Донна Барба Игера

Последняя сказительница

Папе: спасибо за жизнь, полную рассказов, от самых первых сказок на ночь до ежедневных разговоров.

Donna Barba Higuera

THE LAST CUENTISTA

Copyright © 2021 by Donna Barba Higuera

All rights reserved

© Соломахина В.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава первая

Лита подбрасывает в костёр очередное сосновое полено.

К звёздному небу тянется душистый дым. Она усаживается рядом со мной на одеяло, и у неё щёлкают коленки. Приготовленная для меня кружка горячего какао с корицей на этот раз стоит нетронутая.

– Петра, возьмёшь в путешествие мой подарок. Я ведь не попаду к тебе на тринадцатилетие…

Лита тянется в карман свитера и достаёт серебряный кулон в виде солнца. В центре – плоский чёрный камень.

– Если посмотреть сквозь него на солнце, обсидиан светится.

Я принимаю подарок и поднимаю повыше, но солнца нет.

В небе только луна. Иногда я воображаю, что вижу то, чего на самом деле нет. Но уверена, что слабое свечение проникает через середину камня. Я верчу кулон туда-сюда. Отодвигаю подальше, и он совсем исчезает из поля зрения.

Когда я поднимаю глаза, Лита жестом показывает на такой же кулон на шее.

– Знаешь, – говорит она, – индейцы майя верят, что обсидиан обладает магией. Соединяет разлучённых.

Она поджимает губы, и тёмная кожа у носа морщится, как лопнувшая кора дерева.

– Не хочу лететь, – говорю я.

– Ничего не поделаешь, придётся, Петра.

Лита надолго отводит глаза, прежде чем снова заговорить.

– Детям с родителями лучше не разлучаться.

– Ты папина мать. Значит, он должен остаться с тобой. И все мы тоже.

Говоря это, я понимаю, что разнылась, как маленькая.

Лита тихонько смеётся.

– Я слишком стара для таких дальних путешествий. Но ты… Dios mío[1], новая планета! С ума сойти!

У меня дрожит подбородок, и я утыкаюсь Лите головой в бок, обнимая за талию.

– Не хочу без тебя.

Она глубоко вздыхает.

Где-то в пустыне за домом Литы воет койот, созывая друзей. И, как по команде, кудахчут куры, блеет пугливая коза.

– Расскажу тебе сказку, – говорит она, начиная одну из небылиц.

Запрокинув головы, мы смотрим в ночное небо. Лита крепко обнимает меня, нас овевает тёплым ветром пустыни. Я бы осталась тут навеки.

Она показывает на комету Галлея. Отсюда та не кажется такой опасной.

– Había una vez[2], – начинает она рассказ, – юный огненный Змей, оборотень. Его матерью была Земля, а отцом – Солнце.

– Волшебный Змей? – спрашиваю я. – Но как у Солнца и Земли мог родиться наполовину человек, наполовину зверь…

– Тсс. Сказка же.

Она откашливается и берёт меня за руку.

– Огненный Змей рассердился. Мать Земля его вскормила и взрастила, а отец Солнце оставался в стороне. Отец приносил хорошие урожаи, но и насылал засуху и смерть. И однажды в жаркий день, когда Солнце нависло над оборотнем…

Лита машет рукой на небеса.

– …он бросил отцу вызов. Хотя мать умоляла его остаться с ней навсегда, юный Огненный Змей ринулся к отцу.

Лита на мгновение умолкает. Остановившись, она держит меня в напряжении. И это действует.

– И что потом?

Она улыбается и продолжает:

– Огненный Змей с пылающим хвостом так разогнался, что снизить скорость уже не получалось. Но, приблизившись к Солнцу, понял ошибку. Пламя отца было сильнее и могущественнее всего во вселенной. Оборотень обогнул Солнце и хотел вернуться домой, но было слишком поздно. Отцовским огнём обожгло глаза, он ничего не видел.

Лита цокает языком.

– Pobrecito[3], ослепший и летящий с огромной скоростью, он не сумел замедлить ход.

Она вздыхает. Дальше будет та часть во всех её рассказах, где она говорит как бы между прочим, словно мимоходом подсказывает, как пройти к булочной на углу.

– Итак, каждые семьдесят пять лет он повторяет путешествие, надеясь найти мать.

Она снова показывает на Огненного Змея.

– Подходит близко, чует мать, но никогда не обнимает.

– Но не в этот раз, – говорю я, чувствуя, как горит спина.

– Да, – отвечает она, сильнее притягивая меня к себе. – Через несколько дней Огненный Змей наконец найдёт мать. Y colorín Colorado, este cuento se ha acabado[4], – говорит она, заканчивая рассказ.

Я долго глажу её руку, запоминая морщинки.

– Кто рассказал тебе эту историю? Твоя бабушка?

Лита пожимает плечами.

– Частично она. Помню какие-то отрывки. Остальное я, наверное, придумала сама.

– Мне страшно, Лита, – шепчу я.

Она гладит меня по руке.

– Разве, слушая, ты не забыла про страхи?

Мне стыдно, и я молчу. Слушая историю, я забылась. Забыла обо всём: о том, что случится с Литой и остальными.

– Не бойся, – говорит она.

– Я и не боюсь. Это всего лишь оборотень возвращается домой.

Я молча ищу в небе Огненного Змея.

– Я буду сказочницей. Как ты, Лита.

Она выпрямляется, садится, скрестив ноги, и смотрит на меня.

– Сказочницей, да. Это у тебя в крови.

Она наклоняется.

– Просто как я? Нет, mija[5]. Тебе нужно открыть, какая ты, и быть самой собой.

– А вдруг я испорчу твои истории? – спрашиваю я.

Лита хватает мой подбородок мягкой смуглой ладонью.

– Не бойся, это невозможно. Они сотни лет ходят по свету, перебывав до тебя у многих людей. Просто расскажи их своими словами – и они твои.

Я думаю о Лите, её матери и бабушке со стороны матери. Сколько они знали историй! Кто я такая, чтобы унаследовать их искусство?

Я сжимаю в руке кулон.

– Я никогда не забуду ни одного твоего рассказа, Лита.

– Знаешь, у планеты, на которую вы летите, тоже есть солнце или два.

Она касается ногтем своего кулона.

– Посмотри за меня, когда прилетите.

У меня дёргается нижняя губа, и слёзы сами катятся по лицу.

– Просто не верится, что мы тебя бросаем.

Она вытирает с моей щеки слезу.

– Ничего подобного. Мы с тобой срослись навеки. Мне так повезло. Ты увезёшь меня вместе со сказками на новую планету на сотни лет в будущее.

Я целую её в щёку.

– Я не подведу. Обещаю.

Сжимая обсидиановый кулон, я думаю, увидит ли Лита Огненного Змея через дымчатое стекло, когда он воссоединится с матерью.

Глава вторая

Переезд из Санта-Фе к стартовой площадке космического корабля в Национальном парке Сан-Хуан около Дуранго занимает меньше двух часов. Полчаса папа толкает речь, объясняя нам с Хавьером, что нужно перестать ссориться, быть добрее и трудолюбивее.

Сначала мне кажется странным, что правительство специально выбрало леса Колорадо, а не военную базу. Но когда вижу пустые дороги и километры густого леса, я понимаю. Здесь будут незаметны даже три огромных межзвёздных корабля, предназначенных для переселения с Земли.

Роскошные корабли сконструировали в корпорации «Плеяды», чтобы с комфортом перевезти богатых людей через галактику. Вдоль площадок для взлёта и посадки вертолётов я видела огромные рекламные плакаты интерьера корабля, похожего на пятизвёздочный отель.

Тёмно-фиолетовые люстры фирменного цвета корпорации освещали улыбавшиеся лица актёров в нарядной одежде, державших бокалы с мартини и смотревших на воображаемую туманность. Голос человека, словно каждое утро полоскавшего горло маслом авокадо, говорил под фортепьяно: «Корпорация «Плеяды». В межзвёздное путешествие с комфортом! Роскошная жизнь среди звёзд для предприимчивой элиты».

