко отошли от места, где она жила.

– Тут есть где спрятаться, – заметил Си Пи.

Мэтти поняла, к чему он клонит: валуны действительно могли послужить укрытием, к ним можно привалиться. Но их все равно будет легко увидеть и обнаружить, поскольку от тропы в снегу до валунов было всего несколько шагов.

– Дальше идти нельзя. Даже если мы будем тащить Гриффина вдвоем, нам не удастся убежать от этого мужика – у него может быть ружье.

– Значит, ты предлагаешь засесть здесь и ждать, пока он найдет нас и пристрелит во сне? – спросила Джен.

– Надо поставить палатки. Скоро станет совсем темно.

– Нельзя ставить палатки здесь. Ты с ума сошел? Надо увести отсюда Гриффина и как можно скорее найти зону покрытия. Он уже полчаса не приходит в сознание. Нужно вызвать вертолет.

– Джен, мы не можем идти и идти, пока все не упадем замертво.

«Почему?» – хотелось спросить Мэтти. Когда Уильям бросил ее в лесу, она именно так и поступила. И если бы Си Пи понимал, какая опасность им грозит, он не стал бы предлагать останавливаться.

Мэтти понимала, что все они устали и проголодались, включая ее саму, но не могла вообразить, будто в палатке они будут в безопасности.

Она помнила, что такое палатка: у них с Хезер была детская палатка, розово-фиолетовая, для малышей, чтобы забегать в нее, прятаться и выбегать обратно; они ставили ее во дворе. Даже если палатки Джен и Си Пи крепче ее старой детской, они все равно сделаны из ткани, а ткань не устоит перед когтями и пулями.

– Я должен что-то съесть, иначе тоже упаду в обморок, – признался Си Пи. – Отпусти его.

– Мы не можем бросить его в снегу, – ответила Джен, продолжавшая придерживать Гриффина за плечо, хотя Си Пи его отпустил. – У него будет переохлаждение.

– Погоди. – Си Пи снял свой огромный рюкзак и порылся внутри. Достал какой-то небольшой предмет – в темноте Мэтти не различила, что это, – и помахал им у Джен перед носом. – Заверни его в это. Всегда ношу с собой на экстренный случай.

– Отличная идея, – похвалила Джен.

– Смотри-ка, она назвала мою идею отличной, – сказал Си Пи Мэтти. – Надо отметить этот день в календаре.

– Разверни его, тупица, – оборвала его Джен и отдала ему предмет.

– О, теперь снова все нормально, – ответил Си Пи, снял обертку и развернул то, что было внутри.

Это оказалось большое серебристое одеяло: даже в сгущающихся сумерках оно сильно блестело.

– Термоодеяло, – пояснил Си Пи в ответ на вопросительный взгляд Мэтти. – Выглядит как обычная фольга, но помогает хранить тепло и совсем не занимает места в рюкзаке.

Джен и Си Пи осторожно завернули друга в одеяло и опустили на снег, прислонив к одному из валунов. Гриффин не двигался и не протестовал. Его глаза были закрыты; он был без сознания.

Мэтти поежилась. Они перестали двигаться, солнце зашло, и женщина впервые осознала, как сильно замерзла и как совершенно не готова к ночевке в лесу. Уже второй раз за пару дней.

(Представь, как Уильям разочаруется, если ты умрешь от холода, а не от его руки.)

Я не умру. Я спущусь с горы. Спущусь и расскажу людям, что он сделал со мной и с моей матерью.

Си Пи и Джен рылись в рюкзаках. Си Пи достал несколько предметов и бросил их на снег.

– Возьми что-нибудь, поешь, – предложил он Мэтти. – Ты, наверно, сильно проголодалась.

Мэтти взглянула на разнообразные упаковки. Это была готовая еда; давно она не видела ничего подобного, и все упаковки были ей незнакомы, кроме одной.

Даже в сгущающихся сумерках она отчетливо видела название на упаковке – белые буквы на темном фоне.

«ХЕРШИЗ».

– Можно… можно мне это? – спросила она и указала на шоколадку.

– Бери, что хочешь, – ответил Си Пи. Взял шуршащий пакетик, разорвал его и стал запихивать в рот что-то хрустящее.

– Обязательно есть, как корова, жующая траву? – проворчала Джен. – Ради бога, ешь с закрытым ртом.

Мэтти робко взяла шоколадку. Нащупала сквозь обертку квадратики и внезапно вспомнила, как разламывала большую плитку на кусочки, раскладывала их на салфетке на столе и ела по одному. Она почти ощутила вкус шоколада на языке, почувствовала бархатистость тающей плитки за щекой. Поднесла шоколадку к носу и понюхала. Из-под обертки доносился слабый сладкий аромат.

Чтобы открыть упаковку, пришлось снять варежки, и руки почти сразу задрожали. Без варежек рукам было холодно, но Мэтти хотела шоколадку. Она не помнила, когда в последний раз хотела чего-то так сильно.

Несколько минут она пыталась сорвать обертку онемевшими пальцами, и наконец ей удалось отодрать самый краешек. Запах шоколада усилился и вызвал наплыв забытых воспоминаний, лавину прошлого, грозившую накрыть ее с головой.

Она стоит в коридоре в костюме Спящей красавицы с розовой лентой в волосах и держит в руках пластиковое ведерко в форме тыквы. У Хезер такое же. Хезер в костюме Белль из «Красавицы и чудовища», а мама держит в руках фотоаппарат и слепит их вспышками. «Еще разок, еще разок! Скажите “сыр”!»

Она откладывала карманные деньги, чтобы самой покупать сладости в магазине. Всегда выбирала шоколадку «Хершиз», хотя Хезер говорила, что скучно выбирать простую плитку – когда есть батончики «Риз» с арахисом и «Милки вэй».

Половинка шоколадки на крекере, сверху – горячий поджаренный маршмеллоу, сверху еще один крекер, прижать – и в рот! Бутерброд получался сладким, хрустящим и плавким, с привкусом костерка.

Мэтти аккуратно отломила кусочек плитки зубами и положила на язык. Она совсем забыла вкус сладостей. Воспоминание не шло ни в какое сравнение с реальностью.

Джен положила ей руку на плечо.

– С тобой все в порядке? Тебе больно?

Мэтти растерянно взглянула на Джен и только тогда заметила, что плачет. Горячие слезы согрели замерзшие щеки.

– Как… давно… я не ела шоколада, – прошептала она. – Я и забыла.

Ей хотелось все им объяснить, но горло по-прежнему болело и говорить было трудно. И она так злилась, что не может говорить, что первые ее моменты среди людей – других людей, кроме Уильяма, – испорчены неспособностью нормально общаться. В глубине души Мэтти боялась, что они посчитают ее тупой или слабоумной, ведь она не могла даже произнести полную фразу, не запинаясь.

– Давно ты ела шоколад? – спросил Си Пи.

– Еще до… всего этого, – ответила она. – До Уильяма.

– Двенадцать лет назад? – уточнил парень. – Так в новостях говорили.

Двенадцать лет. Мэтти догадывалась, что прошло много времени, и знала, что Уильям привез ее на гору еще ребенком, но он не праздновал дни рождения и не вел календарь. Она не знала, сколько лет прошло.

«Я потеряла детство, – подумала она. – Потеряла маму, сестру и детство».

Си Пи заговорил о новостях, и Мэтти захотела узнать кое-что еще.

– Хезер, – произнесла она. – Про нее… говорили в новостях?

– Хезер? – Си Пи взглянул на Джен.

Та покачала головой.

– Сестра, – уточнила Мэтти и постучала себя по груди. – Моя сестра.

– Про сестру они ничего не говорили, – ответил Си Пи. – Насколько я помню.

Значит ли это, что Хезер еще жива? Или она умерла и Си Пи просто невнимательно слушал передачу?

– Кажется, они упомянули только твою маму, сказали, что она… ну, ты в курсе. И говорили про тебя, мол, никто не знает, что с тобой произошло. Судя по всему, тебя считали мертвой.

– Где твое чувство такта? – возмутилась Джен.

– Я просто пересказываю, что слышал!

– У тебя его просто нет!

Тогда-то все и случилось – так быстро, что Мэтти толком не поняла, что увидела.

Громадная тень выступила из-за деревьев. Блестящие когти сверкнули в темноте. Из-за груды валунов высунулась лапа, схватила Гриффина за плечо и затащила вверх, на дерево.

Через секунду парня как не бывало; лишь эхо его крика повисло в воздухе.

На миг они замерли. Потом Мэтти попятилась, отошла на несколько шагов, высматривая зверя. Вернется ли он? Может, решил оттащить Гриффина в пещеру, а потом вернуться за ними? И в итоге все они окажутся в его коллекции?

Мэтти вспомнила свисающих с веток зверьков и представила тело Гриффина, болтающееся на ветке. В груди поднялась знакомая паника, желание спрятаться и стать незаметной, скрыться там, где нет боли и страха.

Боже, не позволяй ему прийти за мной, не позволяй ему забрать меня, я больше так не могу, я только что сбежала от Уильяма, а теперь это; что я такого сделала? Почему это происходит со мной? Почему мне нельзя просто быть счастливой и свободной?

– Гриффин! – закричала Джен, вскочила и уставилась в пространство между веток, где он исчез. – Гриффин, ответь!

Мэтти вздрогнула, услышав ее голос. Зачем она кричит? Хочет призвать зверя, чтобы он снова напал? Надо уходить. Надо бежать, пока зверь не вернулся!

Она схватила Джен за плечо и заставила ее на себя посмотреть.

– Его… нет. Зверь… забрал… его.

– Что значит «его нет»? Что он с ним сделает?

Точного ответа на этот вопрос у Мэтти не было, но она примерно представляла. Джен и Си Пи тоже должны были представлять – они же были в пещере. Знали, что зверь там хранит.

– Надо… бежать, – пролепетала Мэтти. – Пока он… не вернулся.

– О чем ты говоришь? Никуда мы не побежим. Надо догнать его, – воскликнул Си Пи. – Он понес его в пещеру, верно? Чтобы там расчленить? – Он не стал дожидаться ответа. – Оставим рюкзаки здесь, возьмем только еду и воду. Можно спрятать рюкзаки между этих валунов и вернуться за ними потом. Тогда нас ничего не будет тормозить.

– Но сможет ли Саманта быстро идти? – спросила Джен.

– Она может остаться здесь с рюкзаками. Или убежать, если захочет, – отрезал Си Пи.

Последние слова он произнес таким пренебрежительным тоном, что Мэтти стало не только страшно, но и стыдно.

Неужели убегать стыдно? Неужели стыдно хотеть избежать боли?

– Пойдем! Если поспешим, догоним его прежде, чем он разорвет Гриффина на кусочки, – поторопил Си Пи Джен.

Мэтти, видимо, его больше не волновала; узнав, что она не хочет участвовать в его миссии по спасению Гриффина, он потерял к ней интерес.

Мэтти боялась сказать, что не хочет оставаться в лесу одна, потому что не сомневалась: тогда Си Пи посчитает ее трусихой.

Но ты не трусиха. Ты столько лет прожила с Уильямом и выживала каждый день, пока он окончательно умом не тронулся. Си Пи просто не знает. Он даже не догадывается, как это было.

Этот голос, кажется, принадлежал Саманте: ее сильному, прагматичному «я», что еще не до конца слилось с Мэтти, которую она знала столько лет. Саманта говорила только правду. Мэтти не была трусихой. Не была.

Си Пи не желал смириться с очевидным: они практически ничем не могли помочь Гриффину. Как вырвать его из лап такого огромного, свирепого и осторожного зверя? Все они видели его гигантские размеры, оценили длину его когтей. И никто из них не услышал, как он приближается. Они даже не заметили, что зверь был рядом и за ними следил.

Его можно услышать, только когда он хочет, чтобы его услышали.

В этот раз не трещали ветки, не было слышно натужного дыхания и рева, разносящегося по лесу. Зверь наблюдал за ними, выжидал, а потом схватил и унес самого слабого, того, кто не стал бы отбиваться. Гриффина.

Но у Гриффина есть шанс выжить; остается шанс, что зверь его не тронет. Шанс остается.

Мэтти твердила себе это, но не верила. Скорее, надеялась, хотела, чтобы все было так, загадывала желание, как маленькая девочка. Но она уже не была маленькой девочкой и знала, что такие истории редко кончаются счастливо.

Подумав о Гриффине, парне с добрыми глазами, который так хотел отправить ее к врачу и напал на Уильяма, чтобы она могла сбежать, Мэтти ощутила болезненный укол.

– Что… ты… будешь… делать? – прохрипела она, обращаясь к Си Пи.

Тот рассовывал вещи по карманам.

– Не знаю. Надо вернуть Гриффина, а дальше посмотрим.

– Но как? – не унималась она. – У тебя есть… оружие?

– Нет, я не вооружен, – ответил он. – Не думал, что придется сражаться с гигантским…

Он осекся и замолчал. Перевел взгляд на Джен.

– Мы совсем не ожидали этого. Совсем, – призналась она.

Джен не пошевелилась с тех пор, как перестала кричать и звать Гриффина.

– Я думал, это снежный человек или просто большой медведь, – сказал Си Пи. Голос его был задумчивым, но слегка подрагивал от страха. – Но это явно не медведь, ведь не бывает медведей размером со слона.

– Не понимаю, как он мог подкрасться незаметно, – недоумевала Джен. – И если он такой огромный, как удержался наверху, на ветках?

– Вот вытащим Гриффа и разглядим его как следует, – ответил Си Пи.

– Не уверена, что хочу его разглядывать, – покачала головой Джен.

Ее глаза были раскрыты широко и блестели в лунном свете.

Лунный свет. Пока Мэтти предавалась воспоминаниям о шоколаде, наступила полная темнота. Ночь была стихией зверя. И Уильяма.

– Джен, пойдем, – сказал Си Пи, схватил ее за руку и встряхнул. – Это совсем на тебя не похоже. Да, это было ужасно. Я, кажется, намочил штаны, когда увидел его когти. Но если бы эта тварь забрала кого-то из нас, Гриффин не бросил бы нас тут. Он побежал бы нас спасать. Ты это знаешь.

Уильям знал этот лес, умел охотиться. Он мог бы выследить Мэтти так же бесшумно, как зверь, забравший Гриффина.

– Знаю, – ответила Джен. – Знаю. Но… что мы можем сделать? У нас нет ружей, нет ножей. Ничего нет.

Угроза таилась повсюду: в подрагивании веток, в шевелении теней. Мэтти не могла оставаться здесь одна. Но гоняться за зверем было бы глупо, и так же глупо возвращаться к хижине и нарываться на неприятности.

– Необязательно биться со зверем, – рассудил Си Пи. – Я не собираюсь ввязываться в большую схватку на вершине горы, и тебе не советую. Мы могли бы подобраться незаметно.

Мэтти должна идти вниз, к подножию горы. Найти ручей, как и планировала. Она приведет полицию, позовет на помощь людей, а потом они вернутся и спасут Джен и Си Пи.

Если те еще будут живы.

– Думаешь, он нас не учует? Не услышит? Кем бы он ни был, его органы чувств явно острее наших, – возразила Джен. С каждым словом ее голос становился все напряженнее.

Да, лучше всего – практичнее всего – было бы кому-то из них (мне, пусть это буду я) пойти за помощью и привести людей. Когда гору наводнят спасатели, Уильям попадется в их сети, и Мэтти не придется всю оставшуюся жизнь оглядываться и ждать, что он придет и снова заберет ее.

– Что-нибудь придумаем, – сказал Си Пи. – Сперва надо выяснить, как там Грифф, может, его уже…

А ведь Уильям тебя не похищал. Ты сама открыла ему окно. Ты ему доверяла. Почему ты ему доверяла?

– А если монстр сожрет Гриффина? – пробормотала Джен. В этот раз она говорила не громко, а почти шепотом, словно боялась произносить эти слова или не хотела в них верить.

Ты сама виновата, что он тебя украл. Ты виновата, что твоей матери нет в живых.

– Нет, – Мэтти покачала головой. – Нет, нет.

– Знаю, я тоже не хочу об этом думать, – сказала Джен. – Слишком страшно.

Джен решила, что Мэтти расстроилась из-за того, что Гриффина могли съесть. И ее, безусловно, ужасала мысль, что доброго человека могут растерзать, как ту лису на снегу. Но не поэтому она качала головой и повторяла «нет». Семя сомнений проклюнулось в ее сознании, и она никак не могла его выкопать.

Ты сама виновата.

Ты виновата, что твоя мать умерла.

Уильям постучал в окно ночью, а ты не должна была открывать, должна была понять, что так делать нельзя.

– А может, он его и не съел, – возразил Си Пи. – Может, он его и не убил. Но чем больше мы стоим тут и спорим, тем больше шансов, что Гриффин пострадает.

Что же Мэтти скажет полицейским, когда доберется до города? Что она – жертва похищения? А считается ли жертвой та, что сама открыла похитителю окно; та, что не пыталась убежать? Что, если полицейские посмеются над ней, скажут, мол, она должна была лучше стараться, сильнее сопротивляться, позволить ему себя убить, а не оставаться с ним и жить в подчинении?

– Я это понимаю, – ответила Джен. – Но не знаю, что делать.

Раньше ты сопротивлялась. Ты пыталась сбежать. Поэтому он посадил тебя в Ящик. И через некоторое время ты забыла о маме и Хезер, забыла о своей прежней жизни и решила, что легче поступать, как он хочет, лишь бы не быть все время битой.

– А ведь у вас в хижине наверняка есть куча всего, – повернулся к Мэтти парень. – Мы могли бы пойти туда и взять все, что нам нужно, всяких полезных вещей для самообороны. Помню, я видел топор у поленницы.

– Нет, – отвечала Мэтти и выставила перед собой ладонь, словно отбиваясь от нападения. Си Пи серьезно хочет, чтобы она вернулась к хижине? Туда, где Уильям? Она попятилась. – Я… туда… не пойду. Там Уильям.

– Ты спятил? – воскликнула Джен. – Она наконец сбежала от похитителя, а ты хочешь, чтобы она к нему вернулась?

– Может, его там уже нет. Мы поймем, когда подойдем ближе. – Кажется, Си Пи стало немного стыдно. – Домик совсем крошечный. Если его там не окажется, возьмем, что нам нужно. У таких ребят обычно полно всякого оружия, и винтовки, и ножи, и все такое прочее. А если столкнемся с ним и у него будет ружье, по крайней мере не будем беспомощными.

«Да уж, винтовки и ножи и “все такое прочее” у Уильяма имеются, – подумала Мэтти. – У него там целый арсенал для борьбы с демонами».

– А ты уверен, что сможешь выстрелить в человека? – тихо спросила Джен. – Я бы не смогла.

Если Уильяма в хижине не окажется, если он бродит по лесу и ищет Мэтти, они могли бы взять кое-какие вещи, которые он привез из города, оружие для защиты от зверя и Уильяма. Мэтти не умела пользоваться оружием, не умела стрелять из винтовки, потому что Уильям ее не учил, но, может, кто-то из ребят знал, как это делать.

А ведь еще оставался сундук. Загадочный сундук Уильяма. Мэтти не сомневалась: там, в сундуке, есть что-то, что может им помочь, а ей – вспомнить о своем прошлом. Может, она даже узнает, что случилось с Хезер. Она могла бы сломать крышку; теперь ей не нужен ключ и не надо бояться, что Уильям увидит следы взлома и ее накажет.

– Что-то мне подсказывает: или мы его пристрелим, или он нас, – проговорил Си Пи.

Этот сундук полон тайн – тайн обо мне и моей прежней жизни. Я должна их узнать.

– Мы не пойдем туда с Самантой, – сказала Джен.

– Нет, – ответила Мэтти, по-прежнему квакая, как лягушка. – Пойдем.

Глава двенадцатая

Мэтти не думала, что они найдут ручей так быстро. Он был ее единственным географическим ориентиром: где ручей, там и капканы на кроликов; где капканы, там и оленья тропа, ведущая к хижине.

Си Пи предложил взять путь на север и двинуться в противоположную от обрыва сторону. Они с Джен бросили тяжелые рюкзаки и спрятали их между валунов, чтобы звери до них не добрались. Затем по валунам вскарабкались наверх и очутились в лесу.

Си Пи и Джен вскарабкались легко, как козочки, перепрыгивающие с уступа на уступ, а Мэтти еле поспевала следом. Тяжелые домотканые юбки стесняли движения, да и не привыкла она много двигаться. В хижине она выполняла много тяжелой работы, но ей никогда не приходилось карабкаться в гору или ходить много часов подряд. Шоколадка была вкусной, но не уняла сильные спазмы в животе. Помимо всего прочего, Мэтти устала, сердце ее разрывалось, а стоило подумать о Уильяме, Хезер и матери, как к горлу подкатывала тошнота.

Больше всего ей хотелось лечь и проспать несколько часов в надежде, что после пробуждения голос вернется в норму, а мысли прояснятся. Все произошло так быстро. Не этим ли утром она проснулась и увидела Уильяма в несвойственном ему хорошем настроении, готовящегося к охоте на зверя? Неужели всего несколько часов тому назад она вышла из хижины и обнаружила Уильяма в лесу, когда тот спорил с чужаками?

Джен и Си Пи протянули руки и помогли Мэтти преодолеть последние пару шагов и залезть на верх большого валуна. Очутившись на ровной поверхности, она сложилась пополам и попыталась отдышаться. Ей было очень трудно взбираться даже на такое небольшое возвышение. На висках выступили капли пота, Мэтти запыхалась, и ей стало стыдно за себя. Она ощущала себя неуклюжим придатком, мешающим двум друзьям быстро и беспрепятственно двигаться вперед.

Если бы не я, они могли бы побежать за другом. Из-за меня все только хуже; я их торможу и подвергаю опасности.

Мэтти хотела было открыть рот и сказать им это, но Джен похлопала ее по плечу и проговорила:

– Не торопись, успокойся. Карабкаться в таком наряде не так-то просто. Сама сшила? Выглядит, как будто сама.

– Д-да, – ответила Мэтти.

Раздался шорох, и через секунду вспыхнул огонек. «Фонарик», – подумала Мэтти. Она давно уже не вспоминала это слово.

Фонарик зажег Си Пи. Он направил луч вниз и водил им по земле.

– Что ты делаешь? – спросила Джен.

– Ищу следы, – ответил он. – Криптид не мог упасть с неба, схватить Гриффина и улететь.

– Откуда ты знаешь? – фыркнула Джен. – Мы его толком не рассмотрели.

– Это не человек-мотылек, Дженнифер, – насмешливым тоном произнес Си Пи. – Мы ищем гигантское медведеподобное существо. В отчетах именно такое описание.

Мэтти снова стало интересно, что это за «отчеты» и кто еще видел зверя, но она чувствовала, что время спрашивать об этом неподходящее.

– А знаешь, для человека, который верит в криптидов, ты допускаешь на удивление мало вероятностей, – заметила Джен. – Откуда ты знаешь, что это не человек-мотылек?

– Я тебя умоляю, – ответил Си Пи. – Мы уже это обсуждали. Человек-мотылек не смог бы существовать физически. И уважения к нашей профессии не прибавится, если верить в дурацкие городские легенды.

Мэтти потянула Джен за руку, чтобы та не спорила.

– Гриффин, – напомнила она.

Мэтти с трудом различала силуэт в темноте, но увидела, как Джен кивнула.

– Ты права. Не время спорить с человеком, который считает себя криптозоологом и при этом не верит в большинство исторических доказательств существования криптидов.

– Большинство этих доказательств липовые. Поэтому мы и здесь. Чтобы собрать реальные доказательства, – возразил Си Пи и продолжил водить по земле фонариком. – Откуда взялась эта тварь? Снег везде чистый.

– С деревьев, – ответила Мэтти.

Си Пи направил фонарик вверх, но сосновые ветки поглотили свет; тот казался слабым и бесполезным.

– Как может настолько большое существо – а он огромен, это я успел заметить, – перемещаться с дерева на дерево, не ломая ветки? Как он унес Гриффина?

– Гриффин, – снова напомнила Мэтти, подгоняя их двигаться дальше.

Почему они больше не спешили? Си Пи, кажется, задумался, пытаясь разгадать тайну зверя. Мэтти нервно взглянула на деревья. Существовала вероятность, что зверь еще был там и наблюдал за ними, ждал своего шанса забрать их тоже.

– Она права. Идем, Си Пи, – сказала Джен, схватила его за руку и потянула за собой.

Мэтти невольно поморщилась, готовясь к реакции Си Пи. Если бы она сделала то же самое с Уильямом, тот заявил бы, что они пойдут тогда, когда он будет готов, и ни минутой раньше, и непременно отвесил бы ей пощечину. Но Си Пи лишь покорно посветил фонариком и позволил Джен потянуть себя вперед.

Темные участки за границей луча вели себя странно. Мэтти не раз казалось, что она видит тень, мелькнувшую сбоку то с одной стороны, то с другой, но когда она останавливалась и вглядывалась во тьму, Си Пи светил фонариком в ту же сторону и там не было ничего, кроме деревьев.

Они шли очень долго, и наконец Мэтти услышала журчание ручья. Ее ноги замерзли, кончики пальцев онемели, хотя она была в варежках. Ей хотелось вернуться в теплую хижину, где ждал очаг, одеяло, чашка горячего чая.

И монстр, поджидающий тебя в спальне? Ну уж нет, эта хижина – вовсе не убежище!

Мэтти встряхнула головой, пытаясь освободиться от мыслей об Уильяме. Если он там, в хижину она заходить не будет. А если его там нет, запрет дверь и не откроет ему, то есть сделает все то же самое, что он сделал с ней.

И тогда, может быть, зверь схватит его. Спустится с деревьев и заберет, как забрал Гриффина.

Мэтти знала, что по берегам ручья деревья не растут и стоит им выйти из леса, как они окажутся на виду.

– П-подождите, – сказала она.

Си Пи повернулся к ней и посветил фонариком ей прямо в глаза. Мэтти закрыла глаза рукой и отвернулась, но яркий свет ослепил ее, и теперь она видела лишь темные пятна на оранжевом фоне.