Я размышляла о том, какие корабли сейчас. Люди с белозубыми улыбками на рекламных щитах были совсем не похожи на нас: учёных, специалистов по терраформированию планеты, руководителей, которые, по мнению правительства, заслужили право прожить дольше других. А каким образом в их ряды попала моя семья? Как эти политики выбирали? Что, если бы мама с папой оказались постарше? Сколько политиков пролезло без очереди?

Мне кажется несправедливым удирать с Земли, когда многие остаются.

Родители даже не знали, куда летим, вплоть до вчерашнего дня.

Папа говорит, что корабли «Плеяды» строили в огромном подземном помещении у старого аэропорта Денвера. Предполагалось, что они не покинут Землю ещё года два. Первые пробные полёты в космос оказались успешными, но поскольку с вылетом пришлось поспешить, это будет первое межзвёздное путешествие.

Если бы вспышка на Cолнце неделю назад не сбила комету с курса, мы бы наблюдали, как через несколько дней Огненный Змей пройдёт мимо Земли, не причинив ей вреда, как это происходило с незапамятных времён.

Корабли будут стартовать со старой преобразованной базы спасателей за входом в Национальный парк. Я стараюсь не думать о том, что видела у входа. От базы нас с остальными пассажирами направляют в лес по тропе. Вслед за нами собирается всё больше семей, они ожидают своей очереди сесть на корабль. Роща из осин и сосен пропускает солнечный свет, как грязный стеклянный витраж с пророком Ионой и китом в церкви. Над головой раздаётся внезапный гомон птенцов: я вздрагиваю.

Подняв глаза, вижу, как мамаша, деревенская ласточка, вспархивает с гнезда за кормом. Без неё чириканье смолкает. Мама-ласточка знать не знает, что все её хлопоты – напрасная трата времени. Я разглядываю крохотные головки, высунувшиеся по краю гнезда, и жалею их – такие они маленькие и беззащитные. Но потом понимаю, птицам, считай, повезло. Они даже не узнают, от чего погибли.

Мы идём к кораблю по тропе, по которой многие наверняка прогуливались. Всё это мало напоминает официальное переселение с планеты Земля. От родителей я узнала, что, судя по экспертной оценке разговоров в Сети, очень многие неформальные и преступные группы подозревают неладное. Оказывается, не зря. Мой братишка, Хавьер, неожиданно замирает, когда мы выходим из-под завесы кедрового полога на открытое зелёное поле. Перед нами появляется чудовищных размеров корабль, похожий на богомола из хрусталя и нержавеющей стали.

– Петра?..

Хавьер хватает меня за руку.

На противоположном краю поля виднеется точная копия нашего корабля. Он так далеко, что кажется будто наполовину меньше нашего великана. Осталось только два корабля, и я понимаю, что один уже улетел. Папа сказал, что связь с ними исчезла, когда они приблизились к Альфе Центавра.

– Всё нормально, – успокаиваю я Хавьера, хотя и сама убежала бы в лес.

Из головы не идут Лита, учителя, одноклассники. Гадаю, как они там. Не хочется думать, что в панике прячутся, ведь от судьбы не уйдёшь.

Представляю, как Лита и Тиа Берта лежат под красно-чёрным одеялом с бахромой, пьют кофе с секретной добавкой и смотрят, как Огненный Змей возвращается домой.

«Берта! Жадничать нет смысла».

Лита хватает коричневую стеклянную бутылку и наливает густую жидкость того же цвета в кофейную кружку.

«Наверное, ты права, – отвечает Тиа Берта. – Рождество всё равно отменяется, так что нечего и экономить».

Берте Лита нальёт побольше. Они чокнутся глиняными кружками, долго будут потягивать кофе, прислонившись бок о бок к столетнему ореховому дереву Берты.

Такими я их и запомню.

Ещё до того, как родителей выбрали в полёт, многие занялись грабежом.

Когда я спросила маму, с чего это они вдруг, ведь добро скоро пропадёт, её глаза подозрительно заблестели.

– Люди в панике. Некоторые пускаются во все тяжкие, совершая то, чего и сами не ожидали. Но не нам их судить.

Я до сих пор не понимаю, как некоторые сохраняют спокойствие, а другие бесчинствуют.

Я должна быть счастлива, что родителей выбрали для полёта на новую планету Саган. А чувство такое, будто дали на Земле последний стакан воды, и я её глотаю на глазах у всех.

Я смотрю на комету и вздрагиваю. Ненавижу!

Мы с семьёй молча идём по лугу, за нами несколько учёных и ещё одна семья со светловолосым подростком – как муравьи организованным маршем в муравейник. Подойдя ближе, я замечаю вместо зацементированной стартовой коммерческой площадки свежескошенную траву.

Мама тихо говорит:

– Когда взлетим, вы даже не заметите, что прошло время. Так что нервничать не из-за чего.

Но приглядываясь к ней, я ловлю её на том, что она плотно зажмуривает глаза и трясёт головой, словно от этого всё улетучится.

– А прибудем на Саган, – продолжает она, – и все начнём сначала, как в фермерском хозяйстве. Там будут и другие дети вашего возраста.

Как-то мне от этого не легче. Новые друзья мне ни к чему. Я даже Торопыжку отпустила на свободу за домом Литы. Может, черепашка как-нибудь переживёт удар кометы, уйдя глубоко в свою нору, и заживёт без меня.

– Глупости, – бормочу я. – Может, рассказать им про мои глаза, и нас не пустят на корабль.

Мама с папой переглядываются. Мама берёт меня за локоть и отводит в сторону, улыбаясь другой, проходящей мимо нас семье.

– Что с тобой, Петра?

У меня на глазах наворачиваются слёзы.

– А как же Лита? Вам всё равно, что ли?

Мама прикрывает глаза.

– Ты не представляешь, как нам всем тяжело. – Она вздыхает и смотрит на меня.

– Тебе больно, понимаю, но сейчас не время.

– А когда оно наступит, это время? – говорю я, повысив голос. – Через сотню лет, когда её не будет в живых?

Светловолосый мальчик, обогнавший нас, оглядывается. Отец толкает его локтем в бок, и он отворачивается.

– Петра, мы точно не знаем, что произойдёт.

Мама украдкой косится на другую семью и теребит свою косу.

– Мне кажется, ты врёшь.

Мама переглядывается с отцом и накрывает ладонью мою руку.

– Сейчас, Петра, Земля не вращается вокруг тебя. Ты не задумываешься о чувствах других людей?

У меня чуть не срывается с языка, что Земля может вообще перестанет вращаться, но рука, за которую меня держит мама, вздрагивает. Обернувшись, я вижу, что мама вся дрожит.

Она кивает на вход, откуда мы пришли.

– Ты заметила за воротами людей?

Я отворачиваюсь. Мне не хочется вспоминать женщину, снимающую обручальное кольцо и подталкивающую ребёнка к вооружённому охраннику.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста, – просит она одними губами, когда мы проходим через во- рота.

Как и предсказывали, эта молодая семья и сотни других каким-то образом выяснили, что правительство что-то скрывает.

– Да они отдадут всё, что угодно, лишь бы оказаться с нами на борту. – Мама наклоняется и смотрит мне в глаза.

– Ты хочешь улететь?

Я думаю о матери с маленьким ребёнком и о том, что могу никогда больше не увидеть папу, маму и Хавьера.

– Нет, – отвечаю я.

К нам приближаются женщина с девочкой. Они держатся за руки.

У девочки из капюшона торчит серебряный рог. Проходя мимо, она подозрительно меня оглядывает.

– Сума, тсс, – шепчет её мама, и девочка отворачивается.

Моя мама смотрит им вслед, и я понимаю, что она видела их взгляды.

– В общем, придержи сейчас своё мнение при себе, пожалуйста.

Мама проходит вперёд и догоняет папу с Хавьером.

Папа поднимает брови и качает головой. Я понимаю, что даже его терпению пришёл конец. Хавьер бежит ко мне и спотыкается о камень на тропе. Он падает на меня, и я ставлю его на ноги. Он берёт меня за руку.

– Всё хорошо, – говорит он, совсем как я ему раньше. На этот раз он ведёт меня.

Мы приближаемся ко входу корабля-богомола, и я делаю глубокий вдох.

Над нами нависает передняя часть корабля, размером с футбольное поле. Окна впереди похожи на длинные зубы в разинутой пасти от макушки до нижней челюсти. Две задние ноги врезались в землю, удерживая корабль на месте.

Вдали видны крохотные полоски на брюхе другого корабля-жука. Он взлетит вслед за нами.

Хавьер показывает на два отделения, похожие на крылья в конце корабля.

– Наши места там? – спрашивает он.

Папа кивает.

– Он больше моей школы, – шепчет Хавьер.

– Да, – притворно улыбается мама, словно пытается убедить, что мы идём в Диснейленд. – Не каждый корабль может перевезти так далеко столько людей.

– И мы будем спать? – спрашивает он.

– Да, как будто вздремнём, – отвечает мама.

Сон и его блага – единственная радость, которая сглаживает предстоящее путешествие. Однако, если Хавьер засыпает после обеда на полчаса, нам предстоит проспать триста восемьдесят лет.

Глава третья

Не пойму, как это я сразу не сообразила, что происходит, за неделю до отлёта, когда случайно услышала разговор родителей.

Они говорили в гостиной, понизив голос, – знаем мы эти фокусы.

Даже если они знали, что мы спим, всё равно не хотели, чтобы до нас долетело хоть слово.

Я схватила куклу Джозефину за голову и раскинула её тёмные волосы по подушке. Наверное, я лет пять не играла с Джозефиной, но держала её под рукой для подобных случаев.

Выйдя на цыпочках из спальни, я прошла мимо двери Хавьера.

Мерцающего света от его аквариума хватало, чтобы идти по коридору.

Из его комнаты донёсся довольно громкий шёпот, способный оживить даже Джозефину.

– Петра, ты куда?

Я поспешила войти к нему, и скрипнула дверью.

– Никуда. Просто попить.

Он перекатился в кровати, освобождая место. Вместо пижамы на нём была толстовка с капюшоном с изображённой на ней генетической бандой зверей, которую он не снимал три дня.

С тех пор, как китайские генетики воссоздали шерстистого Уолли и клонированный мамонтёнок вышел на мировую сцену, у каждого ребёнка лет восьми была толстовка с Уолли в центре на груди, маленьким гипакрозавром с одной стороны и птицей додо с другой. Хавьер протянул мне книжку «Мечтатели»[6], настоящую, бумажную, доставшуюся ему от отца. Книга была старая, написанная задолго до появления либрекса и генераторов историй.

– Не сейчас, Хавьер.

Я поставила его любимую книгу на полку над кроватью.

– У-у-у, – заныл он.

Вдруг мама с папой повысили голос, и я приложила к губам палец.

– Тише. Мы уже должны спать.

Я наклонилась поцеловать его на ночь и ушибла о кровать ногу. Закрыв рукой рот, я повалилась рядом с ним.

– Прости, – прошептал он.

– Ты тут ни при чём, – буркнула я, растирая на ноге палец. – Я не рассчитала. Глаза подвели.

Хавьер схватил меня за руку.

– Не переживай, Петра. Я буду твоими глазами.

К горлу подкатил комок, и я обняла брата. Взяв его ручонку, погладила пальцем созвездие родинок у сгиба большого пальца, молчаливое послание, о котором знали только мы. Я устроилась рядом с ним на подушке, и мы смотрели, как плавает со дна на поверхность аквариума и обратно африканская карликовая лягушка. С длинными перепончатыми ногами она была похожа на мексиканский томат с торчащими из него зубочистками.

– Ну ты её и раскормил.

– Её зовут Толстушка, так что всё в порядке, – ответил Хавьер.

Я хихикнула и стала гладить родинки, пока не услышала его сонное дыхание.

Из-за корешка «Мечтателей» я увидела, как мама взглянула на нас внимательными и добрыми, как у Литы, глазами.

Я сползла с кровати Хавьера на пол. В коридоре было темно, и я решила, что до гостиной, чтобы подслушивать, безопаснее добраться ползком. Так я чувствовала обстановку на ощупь и, ни на что не налетая, подобралась к книжному шкафу.

– Это как-то отвратительно, – говорила мама. – Сто сорок шесть дежурных на каждом корабле – всё, что нужно, чтобы человеческий род продолжался с достаточным генетическим разнообразием, даже если все остальные погибнут.

Они часто шутили так, обмениваясь научными гипотезами.

Наверное, это просто один из их заумных разговоров во время свидания вечером без детей.

– Похоже, что дежурные ради нас жертвуют собой, – продолжила мама.

– Их для этой миссии выбрали не случайно, как и нас, – сказал папа.

– Но мы-то доберёмся до цели.

– Они такие же пассажиры, – ответил папа. – А мы точно не знаем, что нас ждёт. Кто станет утверждать, что им выпадет лучшая или худшая судьба?

Теперь всё больше становилось похоже, что этот разговор не гипотетический. Часы на кухне пробили десять.

– Трансляция, – сообщил отец, включая десятичасовые новости.

Я выглянула из-за диванной подушки.

«Сегодня вечером мы ведём репортаж со Всеобщего мирного форума, где растёт международное движение».

Ведущая подняла брови, но на лбу не появилось ни морщинки.

«Это… интересное новое движение получило одновременно как огромную поддержку, так и ещё больше критики».

Её сменил остроносый мужчина с коротко подстриженными на висках волосами. Его тихий голос не гармонировал с острыми чертами лица.

«Этот век принёс много испытаний. Вскоре их станет больше. Представьте себе мир, где человечество достигло консенсуса. С единодушием мы избежим противоречий. Нет противоречий – не будет и войн. Без затрат на войны, – нет голода. Без различий в культуре, внешности, знаниях…»

Я просунула голову между подушек, чтобы разглядеть получше.

За ним плотным рядом, обхватив друг друга за пояс, стояли мужчины и женщины в одинаковой униформе с обесцвеченными, зачёсанными назад волосами. Ни намёка на макияж, одинаковые улыбки.

«Неравенство и противоречия привели нас к беспорядкам и несчастью. Эти совместные усилия обеспечат выживание», – сказал мужчина.

– Ага, – возразил папа, хотя парень его не слышал. – Какой ценой?

– Разве мы не этим занимаемся? – спросила мама. – Не выживаем?

Отец вздохнул.

Мужчина шагнул назад, сливаясь с шеренгой.

«Вступайте в наши ряды. Наше содружество сильно единством. С вашим доверием мы сотрём боль и страдания прошлого. Мы…»

Они все говорили в один голос: «Создадим новую историю».

Отец приглушил звук.

– Кажется, речь о совсем другом виде выживания. Разве это не страшно?

Он показал на экран.

Я села на пятки. По-моему, в мире, предлагаемом этими незнакомыми людьми, ничего плохого не было. Ни войны, ни голода, ни забот о том, что завтра надеть в школу.

Папа, словно читая мои мысли, уточнил:

– В их целях ничего страшного нет, а вот в том, как они собираются их достичь, – да.

Я обычно не могу засиживаться допоздна, чтобы посмотреть новости, и понимаю, что пропускаю массу интересного. Так что же в предложении парня страшного?

Я увидела, как отец качает головой.

– Равенство – хорошо. Но равенство и единообразие – не одно и то же. Иногда люди говорят о чём-то, не думая, что это означает на самом деле… Эта догма переходит тонкую грань.

Напоминаю себе: завтра посмотреть в словаре, что такое догма.

– Их мало, вряд ли у них что-то получится.

Мама показала на экран.

– Нам сейчас не до того. У нас проблемы гораздо больше, соревнуемся с другими странами по кораблям.