– Извини, – проговорил Си Пи. – Я думал, что свечу не в лицо, но ты гораздо ниже меня.

– Дай его мне. – Джен вырвала фонарь у него из рук. – Тебе нельзя доверять.

– Так нечестно, – возразил он.

Кажется, они снова собрались спорить. Мэтти не понимала, как некоторым может нравиться спорить, но друзья, видимо, получали от этого истинное удовольствие.

Им, может, это и по душе, а меня их крики сводят с ума. Почему они не могут просто молчать? Неужели не понимают, что каждый звук притягивает к нам опасность?

– Т-тише, – произнесла Мэтти как можно более решительно.

Получилось не очень, учитывая, что ее голос по-прежнему напоминал мышиный писк, но ей надоело слушать их пререкания, и, казалось, они это понимали.

Джен и Си Пи взглянули на нее, хотя в темноте она не видела выражения их лиц.

– Зверь… Уильям… В лесу… Надо тише… – прохрипела Мэтти.

Ее так бесило, что она не могла говорить как нормальный человек и вынуждена была выбирать лишь самые необходимые слова в надежде, что ее поймут.

– Точно, – извиняющимся шепотом сказала Джен. – Мы слишком расшумелись. Прости.

– Извини, – повторил Си Пи, выхватил у Джен фонарик и направился к ручью.

– Подожди, – тихонько окликнула его Мэтти.

– Она же хотела нам что-то сказать, тупица, – бросила Джен.

Си Пи остановился и обернулся. Мэтти услышала, как он втянул воздух, готовясь ответить Джен.

– Только… не… начинайте опять… – выпалила Мэтти. – Слушайте.

Они прислушались к лесу. Журчал ручей, возились в гнездах ночные птицы, качались ветви на ветру.

Мэтти осторожно подошла к двум друзьям, стараясь не слишком хрустеть снегом под подошвами. Они наклонились к ней; она понизила голос:

– Ручей… на просеке. Деревьев… там… нет.

– Ясно, – ответил Си Пи. – Мы будем на виду. Фонарик придется выключить.

Мэтти подумала, что фонарик вообще не надо было включать; лучше бы они просто дали глазам привыкнуть к темноте, тогда увидели бы намного больше, чем очерченный лучом круг света. Но с больным горлом она не могла так много объяснять.

Что, если горло навсегда таким останется? Что, если Уильям покалечил тебя безвозвратно?

Нельзя допускать такие мысли. Она поправится. Голос вернется. Так должно быть. У нее должна быть нормальная жизнь, жизнь без боли и Уильяма.

Нельзя допустить, чтобы он сломал ее навсегда, во всех смыслах.

Си Пи выключил фонарик, и они подобрались к кромке леса. Мэтти выглянула на опушку, пытаясь разглядеть что-то в темноте, хотя знала: глазам нужно несколько минут, чтобы приспособиться.

– Ты что-нибудь видишь? – прошептала Джен, приблизив губы к уху Мэтти.

Мэтти вздрогнула, но Джен погладила ее по руке и прошептала:

– Прости, не хотела тебя напугать.

Но напугала ее не Джен, а скорее то, как фамильярно она обращалась с Мэтти, как гладила ее по руке и плечу, подходила близко и вторгалась в ее личное пространство. За двенадцать лет к ней приближался лишь один человек – Уильям, и ее тревожило, что малознакомая девушка обращается с ней с такой нежностью, как будто они знали друг друга всю жизнь. Как будто были сестрами.

Сестры. Хезер.

Жаль, что она не знает, что случилось с Хезер.

– Я ничего не вижу, – сказал Си Пи.

– Тихо, – в который раз повторила Мэтти. – Слушайте.

Она пыталась объяснить, что, если Уильям или зверь сейчас прячутся на противоположном берегу ручья, они могут их услышать. Может быть, Уильям стоит там с винтовкой и ждет Мэтти или зверя, чтобы убить наконец своего демона. В таком случае они могли бы услышать шорох его одежды или хруст снега под подошвами сапог, когда он стал бы перемещать вес с ноги на ногу. Что-то они бы да услышали; легкий шум, которого в лесу быть не должно.

Мэтти хорошо знала, какие звуки издает Уильям; она умела определить его настроение по ритму дыхания, походке, по тому, как муж размахивает топором, когда рубит дрова. Она его знала. Если бы он прятался в лесу, она бы наверняка услышала.

Мэтти закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на тени, которые, как ей казалось, мелькали по берегам ручья. Она прислушалась изо всех сил, не обращая внимания на звуки дыхания Джен и Си Пи и шорох их рукавов. Слух ее словно натянулся, перекинулся на ту сторону ручья и в лес, обострился, как у летучей мыши.

Она открыла глаза. Кажется, у ручья никого не было. Уильяма уж точно.

А зверя? Его Мэтти не слышала и не видела его гигантскую тень. Впрочем, это ничего не значило. Он мог прятаться среди деревьев; мог быть бесшумным и невидимым.

«Это противоестественно», – подумала Мэтти, и на миг у нее возникла мысль: а вдруг Уильям был прав? Вдруг они и впрямь имели дело с демоном?

«Уильям не во всем прав, – напомнила она себе. – Не во всем».

– Ну, что скажешь? – прошептал Си Пи. – Можно переходить?

Они с Джен расположились по обе стороны от Мэтти, и та чувствовала себя очень маленькой книжечкой, зажатой между двумя громадными томами.

Ее глаза наконец привыкли к темноте. Луна заливала опушку бледным сиянием. Мэтти вдруг поняла, что они стоят примерно в том месте, откуда пару дней назад, когда она сидела, притаившись на берегу ручья, вышел зверь. Значит, где-то здесь рядом капканы и оленья тропа, ведущая к хижине.

«Не так уж далеко мы ушли, – подумалось ей. – Я-то считала, мы ушли очень далеко от Уильяма, хижины и жизни, от которой я хотела сбежать».

Мэтти казалось, они шли очень долго, но, видимо, так она решила потому, что они продвигались медленно, а в конце тащили Гриффина на себе.

Гриффин. Казалось, прошло несколько дней с тех пор, как зверь унес его и исчез.

– Осторожно, – прошептала Мэтти. – Идите за мной.

Она вышла из-за деревьев и тут же об этом пожалела. Наверно, так себя чувствует бурундук, перебегающий от куста к кусту и вечно надеющийся не попасться на глаза ястребу или сове.

Вот только у ястреба, который хочет поймать тебя, когти размером с твою голову.

Мэтти не могла даже бежать: она слишком ослабела. Тело противилось каждому шагу, ныли синяки, полученные за прошедшие несколько дней. Она устала, проголодалась, но все это не имело значения, потому что они должны были выжить. Какая разница, что ей некомфортно, что она испытывает боль; если ей больно, значит, она еще жива, а это главное.

Джен и Си Пи шли близко, по-прежнему держась по обе стороны от Мэтти. Она слышала натужное дыхание Си Пи; Джен держала ее за руку.

«Они полагаются на меня, – с удивлением подумала Мэтти. – Считают, будто я смогу уберечь их, будто я знаю, что делаю».

При этой мысли ей захотелось исчезнуть. Она не могла отвечать за их жизни. Мэтти вовсе не знала, что делает, не знала, где искать Гриффина и как сбежать от чудища, когда они его найдут. Она даже не была уверена, стоило ли им возвращаться в хижину. Что, если Уильям поджидает их там, затаившись? Что, если ждет, пока она войдет, чтобы схватить ее и посадить в Ящик?

Мэтти вспомнила о деньгах, спрятанных под диваном. Забрав эти деньги, она могла бы спуститься с горы и купить себе свободу. Но не стоило только ради денег рисковать возвращаться в хижину. А вот ради оружия и знания, которое она могла обрести, открыв сундук, – стоило.

Может, внутри сундука она найдет информацию о Хезер.

Мэтти должна была знать, жива ли сестра, ждет ли ее где-то. Есть ли у нее дом, куда можно вернуться.

Они дошли до ручья, и Мэтти указала место, где можно было перейти на противоположный берег по камням. Потом велела им следовать за ней.

– Вода х-холодная, – сказала она. – Не… упадите.

– Переохлаждение и обморожение сейчас волнуют меня меньше всего, – буркнул Си Пи, покорно следуя за Мэтти.

– А зря, ведь угроза вполне реальная, – ответила Джен, переходившая ручей последней. – Это не шутки.

– Не шутки, но переохлаждение сейчас не кажется самой страшной угрозой. То ли дело выстрел из ружья.

Си Пи сам предложил пойти в хижину, но сейчас, кажется, засомневался. Мэтти некогда было его успокаивать, убеждать, что он поступил правильно. Она зашагала вдоль берега ручья, пока не дошла до того места, где они расставили капканы. Их пару дней никто не проверял, и Мэтти увидела двух мертвых кроликов. Один попытался отгрызть себе лапу, но умер от потери крови, не успев закончить. Темное пятно расплылось на снегу.

Она позвала своих спутников за собой.

– Не отходите… далеко. Не включайте… фонарик.

Мэтти отчетливо видела перед собой оленью тропу, по которой ходила много раз, но знала, что посторонний человек ее едва ли разглядит. Ей не хотелось, чтобы Си Пи и Джен отстали в темноте.

Джен шла следом за Мэтти, а Си Пи тащился сзади. Тропа была достаточно широкой, по ней можно было идти вдвоем, но Мэтти держалась ближе к краю и прижималась к деревьям. Ей казалось, что так она будет незаметной, что тот, кто следит за лесом, примет ее за дерево.

Она невольно вспомнила, как двигалась по этой тропе в прошлый раз и зверь шел за ней, преследуя ее абсолютно бесшумно.

«Сейчас его здесь нет, – подумала Мэтти. – Ты бы поняла. Ты бы почувствовала».

Но все же она сомневалась. Одежда Джен и Си Пи сильно шуршала – их гладкие куртки и грубая ткань брюк издавали много звуков. Шагали они, не таясь, снег хрустел под подошвами ботинок. Когда вокруг столько шума, она могла и не заметить присутствие зверя. Мэтти казалось, что Уильям непременно их обнаружит, услышит, что они идут, даже с закрытыми окнами. Она пыталась не злиться на Джен и Си Пи, знала, что те не могут по-другому. Они не умели вести себя тихо, ведь в этом никогда не было необходимости. Им никогда не приходилось прятаться от монстров, которые могли причинить им вред.

Мысок ее ботинка наткнулся на что-то твердое – на камень, решила она, – и Мэтти автоматически сдвинулась вправо и обошла препятствие. Еще не хватало споткнуться и упасть. Джен и Си Пи шли сразу следом; они бы тоже споткнулись и повалились на нее.

А потом раздался лязг металла, жуткий звон и вопль Джен.

Капкан. Большой медвежий капкан Уильяма. Она совсем про него забыла. Уильям же утром его поставил, намереваясь поймать своего демона.

– Джен! Джен! – позвал Си Пи.

Мэтти разглядела его силуэт на тропе; он стоял неподвижно.

– Фонарик! – воскликнула Мэтти.

Может, Джен не сильно пострадала? Может, им удастся ее вытащить?

Си Пи включил фонарик, и Мэтти услышала, как он произнес:

– О боже.

Капкан захлопнулся чуть ниже колена Джен. Из раны текла кровь, промачивая брюки и растекаясь по снегу красным пятном.

«Как у того кролика», – подумала Мэтти.

Джен извивалась на снегу, корчилась и кричала:

– Снимите его! Освободите меня, снимите его, о боже, о боже, снимите!

– Не двигайся, – сказал Си Пи, но Джен извивалась; ее тело, свободное от капкана, пыталось вырваться. – Не дергайся!

«Сейчас придет Уильям», – подумала Мэтти. Хижина совсем близко. Он наверняка услышит крики Джен и Си Пи, придет, застрелит их и утащит Мэтти.

– Тише вы, – шикнула она на них и упала на колени рядом с Джен.

Та лихорадочно размахивала руками; Мэтти схватила ее за руки и крепко сжала.

– Тише.

– Больно, – заскулила Джен. На ее щеках блеснули слезы. – Больно.

Мэтти крепче сжала ее руки, пытаясь успокоить. «Это я виновата, – подумала она. – Надо было помнить про ловушку».

Луч фонарика заплясал: Си Пи присел осмотреть капкан.

– Надо ослабить пружины, – сказал он. – Когда капкан разомкнется, как можно быстрее вытаскивай ногу. И не шевелись, пока я не открою капкан, поняла?

Он положил фонарик на землю рядом с капканом.

– Ты уверен, что так надо? – напряженно спросила Джен.

По ее голосу Мэтти поняла, что ей стоит больших усилий не кричать.

– Видел однажды такое в кино, – ответил Си Пи.

– Прекрасно.

Он проигнорировал ее слова.

– Нужно нажать на пружины с обеих сторон; тогда челюсти капкана ослабнут, но ногу надо вынуть быстро, ведь я не знаю, насколько сильно придется давить на пружины и долго ли я смогу их удерживать.

Мэтти взглянула на Си Пи. Тот не казался силачом, хотя сквозь дутую куртку понять это было сложно. Она сомневалась, что ему хватит сил разомкнуть пружины, а ведь нужно как можно скорее освободить Джен. Чем скорее, тем лучше.

– Встань, – велела она.

– Что? – удивился Си Пи.

Мэтти указала на пружины.

– Встань… на них.

– Встань на пружины, а не дави на них руками, дурень, – сказала Джен.

Ее голос уже не был таким слабым; видимо, когда она начинала спорить с Си Пи, у нее прибавлялось сил.

– О. Хорошая идея.

Си Пи встал перед капканом.

– Не шевелись. Еще не хватало, чтобы он захлопнулся сильнее.

Си Пи занес мыски ботинок над пружинами и наступил на них.

Зубцы капкана разомкнулись так внезапно, что Мэтти опешила. Ей казалось, капкан будет открываться долго, но стоило Си Пи надавить на пружины, и он раскрылся.

– Вытаскивай ногу! – закричал он, но Джен не надо было напоминать. Она уже освободилась, вырвав ногу с криком боли.

Как только Джен вытащила ногу, Си Пи убрал мыски, и капкан снова захлопнулся с лязгом, разнесшимся по всему лесу.

– О боже, – простонала Джен. – Боже, как больно.

Она отвернулась от Мэтти, и ее вырвало.

– Это тот мужик здесь капкан поставил? – спросил Си Пи у Мэтти.

Она заметила, что Си Пи ни разу не назвал его Уильямом – всегда говорил «тот мужик», или «этот псих», или что-то подобное. Впрочем, некогда было интересоваться причиной этой его странности.

– Да, – ответила Мэтти.

Она хотела объяснить, что Уильям считал зверя демоном, а охоту на него – испытанием Божьим, но ей было трудно говорить, и объяснить она не могла. Расскажет им завтра.

Если доживем до завтра.

Тут Мэтти поняла, что совсем в этом не уверена. Гриффина забрал зверь; Джен угодила в капкан. Она не сможет бежать, карабкаться, даже идти с искалеченной ногой. Та выглядела совсем плохо.

Сама Мэтти тоже была в неважной физической форме – синяки от побоев и удушения по-прежнему ныли, все тело болело.

Один пропал, две покалечены. Только Си Пи пока держится. Как мы спустимся с горы?

Си Пи протянул руку и помог Джен встать. Та поднялась, скуля и плача, и всем весом навалилась на его плечо. Мэтти снова выключила фонарик. Ни к чему афишировать их местонахождение; они и так себя выдали.

– Можешь идти? – спросил Си Пи.

– Ну не оставаться же мне здесь, – ответила Джен.

– Тебе придется сделать укол от столбняка.

– Да мне и швы наложить не помешает.

Джен немного прошла вперед с поддержкой Си Пи. Мэтти и без фонарика догадалась, что идти девушке трудно. Она слышала сбивчивое дыхание и вскрики боли, когда та пыталась перенести вес на раненую ногу.

– Как же Гриффин? – пробормотала Джен, и по голосу Мэтти поняла, что она плачет. – Я не смогу пойти за ним в таком состоянии.

– Я сам пойду, – заявил Си Пи. – За Гриффина не волнуйся.

– Но ты не можешь один его тащить. И тот зверь… он мог его покалечить.

– Саманта мне поможет. Правда, Саманта?

Когда кто-то из них произносил ее имя – Саманта, – Мэтти приходилось одергивать себя, чтобы не поправить их, не сказать: нет же, меня зовут Мэтти. Ее звали не Мэтти. Уильям навязал ей это имя, чтобы она забыла о себе.

Тут она спохватилась и поняла, что спутники ждут ее ответа. Хотела ли она снова отправиться в пещеру зверя на поиски человека, который, скорее всего, уже мертв? Нет, не хотела. И считала, что надеяться глупо.

Но если остается хоть малейший шанс…

Эти люди отнеслись к ней по-доброму. Они ей помогли. Что она за человек, если не ответит добром на добро?

Я не знаю, что я за человек. Уильям отнял это у меня.

– Да. Я… я пойду с тобой, – сказала Мэтти.

– Видишь? – обратился к Джен Си Пи. – Мы оставим тебя ждать в надежном месте, а сами отыщем Гриффина и вернемся за тобой.

Мэтти услышала, как Джен втянула воздух, видимо, снова собравшись спорить с Си Пи. Но потом раздался еще один звук.

Хруст снега под сапогом и чего-то волочащегося следом. Звук от шагов хромающего человека.

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Звук раздавался со стороны ручья.

– Уильям, – прошептала Мэтти.

Глава тринадцатая

Уильям мог явиться с той стороны только в одном случае: если шел по их следам. Мэтти не могла точно определить, далеко он или близко, но, судя по звукам, он неуклонно, хоть и медленно, приближался.

– Хижина, – выпалила она и толкнула Джен и Си Пи вперед по тропе. – Скорей.

Мэтти хотелось броситься бежать и побыстрее укрыться в безопасной хижине, запереть дверь, задвинуть шторы и забраться под кровать. Она вдруг поняла, что больше боится Уильяма, чем зверя, прячущегося в лесу. Уильям был ее букой, чудищем из ее кошмаров. Зверь никогда бы не причинил ей столько боли, как Уильям.

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Зверь, должно быть, повредил Уильяму ногу, и именно поэтому он хромал. Наверно, поэтому они слышали жуткий крик, когда Мэтти решила (точнее, понадеялась, понадеялась всем сердцем), что Уильям умирает.

Они торопились. Джен часто спотыкалась. Иногда Си Пи приходилось ее тащить. Мэтти то вырывалась вперед, то отставала, закусывала губу; горло жгла бурлящая в желудке кислота.

«Быстрей, быстрей», – мысленно подгоняла она.

Но как они ни спешили, Мэтти все равно слышала за спиной неумолимое хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Теперь они даже не пытались вести себя тихо. Знали, что Уильям идет за ними по следам; сейчас главное было дойти до хижины первыми и запереться внутри.

Быстрей, быстрей, быстрей.

Мэтти почудилось, что шаг Уильяма ускорился, что его руки уже тянутся к ней, чтобы схватить ее за косу и опрокинуть на снег. Она представила его кулаки, услышала, как он говорит: «Мужчине нужны сыновья, Марта, и ты родишь их мне».

Но нет, ей просто показалось; никто ее не схватил, Уильям по-прежнему шел следом, и его даже не было видно. У них все еще оставался шанс сбежать, они могли успеть добраться до хижины первыми.

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Где же хижина? Мэтти казалось, она совсем близко. На миг она забеспокоилась, что в темноте они ходят кругами и сошли с оленьей тропы.

А потом они выбежали на поляну и увидели небольшое скопление построек, которые она считала домом последние двенадцать лет.

«Нет, – подумала Мэтти, бросившись к двери хижины. – Это место никогда не было мне домом. Дом – это тепло, любовь и безопасность, а здесь я их никогда не чувствовала».

Мэтти слышала шаги Джен и Си Пи за спиной – те тащились в нескольких метрах следом; а далеко позади звучала хромоногая поступь Уильяма.

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Хижина запиралась только изнутри, не снаружи, и Мэтти знала, что, если мужа нет дома, дверь должна быть открыта. С топотом поднявшись на крыльцо, она дернула на себя дверь.

Внутри было темно и холодно, от разведенного утром огня остались лишь тлеющие угли.

– Скорей, – прохрипела Мэтти, стоя на пороге и готовясь захлопнуть дверь за Джен и Си Пи, как только те войдут.

Казалось, весь мир помещался в дверной проем: часть поляны, приближавшиеся фигуры Джен и Си Пи и деревья, часовыми стоявшие на страже.

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Уильям был уже близко. Он мог настичь их в любой момент.

Джен ударилась ногой о нижнюю ступень крыльца и вскрикнула. Си Пи приподнял ее, подтянул на крыльцо и подтолкнул к двери. Девушка споткнулась, повалилась на пол, а Си Пи забежал следом.

Мэтти захлопнула дверь и задвинула засов. Сердце билось так сильно, что ее затошнило.

Я это сделала. Я его опередила. И не пущу его в дом, как он не пускал меня.

Ее руки дрожали, зубы стучали, а внутренний голос метался в панике и кричал: «Открой дверь! Ты не должна вести себя так, тебя накажут, когда он все-таки проникнет в дом, ты должна угождать ему, иначе он страшно тебя накажет. О боже, боже, что ты натворила?»

Даже сквозь закрытую дверь она слышала его шаги.

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Окна. Мог ли он забраться через окна? Нет, Уильям крупный, а окна узкие. Но их все равно нужно заложить. Надо отрезать ему все пути.

– Окна, – выпалила Мэтти, стуча зубами. – Нам… надо… заложить… окна.

– Но как? – спросил Си Пи. – Не вижу ничего подходящего.

Мэтти достала фонарик, лежавший у нее в кармане. Включать его она не умела. Она много лет не держала в руках фонарик и могла думать только об Уильяме, о том, как он идет по снегу по их следам. Вот он выходит на поляну… вот его шаги звучат на крыльце… хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух… вот он бьет кулаками в дверь.

Ее неловкие руки в варежках испуганно и неуверенно скользнули по пластиковому корпусу фонаря, и она случайно его включила. Луч осветил Джен и Си Пи. Девушка лежала на спине; она запыхалась, из глаз струились слезы. Рядом на коленях стоял Си Пи; он опустил голову и поднял руку, загораживаясь от бьющего в глаза света.

– Убери! – сказал он. – Если ищешь что-то, чем заложить окна, посвети вокруг!

Но Мэтти не знала, что можно взять для этих целей. Стулья были слишком тяжелыми – Уильям сделал их сам, их трудно было даже сдвинуть с места. Чтобы закрыть стекло, пришлось бы поставить несколько стульев друг на друга. Нужны были доски или нечто подобное, но ничего такого в хижине не было.

Мэтти поводила фонариком по хижине: по столу, где сегодня утром ела сыр и хлеб; по дивану, под которым были спрятаны украденные деньги; по остаткам оружейных запасов, которые Уильям купил для схватки с «демоном».

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Даже сквозь стены она слышала его неумолимо приближавшиеся шаги; он был совсем рядом.

– Давайте хоть дверь загородим, – сказал Си Пи, отодвинул от стола тяжелый стул и подтащил к двери.

Джен была вынуждена откатиться в сторону, иначе ее бы задавило стулом.

Мэтти следила за Си Пи с фонариком, смотрела, как он приставил спинку стула к двери и сел на него, блокируя дверь также своим весом. На его щеках и лбу блестели капли пота.

– Ну вот, – сказал Си Пи. – Так он точно не войдет.

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух. Сапоги Уильяма стучали по крыльцу.

Дрожащей рукой Мэтти наставила фонарик на дверь.

– Он… идет.

Ей хотелось нырнуть под кровать или выпрыгнуть в окно в спальне. Забраться в трубу и вылезти на крышу, где Уильям ее точно не достанет. Зачем они сюда вернулись? Зачем сделали такую глупость? Она сбежала из своей тюрьмы. Не надо было сюда возвращаться, ни за что на свете.

У самой двери шаги затихли. Ручка медленно повернулась в луче фонарика, затем дверь начала приоткрываться, но ударилась о задвижку – Уильям навалился на нее всем весом. Си Пи уперся ногами в пол и вжался в спинку стула. Лицо его оставалось в тени, но мышцы на шее натянулись.

– Марта, немедленно открой, – проговорил Уильям, и в голосе его не слышалось раскаленного гнева, лишь лед зимы, а Марта знала, что это значит.

Она замотала головой – нет-нет-нет-нет, – но не знала, к чему относится это «нет»: к приказу открыть дверь или к неизбежному наказанию за непослушание.

Джен заерзала; ткань ее брюк зашуршала от соприкосновения с досками пола. «Ни звука, – хотелось закричать Мэтти. – Он не должен тебя услышать! Он придет за тобой! Он ударит тебя!»

– Марта! – рявкнул Уильям. – Делай, что я говорю, а то потом будет хуже.

– Не отвечай ему, – шепнула Джен.

– Я знаю, ты там; ты совокупляешься с этими мужчинами! Ты грешница, Марта, а долг мужа – наставлять жену и спасать ее душу, чтобы та попала в рай, – сказал Уильям.

Если бы Мэтти не была так напугана, она бы рассмеялась. Неужто Уильям по-прежнему считает, что она крутит шашни с чужаками? Когда, по его мнению, у нее нашлось на это время – до или после того, как она шла через лес ночью, не сомневаясь, что в любой момент из-за деревьев может выскочить зверь и унести ее, как Гриффина?

– Ты не сможешь вечно прятаться. Когда ты откроешь дверь, я буду здесь, Марта. Я буду ждать тебя.

Послышался шорох одежды; снова толчок в дверь. Должно быть, Уильям сел под ней на крыльце.

– Нет, – простонала Мэтти.

Что им теперь делать? Они не смогут сбежать, пока Уильям там сидит. В хижине почти не было еды: все запасы Уильям прятал от нее в сарае. Джен почти не могла ходить; даже если бы им удалось миновать Уильяма, они не смогли бы убежать, погонись он за ними.

Почему она вообще решила, что сможет сбежать? Надо просто принести себя в жертву, поторговаться, чтобы в обмен на нее он отпустил Джен и Си Пи. Он наверняка отпустит их, если сможет оставить ее у себя. И тогда они будут в безопасности.