– Могу поспорить, что по крайней мере Япония и Новая Зеландия в ближайшие дни запустят несколько. Вопрос в том, есть ли у них тайная подходящая для жизни планета.

Мама вздохнула.

– Может, это содружество и право. Мир во всём мире и сотрудничество очень важны.

Я услышала шорох и поняла, что папа гладит её колено.

– А наша задача – помнить, что мы делали не так, и постараться создать для детей и внуков лучшую жизнь. Почувствовать разницу и суметь примириться.

Я поползла назад в свою комнату и столкнула Джозефину на пол. Интересно, а те дежурные, о которых они говорили, помогут мне убирать в новой комнате? В какую часть США отвезёт нас корабль из маминого и папиного нового проекта? Как заставить Хавьера не перекармливать лягушку?

Позднее я узнала, что в ту ночь, в отличие от меня и людей в новостях, родители уже знали, что должно случиться. Мы не сможем общаться с дежурными или мусорить в комнате. Мы не полетим куда-то на Земле. «Миссия» родителей на планете вне Солнечной системы, под названием «Саган». Дежурные, выбранные смотреть за нами, пока мы будем спать, даже не доживут до высадки на планету. Но будем надеяться, что, когда проснёмся, их прапраправнуки окажутся на корабле.

А толстая лягушка Хавьера будет в пруду есть столько, сколько захочет.

Глава четвёртая

Очевидно, человек, который изобрёл программу En cognito[7] (другими словами, «загружаемые знания»), купил себе место на третьем корабле, предоставив доступ к ней каждому пассажиру, покидающему Землю. Поэтому пока мы без сознания, я буду получать уроки ботаники и геологии, выбранные для меня родителями.

Но мне уже почти тринадцать, и мне тоже разрешено выбрать дополнительный курс, какой хочу. Мой курс, наверное, стоит больше, чем наш дом и Литы, вместе взятые. Сотни лет… и жизней, сотни лет жизни фольклора и уроки мифологии отпечатаются у меня в памяти к тому времени, когда мы прибудем на Саган. Представить невозможно, сколько узнаю историй.

Я задумываюсь, как бы мной гордилась Лита, и едва замечаю, как мама кивает папе, пока мы подходим к кораблю. Папа берёт за руку Хавьера, а мама в то же время сжимает мой локоть.

– Не бойся, я с тобой, – шепчет она.

Неожиданно до меня доходит, что они делают, и мне хочется плакать. Я понимаю, о чём они умалчивают – они не хотят рисковать, чтобы я всё испортила. Организаторы не берут на новую планету никого «с генетическими дефектами», вроде моей болезни глаз.

У трапа на входе ожидают, по крайней мере, семеро, все молодые, одетые в одинаковые тёмно-серые комбинезоны. Кожа у них самых различных оттенков, от белого до тёмно-коричневого. Они осматривают толпу и один за другим подходят к кому-нибудь из нашей группы.

От трапа к нам быстро подходит молодой человек в круглых очках. Он смотрит на планшет и улыбается маме.

– Доктор Пена?

– Да, – отвечает она и поправляет: – Только «н» мягкое: Пенья, как «лазанья».

Он улыбается.

– Извините, Пенья.

Он что-то нажимает на планшете, и тот гудит.

Потом поворачивается к папе.

– И доктор Пенья?

Папа кивает.

«Очкарик» нажимает кнопку на голотаке и говорит в микрофон:

– Пенья: двое взрослых и двое детей. Рад познакомиться. Я Бен, дежурный. На корабле я присматриваю за детьми.

И знаком приглашает следовать за ним на корабль.

– Извините за спешку, но у нас мало времени.

Он нервно оглядывается на ворота в парк. Я тоже оглядываюсь, но не вижу ничего, кроме леса, из которого мы только что вышли.

Другие дежурные уже исчезают в зияющей дыре входа с остальными пассажирами.

– Пошли, – говорит будто самой себе мама, но намекает, что проведёт меня в корабль.

Вход окружает фиолетовая полоска света, совсем как на рекламе корпорации «Плеяды», но за ней темно, только виднеется слабое синее мерцание.

Другие логотипы компании, указывающие на то, что корабль создан как роскошный лайнер, стёрты. Я вожу глазами из стороны в сторону, чтобы получить более подробную картину, как советовал врач. При освещении у меня нет проблем со зрением, но в сумерках я почти всегда хожу на ощупь даже дома или спотыкаюсь и падаю на игрушки Хавьера. По-научному это называется retinitis pigmentosa: как будто ты смотришь на мир сквозь рулон туалетной бумаги. С годами, говорят, будет всё хуже.

Я поворачиваюсь, чтобы напоследок взглянуть на небо, и на что-то налетаю.

– Извините, – машинально говорю я, и замечаю, что это дверной косяк.

Мы с Хавьером давимся от смеха.

Мама прикладывает к губам палец и укоризненно качает головой. Я закрываю глаза и в последний раз дышу земным воздухом.

Мы поднимаемся по трапу, пока не оказываемся в трюме корабля. В тени, словно ковровая моль, прячется сияющий тёмный челнок, выжидая, когда пройдут четыре сотни лет и он приступит к исполнению долга. В трюме корабля, как на складе, выстроилось множество рядов металлических контейнеров.

Бен ведёт нас к лифту, дверь которого только что закрылась за двумя семьями, с которыми мы шли сюда. Пока мы ждём, Бен показывает на стальную дверь с мигающим синим светом, её задвижка заключена в прозрачный пластиковый корпус.

– Запасы продовольствия и фильтры для воды, испытанные и запечатанные до прибытия на Саган. – Потом показывает на пустой тёмный угол в корпусе и смотрит на маму с папой.

– Здесь будут ваши лаборатории.

Папа поднимает брови.

Бен улыбается.

– Да, на лаборатории пока не похоже, но не беспокойтесь, к прибытию на планету всё будет обустроено.

Он кивает на трап, по которому мы поднялись.

– А это превратится в причал для шаттлов.

Тихо подъезжает лифт, и двери отворяются. Его внешние стены сделаны исключительно из стекла с закруглёнными углами, и всё это помещается в круглой тёмной металлической трубе. Бен нажимает на цифру шесть, и стеклянные двери закрываются. Мы поднимаемся в тёмной трубе. Хавьер хватается за папину ногу.

Бен улыбается Хавьеру.

– Самое страшное – позади, – говорит он. – Расстояние от складов до основных этажей составляет половину высоты корабля.

Как только он договаривает, лифт сигналит, что мы прибыли на первый этаж.

Металлический кожух исчезает. Окна лифта выходят на пещеристое тело корабля.

У меня так же кружится голова, как в тот раз, когда я вышла из туннеля на олимпийском стадионе в Далласе, куда мы с классом ездили на экскурсию.

Хавьер отпускает папину ногу и бежит смотреть на внутренности корабля.

– Ого! – восклицает он, положив ладошки на окна.

Даже я ахаю. Я вижу атриум размером в шесть футбольных полей.

Дзинь! Лифт сообщает, что мы на втором этаже.

На противоположной стороне, как на футбольном стадионе, сотни кабинок смотрят на зелёное поле несколькими этажами ниже.

Весь нижний этаж занимает огромный парк. В зелени внизу, словно прожилки листьев, вьются тропинки. Мы стоим по крайней мере метров на пятнадцать выше, отсюда разбросанные вдоль троп то там, то сям скамейки и столы выглядят совсем маленькими. Фонари блестят, как светлячки, освещая тропинки.

На втором этаже, как раз над парком, весь периметр поделён на восемь дорожек, ограниченных белыми полосками, как беговая дорожка. Вдоль стены за ней виднеются тренажёры и зеленовато-голубоватые прямоугольники плавательных бассейнов на одного человека. На каждом углу люди, на расстоянии кажущиеся точками, ездят на лифтах вверх и вниз. Лифт сообщает, что добрались до третьего этажа.

– Моя комната здесь.

Бен показывает на дверь напротив номеров, выходящих окнами на парк. А затем показывает пальцем на два этажа ниже.

– Как раз над зрительным залом, – говорит он, махнув на основной этаж.

Там находится амфитеатр со сценой и голографический экран намного больше тех, что в Синетраке 8. Я на секунду задумываюсь, кто решает, какие фильмы им смотреть.

– А это кафетерий, – продолжает Бен, показывая на главный этаж.

Огромный открытый зал, который мог бы служить ресторанным двориком в любом торговом центре, лежит прямо перед парком. Столы и стулья убираются в стены, как часть корабля. Шкафы от пола до потолка содержат достаточно съестных припасов для всех дежурных на сотни лет. Я боюсь думать, где они возьмут столько воды, чтобы увлажнять пищу. На корабле негде держать запасы воды на триста восемьдесят лет. Стена с макроволновками – единственный признак нормальной кухни.

Дзинь. Мы добрались до четвёртого этажа.

Всё благоговение, которое мне внушает корабль, неожиданно исчезает, когда я напоминаю себе, почему мы здесь находимся. Во всяком случае, я смогу всем этим воспользоваться только перед посадкой.

Зов желудка сменяется на мысли о том, чем я жертвую. Кухонькой Литы с землистым запахом зелёного перца и замоченной в извести кукурузы.

Я смотрю на кафетерий, в котором, конечно же, не будет масы[8] и чили верде. Лите здесь было бы неуютно, как ни крути. Я вспоминаю её тёмные морщинистые руки, выкладывающие масу на кукурузные листья, и старательно моргаю, чтобы слёзы испарились, прежде чем заструятся по щекам. Наверное, не мне одной приходит в голову, что всё это большая ошибка. Бог разберётся и подтолкнёт комету Галлея… или оборотня… или что там на пути.

Дзинь. Лифт объявляет пятый этаж.

Я поднимаю голову, надеясь, что никто не заметит, что глаза у меня на мокром месте. Куполообразный потолок метрах в тридцати над нашими головами покрыт двумя огромными экранами. По небу, похожему на настоящее, плывут волнистые облака. Массивные ряды светильников дают полноценное освещение, как в маминой теплице.

Бен стоит рядом и тоже смотрит вверх.

– Через пару часов вы увидите ночное небо, всё будет привычным, как дома.

Я слежу за его пальцем, он опять показывает на парк.

– Там даже настоящие растения.

– Красиво, – шепчу я.

Мама целует меня в щёку: наши разногласия больше не играют роли. Она тихонько говорит мне на ухо:

– Посмотри внимательно в середину.

Я медленно осматриваю середину парка. Стена из булыжника, выложенная кольцом, похожа на декоративную вазу в середине стола. В центре каменного кольца растёт небольшое деревце.

– Это рождественская ёлка? – спрашивает Хавьер.

Мама тихо хихикает.

– Это Гиперион[9].

Я поворачиваюсь к ней, и мы сталкиваемся носами. Я довольно смеюсь.

Она, наверное, бредит. У меня всегда был хороший глазомер. Ну не может из этого прутика вырасти самое высокое дерево в мире. Даже если настоящее местоположение Гипериона скрывается, любой, у кого родители – ботаники, знает про легендарное дерево. Мама однажды видела его собственными глазами. Она рассказывала, как обняла его и заплакала.

Я смотрю на неё. Она с обожанием глядит на крошечное дерево, впервые за последние несколько дней улыбаясь по-настоящему.

– Ну, не сам Гиперион, но мне удалось взять отросток.

У неё дрожит голос.

– Мы оставляем столько прекрасного. Взять с собой потомка растения с такой силой и жизнеспособностью для меня невероятно символично.

Она вздыхает.

– Когда мы прилетим на планету, он всё равно будет малышом по сравнению с его матерью. Для его подкормки и других растений используются питательные вещества с постепенным растворением. – Мама вскользь упоминает об изобретённых ею новейших добавках в почву и нервно смеётся.

– Посмотрим, что получится.

Дзинь. Лифт поднялся на шестой этаж.

– Поздравляю вас, – улыбается Бен. – Отличная работа.

Мама едва заметно кивает. Дверь открывается. Мы выходим.

Остальные пассажиры уже исчезли в лабиринте коридоров.

Вслед за Беном мы входим в туннель, ближайший к боковой обшивке корабля. Он поднимается вверх, освещение довольно тусклое, и я держусь за поручни. Мы почти вверху туннеля, то есть приближаемся к правому крылу богомола.

– Знаете, – продолжает Бен. – Я знаком с доктором Нгуен, которая отвечает за семена и посадки на первом этапе нашего путешествия.

Мамина улыбка немного сползает, и папа гладит её по спине.

– Мы дружим, – говорит мама. – Увидите её, передайте, пожалуйста, нашу благодарность. И…

Наступает неловкая тишина.

– Конечно, – говорит Бен. – Обязательно передам.

Я заглядываю в открытые двери по обеим сторонам. Люди в серой униформе, как у Бена, стоят у панелей, скользя пальцами по голоэкранам.

– Подростковая стазисная палата, – говорит Бен, показывая на открытое помещение справа.

С каждой стороны пустого прохода посреди комнаты выстроились тридцать белых капсул со стеклянным верхом, похожих на гробы. Большинство крышек уже закрыто, внутри блестит флуоресцентная жидкость.

Я высвобождаю руку из маминой и не решаюсь войти.

Перед одной из капсул стоит женщина с пучком на голове и планшетом в руке. Рядом с ней – семья со светловолосым ребёнком. Женщина смотрит на меня и морщит лоб, словно я муха, которая приземлилась на контрольную панель. Она тычет в планшет, и дверь с глухим стуком закрывается.

Бен наклоняется ко мне.

– Главная дежурная. Очень серьёзно относится к работе.

Я благодарна, что вместо той дамы с нами Бен.

– Уважаемые доктора Пенья, ваши места – в носовой части правого борта корабля. Места детей – в кормовой части, впереди…

Папа останавливается.

– Погодите, никто не говорил, что нас разделят.

Бен поворачивается к отцу и, запинаясь, говорит:

– Таков… таков порядок, – понижает голос он. – Мне очень жаль, доктор Пенья, но ваше место – в другом конце корабля.

Он смотрит через комнату на главную дежурную.

– У нас приказ: для более эффективного наблюдения сортировать и размещать в соответствии с возрастом.

Сортировать и размещать? Будто мы яйца в картонной упаковке. Чрезмерно очищенный воздух обжигает ноздри и глаза.

Родители переглядываются. У мамы вид не менее озабоченный, чем у отца, но она стискивает его руку.

– Милый, всё будет хорошо.

Папа быстро целует её в лоб. Я смотрю на Хавьера, который нахмурился так же, как и папа, беру его за руку и целую в лоб.

– Милый, всё будет хорошо, – шепчу я, передразнивая маму. Хавьер улыбается и прижимается ко мне.

Папа кивает Бену, что можно продолжать, и тот облегчённо вздыхает.

Бен входит в открытую дверь, потом смотрит на нас с Хавьером.

– Мы пришли. Места для детей от шести до двенадцати лет.

Глава пятая

В «подростковой» комнате темнее, чем на остальном корабле.

Здесь стоит три ряда по шесть стазисных капсул, и выглядит они точно, как яйца в картонной упаковке. Все капсулы, кроме семи, уже заняты. В мерцающей жидкости плавают тёмные формы. Я вспоминаю зеленоватую воду мангровых каналов возле дома Литы в Тулуме, где она выросла, самом спокойном месте на Земле. Но мне всегда казалось, что неясные тени, скользящие под поверхностью, того и гляди, оттяпают пару пальцев. Хавьер хватает меня за талию.

Бен наклоняется к Хавьеру.

– Я понимаю, что тебе немножко страшно, но, пока я здесь, буду заботиться о вас обоих.

Бен отодвигает защёлку на пустой капсуле. Крышка с чавкающим звуком открывается.

– Видите, как сканер МРТ в кабинете врача.