Не говори глупостей. Он не может их отпустить. Они знают, что Уильям с тобой сделал. Знают, что он тебя похитил. Слышали, как он признался в убийстве твоей матери. Уильям не станет рисковать; он не отпустит их, иначе полицейские обо всем узнают и придут на гору, чтобы арестовать его.

Снова послышался голос Саманты, которая так любила командовать. Рядом с ней Мэтти всегда чувствовала себя дурочкой.

И что же мне делать? В ее внутреннем голосе слышалась безысходность; хотелось признать неудачу и опустить руки. «Не позволяй ему тебя растоптать, – сказала Саманта. – Должен быть способ сбежать, надо просто подумать».

Мэтти оперлась спиной о стену хижины. Она отошла от двери: тело ее инстинктивно, повинуясь животному страху, желало находиться как можно дальше от Уильяма.

– И что теперь? – прошептал Си Пи.

Он не мог просто сидеть под дверью. Там с ним могло случиться всякое. Мэтти чувствовала, что Уильям отыщет способ проникнуть через дверь и напасть на него. Он мог пробить дверь топором или прострелить ее насквозь.

– Иди сюда, – сказала Мэтти и поманила его.

Си Пи осторожно встал, стараясь не производить ни звука, и пошел навстречу ей.

Джен на полу перестала шевелиться. Мэтти наставила на нее фонарик и увидела, что та лежит абсолютно неподвижно, а глаза ее закрыты.

– Черт, – ругнулся Си Пи. – Кажется, вырубилась.

Он сел рядом с Джен на колени, нащупал пульс и потрогал лоб.

– Она жива, но холодная как лед. Думаю, у нее шок. Давай накроем ее одеялом.

Мэтти стащила с дивана домотканое покрывало и накрыла им Джен. Та лежала так тихо и неподвижно, что Мэтти показалось, будто она накрывает труп.

– Мы могли бы продезинфицировать ее раны, – сказал Си Пи. – Но для этого надо разрезать брюки, а я не хочу ее передвигать. Так что же нам делать?

Он выжидающе смотрел на Мэтти. Кажется, думал, что она знает ответ на этот вопрос. Догадывался ли юноша, что ей ничего не известно, что она сама надеялась найти ответы у него? Неужели Си Пи не понимал, что двенадцать лет ее мир был ограничен пределами этой самой комнаты?

Хватит. Паниковать. Прекрати. Немедленно.

Легко сказать, а сделать куда сложнее. Она всю жизнь провела в страхе.

Мэтти судорожно сглотнула; ей по-прежнему было сложно говорить.

– Не сможем… уйти… пока… Уильям…

– Пока тот мужик дежурит на пороге, это я понял.

Си Пи говорил громким шепотом, ссутулив плечи и опустив голову, чтобы слова оставались между ними. Мэтти стало неловко от такой близости, но поскольку она стояла, вжавшись в стену, ей было некуда даже отступить.

– Так что будем делать? В доме есть пистолет или ружье?

У Уильяма было две винтовки – для охоты на оленей и большая, которую он только вчера купил, чтобы убить гигантского зверя в лесу. Первая винтовка наверняка стояла в хижине, прислоненная к стене рядом с его стороной кровати. Мэтти воспринимала ее как мебель и никогда о ней не задумывалась. А утром муж, кажется, взял только большую винтовку, хотя после событий дня наверняка мог вернуться и за маленькой.

– Возможно, – ответила она и пошла в спальню.

Каблуки ботинок застучали по полу, хотя она старалась двигаться бесшумно. Мэтти остановилась. Ей не хотелось, чтобы Уильям знал, что она делает и как перемещается по хижине. Она не сомневалась, что он сидит под дверью, прислушивается к любым звукам, которые могут ее выдать, и просчитывает, как обернуть ситуацию себе на пользу.

Мэтти отдала фонарик Си Пи, присела и принялась снимать ботинки.

– Боишься испачкать пол? – спросил Си Пи. – Не время беспокоиться о полироли.

Она нахмурилась.

– Не хочу шуметь.

– Ясно, – ответил он. – Извини, я просто очень нервничаю. Сперва Гриффина утаскивает зверь, теперь вот Джен угодила в капкан, и мы застряли в этой хижине, а снаружи ждет маньяк. Не представляю, как мы теперь поможем Гриффину и что от него останется, когда мы его найдем.

Мэтти не ответила. Она не сомневалась, что Гриффин уже мертв или скоро умрет, и считала: если им удастся вырваться из хижины, нужно будет сразу бежать вниз, к подножью горы, и как можно быстрее. Но ей не хотелось объяснять это Си Пи, пока из-за больного горла было трудно говорить. Кажется, мысль о том, что друга еще можно спасти, держала его на плаву. «Сущее дитя, – подумала Мэтти, снимая ботинки и бесшумно направляясь в спальню. – Думает, что все истории хорошо заканчиваются лишь потому, что он верит в счастливый конец».

Сама Мэтти в счастливый конец не верила. Она не верила даже в счастливую середину. Лишь в начале истории, когда герой еще молод и ничего не знает, он может быть счастливым и беззаботным. Когда жизнь берет свое, счастье становится невозможным.

Если ей удастся сбежать от Уильяма, ее проблемы волшебным образом не решатся. Тень похитителя будет преследовать Мэтти до конца жизни, и это была еще одна причина ненавидеть его: разум ее никогда полностью не освободится от памяти о нем, и она всегда будет оглядываться через плечо, боясь, что монстр ее настигнет.

Мэтти замерла в проеме между спальней и столовой. Шторы были раздвинуты, и в комнату лился лунный свет. В центре комнаты темнела кровать – место, напоминавшее ей о боли.

«Мужчине нужны сыновья, Мэтти».

Мэтти тряхнула головой, отгоняя обитавших в спальне призраков. Она пришла за винтовкой, винтовкой Уильяма, и та стояла там, где он ее оставил, – у стены с его стороны кровати.

Си Пи посветил фонариком ей через плечо, и луч высветил дуло.

– Бинго! – воскликнул он.

С бешено бьющимся сердцем Мэтти бросилась в спальню. Она не догадывалась, что Си Пи стоял рядом; надо сказать ему, чтобы перестал так близко к ней подходить. Когда он приближался, она думала об Уильяме, о его руках, сомкнувшихся на ее шее, о кулаках, разбивавших ее плоть, о навалившемся на нее теле.

«Но он не Уильям, – напомнила она себе. – Он тебя не обидит».

Надо закрыть шторы. Надо сделать это на случай, если Уильям обойдет хижину кругом и попытается заглянуть внутрь. Но если она закроет шторы, то останется одна в этой комнате с незнакомым мужчиной. Одна в темноте.

Он тебя не обидит. Хватит трусить, как мышь.

Снова Саманта. Женщине хотелось ответить ей, что, раз она такая умная, пусть берет все на себя, а не оставляет ей, Мэтти, всю грязную работу.

Она заставила себя подойти к окну и задернуть шторы. Луна скрылась за облаками, но это было неважно, ведь у Си Пи был фонарик и, разумеется, он не собирался нападать на Мэтти. Он взял винтовку и осмотрел ее на свету.

– Заряжена, – сказал он. – А где еще патроны?

Мэтти подошла к комоду Уильяма и открыла верхний ящик. Комод был небольшой, всего с тремя ящиками, и муж никогда не разрешал ей открывать верхний. В ее обязанности входило класть его чистую заштопанную одежду в два нижних ящика. Он любил, чтобы его рубашки были сложены определенным образом. Мэтти долго училась складывать их правильно.

Си Пи последовал за ней. В пляшущем луче фонарика Мэтти открыла верхний ящик. Там лежали коробки с патронами, несколько охотничьих ножей разных размеров и гранаты, которые Уильям утром не стал брать с собой.

– Матерь божья, – изумился Си Пи. – Гранаты? Зачем они ему?

– Против зверя, – ответила Мэтти. – Он думает… что это демон.

– Реально так думает? Что по лесу бродит настоящий демон?

Мэтти кивнула. Круг света от фонаря слабо освещал их лица.

– А себя он кем возомнил? Святым воином, чья миссия – сразить демона?

– Именно, – ответила Мэтти.

– Час от часу не легче. – Си Пи взял несколько коробок с патронами и распихал по карманам куртки.

– А ты… стрелять умеешь? – спросила Мэтти и указала на винтовку.

– Да, с детства стреляю по мишеням. Папа увлекается и меня научил.

Итак, теперь у них была винтовка и один из них даже умел ей пользоваться. Но Мэтти по-прежнему не понимала, как выбраться из хижины. Уильям расположился у двери. Стоит ее открыть, и он убьет их по очереди. И даже если промахнется – а это маловероятно, он был метким стрелком, – то бросится за ними в погоню.

К тому же теперь у них на руках была Джен, она по-прежнему не пришла в сознание. Гриффин тоже долго был без сознания, и Си Пи с Джен вдвоем его еле тащили. А Мэтти намного меньше Джен ростом; она не представляла, как сможет поддерживать такую высокую девушку, даже с помощью Си Пи. Уильям легко их догонит.

Если только мы его не убьем. Есть лишь один способ его остановить – убить.

Вот только Мэтти этого не сделает. Стрелять она не умеет, значит, Си Пи придется убить Уильяма. Можно ли возлагать такую ношу на малознакомого человека?

Мэтти потерла виски. Каждое решение влекло за собой лавину последствий, а те, в свою очередь, оборачивались новыми неприятностями. Она внезапно рассердилась на Гриффина и Си Пи. Почему те не ушли с горы, когда она их попросила? Почему не прислушались к ее словам? Если бы они сделали, как она сказала, всего этого бы не произошло. На ней не лежал бы груз ответственности за чужие жизни, только за ее собственную.

Я о себе-то не в состоянии позаботиться. Разве я смогу спасти их?

Вдруг у нее закружилась голова; она зашаталась. Надо было отдохнуть. Тело, пытаясь сохранить хоть какие-то силы, отключалось.

– Эй. – Си Пи положил руку ей на плечо, чтобы она не упала.

Мэтти знала, что он пытается помочь. Знала, но все равно дернулась, когда он к ней прикоснулся. Не могла не вспомнить об Уильяме: тот тоже притворялся добрым, а через минуту бил.

– Я просто хотел помочь. Ты шаталась, как сбитая кегля в боулинге, – в голосе Си Пи слышалось раздражение.

Мэтти отодвинулась еще на пару сантиметров, чтобы он не смог до нее дотянуться, хотя в хижине было негде укрыться. И у него была винтовка.

Что я наделала? Уильям стоит снаружи с ружьем, а тут, в доме, со мной незнакомый мужчина, и у него тоже ружье. Если они захотят навредить мне, я никак, никак не смогу им помешать.

Она набрала воздуха в легкие; паника вновь закипала внутри, а паникой делу не поможешь. Си Пи не станет ее обижать и бить. Зачем ему это? Они в одной лодке. Они должны как-то выбраться из дома, пройти мимо Уильяма и добраться до города втроем.

Вчетвером. Си Пи не согласится уйти без Гриффина.

– Пойду посмотрю, как там Джен, – сказал Си Пи, не дождавшись ее ответа.

Он вышел из спальни, недовольно пыхтя, и забрал фонарик, оставив ее стоять в темноте.

В окно постучали.

Мэтти развернулась и уставилась на задернутые шторы. Уильям. Уильям стоял за окном. Стоило раздвинуть шторы, и она бы увидела его… он бы помахал ей и попросил открыть окно.

Как уже делал раньше.

Уильям помахал ей; она встала с кровати и подняла окно, хотя дело было глухой ночью. Чтобы приподнять окно, ей пришлось встать на стул: она была очень маленького роста.

Он велел ей оставаться в комнате; мол, у него сюрприз для мамы. У нее замерзли ноги, и она залезла в постель, подтянула одеяло до подбородка и приготовилась услышать радостный мамин вскрик, когда та увидит сюрприз Уильяма. Но потом ей стало любопытно, что за сюрприз он приготовил.

– Хочу посмотреть, – прошептала девочка, соскочила с кровати, надела тапочки и на цыпочках прошла в комнату матери.

Свет не горел, но ее глаза привыкли к темноте, и она увидела, что дверь приоткрыта.

Она не слышала голосов, лишь странные звуки, кряхтение, натужное дыхание и какое-то хлюпанье. Этот последний звук отозвался странным ощущением в животе – ей вроде как стало страшно и не по себе, захотелось к маме, захотелось побежать, запрыгнуть к маме в кровать и чтобы та ее обняла.

Саманта толкнула дверь, и первое, что увидела, – силуэт Уильяма в бледном свете, льющемся в окно. Мужчина держал что-то в руке, что-то похожее на нож, но это не мог быть нож; зачем он Уильяму?

Потом она почувствовала запах, и ее затошнило. Пахло как в туалете – мочой, какашками и чем-то еще, чем-то металлическим, отчего язык покрылся липкой мерзкой пленкой.

– Сэм, – сказал Уильям. Голос его был спокойным и ледяным, как замерзшая река зимой. Она никогда раньше не слышала, чтобы он говорил таким голосом. – Иди в свою комнату. Я сейчас приду.

– Мама? – позвала Саманта. – Мам, можно я с тобой посплю? Мне страшно.

– Нет, сегодня ты не будешь спать с ней, – произнес Уильям. – Иди в комнату.

– Мама? – снова позвала девочка и двинулась к кровати, хотя ей было тошно и страшно, хотя Уильям дважды велел ей уйти.

Перед глазами мелькнул профиль матери – та лежала совсем неподвижно, – но тут Уильям обошел кровать в несколько больших шагов и заткнул за пояс вещь, которой у него не должно было быть. Он подхватил Саманту на руки. Ей всегда нравилось, когда он держал ее на руках, ведь он был таким большим и высоким, а она – такой маленькой, но в тот момент она не чувствовала себя в безопасности и попыталась вырваться. Его руки были жесткими, как металл, а голос – по-прежнему ледяным.

– Не вырывайся, Саманта, – произнес он, но она не могла не вырываться, ведь мама лежала так неподвижно и не откликнулась, когда Саманта ее позвала, а мама откликалась всегда и никогда не игнорировала дочь, когда та боялась.

– Я сказал, хватит вырываться, – повторил он. – Отныне ты будешь слушаться меня и делать, как я говорю. Теперь ты принадлежишь мне.

– Нет, – ответила она, – я хочу к маме.

Он зажал ей рот ладонью, и девочка почувствовала, что его пальцы испачканы чем-то липким; вот откуда шел этот металлический запах.

– Твоя мама решила, что теперь я должен о тебе заботиться. Мы уезжаем. Ты будешь слушаться меня и подчиняться мне, и тогда станешь самой счастливой девочкой на свете. А если не будешь…

Он не договорил. Саманта не знала, что произойдет, если она ослушается Уильяма; тогда она не могла себе этого даже представить. Она лишь знала, что не хочет уходить с ним. Ей хотелось остаться с мамой и Хезер. Она снова стала вырываться из его тисков, а он вздохнул.

Стук по стеклу раздался снова – настойчивый, громкий. Мэтти уже была не там, не на лестнице с Уильямом. Она была в хижине, и Уильям хотел, чтобы она открыла окно.

Он хотел, чтобы Мэтти открыла окно, как уже сделала однажды, и не сомневался – ни капли не сомневался, – что она это сделает, ведь Мэтти всегда его слушалась и всегда подчинялась. Она же открыла окно тогда, давно.

Мэтти вдруг поняла, что в спальне было единственное в доме большое окно, куда Уильям вполне бы мог пролезть. Два окна в столовой были маленькими, его плечи не прошли бы в них, но в спальню он вполне мог забраться. Там он мог снова ее поймать, ударить кулаком в лицо, повалить на пол, напомнить, что ее долг – рожать ему сыновей.

Тук-тук-тук.

Уильям знал, что она откроет. Не сомневался.

Ноги Мэтти сами двинулись к окну.

И тут во тьме заревел зверь – так близко, будто он был с ними в хижине.

Потом послышались крики.

Глава четырнадцатая

– Гриффин! – воскликнул Си Пи из соседней комнаты.

Его шаги застучали по деревянному полу; шумно раздвинулись шторы. Мэтти поспешила в столовую и чуть не споткнулась о Джен; та лежала посреди комнаты, неподвижная, как неживая.

– Отойди… от окна, – прохрипела Мэтти.

Зверь снова заревел, а человек снаружи завопил. Ужасный, протяжный крик боли зазвенел у нее в ушах, отдался в глазных яблоках и задребезжал в горле.

– Это Гриффин, – сказал Си Пи. – Надо выйти и помочь ему. Надо что-то сделать. Кажется, он умирает!

– Нельзя… Там зверь… И Уильям…

Мэтти бросилась к двери. Села на стул, который Си Пи туда поставил, намереваясь помешать ему выйти на улицу.

Она пожалела, что не может нормально объяснить и что Джен лежит без сознания – та бы вправила Си Пи мозги. «Надо выйти» – как ему только такое в голову пришло! Не зверь его схватит, так Уильям, а как только откроется дверь, мужчина проникнет в дом.

– Говори, что хочешь, я выхожу! Гриффин бы поступил так же ради тебя! Мы вляпались в эту историю только из-за тебя, между прочим. Он все твердил, что мы должны тебе помочь, ведь твой придурок-муж тебя бьет. Мы и вернулись только потому, что он хотел разобраться с этим, а ты сидишь, как трусливая собака, и слушаешь, как он умирает прямо у тебя под дверью!

Мэтти вытаращилась на Си Пи, поразившись внезапной в нем перемене, злобе в его голосе, исходящему от него презрению. Наступившую тишину огласили крики Гриффина.

Трусливая собака. Вот она какая, значит? Правда ли это? Неужели друзья попали в беду лишь потому, что хотели ей помочь?

Снаружи прогремел выстрел: громогласный, оглушительный, каких Мэтти никогда раньше не слышала.

– Демон! Возвращайся в ад!

Уильям. Уильям стрелял в зверя.

Си Пи отошел от окна и встал напротив Мэтти, которая сидела, вжавшись в стул у входной двери. В одной руке парень держал фонарик, в другой – винтовку. Он нацелил луч фонарика ей в лицо.

– Уйди с дороги, иначе придется тебя оттолкнуть, – сказал Си Пи. – Я иду за другом.

Вопли Гриффина становились все тише, их пересиливал рев рассвирепевшего зверя, крики Уильяма и грохот ружейных выстрелов.

Если Си Пи выйдет, он лишь попадет под перекрестный огонь. Его застрелит Уильям или утащит зверь, как Гриффина. Нельзя его отпускать.

К тому же, если он уйдет, ты останешься одна с женщиной, которая лежит без сознания, и кто тебя тогда защитит? Кто?

Мэтти захотелось прикрикнуть на этот голос, на маленькую выскочку Саманту, которая знала, что Мэтти беспомощна, ни на что не способна, если рядом нет мужчины, который мог бы ее защитить.

«Но я не беспомощна», – подумала она и вцепилась в сиденье стула. Си Пи придется отдирать ее пальцы по одному, если он захочет, чтобы она сдвинулась с места.

– Я… тебе… не позволю, – проговорила она. – Тебя… убьют.

– Думаешь, меня это волнует? Гриффин – мой лучший друг, я не могу его там бросить. Отойди.

Мэтти покачала головой, ослепнув от светящего в глаза фонарика. Она видела лишь силуэт Си Пи – нависшую над ней фигуру рассвирепевшего мужчины.

Он ударит меня, ударит, бросит на пол и швырнет следом стул, как будто я ничто, мусор, и может, так и есть, потому что я не хочу выходить из хижины и помогать человеку, который кричит; но мы же ничем не можем ему помочь, зверь слишком велик, Уильям слишком опасен, а мир – слишком огромен и таит столько угроз, не лучше ли просто сидеть здесь за закрытой дверью, ведь здесь мы в безопасности?

Вдруг зверь замолчал. Стихли выстрелы. Раздался сдавленный крик, и наступила тишина.

Мэтти крепче вцепилась в деревянное сиденье стула. Что произошло? Неужели Уильям пристрелил зверя? И сейчас возвращается в хижину, торжествуя, что одержал верх над демоном?

Она прислушалась и не услышала ничего: ни хрусть-вжух Уильяма, ни воплей Гриффина, ни треска сломанных веток, означавшего, что зверь двигался в кронах деревьев.

Но Мэтти знала, что зверь умел быть бесшумным.

Через миг в столовой разбилось окно.

Зверь заревел громко и совсем близко. Мэтти закрыла уши, подтянула колени к груди, сжавшись в комок на стуле и пытаясь уменьшиться. В открытое окно хлынул холодный ночной воздух.

Си Пи направил туда луч фонарика. Сверкнули когти, Мэтти показалось, что она учуяла липкую металлическую сладость крови, а потом зверь исчез.

Они не шевелились. Мэтти заметила, что задержала дыхание и от этого у нее кружится голова. Она выдохнула, но все ее тело дрожало.

– Это была его лапа? – проговорил Си Пи. В его голосе слышался и страх, и восторг.

Мэтти лапу не видела. Она заметила лишь когти – длинные, почти невообразимо длинные когти цвета ночи, острее, чем у сокола. Они совсем не напоминали медвежьи. Эти когти предназначались для того, чтобы рвать и резать, отдирать плоть от костей.

Зубы снова застучали. В открытое окно проник ледяной холод, а очаг погас.

Мне страшно. Никогда еще мне не было так страшно. Если бы эти когти схватили меня, я ничего бы сделать не смогла. Зверь порвал бы меня на куски, как тех маленьких зверьков, что висели на ветках в лесу, и я кричала бы, кричала, но не смогла бы его остановить.

– Думаешь, он все еще там? – прошептал Си Пи.

– Да, – ответила Мэтти.

Она не сомневалась, что зверь там, ощущала исходящую от него опасность и чувствовала на себе его взгляд даже через закрытую дверь.

– Думаешь, он схватил того мужика?

Она не сразу поняла, кого Си Пи имеет в виду.

– Уильяма?

– Да, думаешь, зверь его схватил или он просто бросил ружье и убежал?

Оба варианта исключать было нельзя. Зверь мог покалечить Уильяма – уже во второй раз, если Мэтти верно предположила, почему мужчина хромал. Уильям также мог выронить винтовку, а может, зверь вырвал ее у него из рук, разозлившись, что в него стреляли. Могло быть и так, что Уильям решил не связываться с ним и убежал в лес.

Впрочем, в последнее верилось с трудом. Хижина принадлежала Уильяму, и он бы побежал к ней, а не от нее. Он стал бы стучаться в дверь и требовать, чтобы его впустили.

Если бы смог. Но если зверь его опять покалечил, возможно, он просто не мог постучаться. А может, зверь преградил ему путь.

– Надо заколотить окно, – сказал Си Пи. – У тебя нет досок или чего-то такого? А инструменты есть?

Инструменты хранились в сарае, там же, где припасы. Уильям никогда не оставлял в доме ничего, что могло бы стать для нее искушением.

Уильям никогда не оставлял ничего, что могло бы послужить оружием. Хотя он полностью подчинил меня, все равно продолжал бояться, что дух мой не сломлен, поэтому никогда не оставлял в доме молоток.

Досок, чтобы заколотить окно, в доме тоже не было. Мэтти уже думала об этом, но они не хранили доски в хижине.

– Нет, – ответила она. – Инструменты… они во дворе.

– Что ж, давай хотя бы закроем окно одеялом, – сказал Си Пи. – Иначе Джен замерзнет до смерти, да и мы тоже.

Джен не пошевелилась, даже когда снаружи раздавались крики и выстрелы; даже когда зверь разбил окно. Мэтти решила, что это плохой знак.

– Надо… уложить ее… в постель, – прохрипела она. – Согреть.

– Точно. Будь она сейчас в сознании, назвала бы меня тупицей. – На последнем слове голос Си Пи сорвался, и Мэтти догадалась, что он плачет. – Гриффин, наверно, уже умер, Джен умирает, а я ничем не могу им помочь. Не мог даже додуматься укрыть пострадавшую подругу одеялом. От меня никакого проку нет.

Его прежнее самообладание рушилось на глазах у Мэтти; ужас происходящего наконец пробил его скорлупу.

– Это… неправда, – возразила она, оттолкнулась и встала на нетвердых ногах. – Мы с тобой… Мы… о ней… позаботимся.

Си Пи вытер глаза.

– Хорошо. Позаботимся. Мы о ней позаботимся и оставим этот ужас позади. Ты была права. Глупо было рваться на улицу. Если нас всех покалечат, какой от нас будет прок? Бери ее за ноги, а я возьму за плечи.

Мэтти быстро сняла тяжелые кожаные ботинки Джен и отодвинула их в сторону. Взяла ее за лодыжки, а Си Пи приподнял ее плечи, и они осторожно занесли девушку в спальню. Си Пи наткнулся на дверной косяк, затем на комод, и оба раза выругался.

– Нужен свет. Бред какой-то. Как вы живете без электричества?

Они уложили Джен на кровать. Си Пи расстегнул ее дутую куртку и укутал подругу одеялами. Мэтти достала из шкафа запасные покрывала, на ощупь отыскав их в темноте. Они укрыли Джен всеми ими.

– Она так тихо дышит, – произнес Си Пи. – Так должно быть?

Мэтти не знала. Она не знала ничего, кроме основ первой помощи – Уильям ее научил, чтобы жена могла помочь ему, если он поранится или заболеет.

– Я… не знаю, – ответила Мэтти. – Извини.

– Ей нужно к врачу. Не думаю, что она упала в обморок, потому что угодила ногой в капкан. Она потеряла не так уж много крови. И кровь свернулась – или, по крайней мере, должна была свернуться. Думаешь, надо проверить? Отрезать штанину, промыть рану и перевязать?

Мэтти задумалась. Риск инфекции всегда оставался, а зубцы капкана глубоко вонзились в ногу Джен. Но девушка была без сознания, и Мэтти волновалась, что будить ее опасно.

– Нет, – ответила она, – пусть отдохнет. Позже проверим, как она.