– А кто поместит в них вас? – спрашивает Хавьер Бена, показывая на капсулу.

Мама обнимает его за голову, закрывая ладонью рот.

– Извините, – говорит она. – Он не понимает.

Бен склоняется над Хавьером.

– У нас самая крутая работа в мире. Мы проживём всю жизнь на корабле, путешествуя в космосе.

Бен машет рукой.

– Ты же видел, какой у меня замечательный новый дом?

Хавьер кивает.

Он прав. По-моему, это лучше, чем умереть на Земле. Но в парке Бена не почувствуешь запаха цветов пустыни после дождя. Огромный экран над головой может показать дневное и ночное небо, но на нём не увидишь вспышки молнии, не услышишь раскатов грома. Вид тёмной пустоты космоса не сравнится с оранжевыми и красными всполохами при восходе и закате солнца у гор Сангре-де-Кристо там, дома.

Бен продолжает:

– Я даже помогал людям на первом корабле заснуть перед взлётом. Там были строители, фермеры… много детей. А когда ваш корабль совершит посадку на Сагане, они будут готовы к… – он постукивает по лбу Хавьера, – науке, которую несёт наш корабль.

Я вспоминаю ещё об одном корабле, который мы видели по пути сюда, и думаю, сколько на нём путешествует детей с родителями.

Бен подаёт маме пластиковый пакет и достаёт ширму для переодевания. Пока мама помогает Хавьеру переодеться, Бен приглашает папу подойти поближе к капсуле. Он понижает голос и меняет тон, словно уже сотню раз сегодня говорит одно и то же:

– En Сognito немедленно погружает органы и мозг в сон. Гель постоянно сохраняет ткани, удаляя стареющие клетки и отходы. Он не только обеспечивает питание и кислород, необходимые организму для длительного пребывания в стазисе, анестетик в его составе подавляет чувствительность нервных окончаний, доводит температуру до комфортной после пробуждения.

Папа делает глубокий вдох.

– Понимаю. Благодарю вас.

Бен быстро меняет тему, и его голос приобретает обычное звучание.

– И, – он смотрит на планшет, – у меня уже есть программы En Cognito и для Хавьера, и для Петры. Стандартный набор с упором на ботанику и геологию.

– Круто, – говорит папа и поднимает большие пальцы.

Я закатываю глаза. Мне, по крайней мере, не придётся на самом деле слушать лекции, ведь прибор En Cognito, что погружает нас в сон, также запрограммирован внедрить эти темы прямо в мозг. Когда прибудем на Саган, я стану таким же специалистом, как мама в ботанике и, как папа в геологии. Хотя очевидно, что самое интересное – не это.

Изучив фольклор и мифологию, и с историями Литы в запасе, у меня будет возможность убедить маму с папой, что мне суждено стать сказочницей. Но, как сказала Лита, истории должны стать моими собственными.

Хавьер выходит в чёрных плавках, словно собирается на пляж. Когда мама отдаёт Бену пластиковый пакет с одеждой Хавьера и его любимой книгой, папа берёт его на руки и обнимает.

Мама гладит Хавьера по спине, а он смотрит на открытую капсулу.

– Я хочу домой, – хнычет он. – Пожалуйста, поедем домой.

Мама освобождает Хавьера из объятий отца.

– Ты всего лишь ляжешь спать.

У Хавьера перехватывает дыхание. Он с трудом сдерживает слёзы. Мама сажает его в капсулу, все ещё не размыкая объятий.

Мне хочется, чтобы последние воспоминания брата перед погружением во многовековой сон были приятными. Я становлюсь перед ним на колени и прижимаюсь лицом к его щеке. Закрыв глаза, представляю, что моя рука у Литы, а в небо Нью-Мексико поднимается сосновый дым. Держу руку брата, как Лита держала мою, глажу созвездие из родинок на левом большом пальце. На его лице появляется улыбка. Я решаю рассказать ему ту историю, что услышала от Литы в последнюю ночь, проведённую у неё, ту, которая меня успокоила. Тихо и терпеливо начинаю.

– Знаешь, звёзды – это молитвы бабушек, мам и сестёр… – Хавьер сопит мне в ухо, и я продолжаю: – За детей, которых они любят. Каждая звезда полна надежды.

Я сажусь и показываю на небо:

– Y cuántas estrellas hay en el cielo?[10]

– Сколько на небе звёзд? – повторяет он, открыв глаз, чтобы посмотреть на потолок, словно представляет ночное небо. – Не знаю, – подумав, отвечает он.

Я наклоняюсь поближе и шепчу ему на ухо:

– Cincuenta[11].

Он улыбается, вероятно, воображая бечисленное количество звёзд.

– Sin… cuenta? – переспрашивает он.

Я улыбаюсь и глажу его по голове, как Лита.

– Без… числа, – шепчет Хавьер, понимая, где кроется загадка Литы.

Я задумываюсь, так ли хорошо я рассказала, как она, успокаивает ли его моя рука, как меня, когда я держу руку Литы. Остального не помню. Она закончила историю, и я успокоилась. Что она говорила?

– Все эти звёзды, что будут окружать нас, это наши умершие предки. Они будут шептать нам на ухо послания.

Хавьер садится, с испугом выпучив глаза.

– Звёзды – умершие родственники?

– Нет, я хотела сказать, как…

– Как духи? В космосе?

Хавьер хватается за край капсулы и пытается встать.

– Мама, пожалуйста, я не хочу лететь.

Не на такой результат я надеялась.

– Я не это хотела сказать, – пытаюсь исправить положение я, но слишком поздно.

Хавьер сейчас расплачется.

Вмешивается Бен.

– Доктор Пенья, нам надо идти дальше.

Мама гладит Хавьера по голове, чтобы успокоить, как после кошмара.

– Да-да, знаю.

Она укладывает сына и поворачивается ко мне.

В уголках глаз у неё собираются морщинки.

– Петра, сейчас не время для историй.

Слова кувалдой обрушиваются на мой живот.

У Хавьера дрожит подбородок.

– Хочу домой.

Может, родители правы, мне лучше изучать растения и камни, как они. Может, желание рассказывать истории – из разряда «жить в мире грёз» или «витать в облаках».

– Хавьер, мы летим домой, – пытаюсь оправдаться я, хватаясь за соломинку, за правду. – На Сагане мы будем бегать и играть, как обычно.

Хавьер кивает и безуспешно пытается улыбнуться. Папа гладит меня по спине. Я в ответ тоже улыбаюсь, но думаю, что от меня одни неприятности. В чём же секрет Литы? Мне никогда не стать такой, как она.

– Готовы? – шепчет маме Бен.

Мама неохотно кивает, но на глаза у неё наворачиваются слёзы.

Бен нажимает на кнопку и появляются ремни, которые держат Хавьера на месте.

Я чувствую на плече папину руку. Он слегка сжимает плечо, давая мне знать, что всё будет хорошо.

– Мама, пожалуйста, – просит Хавьер.

Он дёргается, но с ограничителями не может сдвинуться больше, чем на несколько сантиметров.

Бен надевает пластиковые перчатки. Он открывает металлическую коробку, на боку которой большими буквами написано: «En Cognito загружаемые знания – детский набор». Внутри – блестящие серебряные шарики. Бен поднимает один «ког» и устанавливает в какую-то штуку, похожую на миниатюрную ложку для мороженого, нажимает кнопку на ручке, и ког светится фиолетовым.

По маминой щеке катится слеза, и её голос звучит непривычно тонко, выше, чем голосок Хавьера.

– Всё в порядке, малыш. Обещаю, всё будет хорошо. Не бойся.

Хавьер дрожит всем телом, и по его щекам тоже льются слёзы.

Я крепче сжимаю его руку, глажу большим пальцем его родинки.

– Почти всё, – спокойно говорит Бен.

Ложкой для мороженого он перекатывает фиолетовый ког в ямку на шее Хавьера и удерживает.

– Ещё несколько секунд.

Хавьер закрывает глаза.