Си Пи стоял у кровати – темная тень в темной комнате. Мэтти не надо было видеть его лицо, чтобы понять, что он встревоженно смотрит на подругу.

– Ладно, – согласился он. – Все равно она меня убьет, если я разрежу эти брюки – это ее любимые походные штаны.

Мэтти не стала напоминать, что штаны уже испорчены капканом. Си Пи чувствовал себя ужасно и пытался хоть как-то держаться.

Они вышли из спальни, и Мэтти закрыла дверь, чтобы Джен согрелась. Даже без огня в очаге в маленькой спальне всегда было уютно, а в разбитое окно в столовой по-прежнему проникал холодный воздух.

– Думаю, до утра нам не стоит выходить, – сказал Си Пи. Он явно пытался отвлечься от тревоги за Джен и сосредоточиться на чем-то другом. – Давай закроем чем-нибудь окно и разведем огонь. Жаль, что тут совсем не ловит сеть. Я бы вызвал спасательный вертолет.

– Не ловит сеть?

– Ну да, мобильный телефон не работает. Тут нет сигнала.

Мэтти вспомнила телефон дома у мамы – черный беспроводной аппарат стоял в большом черном же зарядном устройстве. Но, кажется, Си Пи имел в виду что-то другое.

Потом перед глазами промелькнула картина – мужчина в магазине достал из кармана какую-то штуку, издающую шум, серебристую, с торчащей антенной, открыл крышку и поднес ее к уху.

Мобильный телефон. Точно. У мамы такого не было. Телефон был ей не по карману, и она говорила, что он ей не нужен. Она же не важная бизнес-леди, а просто официантка в круглосуточной забегаловке. Хотя мама старалась не работать в ночную смену – тогда приходилось искать няню для нас с Хезер.

Мэтти замерла. Значит, ее мать была официанткой в круглосуточном кафе. Впервые она вспомнила о ней что-то конкретное. Фигура матери перестала казаться туманной; картинка прояснилась.

Не хочу помнить только ее убийство.

Си Пи, кажется, ждал, пока Мэтти ответит, вместе с ним посокрушается, что сеть не ловит, что бы это ни значило.

– А у тебя есть… телефон? Мобильный?

– Ну да, они есть у всех. – Он замолчал. – Ну, кроме тебя, наверно.

– У меня нет телефона. Здесь нет… электричества.

– Нам нужен свет. Есть у вас свечи или что-то подобное? Настенные факелы? Надо заложить окно, а потом решим, что делать дальше.

Мэтти и в темноте могла найти свечи и спички. Она не хотела, чтобы Си Пи стоял близко к ней в углу, поэтому сказала:

– Оставайся тут.

Свечи лежали в корзинке у того самого окна, которое разбил зверь. Приблизившись, Мэтти почувствовала струю зимнего воздуха, врывавшуюся в дом сквозь разбитое стекло, а под подошвами ботинок захрустели осколки. Она вдруг ощутила внезапный иррациональный страх – ей показалось, что зверь стоит снаружи, выжидает, пока кто-то из них подойдет к окну… И когда она окажется рядом, появится гигантская лапа и схватит ее, как Гриффина, вытащит через окно и унесет во тьму.

Она помедлила, прислушалась. Слышно ли дыхание зверя, шорох его шерсти, царапанье когтей о снежную корку?

Не глупи, Мэтти. Никто тебя не стережет.

Но она все же сомневалась. С самого начала этот зверь вел себя не как обычное животное. Он уже не раз проявил ужасающую хитрость. И он сердился на них: на нее, Уильяма, Гриффина, Си Пи и Джен. Он оставил предупреждение на снегу и велел не приближаться. Потом друзья наведались в его пещеру, хотя Мэтти сказала, что этого делать нельзя. Зверь вполне мог подстерегать их у окна, затаившись во тьме.

– В чем дело? – окликнул ее Си Пи. – Тебе нужен фонарик?

– Нет, – ответила Мэтти.

Она вела себя глупо; Уильям всегда это твердил. Им нужны были свечи, а еще требовалось закрыть дыру в окне, чтобы холодный воздух не шел с улицы, и развести огонь. Чудища – Уильям и зверь – остались там, в ночи, а они с Си Пи и Джен были внутри, в хижине, в безопасности. Она подошла к окну и стала нащупывать корзинку со свечами.

Рука угодила во что-то липкое и мокрое.

Мэтти испуганно вскрикнула. Си Пи включил фонарик и направил луч в ее сторону.

– Что там? – спросил он.

Луч фонарика заплясал, освещая ее голову и плечи. Мэтти указала на стол.

– Посвети сюда.

Си Пи подошел к столу, направил луч вниз. Мэтти снова закричала и, попятившись, наткнулась на один из массивных стульев.

Разбив окно, зверь оставил им что-то.

– Сердце, – пролепетал Си Пи. Судя по голосу, ему было нехорошо. – Человеческое?

Они подумали об одном и том же, но вслух ничего не сказали. Если сердце было человеческим, оно могло принадлежать одному из двух людей – Уильяму или Гриффину.

А кричал от боли именно Гриффин, и потом его крики внезапно прекратились.

«Но я не перестану надеяться, что это все-таки был Уильям, – подумала Мэтти. – Это может быть его сердце. Нельзя исключать такую возможность. Он стоял у окна и требовал, чтобы я открыла дверь; может, тогда-то зверь и вырезал ему сердце острыми, как бритва, когтями. Надеюсь, все так и было».

– Зачем ему вырывать кому-то сердце? – пробормотал Си Пи. – Зачем? Это бессмысленно.

– Это… предупреждение, – отвечала Мэтти. – Еще одно.

– Животные так себя не ведут, – заявил Си Пи. – Они убивают и тут же съедают добычу. А не расчленяют ее на куски и не раскладывают по кучкам.

Луч фонарика по-прежнему высвечивал сердце на столе. Си Пи не мог оторвать от него глаз.

– Когда мы были в пещере, мне это показалось странным. Странным, но интересным. Теперь же мне совсем не интересно стать одним из тех, кого рассортируют по кучкам.

Его голос теперь звучал отстраненно и глухо, словно он мысленно отдалялся от всего происходящего – от Мэтти, хижины и сердца.

Мэтти долго не думала. Она схватила сердце и выбросила его в окно. Сердце, хлюпнув, упало в снег.

На миг Мэтти показалось, что с улицы должен последовать ответ – или зверь снова бросится к окну, или Уильям появится из-за деревьев. Но ничего не произошло: лишь качались деревья, дул холодный ветер и ночная тьма давила со всех сторон.

– Зачем ты это сделала? – спросил Си Пи.

Парень разозлился и помахал фонариком у ее лица, но Мэтти впервые была рада услышать, что он злится. Значит, он снова стал собой. Мэтти испугалась, услышав, как глухо зазвучал его голос; ей показалось, что он отдаляется, уплывает, оставляя ее одну. Одна она ничего не сможет. Она нуждалась в нем.

– Нам… оно… не нужно, – пробормотала Мэтти.

Ей хотелось сказать больше, объяснить, что ему или Гриффину не будет никакой пользы от этого сердца, что, если оно будет находиться с ними в комнате, они только сильнее испугаются и расстроятся, но больное горло не позволяло произнести так много слов. Боль обострилась и стала совсем ужасной, пожалуй, даже хуже, чем когда Уильям ее душил.

Си Пи не ответил. Он лишь стоял на прежнем месте, и Мэтти не знала, о чем он думает. Это пугало ее больше, чем гнев. За краткое время их знакомства Си Пи никогда не скрывал своих чувств.

Мэтти отыскала спички. На каминной полке стояли металлические подсвечники; она установила в них свечи и зажгла сначала их.

Си Пи стоял на месте, не смотрел на нее и, кажется, вообще не замечал ничего вокруг. Гнев его вспыхнул и утих, а сознание, казалось, перенеслось туда, где ему не приходилось думать о друге и о том, что монстр, возможно, вырвал ему сердце.

Он перенесся туда, где ему ничего не грозит, где не надо думать о том, что случилось. Эти признаки мне знакомы.

Мэтти и сама много раз использовала эту тактику, чтобы не чувствовать боли, которую причинял ей Уильям. Проблема заключалась в том, что она не могла оставаться в том месте, куда уводило ее сознание. Ей всегда приходилось возвращаться в реальный мир, к боли, которую Уильям оставлял после себя. И она знала, что, когда Си Пи вернется в реальный мир, его друга по-прежнему не будет в живых, они так и продолжат сидеть в хижине в ловушке, а под дверью их все еще будет ждать монстр.

Поскольку заколотить окно было нечем, Мэтти взяла одно из толстых домотканых покрывал и в несколько раз его сложила. Встала на стул и вскарабкалась на стол, опустилась на колени перед окном и аккуратно заткнула покрывало в щели рамы, намотав верхний край на карниз, чтобы оно держалось. По бокам все равно пробивался сквозняк, но теперь холодный воздух не лился в комнату сплошным потоком. И монстр (или монстры) не могли заглянуть в хижину.

Мэтти слезла со стола. Дров в хижине осталось много: Уильям рассчитывал, что она весь день будет дома. Мэтти бросила деревяшки в очаг, зажгла лучину и почувствовала себя очень смелой и отважной, ведь ей разрешалось разводить огонь только под присмотром Уильяма.

В животе заурчало. Хлеб и сыр по-прежнему лежали на столе там, где она их оставила; воды должно было хватить на чай.

Мэтти засуетилась, нарезала хлеб и сыр, подбросила дров в очаг, налила в чайник воды и поставила его на огонь. Привычность действий успокоила ее; она снова выполняла свои обычные обязанности. Поставила на стол две тарелки, как всегда, две чашки, а когда вскипела вода, заварила чай.

Тогда она заметила, что Си Пи вышел из оцепенения и смотрит на нее с явным любопытством. Или то была жалость? Мэтти густо покраснела. Она не нуждалась в его жалости и не заслуживала ее.

– Сядь… поешь, – через силу проговорила она.

Ей было стыдно за скромный стол, и она не могла объяснить, что Уильям хранил еду в сарае под замком. Им и этот ужин перепал лишь потому, что утром ее муж оказался в хорошем настроении – думал, будто убьет демона и с торжеством вернется домой, удачливый охотник.

А потом удачливый охотник ляжет со своей маленькой женушкой и сделает ей сыновей.

При мысли об этом Мэтти затошнило, и она судорожно сглотнула. Она больше не должна ему подчиняться. Больше никогда.

Си Пи взглянул на аккуратно нарезанные хлеб и сыр и на тарелку со сливочным маслом.

– Можно сделать горячие бутерброды с сыром. У тебя же есть сковородка?

– Горячие бутерброды с сыром, – повторила Мэтти, и от воспоминания еле устояла на ногах.

Хрустящий хлеб, пропитанный сливочным маслом, с толстым слоем расплавленного желтого сыра, горячий, только что со сковороды; а рядом – тарелка супа с вермишелью в форме буковок.

– Все в порядке? – спросил Си Пи и шагнул к ней, готовый ее поддержать.

Мэтти отмахнулась, закрыла глаза. Она чувствовала запах этого супа и вкус хлеба на языке.

– Если не хочешь, можем не делать, – сказал он. – Подумал, что это лучше, чем просто хлеб.

– Можем… сделать, – ответила она. – Просто я… не умею.

– Ну ничего, я умею. Я умею готовить четыре блюда без микроволновки, и одно из них – горячие бутерброды с сыром. Точнее, пять, если считать хлопья с молоком, но высыпать хлопья в миску и залить молоком – это же не считается готовкой? Иногда я даже молока не наливаю. Просто ем хлопья прямо из миски, как чипсы. Но только если они с сахаром, знаешь? Такие детям покупают. Грифф говорит, что это ужасно, что у меня вкус как у четырехлетнего.

Си Пи говорил и намазывал хлеб маслом, а когда упомянул имя Гриффина, на миг остановился, и руки его обмякли. Но потом продолжил, словно ощутив прилив сил:

– Можешь поставить сковородку на огонь? Хорошо, что мне раньше приходилось готовить на открытом огне в походе, иначе как знать, может, ничего у меня бы и не получилось.

Мэтти не пыталась вклиниться в его болтовню, но его это, кажется, вполне устраивало. Он болтал о том о сем, чтобы отвлечься от мыслей. Она это понимала. Мэтти поставила тяжелую сковороду на решетку – так она жарила яичницу.

Подошел Си Пи с тарелкой нарезанного сыра и хлеба, намазанного маслом. Стал выкладывать хлеб на сковороду. Ломтики сразу зашипели, комната наполнилась ароматом жареной сливочной корочки, а Си Пи положил на каждый ломоть хлеба по кусочку сыра.

– У тебя чугунная сковородка, тут нужен глаз да глаз, – сказал он. – Хлеб может пригореть прежде, чем сыр начнет плавиться. Нужна лопатка и чистая тарелка для гренок.

Мэтти дала ему лопатку, которой переворачивала яичницу, и через некоторое время он поддел кусочек хлеба, перевернул его, положил сверху на другой кусок и выложил бутерброд на тарелку.

– Та-да! – пропел он и вручил тарелку Мэтти, а затем приготовил еще два бутерброда. – Себе всегда делаю два. Одного мне мало. А вот если бы у тебя был бекон и помидор… Самые вкусные горячие бутерброды получаются с чеддером, беконом и помидором. Правда, иногда я люблю шикануть и делаю бутерброды с моцареллой и прошутто… А Грифф однажды купил инжирный джем в «Трейдер Джо», я добавил его на бутерброд с моцареллой и прошутто, и получилось объедение…

Мэтти его не слушала. Она уставилась на бутерброд, который Си Пи ей приготовил – с поджаристыми золотисто-коричневыми уголками, карамельной корочкой и потеками расплавленного желтого сыра.

– Ешь, пока не остыл. Горячие бутерброды с сыром – величайшее изобретение человечества, но их нужно есть с пылу с жару.

Мэтти положила бутерброд на стол и села на свое обычное место. Поднесла бутерброд ко рту, откусила, медленно прожевала.

Через секунду Си Пи сел напротив со своей тарелкой.

– Ну как? Ты что, плачешь? Неужели настолько невкусно?

Мэтти покачала головой и утерла слезы.

– Просто… так… давно…

– Давно не ела горячие бутерброды?

– Нет… То есть да, – ответила она. – Давно… не ела… бутерброды. А еще давно… никто… не готовил мне.

Готовила всегда Мэтти. Даже когда хворала, даже когда ходила в синяках. Уильям женской работой не занимался.

Но она помнила, как мать стояла у плиты, помешивала суп в кастрюле и переворачивала бутерброды, совсем как Си Пи. Когда мама ставила перед ней тарелку, в ней была не просто еда. В ней была любовь. Любовь заставляла маму покупать вермишель в виде буковок, из-за любви она стояла за плитой и готовила горячие бутерброды, хотя устала и могла бы просто положить два куска сыра между ломтями хлеба и дать дочери холодный бутерброд.

Мэтти не знала, как объяснить Си Пи, что плачет она, поскольку бутерброд напомнил ей о маме, о доме и о том, что из-за Уильяма у нее никогда больше не будет ни того ни другого.

Глава пятнадцатая

Находиться в хижине с другим мужчиной было странно. Си Пи непрерывно болтал обо всем подряд, о том, чего Мэтти даже не понимала. О телепередачах, которые она никогда не видела, о каналах, о существовании которых не подозревала, о странах, где побывал, о школьных предметах, о магазинах, где любил отовариваться, о настольных играх, в которые любил играть. О своих любимых блюдах.

– У азиатов часто бывает непереносимость лактозы, они даже горячие бутерброды с сыром есть не могут или мороженое – сразу живот заболит. Но мой дед – мамин папа – француз, а я, видимо, унаследовал от него сырный ген. Повезло мне. Пару лет назад я был во Франции, путешествовал с рюкзаком в летние каникулы и два месяца ел только сыр и пирожные. И пил вино, разумеется.

Мэтти никогда не пила вино и имела очень смутное представление о том, где находится Франция и что за люди там живут.

Чем больше Си Пи ел, тем охотнее разговаривал. Как будто по мере наполнения желудка в его голове истончался какой-то барьер и теперь слова изливались из него сплошным потоком.

Уильям никогда не болтал на праздные темы. Он указывал Мэтти, что делать, иногда рассказывал, чем сам планирует заняться в течение дня, или диктовал список дел, которые необходимо выполнить для подготовки к следующему сезону. Но он никогда не болтал и не говорил о том, что ему нравится или не нравится.

Мэтти не смогла бы даже сказать, что ему нравится. Казалось, ничто не вызывало у него симпатии, даже девочка, которой он так хотел обладать, что забрал ее из родного дома среди ночи.

Огонь в очаге согрел комнату, пища согрела желудки, и ужасы ночи отступили. В четырех стенах Мэтти и Си Пи чувствовали себя в безопасности; монстры сюда пробраться не могли.

Мэтти стала клевать носом; глаза слипались. Она вздрогнула и выпрямилась.

– Ты с ног валишься, – сказал Си Пи. – Да и я тоже. Ложись с Джен, а я посплю здесь, на диване.

Мэтти медлила. Она не знала, хочет ли ложиться в кровать с малознакомым человеком. К тому же она боялась потревожить Джен. И не опасно ли вообще засыпать? Полностью расслабляться не стоило. Мало ли что могло произойти, пока они спят.

Что угодно может произойти, но что угодно может произойти, даже когда ты бодрствуешь. Он прав – ты валишься с ног, и, если хочешь сбежать с этой горы, надо отдохнуть. Сейчас ты не сможешь пройти и двух метров, не говоря о том, чтобы идти весь день.

– Джен возражать не станет, если ты из-за этого переживаешь. – Си Пи махнул рукой. – С тобой ей будет теплее. Пойдем проверим, как она.

Мэтти открыла дверь в спальню. По сравнению со столовой, согретой теплом очага, комната казалась очень холодной.

– Может, оставим дверь открытой, ведь мы заложили окно? – предложил Си Пи. – Тут просто морозильник.

В тусклом свете, пробивавшемся из столовой, Мэтти увидела бугорок на кровати – Джен, укрытую одеялом. Кажется, с тех пор как они ее уложили, она не пошевелилась. Ее лицо было неестественно неподвижным.

Что, если она умерла? Умерла в постели, пока мы ели горячие бутерброды с сыром в соседней комнате?

Си Пи зашел следом, как обычно встав к ней слишком близко, и Мэтти отодвинулась. Он подошел к кровати и потрогал лоб подруги.

– Кажется, она согрелась, и температуры нет. Знать бы, что с ней такое. – Он потянулся под одеяло, взял руку Джен и пощупал ее запястье. – Пульс медленный. Очень медленный. Хотя она бегает марафоны, может, это ее обычный пульс в состоянии покоя? Не знаю. Что, если у нее был сердечный приступ или инсульт? Но нет, не может быть. Скорее, у нее просто шок и все системы отключились. Сама посуди… мужик гнался за нами с ружьем, криптид унес Гриффина и все прочее… любой с ума сойдет. Еще и в капкан угодила. Мозговая перегрузка.

Мэтти возмутилась. Ее тоже пугал монстр, душил муж, за ней гнались в лесу. Причем не впервые. Так почему бы ей просто не потерять сознание, и пусть другие справляются со всеми ужасами, что творятся вокруг? Почему она должна падать и подниматься, идти вперед, несмотря ни на что?

Однако негодование почти немедленно исчезло, придавленное грузом вины, – ей стало стыдно, что она возмущается, стыдно, что винит Джен в случившемся не по ее воле.

Мэтти переживала о том, что́ они будут делать утром, если Джен так и не придет в себя и не начнет двигаться. Они не знали, жив ли Уильям, но если он жив, то наверняка бросится за ними в погоню. И зверь тоже. Им никогда не сбежать, если они будут тащить Джен за собой, и Мэтти сомневалась, что Си Пи захочет оставить их с Джен в хижине и отправиться за помощью.

Он тебя бросит. Ты для него никто; он ясно дал понять, что помогал тебе лишь из-за Гриффина. Но Джен – нет, хотя гораздо разумнее ему отправиться за помощью и вернуться потом.

Ладно, будь что будет. Сейчас Мэтти нужно было перестать волноваться и поспать. Быть может, Джен завтра проснется отдохнувшей и готовой бежать. Возможно, окажется, что Уильям мертв, и у Мэтти станет одним страхом меньше.

– Ну ладно, – сказал Си Пи. Он часто это повторял: заполнял тишину словами, не имевшими смысла. – Пойду расположусь у очага. Хотя это и нечестно. Там намного теплее. Но на кровати вам будет удобнее, да? Впрочем, если ты хочешь поспать у огня, я могу лечь с Джен.

Мэтти ужаснулась его словам, и изумление, должно быть, отобразилось на ее лице. Си Пи рассмеялся.

– В твоей религии только муж с женой могут спать в одной кровати, да? Между нами ничего нет, не подумай. Мы просто друзья. Но спали в одной палатке столько раз, что я уже считать перестал.

Мэтти сочла это очень странным, но попыталась примириться с обычаями чужаков, поскольку знала: все, что Уильям внушал ей, было ложью.

– Думаю… тебе… лучше… – она указала на кровать.

– Уверена? – спросил Си Пи. – Не стану врать, на том диване мне будет тесновато, хотя спать у огня и приятно.

Мэтти кивнула. Так действительно было лучше. Си Пи сказал, что Джен бы не возражала, но Мэтти было очень трудно решиться лечь в одну кровать с малознакомым человеком. А если Си Пи будет спать рядом с Джен, он сможет проследить за ее состоянием. Если бы он лег в столовой, то все равно несколько раз за ночь заходил бы в спальню и проверял подругу.

Си Пи начал снимать куртку и ботинки, и Мэтти поспешно вышла из комнаты. Она не знала, станет ли он раздеваться до трусов, но ей совсем не хотелось быть свидетельницей этого зрелища.

– Не закрывай дверь, – крикнул он вслед.

Ей хотелось снять тяжелые юбки и верхнее платье и переодеться в ночную рубашку, но она услышала шорох простыней и решила не возвращаться в спальню за своими вещами. Она все еще была в пальто и сейчас сняла его, убрала и присела на корточки у дивана, зная, что из спальни ее не видно. Сняла подъюбник и осталась в шерстяном платье, чулках и толстом свитере. Разворошила угли кочергой и подложила дров, чтобы огонь горел всю ночь.

Мэтти забралась на диван и накрылась вязаным одеялом. У огня было тепло и уютно, она устала и хорошо поела. В соседней комнате Си Пи ворочался в кровати, пытаясь удобнее устроиться в незнакомом месте. Сможет ли она заснуть, когда рядом спят два чужака?

Уильям понес ее вниз по лестнице прочь от мамы, от ее странно неподвижного лица и липко-сладкого запаха. На Сэм была одна пижама, даже носков на ногах не было, и она понимала: что-то не так, что бы Уильям ни говорил. Ведь мама любила ее и никогда бы не позволила кому-то ее увезти, даже Уильяму.

Уильям был маминым приятелем. Сэм он всегда нравился, потому что играл с ней и Хезер, а порой сажал ее на плечи, когда они гуляли. Временами ей казалось, что это ее папа. Своего настоящего отца она не помнила; тот давно ушел.

Но теперь Уильям вел себя странно, и мама не откликнулась, когда Сэм ее позвала. Она не хотела уходить с Уильямом. Он ей не папа, он не мог ее забрать. А Хезер не было дома, она пошла на ночевку к девочке из класса, и если Сэм сейчас уйдет, она даже не сможет попрощаться с сестрой.

– Не хочу уходить! – воскликнула она. – Отпусти!

– Саманта, – сказал Уильям, – я уже говорил, что ты должна слушаться меня и подчиняться мне. В третий раз повторять не стану.

Она извивалась и вырывалась, но у него были очень сильные руки. Руки Уильяма были намного сильнее ее тщедушного тельца, но сейчас в его объятиях она не чувствовала себя спокойной и счастливой; он сжимал ее как в тисках. Никогда еще она не ощущала себя такой маленькой, как в тот момент, когда Уильям превратился из веселого маминого друга в великана из сказки. Великана с кровью на зубах.

– Я не хотел этого делать, – сказал он и зажал ей нос и рот.

Девочка не могла больше дышать, и вскоре исчезли и мама, и Уильям, и странные запахи, и тени ее спальни.

Открыв глаза, она увидела, что сидит в машине. Машина ехала быстро. Снаружи свистел ветер; грохотали по дороге шины. Саманта была пристегнута ремнем, тот впивался в горло – она была такой маленькой, что мать сажала ее на бустер, хотя все ее друзья уже ездили без бустеров. В этой машине бустера не было, ее ноги болтались высоко над полом, и она видела перед собой приборную панель. Так нельзя, подумала она; детям нельзя сидеть спереди, только сзади. Спереди ездят только взрослые.

Это была не просто машина. Большой пикап. Сэм выглянула в окно и увидела стремительно проносившиеся мимо деревья. Она вытянулась; впереди расстилалось пустое шоссе.

Саманту накрыли курткой, но куртка была не ее. Кожаная, со стеганой подкладкой – куртка Уильяма. Она сразу ее узнала. Ноги мерзли, хотя работала печка.

Потом она вспомнила: Уильям за окном, мама, неподвижно застывшая на кровати, ладонь Уильяма, зажавшая ей рот.

– Проснулась, соня? – спросил он. – Как дела у моей красавицы?

Сэм выпрямилась и взглянула на водителя. Уильям улыбался. Она не улыбнулась в ответ.

– Где мама? – спросила она.

– Я же сказал, твоя мама хочет, чтобы ты некоторое время пожила у меня. Ей сложно одной, понимаешь? Сложно одной справляться с двумя маленькими девочками. Ты же хочешь помочь маме? Хочешь, чтобы ей стало легче?

Сэм ничего не понимала и так и ответила.

– Если хочешь, чтобы ей стало легче, приходи и живи с нами. Мы все будем помогать друг другу. Мама всегда говорит, что нужно друг другу помогать. Она бы не отправила меня жить к тебе.

Ей хотелось выйти. Вернуться домой. Она замерзла и проголодалась; ей было страшно, и она не понимала, что происходит.