Я наклоняюсь, и его веки трепещут, открываясь на мгновение. Я приближаюсь к нему.

– До встречи, когда проснёшься, – шепчу я Хавьеру на ухо.

Хавьер всхлипывает, потом пищит:

– Когда мы проснёмся…

Через мгновение его тело обмякает, и он перестаёт дышать.

Я отпускаю его безжизненную руку и встаю, падая папе на грудь. Мама обнимает нас обоих. Я вытираю глаза папиной рубашкой, надеясь, что никто, кроме него, не заметит.

Ровным женским голосом компьютер сообщает:

«Стазисная капсула номер семь заполняется».

Я не смотрю. Знаю, что другие дети уже спокойно отдыхают в капсулах, но они мне не родня. А с братом я разговаривала несколько секунд назад. Я прячу голову в папину рубашку, пока щелчки запираемой капсулы Хавьера эхом разносятся по комнате.

– Извините, что поторапливаю, но… – говорит Бен.

Отец подталкивает меня к пустой капсуле.

– Мы понимаем.

Я вытираю глаза о папину рубашку и поднимаю голову. Бен медленно движется ко мне. Он смущённо наклоняет голову. Мама откашливается. Она таращит на меня глаза. Что? Что не так? Я опускаю глаза, стараясь не показывать растерянности.

Бен держит такой же пакет, какой дал Хавьеру. Я его не заметила.

– Твоя одежда, – говорит он.

Трясущейся рукой я беру пакет.

– Спасибо.

Он смотрит на родителей. Неужели заметил? Никто не говорит ни слова.

– Петра? – Бен смотрит мне в глаза. – Ты меня не видела?

Я кусаю губу и опускаю голову. Смотрю на отца, он слегка улыбается, но потом отводит взгляд. Я совсем запуталась.

Ну вот, я всё испортила. Я опускаю пакет и в отчаянии смотрю на Бена.

Чувствую, как мама протягивает руку, чтобы защитить, но тут Бен поднимает пакет и отдаёт мне.

– Давайте оденем Петру, – говорит он, кивая родителям.

Мама всхлипывает:

– Спасибо.

Я замечаю, что Бен смотрит из окна на лес.

– Нам просто необходимо поторопиться.

Я захожу за ширму и открываю пакет.

Кроме одежды в пакете белеет резиновая шапочка, как у пловцов.

Представляю, как прячу под неё непослушные волосы, и знаю, что буду похожа на коричневую ватную палочку. Я стараюсь об этом не думать. Разве сейчас это важно? Я роняю одежду на пол и надеваю шорты. В бёдрах они тесноваты. С последним рывком я думаю, что проснусь, как надувной жираф, перекрученный в нескольких местах. В спешке натягиваю через голову топ, пока на помощь не бросается мама.

Я достаю из кармана кулон, подаренный Литой, и стискиваю в руке. Серебряные солнечные лучи колют мне ладонь. Металлическая плитка холодит ноги. Дрожащей рукой я передаю обсидиановый кулон Бену.

– Боюсь потерять.

Моё тело словно держится на струнах, которые внутри лопаются и рвутся.

Бен делает шаг вперёд, берёт у меня кулон и осторожно кладёт мою волшебную связь с Литой в пластиковый карман.

– Когда проснёшься, он будет здесь, – улыбаясь, говорит он.

Не могу глубоко вдохнуть. Мама обвивает меня руками, её дыхание согревает мне ухо. Она целует меня в щёку.

– Я так тебя люблю.

Я глажу её по спине, но к горлу подкатывает комок, и не могу ей ответить, что люблю её ещё больше.

Мы подходим к капсуле, где нас ждут папа с Беном.

– Я обещаю, – говорит родителям Бен, снова выглядывая в окно, – сделать всё возможное, чтобы они благополучно добрались до Сагана.

Мне хочется его поблагодарить, но я только привлеку лишнее внимание к тому странному факту, что он посвятит жизнь уходу за мной.

Папа, поцеловав меня в лоб, помогает мне устроиться в капсуле. Я откидываю назад голову, вытягиваюсь, чтобы кожа не сжималась и не растягивалась. Меня трясёт, как и Хавьера, и я ничего не могу с этим поделать.

Мама накрывает мне ладонью лоб, а папа держит за руку.

Бен натягивает новые перчатки и достаёт из коробки ког. Поместив его в инсталлятор, он нажимает кнопку. Ког светится фиолетовым.

– Ботаника. Геология. Стандартный набор. Кажется, всё.

– А курс, который выбрала я?

Бен поднимает брови.

– Курс на выбор?

Я холодею.

– Мама?

Мама поворачивается к Бену.

– Мы договорились, что Петра, поскольку ей почти тринадцать, прослушает ещё курс мифологии.

Бен смотрит на планшет и качает головой.

– Мне очень жаль, но такого курса здесь нет. План курсов окончательно утверждает главная дежурная.

Я вспоминаю сердитую женщину с тугим пучком на голове. Почему она выбросила курс? По спине ползут мурашки. Мне нужны эти сказания. Как я без них стану великой сказочницей?

Я выдавливаю только одно слово.

– Пожалуйста…

Бен смущённо улыбается.

– Я тоже люблю истории.

Он кивает на письменный стол в углу.

– Самое бесценное на этом корабле. Мне плохо видно, но, кажется, у него там целое собрание либрексов.

В каждом – тысячи голоскриптов.

– Я поговорю со старшей дежурной, может, смогу что-нибудь…

– Бен! – перебивает его папа, подбегая к окну.

Бен откладывает инсталлятор. Его глаза заметно округляются, и он медленно подходит к отцу.

– Мы думали, у нас больше времени.

Папа глубоко вздыхает и наклоняется к окну.

– Что происходит? – спрашивает мама, отходя от меня.

Я сажусь в капсуле, но не вижу того, что видят они. Тогда встаю и иду к окну. Папа старается загородить обзор, но я уже вижу рой тёмных силуэтов, бегущих к кораблю из леса. Многие что-то несут. Хочется думать, что это всего лишь садовый инвентарь, который они нашли в сарае смотрителей парка.

Громкий стук эхом отдаётся около нашего окна. Мама встаёт рядом со мной и снова берёт меня за руку. В громкоговорителях раздаётся механический голос:

«Главные двери закрываются».

– Что? – мамина рука становится липкой от пота. – Уже?

– Дальше откладывать нельзя.

Бен кивает на мягкий стул, прикреплённый к стене.

– В этом секторе только одно откидное кресло в каждой комнате.

Папа возвращает меня к капсуле. Родители спешат устроить меня в ней, их взгляды полны отчаяния. Бен бросается снова активировать ког, который опять ярко светится. Так же, как и у Хавьера, у моих головы, пояса, ног появляются верёвки, плотно удерживающие меня на месте.

– Готовы? – спрашивает Бен.

Я делаю глубокий вдох, но не отвечаю, пытаясь скрыть трясущиеся губы. И прикусываю изнутри щёку. Если бы мне загрузили курс мифологии, у меня бы появились новые истории. Но увы. Я буду с тем же набором, что обычно. По моей щеке течёт слеза.

Бен проводит шариком по моей шее у позвоночника, пока не нащупывает впадину у основания черепа. Я сосредоточиваюсь на дыхании и думаю о приятном. О молитвах матерей и бабушек.

Estrellas sin cuenta[12].

– Коги En Cognito биосовместимы, – говорит Бен. – Она ничего не почувствует.

Но я чувствую. Он вдавливается в кожу, словно острый камень. Нужно не шевелиться, чтобы всё прошло быстро. Я сглатываю и жду, когда он внедрится и погрузит меня в сон. Бен убирает руку. Плотный ког устраивается под кожей. Я вдруг не могу ни шевельнуться, ни говорить, ни моргнуть. Ког частично работает. Но что-то не так. Я должна уснуть. Глаза у меня открыты, и я всё ещё вижу. И слышу.

Пытаюсь закричать. Ничего не выходит.

Бен смотрит на экран капсулы. Система отвечает: «Стазисная капсула номер двенадцать заполняется».