Улыбка Уильяма померкла, и когда он заговорил, его голос был холодным, как замерзшая река, – она уже слышала, как он говорил таким голосом, и у нее внутри от него все заморозилось.

– Слушай внимательно. Отныне ты будешь делать только то, что я говорю, и когда я говорю. Ты не будешь спорить и пререкаться. Я запрещаю тебе вспоминать о матери и сестре. Ты должна их забыть.

– Но я не могу забыть маму и Хезер! Они – моя семья! Ты мне не семья! Я не должна с тобой жить!

Сэм принялась отстегивать ремень безопасности, хотя они неслись по шоссе и она знала, что нельзя отстегиваться во время движения. Девочка даже не знала, куда ей бежать. Если она выпрыгнет из машины, наверняка умрет.

– Не отстегивайся, – ледяным тоном велел Уильям.

Но Сэм было плевать на его приказы. Он ей не отец. Он не может ею руководить. Она собиралась отстегнуть ремень, высунуться в окно и позвать на помощь, как только увидит другую машину.

Все произошло неожиданно. Она нажала на красную кнопку ремня, и звезды вдруг брызнули из глаз, а во рту возник вкус крови.

– Я не хотел этого делать, – сказал Уильям. – Но если ты не будешь меня слушаться, Саманта, мне придется сделать так еще раз. Поэтому советую начать слушаться меня прямо сейчас. Не отстегивайся.

Он ударил меня, подумала она как в тумане. Раньше ее никогда никто не бил. Ни по какому поводу. Мать считала, что детей нельзя шлепать, а на детской площадке Сэм в драки не вступала.

– Нельзя меня бить, – сказала она. – Мама никогда меня не бьет.

Второй удар настиг ее так же неожиданно, как первый.

– Я велел не вспоминать больше о матери, – процедил Уильям. – Считай, что ее больше нет.

Сэм захотелось кричать, вопить, мол, он не сможет отнять у нее маму, не сможет вести себя так… Но у нее болела голова, щека и рот, и она очень испугалась – испугалась того, что еще он может сделать, если она его ослушается.

Но он же не может сделать так, чтобы я забыла маму и Хезер, подумала девочка. Он не может забраться мне в голову. Я могу вспоминать их сколько душе угодно. И при первой же возможности убегу и вернусь домой. Надо просто притвориться хорошей; надо думать и все замечать.

– Где мы? – спросила она.

Уильям снова улыбнулся. Раньше ей казалось, что у него очень веселая улыбка, но теперь при виде ее Сэм стало тошно.

– Мы едем в одно особенное место, моя милая девочка. Особенное место, где будем только мы с тобой. – Он взглянул на ее босые ноги и нахмурился. – Но нам придется купить тебе обувь. И теплые вещи. Там, куда мы едем, холодно даже летом.

Если они заедут в магазин одежды, она сможет сбежать. Она сможет закричать и будет вопить до тех пор, пока кто-нибудь не придет и не поможет. В больших супермаркетах обычно бывают охранники, а охранники – они же как полицейские. У некоторых даже есть пистолеты.

Она видела охранников с пистолетами в торговом центре, куда мама иногда водила их с Хезер за покупками. Они редко покупали одежду, денег не было, но любили ходить и просто разглядывать вещи, представлять, как будут выглядеть в новых джинсах или блузке. Они ходили в универмаги и брызгались духами; иногда продавщицы предлагали накрасить маму, но та всегда отказывалась. Мама почти не красилась, только пользовалась блеском для губ и тушью для ресниц, и Сэм понимала, что продавщицы только делают вид, что макияж бесплатный, а на самом деле хотят, чтобы мама потом купила косметику.

После того как они попробовали все духи, мама обычно вела их на фудкорт поесть мороженого в рожке из «Макдоналдса». Сэм это нравилось, и она даже не расстраивалась, что у них не было денег на новую одежду и туфли. Она просто была рада побыть с мамой и Хезер, даже если на вещи можно было только смотреть.

Сэм украдкой покосилась на Уильяма. Ходить с ним по магазинам наверняка не то что с мамой. Она помнила, как крепко он держал ее на лестнице. Надо смотреть в оба, и как только представится шанс, бежать что есть мочи, иначе он снова схватит ее, зажмет ей рот, и она уже никогда не вырвется.

Она, должно быть, снова уснула и проснулась, когда грузовик остановился. Уильям открыл пассажирскую дверь и вынес ее на руках.

– Давай, милая. Остановка.

Ей хотелось, чтобы он перестал называть ее «милая». Дома он тоже так говорил, когда мама и Хезер были рядом; называл ее «милой девочкой» или «красавицей», но маму с Хезер он тоже так называл, и тогда это не казалось странным. Сейчас же казалось, и ей почему-то становилось не по себе.

Они остановились у небольшого кирпичного здания рядом с длинной парковкой. На парковке больше никого не было. Сэм замерзла. Ее босые ноги словно превратились в ледышки. Уильям крепко ее держал, когда они вошли внутрь.

– Но это мужской! – воскликнула она, когда он повел ее с собой в туалет. – Мне нельзя в мужской!

– Нам надо держаться вместе, – ответил Уильям, и она решила не возражать, потому что глаза его стали как льдинки и она учуяла угрозу.

Он поставил ее у двери в кабинку. Кафельный пол был холодным и грязным, пахло хлоркой и мочой.

– Иди и сделай свои дела.

Сэм не хотелось ступать по этой плитке и тем более не хотелось заходить в кабинку босиком, но Уильям смотрел на нее такими глазами, что она не осмелилась возразить.

В кабинке на полу были волосы, грязь и песок, и Сэм попыталась не думать о том, на что наступает. Стульчак оказался очень высоким для ее роста; она с трудом взгромоздилась на него, чтобы пописать. Ноги не доставали до пола, и ей удалось выдавить из себя лишь тоненькую струйку. У нее никогда не получалось писать, когда она нервничала: Сэм терпела, а потом расслаблялась, и приходилось бежать в туалет скорее, чтобы не промочить штаны.

Через минуту Уильям сказал: «Поторапливайся» – и снова произнес это тем ледяным тоном, каким велел ей слушаться. Сэм вытерлась и соскочила с унитаза. Как только она вышла из кабинки, Уильям подхватил ее на руки. Он вдруг куда-то заторопился.

– Я не помыла руки, – сказала она.

Ей правда захотелось помыть руки, причем в кои-то веки как следует (мама всегда жаловалась, что она плохо моет руки), потому что в туалете было очень грязно. Она бы даже потерла ладони мочалкой.

Уильям помедлил, а потом сказал:

– Ты права. Руки надо мыть всегда. Чистота сродни праведности.

Какие странные вещи он говорит, подумала Сэм, но ей было все равно; главное, что он разрешил ей помыть руки. Но мужчина не поставил ее на пол возле раковины. Он все время держал ее на руках, пока она намыливала руки и споласкивала их водой. Тут в коридоре раздался шум, голоса, и в туалет вошел молодой мужчина.

Теперь Сэм поняла, почему Уильям так торопился. Он услышал подъехавшую машину и не хотел, чтобы его видели. А ей выпал шанс.

Сэм увидела лицо юноши в зеркале – вообще-то тот был ненамного моложе Уильяма, – и сердце ее заколотилось. Ей нужно было лишь сказать что-нибудь, и незнакомец ей бы помог. Но Уильям словно прочел ее мысли или понял по глазам, что она собиралась сделать; он стиснул ее очень сильно, и она почувствовала предостережение, смыла мыльную пену и вытерла руки шершавым бумажным полотенцем, которое дал ей Уильям. Мужчина тем временем занимался своими делами и, казалось, даже не замечал их с Уильямом.

Она почувствовала, что шанс ускользает. Надо было всего-то открыть рот и сказать «помогите», прежде чем Уильям утащит ее прочь, посадит в машину и увезет навсегда.

Тогда-то Уильям приблизил губы к ее уху и прошептал:

– Скажешь хоть слово любому, кто нам встретится, – и я его убью. У меня за поясом нож; я перережу ему горло, а ты будешь виновата. Ни звука.

Сэм задрожала; юноша казался очень добрым, наверняка у него была семья, а теперь, если она скажет хоть слово, издаст любой звук, Уильям убьет его и весь туалет будет в крови.

Он убьет его, как убил маму.

Как убил маму.

Но мысль, что этот человек перерезал горло ее матери, была настолько кошмарной, что она прогнала ее.

«Нет, мама жива. Она не могла умереть. Она должна быть жива, иначе как она придет за мной? Она никогда бы не оставила меня с Уильямом. Никогда».

Уильям вынес ее из туалета. Рядом стояла девушка примерно того же возраста, что и юноша, которого Сэм видела в зеркале. Она рассеянно просматривала туристические брошюры и карты. Услышав, что дверь открылась, она повернулась, видимо, ожидая увидеть своего спутника. У нее были длинные каштановые волосы, а на голове – малиновая шапочка с помпоном. Увидев Сэм, она помахала.

– Какая у вас красивая дочка, – сказала она Уильяму. – Сколько ей?

Я ему не дочка, хотела крикнуть она. Помогите! Помогите! Он меня украл!

– Пять, – солгал Уильям.

Мне не пять, мне восемь, захотелось крикнуть Сэм. Я просто маленькая! Но девочка знала, что Уильям ее испытывал, он специально проверял, заговорит ли она. Нет, Сэм не заговорит и не позволит, чтобы он убил эту красивую девушку с длинными каштановыми волосами.

– Светлые волосы и карие глаза – это так красиво! Редко встретишь такое сочетание. Наверно, у ее матери карие глаза, – сказала девушка и подошла чуть ближе.

Уильям рассмеялся. Сэм поразилась, как он мог смеяться и нормально говорить; он словно не сделал ничего плохого. Тогда она впервые поняла, как хорошо Уильям умеет лгать; он мог обмануть кого угодно, его лицо могло выражать одно, а думал он совсем о другом.

– Да, мои глаза ей не достались, – ответил он. – Моя чудесная кареглазая девочка.

– Как в песне[2], – с восторгом проговорила девушка. – А у меня тоже скоро будет маленькая девочка. Надеюсь, она будет похожа на тебя!

Сэм почувствовала, как напряглись мышцы Уильяма, ощутила безмолвное предостережение и ничего не сказала, лишь коротко улыбнулась в ответ. Саманта надеялась, улыбка сообщит девушке: что-то не так, она поймет, что нормальные люди так не улыбаются, но Уильям снова солгал, и девушка ничего не заподозрила.

– Она у меня очень стеснительная, – объяснил он, – и не любит говорить с незнакомыми.

– Так это же хорошо, да, красавица? В мире так много ужасных людей.

«Да, да, вот он, ужасный человек, прямо перед тобой, ты сейчас с ним разговариваешь! Пожалуйста, помоги мне, помоги мне спастись».

Тут из туалета вышел юноша, и девушка присоединилась к нему.

– Хорошей дороги! – сказала она, и пара вышла с заправки.

Уильям взял туристический проспект и принялся заинтересованно его разглядывать.

– А ты молодец, Саманта. Все сделала, как я сказал. Моя хорошая девочка.

«Я не твоя, не твоя девочка, я хочу домой, хочу домой прямо сейчас!»

Сэм услышала снаружи рев мотора. Люди, которые могли ее спасти, уехали.

Уильям вынес ее на руках, посмотрел налево, направо, огляделся и убедился, что на заправке никого нет. Потом обошел машину кругом и, продолжая крепко держать Сэм, опустил другой рукой борт кузова.

В кузове стоял продолговатый деревянный сундук – в таких раньше перевозили багаж. На нем висел медный замок. Уильям открыл его ключом. Внутри сундук был выстелен одеялом, сверху лежала подушка и еще одно одеяло. Это напоминало гнездо.

Уильям снова посмотрел вправо и влево, и не успела Сэм понять, что происходит, как он закинул ее в ящик и закрыл крышку.

– Нет! – выкрикнула она и забарабанила в стенки сундука. Внутри было темно и тесно, очень тесно; нечем дышать. Ей казалось, она там умрет. – Выпусти меня! Выпусти, выпусти!

Щелкнул замок, и совсем рядом очень отчетливо послышался голос Уильяма:

– Прекрати кричать. В стенке просверлены три отверстия; ты сможешь дышать. Я сейчас говорю через них. На заправке ты вела себя хорошо, но сейчас мы поедем в магазин купить тебе одежду и другие вещи, и я не могу рисковать. Ты не должна пытаться сбежать от меня. Посидишь в ящике, пока я не закончу, а потом я тебя выпущу и снова посажу на переднее сиденье.

– Нет, – всхлипнула Сэм. – Выпусти меня. Выпусти. Я буду вести себя хорошо.

– Я знаю, – ответил Уильям. – Теперь ты всегда будешь вести себя хорошо.

Глава шестнадцатая

Мэтти, вздрогнув, проснулась и с бешено бьющимся сердцем села на диване. Она совсем забыла про сундук. Она обо всем забыла.

Он вез меня в том самом сундуке, который сейчас стоит у изножья кровати. Запер меня там, как дурную собаку в клетке, и оставил сидеть.

Огонь в очаге погас, но угли еще тлели. В столовой снова стало холодно, и Мэтти медленно встала с дивана подбросить дров. Усилился сквозняк, проникавший в разбитое окно, и она заметила, что нижняя часть покрывала отошла от рамы и хлопала, развеваясь на ветру. На улице рассвело.

На негнущихся ногах Мэтти подошла к столу, где стоял кувшин, и налила себе воды. В кувшине плавали куски льда, пить было больно, но она все равно пила. Вспомнив все, что с ней произошло, она чувствовала себя ужасно.

Как он мог так поступить со мной? Как я могла все забыть?

Она взглянула в сторону спальни. Через открытую дверь увидела горы одеял и два недвижимых холмика под ними. Си Пи и Джен еще спали.

«Сегодня мы уйдем, – подумала Мэтти. – И мне все равно, если будет трудно, все равно, если они станут возражать. Я должна спуститься с этой горы и оставить монстров позади».

Несмотря на холод и страх, она чувствовала себя лучше, чем накануне. Горло меньше саднило, боль и ломота в теле притупились и уже не давали о себе знать каждую секунду. Еда и сон оказались чудодейственными.

Вот почему Уильям вечно морил тебя голодом и изнурял, хотя ты и так уставала. Без еды и сна ты не могла думать и не сумела бы дать ему отпор.

Еды в хижине не осталось. Интересно, заперт ли сарай или Уильям забыл его закрыть, как она вчера предполагала?

И безопасно ли выходить из хижины?

Ночью ничто не тревожило ее сон; она не слышала ни звука. После криков, рева и выстрелов из винтовки Уильяма наступила полная тишина. Мэтти надеялась, что и ее муж, и зверь ушли.

«Если бы у нас была фора», – подумала она. Даже зверю надо иногда спать, а если им повезло, он утащил Уильяма.

Воспоминание, пришедшее к ней во сне, вызвало сильную и жгучую надежду, что зверь разорвал Уильяма на кусочки.

Мэтти надела пальто и ботинки и подошла к двери. Прижалась к ней ухом, прислушалась, не сидит ли за дверью Уильям. Даже если тот намеренно пытался сидеть тихо, он не мог не издавать звуков; женщина должна была услышать хотя бы шорох его куртки о дерево.

На миг ей почудилось, что она услышала его дыхание и биение его сердца…

(Оно бьется как сердце, которое зверь подбросил им вчера; когда я к нему прикоснулась, оно было еще теплым, и я никогда, никогда никому об этом не расскажу.)

…но потом поняла, что это бьется ее собственное сердце. А за дверью никого не было. Да и не могло быть. Будь Уильям там, он колотил бы в дверь и требовал, чтобы Мэтти ему открыла и приготовила завтрак.

У нее заурчало в животе. Мэтти привыкла подолгу быть без еды, привыкла ждать Уильяма – он решал, что́ они будут есть, и определял размер ее порции. Но бутерброд, который она съела накануне – поджаренный, с маслом, – пробудил в ней невиданный дотоле голод. Мэтти уснула сытой – этого не случалось с тех пор, как Уильям привез ее сюда. И ей снова захотелось ощутить эту сытость, почувствовать, что она съела сколько хотела и больше не голодна.

– Собралась на улицу? – раздался голос Си Пи.

Мэтти вздрогнула. Она не слышала, как парень встал. Слишком усердно прислушивалась к звукам на крыльце, отвлеклась, замечталась, хотя Уильям всегда говорил ей, что так делать нельзя.

Но он больше не может тебе указывать. Ты не принадлежишь ему и никогда не принадлежала.

Си Пи стоял на пороге спальни в брюках, рубашке и носках. Черные волосы взъерошились после сна; он зевал.

– Хотела сходить в сарай, – ответила Мэтти. Она обрадовалась, что ее голос звучал нормально. В нем осталась лишь капля напряжения, и говорить было не больно – точнее, все еще больно, но не так, как вчера. – В доме нет еды.

– Думаешь, можно выходить? Не хочу показаться грубым, но я сейчас взорвусь.

Мэтти склонила набок голову и растерянно на него посмотрела. Почему это он взорвется?

– В туалет надо, – пояснил он.

– О! – Мэтти покраснела. – Да, конечно. Туалет за домом.

– Да мы видели, – ответил он. – Мы с Гриффином. Невероятно, что ты жила здесь двенадцать лет без нормального унитаза.

Мэтти хотела сказать, что уличный туалет был далеко не худшим унижением, которое она здесь терпела, но решила, что не стоит. Си Пи еще толком не проснулся. Она не знала, поймет ли он.

– Возьму куртку и ружье, – сказал он. – Потом можем выйти, взять еду из сарая, а я… э-э-э…

– Да, – поспешно ответила Мэтти и повернулась, чтобы надеть пальто и ботинки.

Через минуту Си Пи вышел из спальни, одетый по-зимнему. В руках у него была винтовка. Перед выходом он проверил патроны.

– Еще не хватало, чтобы она оказалась-таки не заряжена; тогда я бы чувствовал себя полным ослом, – сообщил он. – Короче, сделаем так: ты встань за дверью и открывай ее очень медленно. Если снаружи кто-то или что-то есть, я сразу его сниму, но не хочу случайно выстрелить в тебя.

Мэтти расположилась за дверью, а Си Пи встал ко входу лицом и приставил к плечу винтовку. Женщина потянула дверь, используя ее как щит и все время думая: он взял весь риск на себя, нельзя ему это позволить, я тоже должна быть готова нас защитить.

Но Мэтти не знала, с помощью чего будет защищаться и как.

Горло перехватило от невыносимого ожидания. Она ждала, что Уильям вот-вот ворвется в открытую дверь, а Си Пи выстрелит из винтовки. Вместо этого Си Пи издал долгий протяжный вздох облегчения.

– Там никого нет, – сказал он. – Пойдем. Держись за моей спиной.

Винтовку он не опустил и был готов в любой момент выстрелить. Си Пи вышел на крыльцо. Мэтти шла следом.

На поляне было пусто. Повсюду виднелись следы. Она различила отпечатки собственных маленьких ног; рядом словно прошел трехногий человек – это Си Пи нес хромавшую Джен, которая подволакивала ногу. Увидела она и следы Уильяма: большой отпечаток правого сапога и рядом – полоса от левой ноги, которую он волочил. Значит, хрусть-вжух ей не послышалось. Уильяму покалечили ногу, и он хромал.

К окну столовой вели гигантские отпечатки лап; тут и там виднелись кровавые полосы. Судя по следам, зверь ушел в лес в направлении ручья.

А вдруг он нас там поджидает? Вдруг он знает, что мы можем спуститься с горы, только следуя течению ручья?

– Думаешь, он там? – спросил Си Пи.

Мэтти покачала головой.

– Я его не чувствую.

Это была правда. Прежде, когда зверь приближался, она всегда ощущала его присутствие почти на бессознательном уровне.

– А сердца нет, – сказала она, оглядевшись.

Си Пи побледнел.

– Думаешь, он за ним вернулся? Или… может, хотел посмотреть, как мы отреагируем?

– Не знаю, – ответила Мэтти. – Он ведет себя не как обычное животное.

«Зверь вырвал сердце, чтобы унести его в коллекцию», – подумала она, но не хотела напоминать Си Пи про пещеру.

– Но сейчас, как думаешь, он здесь?

– Нет, – сказала Мэтти, хоть и не испытала облегчения при этой мысли.

– Я сейчас вернусь. – Он опустил винтовку и пошел за дом.

Мэтти осторожно спустилась с крыльца и осмотрела следы на снегу. Следы Уильяма вели прочь от хижины в лес; обратно он не возвращался.

«Может, он мертв», – подумала она, но знала, что не поверит, пока не увидит его тело.

Может, он там лежит, за деревьями. Если пойдешь по тропе, найдешь его там с вырванным сердцем и глазами-ледышками, застывшими уже навсегда.

Мэтти вышла на середину поляны и лишь потом спохватилась; мысль о мертвом теле Уильяма манила ее, как мелодия крысолова из Гамельна. Она шла и не могла остановиться – потому что хотела, чтобы это было правдой. Чтобы монстр, отнявший у нее жизнь, сгинул навеки.

– Эй, ты куда?

В голосе Си Пи слышалась тревога; он бежал к ней через поляну, но она не могла подождать его и не могла ответить.

– Стой! – воскликнул он, схватил ее за плечо и заставил взглянуть на него. – С ума сошла? Куда идешь одна?

– Уильям, – пробормотала она.

Си Пи нахмурился.

– Только не говори, что за него переживаешь.

Мэтти покачала головой.

– Хочу узнать, жив ли он. Может, он умер. Он палил из винтовки, а потом вдруг перестал. И я не верю, что он перестал бы стрелять по зверю, если у него была возможность его убить.

Си Пи, кажется, понял, и на лице его мелькнула жалость. Но Мэтти было все равно. Ей хотелось знать, мертв ее монстр или нет.

– Ладно, – сказал Си Пи. – Давай осмотримся немножко. Но я не хочу уходить далеко. Не хочу оставлять Джен одну в хижине.

Мэтти совсем забыла про Джен.

– Ей лучше?

Си Пи покачал головой.

– Она все еще спит и, кажется, немного согрелась, но за всю ночь не издала ни звука. Она словно в коме, но отчего? Не могу взять в толк.

– Может, нам не стоит… – начала Мэтти.

– Нет, ты права. Надо попытаться выяснить, что произошло вчера ночью. Но лучше не задерживаться здесь надолго.

Они прошли по следам и углубились в лес. Си Пи нашел несколько гильз. На снегу повсюду были пятна крови и следы, а потом вдруг они исчезли, и перед Си Пи и Мэтти протянулось гладкое белоснежное поле, нетронутое, не считая крошечных отметин кроличьих лап.

– Куда они делись? – спросил парень. – Прошли сквозь портал? В потайной ход в дереве?

То же самое было, когда Мэтти наткнулась на мертвую лисицу. Следы на снегу словно испарились, как будто медведь – тогда они еще думали, что это медведь, – взлетел наверх. Она подняла голову, ожидая увидеть на стволе дерева отметины когтей.

И закричала.

Я должна была понять, должна, должна была понять, что это случится, ведь это уже случалось раньше, я видела такое раньше.

Си Пи тоже посмотрел наверх, и она услышала, как он произнес:

– О боже. Ох, черт. – Он зашатался, и его затошнило.

На дереве висел Гриффин. Зверь подвесил его за внутренности. Мэтти увидела зияющую дыру в его туловище; зверь вырвал все его внутренние органы. Остатки рубашки и куртки висели на нем, как изъеденный молью саван.

Зверь подвесил его, как подвесил животных у пещеры, тех, что я видела и пыталась показать Уильяму. Но он так их и не увидел, поскольку злился на меня за то, что я смотрела на Гриффина, а Гриффин смотрел на меня.

Глаза Гриффина были закрыты. Мэтти порадовалась. Она бы не вынесла, если бы он смотрел на нее, широко раскрыв глаза, обвиняя, что не смогла его спасти.

Но разве я могла что-то сделать?

(Ты могла бы разрешить Си Пи выйти на улицу, когда мы услышали крики.)

Саманта подала голос, Саманта, которая вечно терзала ее и читала ей нотации и никогда не спускала Мэтти с крючка.

Нет, тогда Си Пи сейчас тоже был бы мертв. Тут я была права. Мы никак не могли помочь Гриффину.

(Да ты просто хотела остаться в хижине, потому что боялась Уильяма, ты, трусишка.)

Нет. Я не трусишка. Я просто не хотела, чтобы умер кто-то еще.

(Трусишка!)

Си Пи встал и вытер губы.

– Надо его снять.

Мэтти беспомощно взглянула на него.

– Как? Он слишком высоко, мы туда не залезем.

– Не знаю! Но нельзя оставлять его так. Нельзя. – Он сдавленно всхлипнул, и слезы покатились по щекам. – Он был моим лучшим другом. Я не могу его здесь бросить. Что я скажу его маме? Как объясню, что случилось? Никто нам не поверит, если мы скажем, что в горах бродит огромное чудище и убивает людей. Наши близкие и так считают нас ненормальными, потому что мы ищем криптидов. Если я вернусь домой и скажу, что Гриффина убил… я даже не знаю, кто это, и в этом на девяносто процентов наша проблема. Безумие какое-то. Этого не должно было произойти. Никогда.

Мэтти знала, что надо бы его успокоить, обнять или сказать, что ей жаль, но она не умела. Не умела вести себя с людьми и не знала, как поступать, когда Уильям не указывал ей, что делать.

«Просто будь человеком», – подсказал голос в голове. Голос Саманты.

Мэтти робко потянулась к Си Пи и погладила его по руке.

– Мне очень жаль. Я знаю, он был твоим другом.

Казалось бы, такая ерунда, но ее робкого утешения оказалось достаточно, чтобы Си Пи вытер лицо руками и собрался.

– Пойдем отсюда, – сказал он. – Вернемся в хижину. Не могу здесь находиться, когда он… в таком состоянии. Если мы все равно ничего не можем сделать, не хочу оставаться здесь и смотреть на него.

Они отошли совсем недалеко от поляны. Гриффина убили и расчленили у самой кромки леса.

Буквально на расстоянии вытянутой руки.

(Где вы еще могли его спасти.)

Заткнись, Саманта.

– Мы же пошли сюда развлечения ради. Мы любим зимние походы и ночевки с палатками, а эта гора недалеко от колледжа, где все мы учимся, всего в паре часов езды. Нам казалось, это идеальное место. К тому же тут нигде не нужно альпинистское снаряжение; в нескольких местах приходится карабкаться по всяким валунам, но это ерунда. При желании можно даже избежать таких мест и обойти их по тропе. Гриффин приехал первым – он уже сдал экзамены, прочел в интернете, что здесь видели криптида, и очень заинтересовался. А потом нашел следы у пещеры и пришел в полный восторг. Когда мы с ним встретились, он болтал без умолку. Только и разговоров было, что о следах криптида. И о тебе.

Мэтти уставилась себе под ноги. Не могла смотреть Си Пи в глаза.

– Мне очень жаль.

Он потянул ее за рукав и заставил взглянуть на него.

– Да нет, послушай. Прости, что я вчера тебе такого наговорил. Правда. Я вел себя как придурок. Если бы Джен не вырубилась, она бы мне влепила за такие слова. Глупо тебя в чем-то винить, и ты была права. Если бы я вышел на улицу, когда Гриффин начал кричать, я бы тоже сейчас висел на этом дереве. Так что спасибо тебе. Ты не дала мне наделать глупостей и спасла мне жизнь.

Мэтти казалось, что Си Пи преувеличивает ее заслуги. Она снова уставилась себе под ноги, на потертые мыски своих тяжелых кожаных ботинок.

– Жизнь я тебе не спасала. Просто не хотела, чтобы ты умер.

– Это и значит спасти жизнь, дурилка, – ответил он и дружески толкнул ее в плечо.

Дурилка. Смешное слово; оно означало, что она глупая. Но он сказал это так ласково и по-доброму, совсем как Джен, когда называла его тупицей. У Мэтти возникло странное чувство, как будто она стала частью их компании. Их подругой.

– Давай достанем еды, – сказала она, не зная, как реагировать на его слова и свыкнуться с мыслью, что, возможно, никакая она не трусишка, а спасительница.

Они вернулись на поляну и подошли к сараю. Мэтти повернула ручку, опасаясь, что сарай все-таки заперт – не верилось, будто Уильям мог так ошибиться. Но ручка легко повернулась, и дверь распахнулась.

– Ого, – ахнул Си Пи. – Сколько тут всего.

В сарае висели туши животных, которых Уильям убил и освежевал. Стояли картонки с яйцами, упаковки молока и сливочного масла, купленного в городе; лежало несколько буханок хлеба и сырных голов. Эти продукты были Мэтти знакомы, потому что именно их Уильям приносил в хижину и давал ей.

Но также целую стену в сарае занимали полки, ломившиеся от готовой еды. Консервированные супы, макароны, соусы, чипсы, газировка, шоколад, крекеры, печенье, пирожные в упаковке. Кое-где на полках виднелись пустые места, то есть Уильям все это ел.

– Он хранил все это здесь? И не говорил мне? – Мэтти услышала изумление в своем голосе.

И не делился с тобой, никогда не приносил тебе ничего, что могло бы напоминать о доме и реальном мире. Он все оставлял себе и ел тайком, потому что не собирался лишать себя маленьких радостей. Это ты должна была вести безрадостную жизнь, не он.

– Слюнки текут при виде всех этих запасов, – признался Си Пи. – Давай возьмем, сколько сможем унести, и пойдем в дом.

– Погоди. – Мэтти остановила Си Пи, который уже был готов хватать все, что попадется под руку. Какой смысл уносить много еды, когда скоро им придется уйти? – Давай возьмем только то, что понадобится для завтрака.

– А как же «Твинки», – разочарованно протянул Си Пи и указал на одну из коробок. – И эти кексы… Едят же кексы на завтрак?

Мэтти даже не помнила, что это такое – кексы. Она уставилась на бело-голубую коробку, на которой была нарисована выпечка, посыпанная песочной крошкой. Ей вдруг захотелось узнать, какие кексы на вкус, почувствовать их на языке.

– Ладно, – сдалась она. – Давай возьмем кексы.

Она взяла упаковку яиц – съем столько, сколько захочу, и Уильям уже мне не помешает, со злорадным удовлетворением подумала она, – шмат бекона и буханку хлеба. Потом заметила в углу небольшую мусорную корзинку, заглянула в нее и увидела, что та полна фантиков и упаковок. Тогда она поняла, что Уильям осторожничал и следил, чтобы жена никогда не видела упаковок от яиц, бекона, хлеба. Все, что он приносил в дом, лежало в корзинке или было завернуто в полотенце; таким образом она теряла все связи с современным миром, из которого он ее забрал.

Мэтти отвернулась от корзинки и увидела нагруженного продуктами Си Пи.

– Я думала, мы возьмем только кексы, – сказала она.

– А вдруг мы опять не сможем выйти из хижины? Мало ли что, – возразил он. – Я тоже хочу убраться отсюда скорее, но вдруг нам придется держать осаду?

– Осаду?

– Ну да. Зверь может вернуться. Или тот мужик. Мы же его тела так и не нашли.

Он был прав. Мэтти и забыла, что пошла в лес в поисках доказательства смерти Уильяма. Увидев Гриффина на дереве, она забыла обо всем.

А Уильям – жив ли он? И если жив, почему не вернулся за мной? Может, зверь утащил его в пещеру?

Она очень хотела, чтобы это было так, хотела, чтобы зверь вырвал у Уильяма все внутренности, пока тот кричал, как она кричала когда-то от боли и горя.

Мэтти вышла из сарая. Си Пи шел следом.

– Крепко закрой дверь, а то медведь заберется внутрь, – попросила она.

– Думаешь, тут еще остались медведи, когда такой огромный зверь бродит в окру́ге?

Мэтти об этом уже думала. Они с Уильямом обратили внимание, что в последний месяц животных в окру́ге стало меньше. Узнав о звере, она решила, что тот убил их и съел. Но, возможно, она ошиблась. Некоторые животные могли просто уйти, уступить свою территорию новому, более могущественному хищнику.

– Может, и остались, – сказала она. – От медведей всякого можно ждать. Но в последнее время я не видела их следов, да и Уильям тоже. Он охотится, ему лучше знать.

Мэтти проверила, не погас ли огонь в очаге, и начала готовить завтрак, как делала всегда. Это уже стало ее второй натурой; она все делала автоматически.

– Давай я помогу, – предложил Си Пи.

Мэтти резала хлеб, когда он это сказал, и его предложение потрясло ее до такой степени, что она чуть не отрезала себе полпальца.

– Поможешь?

– Ну да. Могу накрыть на стол, поджарить хлеб на сковородке, ну или… что скажешь.

Он хотел ей помочь. Уильям никогда не помогал. Готовка – женская работа. Женщины готовят еду, мужчины охотятся. Так было заведено.

Но он же не всю еду добывал на охоте. Он ездил в супермаркет, покупал продукты, приносил их домой и вынуждал тебя благодарить его за это.

– Могу поджарить хлеб на вилке, – продолжал Си Пи. – У меня хорошо получается. В походе мы всегда так делаем на костре.

Мэтти никогда не поджаривала хлеб. Уильям не любил тосты.

– Да, отлично, – ответила она. – Только оставь мне местечко, я пожарю бекон.

Вскоре они сели завтракать; хижину наполнили ароматы пищи и горящих дров, и Мэтти почувствовала себя уютно и в безопасности. С Уильямом она никогда себя так не чувствовала, даже когда потрескивал огонь в том же очаге и на столе стояла та же еда.

Си Пи уминал за обе щеки.

– Как же я проголодался. Казалось бы, с чего: Гриффина больше нет, Джен без сознания, а что нас ждет снаружи, одному богу известно. Но я хочу есть, и точка.

Мэтти смотрела, как он подбирает желток куском поджаренного хлеба. Она так никогда не делала. Повторив за ним, она откусила кусочек тоста и обнаружила, что ей нравится.

«Я как звереныш, все повторяю за матерью и заново познаю мир, – подумала Мэтти. – Уильям так много у меня отнял».

– Ну так что будем делать? – наконец спросил Си Пи. – Наши рюкзаки остались где-то там, в лесу. О чем я только думал, когда решил их оставить. Я даже не знаю, сможем ли мы теперь их найти, но они нам нужны, потому что одну ночь точно придется провести под открытым небом. Джен ходить не может, и надо придумать, как ее тащить. Сделать волокуши или нечто подобное.

– Волокуши?

– Как санки, но тащат их не за веревку, а за длинные палки.

– Санки! – воскликнула Мэтти. – Я совсем забыла. Уильям купил сани, чтобы притащить медвежий капкан из города. Надо бы их найти. Вчера утром я сама их видела.

– За домом их не было, – сказал Си Пи. – Я бы заметил.

– Может, он их за сарай отнес, – предположила она.

– Я поищу, но сначала выпью эликсир из волшебных бобов.

– Волшебных бобов?

– Кофе, – пояснил Си Пи.

– Ты так странно говоришь, – сказала Мэтти и зажала рот рукой, испугавшись, что произнесла это вслух. – Прости. Это было невежливо.

– Брось, – ответил Си Пи. – Тебе, наверно, многое кажется странным. Ты прожила здесь столько лет, а тут ни телевизора нет, ни радио. Я даже книг не вижу.

– Мне разрешали читать только Библию, – сообщила она и ужаснулась, как это прозвучало: как будто она была безропотной коровой, которую загнали в хлев.

– Если мы сможем уложить Джен на сани, то выберемся отсюда и попытаемся найти рюкзаки, а потом спуститься с горы или хотя бы дойти до места, где есть сигнал сотового. Ближе к подножию горы был слабый сигнал. Если я смогу позвонить в 911 и сообщить наши координаты, мы спасены. За нами пришлют вертолет или квадроциклы, и тогда мы будем в шоколаде.

Мэтти не понимала его странные выражения, но догадалась, что «в шоколаде» значит что-то хорошее.

Позавтракав яичницей с беконом, Си Пи открыл коробку с кексами и высыпал их на стол.

– Попробуй, – сказал он. – Не домашняя выпечка, конечно, но сойдет.

Мэтти взяла один, начала разворачивать и остановилась.

– Откуда у него деньги на все эти продукты? – спросила она.

– А он работает?

– Нет. Он всегда здесь и ходит только на охоту. А деньги…

Она бросила кекс на стол, подошла к дивану, встала перед ним на колени и нащупала свернутые трубочкой банкноты, что спрятала там вчера. На миг испугалась, что Уильям их нашел, но потом пальцы коснулись бумаги, и она схватила деньги.

– Что ты делаешь? – спросил Си Пи с набитым ртом.

Мэтти вдруг пришло в голову, что он заедает горе и думает, будто, если продолжит жевать и чем-то себя занимать, ему не придется думать о том, что случилось с Гриффином.

Она показала ему деньги.

– Уильям на днях забыл это в кармане брюк. Я их спрятала, решила, что, если захочу сбежать, деньги мне понадобятся.

Си Пи склонил голову набок и внимательно посмотрел на нее.

– Вот уж не думал, что тебе хватит духу сделать нечто подобное. Когда мы тебя впервые встретили, ты была похожа на испуганную маленькую мышку.

Мэтти почувствовала, как покраснели щеки.

– Двое незнакомых мужчин бродили по нашей территории, а я много лет не видела людей, кроме Уильяма. Нельзя винить меня за осторожность.

– Ты не осторожничала. Ты была до смерти напугана.

– Ты хочешь меня разозлить? – спросила она и встала. В груди что-то забурлило и заклокотало.

– Не знаю. А ты умеешь злиться?

– Представь себе, – ответила Мэтти, обидевшись, что он в этом усомнился. – И прямо сейчас я жутко разозлена.

Си Пи поднял руки в знак примирения.

– Извини, извини. Все время забываю, что к тебе нельзя относиться как к обычному человеку. У тебя была совсем другая жизнь. Будь Джен сейчас здесь, она бы влепила мне затрещину.

Уильям дает ей затрещину. Хватает ее за плечи.

– Не надо так шутить, – сказала Мэтти. – Знаю, ты пытаешься бодриться, чтобы не вспоминать о своем друге, но это не смешно.

Си Пи потер лицо ладонью.

– Да, ты права. Не смешно. Прости. Правда, извини. Можно подумать, я не вижу твой фингал и отметины на шее. Все я вижу, просто перестал замечать и забыл, с кем разговариваю. Давай посмотрим, сколько там у тебя.

Мэтти и забыла про деньги, хотя держала их в руках. Она по-прежнему злилась и краем сознания чувствовала, как в ней закипает настоящий гнев, но видела, что Си Пи жалеет о том, что сказал. Он мог сглупить, мог быть бестактным и ляпнуть что-то не то, но потом об этом сожалел. Она протянула ему деньги. Парень развернул сверток.

– Ого! – воскликнул Си Пи. – Да тут почти одни сотенные.

Он начал пересчитывать деньги, раскладывая по стопкам банкноты разного номинала. Закончив, ошеломленно взглянул на нее.

– Тут две тысячи пятьсот семнадцать долларов, – сказал он. – Откуда у него столько денег? Он богатый?

– Не знаю, – ответила Мэтти. Она многого об Уильяме не знала. Она и о себе многого не знала – целые куски ее жизни пропали, недоставало многих частей головоломки. – Я смогу купить билет на поезд? И снять жилье?

– С такими деньгами ты сможешь купить билет на самолет, не то что на поезд, – заявил Си Пи.

– На самолет, – мечтательно повторила Мэтти. Она никогда не летала на самолете, даже в детстве. Но мечтала полететь и очутиться так высоко в небе, чтобы люди внизу казались меньше муравьев. – Уильям никогда меня не найдет, если я улечу на самолете.

– Не переживай, – ответил Си Пи, – его арестуют, как только я смогу позвонить в полицию. Твое дело широко известно, ты знала? Хотя не слишком приятно прославиться таким образом, наверное. Но когда ты исчезла, а твою мать зверски убили – прости, не хочу быть бестактным, я знаю, тебя наверняка это расстраивает, – организовали масштабные поиски. По всем телеканалам про тебя рассказывали. И каждую годовщину похищения были новые репортажи, люди гадали, что случилось с Самантой Хантер и все такое прочее.

– Саманта Хантер, – проговорила Мэтти. – Я надолго забыла это имя. Уильям сказал, что меня зовут Марта, и называл меня Мэтти. – Она замолчала, сделала глубокий вдох и продолжила: – А в этих репортажах что-нибудь говорили про Хезер? Про мою сестру?

Си Пи нахмурился.

– Я ничего про нее не помню. Всегда говорили о тебе, о твоей матери и показывали одно и то же видео, снятое примерно в то время, когда тебя похитили – там был этот парень, приятель твоей матери, он говорил о… – Его вдруг осенило. – Приятель твоей матери – вот кто это был! Вот кто тебя похитил! Он давал интервью репортерам, делал вид, что это такая трагедия и он понятия не имеет, что случилось. Помню, полицейские его допрашивали, обыскали его дом, но ничего не нашли, и пришлось исключить его из списка подозреваемых. А что он сделал – спрятал тебя где-то, пока притворялся, будто озабочен твоими поисками?

«Пока меня нет, будешь сидеть здесь, – говорил Уильям. – Я тебе не доверяю, сбежишь еще».

Мэтти посмотрела на пол, на маленький пестрый ковер, расстеленный перед диваном. Больше в хижине нигде ковров не было.

– Он сажал меня в Ящик, – сказала она.

– В ящик?

– В Ящике сидят плохие девочки, которые пытаются сбежать, – пробормотала она. Голос ее звучал словно издалека. – Поначалу я все время пыталась сбежать, и ему пришлось посадить меня в Ящик, чтобы я научилась быть хорошей, слушаться и подчиняться.

Мэтти как в тумане подошла к ковру. Си Пи отодвинул стул и последовал за ней. Она ощутила его неуверенность. Парень не знал, что делать и как реагировать. Мэтти отогнула ковер, под которым обнаружился люк. Она потянула за кольцо, и люк открылся.

Внизу оказался узкий длинный деревянный погреб, похожий на гроб. Он много лет простоял без дела и весь запылился, в углах висели остатки паутины и добыча пауков – пустые оболочки мертвых насекомых.

– Он сажал тебя туда? – У Си Пи был такой голос, словно его снова затошнило. – И оставлял там?

– Да. Когда я плохо себя вела.

– Ты не вела себя плохо. Ты была маленькой девочкой, боялась и хотела домой.

В его голосе слышался гнев, но Мэтти уже не боялась его гнева, как раньше. Его гнев больше не мог ее обидеть. Она снова улетела далеко в своих мыслях, туда, где была в безопасности, где не надо было думать о люке, закрывающемся над головой.

– Слушай, – окликнул ее Си Пи и легонько постучал пальцем по ее плечу. – Ты не была плохой. Ты всего этого не заслужила. Никто не заслуживает такого обращения, кроме, пожалуй, самого этого психа. Хотел бы я посмотреть, как бы ему понравилось, если бы его самого заперли в деревянном ящике.

В этот момент что-то еще внутри Мэтти сломалось, и страх и боль, копившиеся так давно, что она даже не помнила, прорвались наружу приливной волной:

– Я просто хотела домой! Хотела вернуться домой к маме и Хезер. Уильям сказал, что мама отдала ему меня навсегда, что я должна навсегда с ним остаться и теперь ему принадлежу, но я ему не поверила. Я просто хотела домой.

Мэтти заплакала, как не плакала еще ни разу в жизни; казалось, слезы никогда не прекратятся. Она обняла колени и накрыла голову руками; в носу стоял затхлый запах Ящика. Она чувствовала на себе взгляд чужого ей человека, но ничего не могла поделать, чтобы остановить поток горя.

Прошло немало времени, и наконец Мэтти выплакала все слезы и почувствовала себя обессиленной. Она выпрямилась. Си Пи не смотрел на нее, точно стыдился, что стал свидетелем ее срыва.

– Давай закроем люк, – предложил он. – Не нужно на это смотреть.

Он закрыл люк и подтянул сверху коврик, а Мэтти смотрела на него и ощущала пустоту и шок.

– Надо уходить, – проговорил Си Пи. – Спустимся с этой проклятой горы и никогда не вернемся. Давай, соберись. Возьмем кое-какие припасы и подумаем, как вытащить Джен. Я пойду поищу сани, о которых ты говорила.

Он встал и протянул ей руку. Она медлила: внутренний голос все еще твердил, что Уильям разозлится и она не должна говорить с незнакомыми мужчинами. Но она заглушила его, прогнала подальше, где его было неслышно. Мышки Мэтти больше не существовало. Самантой она пока тоже не стала; застряла где-то посередине между ними.

Она взяла Си Пи за руку и твердо встала на ноги.

Глава семнадцатая

Пока Си Пи был на улице, Мэтти пошла проверить Джен. Та еще спала и дышала поверхностно, но совсем не пошевелилась, когда Мэтти коснулась ее лба и потрясла ее за плечо. Если бы Джен просто повредила ногу, она не чувствовала бы себя так; с ней явно случилось что-то более серьезное, но что – Мэтти не знала. Она ничего не знала о болезнях и человеческом организме. Это ей самой обычно требовалась медицинская помощь, особенно после потери детей. Уильям всегда за ней ухаживал.

Она подошла к шкафу, достала брюки и тяжелый свитер и переоделась в них. Теперь она по крайней мере не будет тормозить своих спутников из-за своих юбок.

Волосы выбились из косы и мешали одеваться – Мэтти расчесывала и заплетала их больше суток назад. Расчесываться было некогда – это было очень долго, и она с трудом могла справиться со своими волосами самостоятельно. Обычно за ними ухаживал Уильям. С его стороны это была практически единственная ласка. Он любил сидеть у огня, а ее сажать перед собой и аккуратно расчесывать ее волосы до пояса, пока те не начинали блестеть. Он называл ее своей маленькой Рапунцель, принцессой в башне.

Внезапно Мэтти ощутила глубокое отвращение. Уильям любил ее длинные волосы. Он хотел, чтобы жена отрастила их как можно длиннее и никогда не стригла, потому что она была его куклой, с которой можно было обращаться как ему вздумается; куклой, с которой он мог играть, как хотел, и ломать, если ему так пожелалось. Куклой, которая двигалась и говорила лишь по его велению.

Мэтти выбежала из спальни и подлетела к кухонному столу. Там лежал очень острый нож, которым она резала морковь, картошку и оленину. Теперь ей показалось странным, что Уильям разрешил ей пользоваться таким острым предметом. Не боялся, наверно, что она попытается его убить.

А ведь Мэтти могла его убить. Много раз у нее была такая возможность. Ночью он спал крепко. Она могла бы перерезать ему горло, и он ничего поделать бы не смог. Может, даже и не проснулся бы.

Почему я этого не сделала? Почему?

(Потому что он внушил тебе, что ты не сможешь. Внушил, что ты – его вещь.)

Мэтти взяла нож, оттянула косу и отрезала ее близко к шее.

Нож легко справился с толстой косой, и через минуту у нее в руках оказалась длинная растрепанная веревка, которая когда-то была ее волосами. Коса была испачкана кровью, и Мэтти нащупала порез на голове, где Уильям ударил ее лопатой. Кровь запеклась.

Мэтти помотала головой. Какой же легкой стала ее голова! Она как будто не ей принадлежала. Женщина взглянула на косу, и непрошеная мысль мелькнула в голове: «Как Уильям рассердится, когда увидит!»

Но нет. Она должна перестать переживать из-за Уильяма, перестать думать о том, чего Уильям хочет или не хочет и что почувствует по тому или иному поводу. Это больше не имело значения.

Си Пи открыл дверь в хижину и постоял на крыльце, стряхивая с ботинок снег. Сквозняк закружился вокруг ее ног, и Мэтти заметила, что забыла надеть носки.

– Санки маловаты – Джен довольно высокая, – но мы что-нибудь придумаем. Они широкие; уложим ее на бок и подоткнем одеяла, чтобы голова и ноги не свисали.

Он закрыл дверь, взглянул на нее и, вздрогнув, присмотрелся.

– Решила сменить стиль?

Мэтти опустила нож на стол и бросила косу на пол.

– Уильям не разрешал мне стричься.

– Ах вот оно что, – сказал Си Пи. – С такими длинными волосами наверняка неудобно.

– Да.

Она чувствовала себя обновленной, как зверь, сбросивший зимний мех, – свежей, готовой к весне. Меньше Мэтти и больше Самантой.

– Я нашел кое-что в снегу, – сообщил Си Пи, сунул руку в карман и достал что-то звенящее. Протянул ей. – Это ключи того мужика?

– Ключи Уильяма, – ее сердце подпрыгнуло. – Он всегда носил их с собой или хранил рядом.

– Наверно, выпали из кармана вчера ночью, когда он за нами гнался. Тут есть ключ от машины. У него должен быть где-то пикап или джип, а может, квадроцикл. Говоришь, он ездит в город и возвращается в тот же день? Значит, он где-то прячет машину, и она должна быть рядом.

– Но не совсем близко, чтобы я ненароком на нее не набрела, – заметила Мэтти. – Он не разрешал мне отходить далеко от хижины. Уильям очень осторожен. Уверена, до машины идти не меньше часа, а может, и больше.

– Час, два – это ни о чем. Найдем машину, и мы спасены. Погрузим Джен на заднее сиденье и спустимся. Наверняка тут есть дорога. Мы не видели ее, когда поднимались, но мы-то шли по размеченной тропе от парковки, а размеченные тропы в эту сторону вообще не заходят. Гриффин случайно сюда забрел, нашел пещеры и так разволновался…

Си Пи не договорил, и Мэтти поняла, что он подумал о Гриффине, свисающем с дерева совсем недалеко отсюда. Но она размышляла о другом – о том, что хотела узнать уже давно.

– Дашь мне ключи?

– Конечно. Они же типа твои.

Мэтти взяла ключи и направилась в спальню. Си Пи шел за ней, как утенок за мамой-уткой. Она давно заметила за ним эту привычку. Юноша тихонько плелся за ней, словно надеялся, что она его не заметит.

Мэтти встала на колени перед сундуком и стала перебирать связку ключей.

– Наверно, этот, – сказал Си Пи, потянулся через ее плечо и коснулся самого маленького ключа. – Остальные великоваты.

Дрожащими руками Мэтти поднесла ключ к замку. Сколько раз ей говорили даже не пытаться войти в спальню, когда Уильям открывал сундук. Заглядывать внутрь было строго запрещено.

Замок щелкнул. Она подняла крышку.

– Ого, – ахнул Си Пи.

Мэтти не понимала, что перед ней, и была слегка разочарована. Сундук оказался полон маленьких пакетиков с каким-то коричневым порошком.

– Это героин, – сказал Си Пи. Голос у него был и взволнованный, и испуганный. – Мужик этот торгует героином. Вот откуда у него столько денег.

– Героин?

– Это наркотик, запрещенный наркотик. Но, блин, где он его берет? Сам не делает, это очевидно. Может, крупный картель сбрасывает ему партии с самолета или подвозит на снегоходах, потом он везет пакеты в город и распределяет по мелким дилерам, а те уж продают по своим каналам? Тут много наркотика, очень много. Куда больше, чем можно продать в ближайшем городе, даже если бы там жили одни наркоманы. Хотя всякое может быть: сейчас так много наркоманов… Есть городки, где девяносто процентов населения сидят на мете.

Мэтти почти ничего не поняла. Она знала, что такое наркотики – помнила плакаты в школе с надписью «СКАЖИ НАРКОТИКАМ НЕТ», – но тогда была еще слишком мала и не понимала, что такое эти наркотики и чем они грозят людям.

Потом она вспомнила, что иногда рядом с хижиной раздавался звук, похожий на рев мотора, и тогда Уильям не разрешал ей выходить на улицу даже в туалет. Но сам он уходил и брал рюкзак, а вернувшись, шел в спальню и запирал дверь.

– Значит, Уильям продает эти пакетики? – спросила она. – Поэтому у него столько денег?

– Да, – кивнул Си Пи. – Давай посмотрим, сколько там. Нет, погоди. Сперва надень перчатки.

– Зачем?

– Когда полицейские явятся за ним, он может сказать, что ты его сообщница. И если твои отпечатки будут на пакетах с наркотиком… Он может попытаться втянуть тебя в это, хотя на самом деле ты была его жертвой.

– Отпечатки. Точно.

Мэтти по-прежнему не понимала, но подошла к шкафу и достала варежки.

– А перчаток с пальцами у тебя нет?

– Нет, я умею вязать только варежки, – ответила она. – А у тебя есть перчатки?

– Это не совсем перчатки, – ответил Си Пи, достал их из кармана и надел. Они походили на варежки, но потом он отстегнул пуговку, и оказалось, что это перчатки без пальцев. – Отпечатки пальцев так не скроешь, но такие перчатки удобны, когда нужна ловкость рук. В варежках не так удобно.

Мэтти встала на колени перед сундуком и отодвинула пакетики с героином в сторону. Под ними оказались деньги, скрученные рулончиками, как те, что она нашла; много рулончиков, сложенных стопками друг поверх друга, и ворох газетных вырезок.

– Тут, должно быть, несколько сотен тысяч, – присвистнул Си Пи. – На эти деньги можно купить остров посреди океана.

– Остров, – повторила Мэтти.

Она никогда не была на острове, хотя перед глазами вдруг промелькнула картина: песок, солнце, одинокая пальма.

Мэтти взяла стопку вырезок. С черно-белой фотографии робко улыбалась девочка со светлыми волосами и темными глазами; она откинула голову, так что лицо оказалось сбоку, а не в центре.

– Это ты, – сообщил Си Пи. – О боже. Думаю, тебе лучше не смотреть.

– Это я? – она уставилась на девочку.

В хижине не было зеркал. Мэтти не видела себя много лет, не знала, как изменилось ее лицо и тело. Она давно забыла форму своих глаз, носа, рта и щек.

Фото девочки в ее руке задрожало, и Мэтти поняла, что у нее трясутся руки.

– Дай мне. Тебе не надо их смотреть, – сказал Си Пи.

– Нет, – ответила она и заставила себя несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы унять дрожь в руках. – Знаю, ты хочешь помочь. Но я должна их увидеть. Должна узнать.

Она прочла заголовок над фотографией робко улыбающейся девочки: «ТРАГЕДИЯ – восьмилетняя девочка пропала после жестокого убийства матери».

Мэтти отложила вырезку. На второй была та же фотография и заголовок более крупными буквами: «ПРОПАЛ РЕБЕНОК – полицейские ищут любые сведения».

Она взглянула на третью вырезку и перестала дышать.

«УБИЙСТВО И ПОХИЩЕНИЕ В МАЛЕНЬКОМ ГОРОДЕ» – гласил заголовок. Под ним снова была ее фотография, но Мэтти на нее не смотрела; всем ее вниманием завладела фотография женщины в клетчатой рубашке. Ее улыбка слишком открывала десны, поэтому ее нельзя было назвать красивой; правой рукой женщина убирала волосы с лица.

Мама.

– Мама, – проговорила Мэтти. Ощутила слезы – те подкатили к горлу и жгли глаза.

Но она не заплакала. Мэтти погладила фотографию пальцем. Теперь она знала, как выглядела женщина, которую она когда-то любила больше всего на свете.

– Я совсем забыла твое лицо.

И даже сейчас, когда Мэтти смотрела в лицо матери, она его не помнила.

– Слушай, нам нельзя задерживаться, – поторопил ее Си Пи. – Понимаю, это для тебя важно и ты найдешь ответы на многие свои вопросы, но нам пора двигаться. Дни зимой короткие.

– Да, – ответила Мэтти и вздохнула. Сложила все вырезки и сунула их в карман.

– Поверить не могу, что он хранил статьи о своем собственном преступлении, – фыркнул Си Пи. – Забери деньги, хотя бы часть. Ты их заслужила.

Мэтти колебалась. Теперь, когда она знала, чем Уильям зарабатывает на жизнь, деньги казались грязными, испорченными. Она не знала, что такое героин, но Си Пи сказал, что это наркотик, а из детства она помнила, что наркотики – это плохо и они разрушают людей. Правильно ли брать деньги, заработанные на чьей-то разрушенной жизни?

Он и твою жизнь разрушил. А моралью сыт не будешь.

Мэтти взяла два рулончика банкнот – ей казалось, что столько денег она в жизни не потратит, – закрыла сундук и заперла его на ключ. Потом встала, держа связку ключей в одной руке и деньги в другой. Деньги жгли руку.

– Надень самую теплую одежду. Есть у тебя рюкзак или сумка, куда можно сложить еду?

– Рюкзак есть у Уильяма. Он обычно хранит его в сарае, но где именно – не знаю. Я только видела, что он заносил его туда, а потом выносил.

– Пойду посмотрю, а ты пока одевайся. Надеюсь, мы найдем машину, – он указал на связку ключей. – Но еды с запасом все равно надо взять – вдруг мы ее не найдем? Без машины нам придется переночевать в лесу. В общем, не вздумай потерять ключи! Будет обидно, если мы найдем машину, но не сможем ее завести.

Мэтти занервничала; слишком велика была ответственность, ведь, потеряв ключи, они потеряли бы шанс выбраться отсюда. Она пошла в столовую – Си Пи снова последовал за ней по пятам, – порылась в корзинке с шитьем и нашла клубок шерстяных ниток. Отрезала длинную нить, надела на нее кольцо с ключами, на всякий случай завязала двойным узелком и надела на шею, а потом убрала под свитер.

– Вот и славно, – похвалил Си Пи. – Теперь случайно не выронишь.

Мэтти надела носки, ботинки и пальто, а Си Пи пошел в сарай. Она замотала шею длинным шарфом, натянула шапочку на остриженные волосы и положила в карман деньги из сундука и те, что были спрятаны под диваном. В другой карман она убрала варежки. Си Пи вернулся – он принес рюкзак Уильяма и протянул его Мэтти.

– Ты сможешь его унести? Я постарался не слишком нагружать. Надо еще забрать мой рюкзак, а если унесем, то и рюкзак Джен. В рюкзаках палатки, а если мы будем ночевать в лесу, они нам понадобятся. Но я не знаю, как мы отыщем рюкзаки. Мы словно по лабиринту шли вчера, я не помню дорогу.

– Мы легко их найдем, – сказала Мэтти. – Мы пришли по оленьей тропе от ручья. Надо вернуться к ручью, а там уж останется идти по собственным следам. Ночью снега не было; мы увидим тропинку, которую сами протоптали.

Си Пи нахмурился.

– Ну да. А потом? Как мы спустимся с горы?

– Уильям всегда говорил, что ручей впадает в реку, а река течет с вершины горы к подножию. Поэтому надо идти по ручью.

– Он в ту сторону уходит, когда ездит в город?

Мэтти кивнула.

– Значит, машина должна быть где-то по пути. Как знать, может, вернемся в цивилизацию уже через пару часов.

Мэтти заметила, что они оба сознательно избегали разговоров о звере или о том, что Уильям, возможно, жив и бродит где-то там, в лесу. Светило солнце, они хорошо отдохнули, поели, и ужасы вчерашней ночи померкли. Казалось, днем не может случиться ничего плохого.

Мэтти надела рюкзак, и они понесли Джен к саням то на руках, то волоком. Та лежала совершенно неподвижно и была такой бледной, что Мэтти казалось, будто они несут труп, но Си Пи проверил ее пульс и дыхание, когда они погрузили девушку в сани.

– Она жива, – выдохнул он и показал Мэтти поднятый вверх большой палец.

Им пришлось уложить Джен на бок в позу эмбриона с согнутыми коленями; иначе она в сани бы не поместилась, она была слишком высокого роста. Мэтти накрыла ее одеялом и подоткнула его со всех сторон. Сани были снабжены ремешками; Си Пи пристегнул Джен.

– Если после всех испытаний она не очнется… – начал он. – Боже, что же с ней случилось? – Кажется, он не ждал ответа на свой вопрос, потому что взял веревку и потянул сани. – Нам же сюда?

Мэтти закрыла дверь хижины и зашагала следом. Грудь распирало от незнакомого чувства. Она уходила. Уходила из этого дома. Она никогда больше не будет тут жить.

Ее тянуло к хижине; внутренний голос твердил, что она должна оглянуться и запомнить этот момент.

Не оглядывайся. Никогда не оглядывайся. Там для тебя ничего нет; не надо ничего запоминать. Не думай больше о нем; он не стоит ни секунды твоего внимания.

А потом они вошли в лес, и момент был утерян; Мэтти знала, что если оглянется сейчас, то уже не увидит хижину.

Си Пи тащил сани и не болтал, как обычно. Мэтти слушала звуки леса: шорох ветра в ветвях деревьев, щебет зимних птиц. Покуда птицы продолжали петь, зверя можно было не бояться.

Даже если Уильям жив, он не может быть нам угрозой. Не может. Вчера он даже шел с трудом. Он не сумеет за нами угнаться.

Но Мэтти все равно прислушивалась, не раздается ли где-то вдалеке хрусть-вжух.

Через некоторое время они подошли к капкану. Тот оказался открыт.

– Неужели он вчера заново установил капкан? – с отвращением проговорил Си Пи.

Рядом в снегу лежала мертвая белка. Мэтти заметила на ее боку царапину; видимо, белка случайно задела зубцы капкана. Но от такого маленького пореза белка не могла умереть, если только…

Мэтти вспомнила, что среди купленного Уильямом для борьбы с «демоном» был маленький пузырек из коричневого стекла, наполненный какой-то жидкостью. Она тогда не присматривалась, но сейчас припомнила, что на этикетке был нарисован череп с костями.

– Яд, – сказала она. – Видимо, Уильям смазал зубцы капкана ядом. Он купил отраву. Я видела.

Си Пи взглянул на белку и на капкан.

– Так вот почему Джен без сознания. Этот сукин сын смазал ядом медвежий капкан, и теперь яд ее убивает?

– Не могу сказать точно, – ответила Мэтти. – Но все сходится, правда? Почему еще белка могла умереть?

– А что за яд?

Мэтти покачала головой.

– Я не присматривалась.

– Надо отвезти ее в больницу. Я-то грешил на инфекцию, стресс или шок, но яд… пока мы тут стоим и разговариваем, он может разрушить ее мозг и внутренние органы. – Си Пи схватился за веревки и потащил сани с утроенной силой. – Этот мужик просто дрянной человек, ты же знаешь? Страшный человек.

– Не хочу его защищать, – сказала она, – но думаю, он намазал ядом капкан, чтобы если уж поймать зверя, то наверняка.

– Да плевать, зачем он это сделал, – бросил Си Пи. – Все равно он ужасный человек. Забудь о том, что он сделал с Джен. Посмотри, как он поступил с тобой.

– Мне это прекрасно известно, – тихо ответила Мэтти.

– Я знаю. И именно поэтому ты должна со мной согласиться, когда я говорю, что он дрянь.

– Да, – подтвердила Мэтти. – Он дрянь.

Она засмеялась, и это так удивило ее, что она прикрыла рот варежкой. Она и не помнила, когда смеялась в последний раз.

Си Пи это заметил и тоже засмеялся.

– Ну да. Дрянь. Грязь под ногами.

Вскоре они оба смеялись, да так сильно, что слезы заструились у них из глаз.

– Дрянь, дрянь, – повторяла Мэтти.

Она никогда раньше не слышала, чтобы человека так называли, и это было смешно, так смешно, потому что это была правда, и потому что ей было страшно, ведь она убегала от человека, который похитил ее и держал при себе двенадцать лет. Вот уж точно – грязь, а не человек.

Через несколько минут они перестали смеяться, хотя по-прежнему глупо улыбались друг другу.

Тогда-то Мэтти и заметила, что в лесу наступила тишина.

– В чем дело? – спросил Си Пи, резко остановившись.

– Он здесь, – прошептала Мэтти.

Волосы на затылке встали дыбом. Она откинула голову, пытаясь разглядеть чудовище в кронах деревьев. Мэтти знала, что оно там. Оно всегда было там, хотя это казалось невозможным. Как такой огромный зверь мог прятаться под сенью сосен?

– Откуда ты знаешь? – прошептал Си Пи и тоже принялся вглядываться в сосны.

– Стало тихо, – ответила она. – Иди, иди как можно скорее, но не переходи на бег.

– Винтовка, – простонал он. – Я забыл винтовку. Думал о припасах, о Джен и о том, чтобы скорее добраться до машины; потом мы нашли этот сундук, и все было так странно, что я начисто забыл про винтовку.

– Ничего страшного, – успокоила его Мэтти. Она была уверена, что винтовка против зверя им бы не помогла.

Она слышала свое резкое дыхание, хруст снега под подошвами, скрип полозьев и шорох их одежды. Но не слышала зверя, хоть и знала, что он следует за ними.

«Он может быть бесшумным, когда захочет», – подумала Мэтти. Так уже бывало.

До сих пор он всегда подкрадывался бесшумно, если не хотел нападать. Может, им ничего и не угрожало. Может, зверь просто наблюдал за ними и хотел убедиться, что они не планируют приближаться к его берлоге.

Может, он еще их отпустит.

Может быть.

Вверху треснула ветка.

Налетел ветер, отвратительно пахну́ло тухлым мясом, Мэтти увидела невероятно огромную лапу со сверкающими когтями, а потом Си Пи закричал, и Джен пропала. Зверь исчез вместе с ней.

– Джен! – заорал Си Пи. – Джен!

Тишина. Остались лишь пустые сани, разрезанные ровно посередине ремешки и клочки одеяла, которым была накрыта Джен, когда зверь унес ее наверх.

– Почему? – вопил Си Пи. – Почему она? Почему? Джен! Джен!

Мэтти схватила его за руку и потянула.

– Она тебя не слышит. Пойдем, Си Пи, пойдем. Надо бежать.

Но он словно был оглушен и от ярости и шока передвигался как в замедленной съемке.

– Почему он ее забрал? Почему? Она была без сознания. Не представляла угрозы. Почему он не забрал меня? Что мне теперь делать? Как они могли бросить меня здесь одного?

– Беги! – воскликнула Мэтти и потянула его за собой. – Ты не один. Я здесь. Бежим!

Зверь их видел. Мэтти чувствовала на себе его взгляд. Но он не стал их преследовать. Монстр получил свою добычу; они были ему уже не нужны. Откуда-то женщина это знала и была уверена, что он их не тронет.

Си Пи, спотыкаясь, шел рядом и что-то бормотал о Джен, Гриффине, их семьях; твердил, что же он скажет их близким. Мэтти его не слушала. Ей лишь хотелось скорее добраться до ручья, где не было деревьев; там зверь не смог бы напасть сверху. Там ему пришлось бы сначала показаться.

Они вышли на опушку; Мэтти тащила Си Пи за собой до тех пор, пока они не перешли ручей и не оказались на противоположном берегу, где им уже ничего не угрожало.

«Ну вот, – подумала она. – Теперь он не сможет подкрасться. Он на другом берегу ручья».

Си Пи наклонился и схватился за живот.

– Не понимаю, что происходит. Не понимаю. Зачем он забрал Джен? Зачем забрал Гриффина? Почему просто не убил нас всех?

Теперь, когда им уже не приходилось спасаться бегством, Мэтти тоже задала себе этот вопрос. Зверь намного превосходил их размерами; даже совместными силами они не смогли бы ему противостоять. Так почему он забрал только Гриффина? Парень был без сознания и не представлял опасности. И Джен тоже.

– Погоди, – сказала Мэтти, пытаясь совместить части головоломки. – Погоди-ка. Думаю, он забрал их именно потому, что они ему не угрожали.

– Что? Но это бессмысленно.

– Не бессмысленно, если рассуждать с точки зрения животного. Даже крупные сильные звери выискивают в стаде больных и слабых особей. Хищники тоже не хотят, чтобы их ранили. Им просто нужно раздобыть пищу без особых потерь.

– Хочешь сказать, гигантский монстр, что живет в лесах, тот, что в пять раз нас больше, забрал Гриффина и Джен, поскольку знал, что те не причинят ему вреда?

– Звучит странно, понимаю. Но мы были вчетвером. Впятером, считая Уильяма. И он, видно, решил, что если забирать нас по одному, то у него больше шансов.

– Все равно не понимаю, – ответил Си Пи. – Зачем мы вообще сюда притащились? Вот дураки! Мы же на самом деле не думали, будто что-то найдем. Мы никогда не видели криптидов. Иногда находили следы, шерсть и все такое или опрашивали очевидцев, которые видели что-то странное, но и не предполагали встретить настоящего криптида. По крайней мере, я не предполагал. Мне нравилось верить, что существуют необъяснимые вещи, но я не думал, что криптиды есть на самом деле, понимаешь? Вот Гриффин и Джен – те были настоящими фанатиками, а мне просто было интересно с ними тусоваться. А теперь мои друзья мертвы, их утащило чудовище, в существование которого мне до сих пор верится с трудом, хотя я видел его своими глазами.

– А что ты видел? – спросила Мэтти. – Я видела только лапу.

– Я тоже. Но это была не медвежья лапа, в этом я уверен. И он так быстро перемещается… я почти и не успел ничего разглядеть. Как инопланетянин или монстр из фильма.

Мэтти почти не помнила, кто такие инопланетяне, но в голове тут же всплыла картинка: маленькое существо, похожее на человека, с круглой головой и большими глазами.

– Это не инопланетянин, – уверенно сказала она.

– Я и не говорю. Он просто двигался быстро, как пришелец из фильма или компьютерная графика.

Мэтти не знала, что такое компьютерная графика, но понимала, что нельзя стоять на одном месте и спорить. Си Пи, кажется, оправился и уже мог идти.

– Надо двигаться дальше, – сказала она. – Он может прийти и за нами.

Мэтти сказала «может», а на самом деле имела в виду «придет». Она не сомневалась, что зверь не оставит их в покое, пока они не умрут или не спустятся с горы.

– Да. – Си Пи потер лицо. – Да. Надо взять рюкзаки. Хотя бы мой. И фотоаппарат Гриффина.

– А мне кажется, не надо тратить время и возвращаться за вещами, – возразила Мэтти. – Мы у ручья, ручей ведет к реке, а река выведет нас туда, куда нам надо.

Си Пи взглянул на ручей.

– Он течет прямо на восток, как та тропа вдоль утесов рядом с местом, где мы оставили рюкзаки. Значит, где-то он должен свернуть на юго-восток, но сейчас идет параллельно тропе, по которой мы брели вчера. Если мы заберем рюкзаки и продолжим идти вдоль утесов, то рано или поздно вернемся к ручью.

– Возможно, – уклончиво ответила Мэтти.

Ход его рассуждений был ей понятен, но она не хотела рисковать и удаляться от единственного ориентира.

– У меня есть компас, – напомнил Си Пи. – Если мы собьемся с пути по той или иной причине, я выведу нас к ручью, идет? Я должен забрать фотоаппарат Гриффина. Там улики, доказательства. Не хочу, чтобы он умер ни за что. А в моем рюкзаке палатка, припасы, теплая одежда – если придется заночевать на горе, все это нам пригодится. Поверь, вернуться стоит.

Мэтти это понимала, но чувствовала, что надо уходить как можно скорее. Зверь мог вернуться в любой момент. А если они снова углубятся в лес, то окажутся на его территории. Вдруг он перейдет ручей за их спинами и спрячется среди деревьев? Будет идти за ними до наступления темноты, а там уж никакая палатка и спальник не смогут их защитить.

– Я все же думаю, что нам надо просто скорее уходить, – настаивала Мэтти. – Как можно быстрее, а о вещах не беспокоиться.

– Тогда иди, – сказал Си Пи, – а я пойду по нашим вчерашним следам. Вот они, как ты и говорила. Потом догоню тебя.

– Нет, – возразила Мэтти. – Это безумие, Си Пи. Разделимся, и зверь легко поймает нас по одиночке.

– Я не уйду без фотоаппарата Гриффина, – упрямо проговорил Си Пи и двинулся в лес.

Дело не в фотоаппарате, поняла Мэтти. Дело в его друге. Он должен был почтить память Гриффина. Найти смысл в его бессмысленной смерти. Она оглянулась туда, откуда они пришли. В лесу было тихо; птиц не слышно. Зверь все еще был там. Но пока не последовал за ними.

Она бросилась за Си Пи; живот скрутило от тревоги.

– Ладно, но давай поторопимся. Пожалуйста.

Торопись, торопись, придет лесное чудище, схватит тебя, и конец.

Их вчерашние следы ясно просматривались на снегу; идти по ним было легко. Рядом с тропинкой их следов – своих собственных, Си Пи и Джен – Мэтти увидела тяжелые отпечатки сапог Уильяма; он волочил одну ногу.

Они подошли к валунам, у которых спрятали рюкзаки, гораздо быстрее, чем думала Мэтти. Вчера в темноте путь казался невыносимо долгим, все боялись и жались друг к другу.

– Прекрасно, – сказал Си Пи. – Видишь, дошли всего за четверть часа. Дай мне пару минут, я переложу кое-что к себе из рюкзака Гриффина и пойдем.

Они спустились по валунам и встали там, где стояли накануне. Мэтти казалось, что это было в прежней жизни; тогда они были вчетвером, а не вдвоем, она ела шоколадку «Хершиз», и вкус ее казался чудом.

Си Пи порылся в рюкзаке Гриффина, достал фотоаппарат и блокнот и переложил в свой рюкзак. Взвалил его на спину и настроил ремешки.

– Ух, я и забыл, какой он тяжелый. Пойдем.

Секунду назад Си Пи стоял перед ней и улыбался, а через миг уже лежал на земле. Только тогда Мэтти услышала гром выстрела, поразившего Си Пи секундой ранее.

Глава восемнадцатая

– Думала, сможешь сбежать, да, маленькая шлюшка?

Хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух.

Сзади. Он шел за ее спиной, а Си Пи лежал на земле. Крови Мэтти не видела, но это ничего не значило. Даже если бы Си Пи истекал кровью, она бы стояла рядом, не в силах пошевелиться, помочь ему или обернуться, не в силах встретиться лицом к лицу с призраком по имени Уильям.

– Я вчера нашел эти вещи. Знал, что вы за ними вернетесь. Думал раньше вас поймать, но решил подождать здесь. Тебе меня не перехитрить, мышка Мэтти.

Думай. Шевелись. Беги.

(Нет, не беги. Побежишь, и он тебя застрелит.)

От него все равно не уйти. Побежишь – застрелит, останешься на месте – забьет кулаками, найдет способ утащить тебя обратно в хижину, туда, куда ты уже не думала возвращаться.

Его шаги приближались – хрусть-вжух, хрусть-вжух, хрусть-вжух, – но Мэтти не могла заставить себя шевельнуться, хотя мозг кричал и велел ей двигаться, бежать, спасаться, прежде чем до нее дотянутся его руки.

Беги, Саманта!

Да, меня зовут Саманта. Я храбрая и сильная, я не мышка Мэтти, и он не сможет вернуть меня в это ужасное место. Больше никогда. Больше никогда!

Она повернулась к нему лицом и ахнула.

Уильям стоял почти в метре от нее, но как ему удавалось держаться на ногах и идти, она не представляла.

Зверь разодрал когтями всю его правую ногу – длинные глубокие царапины тянулись от бедра к колену. Кровь свернулась, но вся штанина – или то, что от нее осталось, – покрылась коркой засохшей крови. Куртка тоже была порвана у плеча и частично на груди; кровавые раны виднелись под разодранными клочками одежды.

«И кожи, – подумала Саманта, и к горлу подкатила тошнота. – Не только одежда свисает клочками, но и кожа».

Но самыми страшными были не раны на теле. Зверь ударил когтистой лапой по его лицу и рассек всю правую сторону от линии роста волос до челюсти. Глаз заплыл и почернел от запекшейся крови.

С такими ранами Уильям должен был умереть или, по крайней мере, лежать, не в силах пошевелиться. Нормального человека такие раны парализовали бы. Но он не был нормальным человеком.

И он готов был на все – на все что угодно, – лишь бы снова ее поймать. Мужчина готов был полумертвым бродить по лесу ночью. Мэтти это знала. Он считал ее своей собственностью и не собирался ее отпускать.

– Разукрасил он меня на славу, да, мышка Мэтти? – сказал Уильям и улыбнулся. Улыбка эта была страшной: зубы в крови, лицо, изуродованное следами когтей. – И ты заставила меня побегать. Но ты разве не знала, чем все кончится? Бог сделал тебя моей женой, а жена должна во всем подчиняться мужу. Ты ослушалась воли Божьей и воли своего мужа, вот Бог и привел меня к тебе. Он знает, где твое место, даже если ты сама этого не знаешь.

– Я тебе не жена, – ответила она и попятилась, поднимая руки, чтобы отразить атаку.

Почему она не взяла с собой оружие, ведь в хижине его было предостаточно – хоть нож, хоть топор? Почему поверила, что Уильям сгинул и уже не вернется? Он никогда ее не оставит. Всегда будет преследовать ее, если она попытается сбежать.

– Ты – моя жена. Ты жила со мной с того самого дня, как стала женщиной.

– Нет, – ответила Мэтти, и голос ее прозвучал увереннее, чем в прошлый раз. – Ты меня похитил. Убил мою мать. Мы не были женаты. Все было только на словах. Ты внушил мне, что я тебе принадлежу, внушил, что, если попытаюсь уйти, меня непременно тебе вернут. Ты избивал меня, морил голодом и заставил поверить, будто все, что я знала, вся моя прежняя жизнь была сном, что всего этого не существовало на самом деле.

– Я делал это для твоего же блага, Марта, – сказал Уильям, и от его голоса повеяло холодом зимы.

Еще вчера этот холод пробрал бы ее до мозга костей, заставил склонить голову и подчиниться. Но теперь она обрела неуязвимость. Женщина поняла, что Уильям имел над ней власть лишь потому, что она в это верила.

– Меня зовут не Марта, – проговорила она.

Его брови сдвинулись, а левый – здоровый – глаз почернел от ярости, но голос по-прежнему был холодным, невозмутимым и колючим, как лед.

– Тебя зовут Марта, и ты моя жена. – Он словно думал, что, если произнесет это вслух, это станет правдой и она опять ему поверит.

– Меня зовут не Марта, – повторила она. – И я тебе не принадлежу.

Она попятилась и шагнула на тропу, идущую вдоль утеса. Увидела, что стоит очень близко к обрыву и если сделает еще один шаг, ступит в пропасть.

«А ведь я могла бы улететь, – подумала она. – Улететь в небо, и Уильям никогда бы меня не нашел. Я стала бы свободной, как ястреб, и навсегда бы перестала быть мышкой и бояться угодить в его капкан».

(Трусишка ты маленькая.)

Снова Саманта; Саманта вечно ее донимает, вечно твердит, что нужно быть сильнее, стараться лучше, бороться.

Но я больше не хочу бороться. Я устала. Я же пыталась с ним бороться, пыталась убежать – и посмотри, где я теперь!

(Да, посмотри, где ты теперь.)

Не хочу бороться. Надоела эта боль. Хочу освободиться…

(Посмотри, где ты.)

Это так тяжело…

(Посмотри же.)

– А ну, отойди оттуда, Марта, – сказал Уильям, и впервые она услышала в его голосе тревогу. – Ты слишком близко к краю.

Он уже стоял в двух шагах от нее. Если мужчина ее схватит, если вцепится в нее своими сильными руками, она пропала. Не останется Саманты. Кулаки Уильяма уничтожат ее, не оставят ей ни единого шанса.

(Не дай ему тебя схватить.)

«Я знаю, – хотелось крикнуть ей. – Знаю, что нужно делать, и не надо мне указывать, ведь ты всего лишь маленькая девчонка, которая раскомандовалась, и…»

(Тогда сделай это.)

Уильям подошел еще на шаг и оказался на расстоянии вытянутой руки. Его правый глаз выглядел ужасно; из него сочилась черная кровь.

Она вспомнила свой опухший после побоев глаз; вспомнила, как ничего не видела с той стороны, даже кончик своего носа.

Уильям занес свою огромную лапу – не руки у него были, а лапы, гигантские и опасные, как у зверя, – но Мэтти уже сдвинулась с того места, бросилась вправо, туда, где он не мог ее увидеть.

«Даже мышки кое на что способны, – подумала она. – Они умеют бегать так быстро, что их почти не видно – лишь заметишь ее краем глаза, и она исчезнет. А Уильям совсем ничего не видит. Ничего».

Мэтти метнулась вправо, потом вперед и развернулась, прежде чем Уильям успел понять, что случилось. Она обхватила руками его спину и толкнула что было мочи.

Уильям зашатался, уронил винтовку и закричал:

– Ах ты, сучка проклятая!

Но не упал.

Она почти запаниковала, почти бросилась бежать, опасаясь, что Уильям повернется и схватит ее, но недаром он учил ее – и многократно повторял урок, – что всякое дело нужно доводить до конца и делать как следует, что грех бросать на середине.

Уильям начал разворачиваться к ней; левый глаз его горел, в нем не осталось льда, чтобы заморозить ее сердце.

Она же ринулась ему навстречу, раскинув руки, и он потерял равновесие и на этот раз упал; он пытался удержаться, зацепиться за опору, но хватал только воздух.

Уильям упал вперед, туловище свесилось за край скалы, а ноги по-прежнему находились на земле. На миг он замер на краю, как качели, – половина тела зависла в воздухе, а вторая все еще цеплялась за утес.

– Марта! – проревел он.

– Меня зовут не Марта. Меня зовут Саманта! – И она толкнула его ногой.

Толкнула совсем чуть-чуть; каких-то пары сантиметров хватило, чтобы нарушить равновесие, а дальше бездна потянула его за собой, и раздался протяжный крик.

Мэтти стояла на краю, пошатываясь и дрожа всем телом. Затем упала на колени, на живот, подползла к самому краю и посмотрела вниз.

Пропасть была глубокой – такой глубокой, что даже Уильям не смог бы выжить после такого падения. А даже если допустить, что он выжил, то переломал все кости; на помощь ему никто не придет, и он так и будет лежать там и умирать в страхе и одиночестве.

Сердце наполнилось лучистой радостью, счастьем, которого Мэтти никогда не знала.

– Его больше нет, – пробормотала она. – Его больше нет.

Мэтти заплакала, затряслась всем телом, не зная, что делать дальше. Ее монстр умер, она его убила, и он никогда больше не будет преследовать ее и являться ей в кошмарах. Она стала свободной.

Женщина отползла от края, оттолкнулась ладонями и встала на четвереньки, а потом каким-то чудом поднялась на ноги, хотя все ее тело дрожало. В глазах потемнело, и она испугалась, что упадет в обморок, но глубоко вздохнула и удержалась на ногах.

Си Пи по-прежнему лежал в снегу, но уже не лицом вниз; он перевернулся и открыл глаза.

– Си Пи! – воскликнула она и бросилась к нему.

На снегу виднелась кровь, но ее было совсем мало – лишь маленькое красное пятнышко на белом.

– Я думала, ты умер, – сказала Марта и снова заплакала.

– Да ладно тебе, – он махнул рукой в ее сторону; видимо, то был жест утешения. – Не реви. Все в порядке. Я видел, что ты сделала. Ты очень смелая. Самая смелая девчонка, которую я знаю.

– Значит, ты больше не считаешь меня трусишкой? – всхлипывая, спросила Мэтти.

– Да знаешь… зря я так тебя назвал. Я иногда веду себя как полный придурок.

– Точно, – ответила она и еще сильнее зарыдала.

– Тебе необязательно со мной соглашаться, – нахмурился Си Пи. – Слушай, помоги снять рюкзак, а? Я как черепаха, перевернувшаяся вверх брюхом.

Мэтти вытерла варежками лицо и помогла ему ослабить ремешок на правой руке. Он оттолкнулся и освободил левую руку, сбросив рюкзак на снег. Мэтти увидела место на плече, куда попала пуля: кровь промочила куртку, а из дыры торчал пух.

Си Пи проследил за ее взглядом и произнес:

– Похоже, ничего страшного. Не буду притворяться, что мне совсем не больно, это глупо, но, кажется, выстрел не задел важные органы. Целился-то мужик в сердце, это ясно, и если бы попал из этого слоновьего ружья, то меня бы разорвало на кусочки. Но из-за глаза у него, видимо, прицел сбился. И пуховик меня спас: я в нем кажусь намного шире, чем на самом деле. Думаю, пуля просто царапнула меня по плечу, но я не хочу снимать куртку и осматривать рану сейчас.

– А надо бы ее забинтовать, – сказала Мэтти.

– Нет, что нам надо, так это убираться отсюда скорее, пока еще какая-нибудь чертовщина не случилась, – возразил он. – Мужик мертв, но чудище-то по-прежнему бродит в лесу. И если ты права и оно выбирает раненых… тогда как раненый предлагаю смыться с его территории как можно скорее. Плохо то, что с раненым плечом я не смогу нести рюкзак, а для тебя он слишком тяжелый.

– Неважно, – ответила Мэтти. – Палатка нам не понадобится. Мы не будем спать. Будем идти, пока не придем в безопасное место.

– Ладно, – согласился Си Пи. – Я за. Но давай положим фотоаппарат Гриффина и его блокнот в твой рюкзак с припасами, ладно? Я очень хочу их забрать.

Они переложили фотоаппарат и блокнот в рюкзак Мэтти. Тот потяжелел, но не сильно. Си Пи предложил понести его, но она покачала головой.

– Я справлюсь, а тебе нельзя нагружать плечо.

Потом Мэтти вспомнила, что, когда Уильям повалился вперед, он выронил винтовку.

– Винтовка! – воскликнула она и подбежала к краю обрыва.

Ружье не упало за Уильямом, как она боялась. Мэтти подняла его. Оружие было тяжелым, и Мэтти не знала, заряжено ли оно, но, если в нем были патроны, его определенно стоило взять с собой.

Мэтти отнесла винтовку Си Пи, и тот проверил, остались ли патроны.

– Похоже, осталось штук десять. В карманах у него наверняка были еще, но спускаться вниз и проверять мы не станем. Ключи у тебя? – спросил он.

Мэтти нащупала нитку на шее, достала кольцо с ключами и показала ему.

– Черт, надеюсь, мы найдем его машину, – сказал Си Пи. – Никогда мне еще не было так лень идти пешком.

– Надо вернуться к ручью, – проговорила Мэтти. – Это совсем близко, а там мы будем точно знать, что идем в нужную сторону. И деревьев там нет.

Си Пи с опаской взглянул на нависшие над ними ветви деревьев.

– Точно. Но дорога туда идет через лес.

Мэтти об этом думала и понимала, что зверь мог перейти ручей и снова напасть на их след. Она прислушалась и уловила птичьи трели.

– Его здесь нет, – пробормотала она. – Слышишь птиц? Пойдем скорее.

Они забрались наверх по валунам и углубились в лес. Си Пи шел очень медленно.

– Это просто царапина, – сказал он, – но болит жуть. Никогда больше не поверю тому, что показывают в кино.

– Что ты имеешь в виду?

– В кино в героев вечно стреляют, но ранения оказываются не смертельными. И они такие: да это царапина, а потом целый час носятся по экрану и задают жару плохим парням, как будто у них вообще не было кровопотери. Так вот, даже от такой маленькой царапины хочется сесть и сидеть час, а еще я бы съел два сэндвича с фрикадельками и выпил пивка. Необязательно в таком порядке.

Мэтти не знала, что такое сэндвич с фрикадельками, но понимала, почему Си Пи хотелось присесть. После схватки с Уильямом и победы адреналин схлынул, и она поняла, что совершенно выбилась из сил; казалось, она могла закрыть глаза и уснуть стоя.

Глаза слипались, и Мэтти вдруг осознала, что засыпает на ходу. Она и не думала, что такое возможно.

– Не засыпай, – сказала она.

– Пытаюсь, – откликнулся Си Пи.

– Да я не тебе говорю, а себе. У меня глаза закрываются.

– У меня тоже, – вздохнул Си Пи. – А что, если остановиться и поспать? Всего минутку.

– Никаких минуток, – отрезала Мэтти. – Надо идти. Еще будет время поспать.

Они шли медленнее, чем раньше, но все равно достаточно быстро вернулись к ручью. На опушке Мэтти ощутила прилив облегчения. Зверю там было прятаться негде. И если он решил бы явиться, они бы сразу его заметили.

А потом Си Пи завопил:

– Нет! Бога ради, нет!

И она увидела, почему он кричал.

На противоположном берегу ручья Джен свисала с дерева на своих внутренностях; выскобленное туловище зияло пустотой, как полая глазница.

– Не смотри, – сказала Мэтти, хотя сама не могла не смотреть в ту сторону, а голос ее словно отделился от тела. – Не смотри. Ты ничем не можешь ей помочь. Не смотри. Пойдем, Си Пи, давай, уходим.

Она потянула его за руку, как малыша. Он выронил ружье.

– Винтовка, – сказала она. – Возьми винтовку.

– Какой от нее прок? – безжизненно произнес Си Пи. – У того мужика была винтовка. Он стрелял в зверя. Мы же слышали выстрелы. Но зверь не умер.

– А нам и не надо его убивать, – заявила Мэтти и сама подняла винтовку и вложила ему в руки. – Надо просто отпугнуть его, чтобы он нас не убил.

– Это нечестно, – пробормотал Си Пи. – Мы будем жить, а они нет.

– Да, – ответила Мэтти, – это нечестно. Пойдем. Подумаешь об этом потом. Шагай. Давай же. Вперед.

Так они шли некоторое время – Мэтти уговаривала Си Пи сделать шаг, а тот брел вперед как сомнамбула. Она же прислушивалась к звукам, помимо журчания воды: щебечут ли птицы? Она должна была следить, чтобы не стало слишком тихо.

Как и говорил Си Пи, вскоре русло ручья повернуло на юго-восток. Мэтти пока не слышала реку, но надеялась скоро услышать. От реки оставалось совсем недалеко до подножия горы, до города, где не водились чудища.

Но Уильям тоже был из города, и ты сама оттуда. Твое чудище влезло в дом через окно спальни.

Нет, она не станет больше думать об Уильяме. Не допустит, чтобы его призрак преследовал ее и в новой жизни.

Тишина наступила внезапно; ветер налетел, а потом все стихло.

Зачем это зверю? Мы уходим, удаляемся от его пещеры, мы не ослаблены, не ранены, как Гриффин или Джен. Зачем ему охотиться на нас?

– Не останавливайся, – вполголоса произнесла Мэтти. – Он здесь.

Си Пи взглянул на нее, но в глазах его была пустота. Он витал где-то далеко, там, где его друзья были живы и счастливы, а не свисали с деревьев в лесу.

– Кто здесь?

– Зверь. Он близко. Лес затих.

Си Пи встрепенулся и огляделся.

– Я ничего не вижу.

– Ты его и не увидишь. Держись ближе к воде и дальше от деревьев. Если он захочет нас поймать, придется ему выйти и показаться.

– А я не хочу, чтобы он показывался. Вот уж не думал, что это скажу, учитывая, зачем мы сюда вообще притащились, но я уже не хочу его видеть, – сказал Си Пи и крепче сжал винтовку.

Треснули ветки; зверь приближался.

– Он близко, – проговорил Си Пи.

– Знаю.

– Думаю, нам надо бежать.

Зверь взревел, и звук огласил лес вокруг, оглушил их и завибрировал в голове. Мэтти не могла бежать. Она не могла даже идти. От этого рева подкосились колени, задрожали руки, а из легких словно выпустили весь воздух.

Си Пи, видимо почувствовав то же самое, зашатался и замер. Его лицо побелело.

Рев стих. Мэтти стояла и пыталась не забывать дышать.

Зверь вырвался из-за деревьев с невообразимой скоростью. Он был на том же берегу, что и они. Мэтти успела лишь заметить, что он огромный, покрытый шерстью и мощный. Сверкнул темный глаз, окровавленная лапа, зубы, когти. Си Пи упал на колени, завопил, а кисть, в которой он сжимал винтовку, исчезла.

Исчезла и винтовка, и зверь.

Мэтти действовала, не думая. Она сняла свой длинный шарф, схватила окровавленный рваный обрубок руки и крепко его перетянула. Кровь была повсюду; шарф пропитался мгновенно, ее руки и брюки окрасились красным. Фонтаны, реки крови.

Си Пи потерял сознание.

– О нет, – простонала Мэтти. – Нет, нет, нет. Теперь и ты тоже. Ну пожалуйста, не засыпай! Зверь придет и заберет тебя, и тогда я останусь одна. Давай же, Си Пи, просыпайся! Очнись!

Она потрясла его за плечо, но Си Пи не ответил. Шарф насквозь пропитался кровью, но бинтов у них не было.

Мэтти расстегнула пальто и сняла свитер. Под свитером была нижняя рубашка; она сняла и ее, покраснев, потому что обнажила грудь, хотя Си Пи был без сознания и не мог ее видеть. Она быстро оделась, дрожа от холода. Подтащила парня ближе к ручью, размотала шарф, закатала рукав и опустила обрубок руки в ледяную воду. Кровь смешалась с прозрачной водой.

Она лишь хотела промыть рану и крепко перетянуть ее нижней рубашкой, но от ледяной воды Си Пи очнулся, открыл глаза, сел и начал кричать что-то неразборчивое.

– Прекрати, – сказала Мэтти. – Опусти руку в воду.

– С ума сошла? У меня будет переохлаждение. – Он взглянул на свое запястье и отвернулся. – Кажется, меня сейчас стошнит.

Мэтти быстро перевязала рану рубашкой, затянула покрепче. Кровь не остановилась, но уже и не била фонтаном. Хотя, может, ей просто показалось.

Она встала и потянула его за здоровую руку.

– Надо уходить.

– Господи, неужели нельзя отдохнуть, даже когда тебе руку оторвали? – простонал Си Пи.

– Нет. Зверь еще здесь. Он смотрит и ждет, как мы поступим. Приляжешь или потеряешь сознание – и он заберет тебя, как забрал остальных.

Си Пи не стал спорить и позволил Мэтти помочь ему подняться.

– Идти можешь? – спросила она.

– Без опоры вряд ли, – признался он. – Голова немного кружится.

Мэтти накинула его здоровую руку себе на плечо. Он был тяжелым, гораздо тяжелее ее и выше ростом; она не знала, сможет ли его тащить.

– Только не усни.

– Он пришел за винтовкой, – сказал Си Пи, когда они двинулись вперед, шагая очень медленно.

– Что? – Мэтти пыталась сосредоточиться на шагах и подстроиться под его ритм, чтобы идти было легче.

– Он забрал винтовку. Тот мужик стрелял в него, верно? И когда зверь увидел меня с винтовкой, то решил убедиться, что больше от нее не пострадает.

В его словах была логика, но Мэтти не искала объяснений. Ей лишь хотелось поскорее уйти. Она не знала, долго ли зверь будет их преследовать.

– Надо ускориться, – сказала она.

– Не могу. Думаю, тебе лучше меня оставить, Саманта Хантер.

Она посмотрела на него. У него закатывались глаза.

– Не смей, – велела она. – Не смей падать в обморок! Мы с тобой спустимся с этой горы, так что не смей терять сознание, слышишь? Не отключайся.

Они прошли вперед еще немного. Мэтти чувствовала, что зверь смотрит на них с деревьев и ждет своего шанса. Взгляд его давил на нее; становилось трудно дышать.

Иди вдоль берега ручья шаг за шагом, поддерживай Си Пи, сосредоточься.

– Эй, – встрепенулся Си Пи, и голос его прозвучал бодрее, – у меня галлюцинации или это дорога?

Он указал вперед обрубком руки и поморщился при виде окровавленной рубашки.

Тогда Мэтти тоже ее увидела – грунтовую дорогу, что шла параллельно ручью, почти незаметная из-за деревьев.

Деревья. Их было не так много, но, чтобы выйти на дорогу, Мэтти с Си Пи должны были пройти мимо деревьев.

– Там должна быть машина. Ключ на месте? О боже, мы спасены. Осталось только ее найти.

Ручей в этом месте расширялся, а камней в воде почти не было; пришлось промочить ноги. Си Пи, ковыляя, шел вброд, поднимая брызги; Мэтти его поддерживала.

Сзади хрустнула ветка.

– Нет, – сказала Мэтти. – Не иди за нами. Не приближайся.

Они поднялись на высокий берег на противоположной стороне ручья. Лес там был совсем редким. Меж стволов виднелась дорога.

– Надо быстро пробежать через деревья, – проговорила Мэтти. – Он охотится, сидя на ветках. Бежать сможешь?

– Я все могу, если за деревьями нас ждет машина.

– Этого мы точно не знаем, – ответила Мэтти.

Она не хотела обнадеживать юношу, чтобы он потом не разочаровался. Уильям мог спрятать машину очень хорошо; что, если они ее не найдут?

– Там должна быть машина, – уперся Си Пи. – У тебя на шее висит ключ, а там дорога. И тот мужик ездил в город и возвращался в тот же день.

– Ладно, – кивнула Мэтти. – Ладно. Бежим.

Они бросились вперед по глубокому снегу, хотя оба еле держались на ногах.

Деревья приближались, и вот Мэтти с Си Пи вошли в лес, и Мэтти увидела впереди дорогу; до нее оставалось всего метра четыре. Три… два… Они почти вырвались из леса.

Зверь взревел снова, громче прежнего, и от этого рева у нее чуть не разорвалось сердце, но она почуяла вкус свободы, и Си Пи тоже. Он схватил ее за руку, и они побежали, вырвались наконец из леса и ступили на грунтовую дорогу.

– Он ее расчистил. – Си Пи огляделся влево и вправо. – Поэтому мы и увидели ее с берега. Значит, у него пикап со снегоочистителем.

Мэтти было все равно, какая у Уильяма машина, лишь бы та была рядом. Но на дороге было пусто.

– Ее здесь нет, – сказала она.

Рев прекратился; даже ветки хрустеть перестали.

– Если мы ее не видим, это не значит, что ее здесь нет, – возразил Си Пи. – Она, наверно, в той стороне, ближе к хижине.

К хижине. Как бы Мэтти ни пыталась сбежать из этого места, жизнь все время возвращала ее туда.

А зверь мог последовать за ними. Если они двинутся в сторону его пещеры, он может решить избавиться от них обоих одним ударом лапы.

– Может, лучше пойдем по дороге вниз? – спросила Мэтти. – Пешком. Так проще, чем идти по снегу.

– Давай просто поищем, – предложил Си Пи. – Чуть-чуть пройдем в ту сторону.

Мэтти оглянулась на деревья. Среди стволов темнел гигантский силуэт. Зверь их ждал.

– Он на нас смотрит, – прошептала она.

Си Пи принялся высматривать силуэт среди деревьев и нашел. Она увидела, как кровь отхлынула от его и без того бледного лица.

– Но не нападает, – дрожащим голосом произнес он. – Просто смотрит. Давай следовать плану.

Си Пи снова взял ее за руку и крепко ее сжал. Они зашагали по дороге по направлению к хижине.

– Машина не может стоять слишком близко к дому. Иначе ты бы слышала мотор каждый раз, когда он куда-то ездил.

Си Пи пытался говорить спокойным, обычным голосом, делать вид, что тень не следит за ними из леса, где царила неестественная тишина.

Он смотрит и выжидает. Пытается решить, представляем ли мы угрозу.

Мэтти вдруг услышала дыхание зверя, его шумный выдох.

Он сейчас нападет. Он больше ждать не станет.

– Вот она! – воскликнул Си Пи.

Зверь замер.

Прямо посреди дороги стоял огромный черный пикап.

– Со снегоочистителем, как я и говорил! – крикнул Си Пи. – Доставай ключ и садись.

Мэтти сняла нить, на которой висели ключи, и отдала ему. Он подбежал к пикапу, но Мэтти осталась на месте и повернулась к темному силуэту в лесу.

– Мы уходим, – сказала она, и голос ее прозвучал очень тихо и слабо. Она попыталась снова: – Мы уходим и больше не вернемся. Гора теперь принадлежит тебе. Не надо идти за нами.

Тень пошевелилась, и Мэтти показалось, что в сумраке блеснули глаза.

Не два глаза. Четыре.

А потом тень выдвинулась чуть вперед, ближе к дороге, и хотя Мэтти по-прежнему не могла как следует разглядеть зверя, одно она увидела точно.

Зверь был не один; их было двое. Маленький сидел на спине у большого.

Ребенок и мать? Или отец? Поэтому он гнался за нами, хотя мы не представляли угрозы? Пытался защитить ребенка?

– Что ты делаешь? – крикнул Си Пи. – Надо уезжать!

Мэтти оторвала взгляд от силуэта, подбежала к машине и забралась внутрь. Все это время она чувствовала на себе взгляд зверя (зверей).

Си Пи вставил ключ в зажигание и уставился на обрубок правой руки.

– Думаю, я сумею вести машину одной рукой, – сказал он. – Но я должен держать руль, а ты переключай передачу. Сможешь?

Мэтти непонимающе уставилась на него.

– Вот этот рычаг в среднее положение, – пояснил он. – Нажми кнопочку сбоку, потяни на себя и останови напротив буквы D.

Он взял руль левой рукой.

– Давай. Я готов.

Мэтти сделала все, как он говорил, и через секунду машина покатилась вперед.

Си Пи захохотал.

– Невероятно! Невероятно! Мы спасены!

Но Мэтти не смеялась. Она смотрела на деревья, выискивала среди них блестящие глаза, однако тени исчезли.

Си Пи остановился у низкого кирпичного здания. Вывеска гласила: «Полиция штата».

– Давай сначала отвезем тебя в больницу, – предложила Мэтти.

– Участок ближе, – ответил он. – Они вызовут мне скорую.

Они спустились с горы, и Си Пи словно покинули все силы. Он закрыл глаза.

– Я посижу немножко, отдохну, ладно? Я очень устал.

Через миг он уснул, глубоко дыша. Мэтти взглянула на него. Перевела взгляд на стеклянную дверь. Придется ей идти одной.

Она вылезла из машины, спрыгнула; до земли казалось далеко-далеко. Медленно пошла к участку. Сердце гулко колотилось в груди.

Все хорошо. Они тебе помогут. Помогут. Они не вернут тебя Уильяму.

Она толкнула дверь. За столом сидел мужчина. У него были очень коротко подстриженные темные волосы; он был в форме. Женщина заметила, как он смотрит на кровь на ее брюках, фингал под глазом, синяки на шее.

– Мисс, с вами все в порядке? – Он вскочил и выбежал из-за стола.

– Да, – ответила она. – Но моему другу нужен врач.

«Другу, – подумала она. – У меня есть друг. А где-то еще и сестра. Я не одна».

– Пожалуйста, помогите ему.

– Поможем, не волнуйтесь, – ответил полицейский, поднес к губам рацию и что-то сказал, но Мэтти уже не слушала. – Ваше имя, мисс?

Она вздохнула глубоко и почувствовала, как, словно шелуха, отлетают прочь годы.

– Саманта. Меня зовут Саманта.

Об авторе

Кристина Генри – писательница, работающая в жанрах хоррор и темное фэнтези. Ее перу принадлежат книги «Дерево-призрак», «Зазеркалье» (Looking Glass), «Девушка в красном», «Русалка», «Потерянный мальчишка», «Алиса», «Красная королева» и семичастный цикл фэнтези «Черные крылья» (Black Wings).

Кристина любит бегать марафоны, читать все, что попадется под руку, смотреть кино про самураев и зомби и фильмы с субтитрами. Живет в Чикаго с мужем и сыном.

Сайт и соцсети Кристины Генри:

christinahenry.net,

twitter.com/c_henry_author

и goodreads.com/CHenryAuthor

Примечания

1

Слова из песни Стиви Никс Edge of Seventeen. – Здесь и далее прим. ред.

2

Brown Eyed Girl («Кареглазая девочка») – песня Вана Моррисона.

Content

Кристина Генри
Кость от костей

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Об авторе

Примечания