Холодный гель заливает тело, попадает в уши, словно по коже, обжигая и покусывая, бегут муравьи, покрывает язык и горло, и через несколько секунд я ничего не чувствую там, куда он проник. Он попадает в уголки глаз, и зрение заволакивается зелёным сиянием.

Речь Бена искажается, но я всё равно его слышу. Такого быть не должно.

Лучше бы я была снаружи, с напавшими на корабль, чем в ловушке. Держусь только благодаря молитвам Литы.

«Estrellas sin cuenta…»

– Почему она на меня смотрит?

Мамин голос дрожит.

«Estrellas sin cuenta…»

– Это нормальная реакция. Она уже спит.

«Estrellas sin cuenta…»

Бен наклоняется и рукой в перчатке опускает мне веки.

Глава шестая

Я в прошлом пережила кошмар, когда вроде бодрствовала, но не могла двигаться. Мама назвала это сонным параличом, Лита «subírsele el muerto» или «придавленная мертвецом». Лита оказалась права.

Если бы я смогла пошевелить рукой, постучать по капсуле, Бен бы узнал. И сразу же бы понял, что ког не сработал. Я пытаюсь пошевелиться, но не тут-то было, мертвец не даёт.

– Доктор Пенья и доктор Пенья, мне жаль прогонять, – говорит Бен, – но вам пора к вашему дежурному в стазисные капсулы. У нас нет лишних откидных кресел…

Порывистые, приглушённые слова мамы говорят о том, что она уткнулась папе в грудь.

– С ними всё будет хорошо, – успокаивает папа.

Звуки шагов и мамины всхлипы затихают вдали.

Стойте! Не бросайте меня!

Если я не засну… я так тут и застряну. Но должна же быть от этого какая-то защита.

Ещё один глухой стук. Как они обратят внимание на меня, когда корабль атакуют?

Я уже плачу, но с когом En Cognito и гелем мои слёзы никто не увидит.

Отчаявшись, я вспоминаю Литу, воображаю, что пью горячее какао с корицей под небом Санта-Фе. Гладя меня по голове тёплой рукой, Лита тихо поёт колыбельную:

Arrorró mi niña,

arrorró mi sol,

arrorró pedazo

de mi corazón[13].

Колыбельная тихонько звучит у меня в ушах, будто Лита со мной рядом.

Возвращается Бен. Я слышу его торопливые шаги и другие, полегче. Звуки перемещаются по комнате.

– Сума, ты последняя.

Я вспоминаю девочку в толстовке с рогом на капюшоне.

– Знаю, – отвечает она дрожащим голосом. – Мама сказала, надо торопиться.

– Вот-вот, – отвечает Бен. – Извини, что ей сюда нельзя. Дело срочное.

Слышится ещё один громкий стук.

– Вы не думайте, я не боюсь, – говорит Сума.

– Я вижу. Но если и боишься, это нормально. То есть если бы боялась.

– Кстати, у меня аллергия на сульфаниламиды, если они есть в геле, это может плохо кончиться. Но не бойтесь. То есть если боитесь.

Голос её дрожит, но она старается не показать страха.

Бен смеётся. При других обстоятельствах я была бы не против с Сумой подружиться.

На мгновение становится тихо, потом Бен говорит:

– Готова? Считай от десяти в обратном порядке.

– Десять.

Сума тяжело вдыхает и выдыхает. Мне кажется, её стошнит.

– Д-девять.

– Всё нормально, Сума. Ты почти спишь…

Тяжёлое дыхание резко прекращается.

«Стазисная капсула номер одиннадцать заполняется».

Рядом со мной раздаётся хлюпанье геля, заполняющего капсулу. Наконец-то! Бен обнаружит, что я не сплю!

Но вместо тихого открытия капсулы её сильно трясёт.

«Приготовиться к взлёту, – говорит компьютерная система. – До старта девяносто секунд».

Из коридора слышатся шаги.

– Успели, Бен. Все, кто поднялся на борт, в стазисе, – говорит женский голос.

Наверное, это главная дежурная.

На какое-то мгновение мне становится легче. Мы успели. Но потом я понимаю, сколько других людей шло по тропе за нами.

– А что с третьим кораблём? – спрашивает Бен.

– Нам повезёт, если девяноста секунд хватит, чтобы покинуть старую планету. На пост охраны напали и отобрали оружие.

– Включить экран, – дрожащим голосом приказывает Бен. – Показать третий корабль.

– Сейчас не время, – отвечает главная дежурная.

– У меня там младший брат… – умоляет Бен.

Из коридора эхом доносятся звуки ударов по кораблю и топота.

«До старта шестьдесят секунд».

– Мне нужно идти.

Голос главной дежурной слышится уже из коридора. Дверь закрывается, и сумятица исчезает.

– О Господи, Господи, – бормочет Бен. – Подтвердить герметизацию детских капсул.

Длинный гудок заглушает другие шумы.

«Подтверждено. Капсулы к старту герметизированы. До старта сорок секунд».

Кажется, от возрастающего гула, похожего на работу стиральной машины, у меня сейчас лопнут уши.

«До старта тридцать секунд».

Воздух свистит всё громче. Кто-то, похоже, колотит по корпусу челночной пристани.

Наверное, те, кто не попал на борт. Представляю, в каком они отчаянии.

– Подтвердить фиксацию капсул, – говорит Бен.

Ещё гудок.

«Подтверждено. Капсульные основания зафиксированы и переведены в полётный режим».

Я думаю о пустых капсулах. Если бы на корабль напали на час раньше, наши капсулы тоже остались бы пустыми.

Мне бы хоть пальцем пошевелить, Бен бы помог. Заметил бы неладное.

Вытащил бы меня и погрузил в сон после взлёта корабля.

В голове звучат приглушённые слова:

«Жизненные функции замедлены. Мозговые функции не нарушены».

Мой мозг приказывает кричать.

– Нет! Помогите!

Но ничего не происходит.

«Показатели в норме, – говорит тихий голос. – До старта двадцать секунд. Всем дежурным приготовиться к немедленному взлёту».

В ответ из угла слышится клацанье пристёгиваемого ремня. Шанс упущен.

Бен что-то шепчет так тихо, что я не могу разобрать слов. Молится? Корабль содрогается, словно стучат зубы, и я понимаю: мы взлетаем, зависаем, преодолевая земное притяжение.

И одновременно раздаётся пронзительный вопль, будто миллион вилок скребут по фаянсовым тарелкам.

Представляю, как нападающие выбегают из леса, как напуганные мыши, цепляются за корабль, чтобы пробраться внутрь. Будь моя воля, всех бы впустила. Представляю в той толпе мамочку с малышом.

Корабль издаёт электронный стон, каждый раз на октаву выше.

«До старта десять секунд».

В ушах пульсирует боль.

«Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре…»

Резкий толчок запускаемых двигателей.

«Три, два…»

Точно не скажу, но кажется, моё онемевшее тело так тряхнуло, что я ударилась о стенки капсулы.

Голос компьютера заглушается рёвом горного льва.

Металл долго звенит, как ящик с дребезжащим столовым серебром, потом шум замолкает, переходя в ровное мурлыканье.

«Подключен гравитационный модуль», – говорит голос.

Значит, мы покинули земную экзосферу.

Я слышу, как Бен отстёгивает ремень. Хаос последних нескольких минут сменяется жутким гулом. Бен бормочет и шагает туда-сюда по комнате.

Вскоре возвращается главная дежурная.

– Легли на курс, – сообщает она Бену. – Остаётся только… ждать.

Бен откашливается.

– Что с третьим кораблём?

– Мне очень жаль. Искренне жаль. Я знаю, ваш брат, Айзек, был…

Она умолкает.

– Бен, у нас у всех там были друзья.

На мгновение наступает тишина. Потом её голос меняется.

– Без последнего корабля…

Она вздыхает.

– Поговаривают о том, что многое изменится.

Секунду я ничего не слышу. Потом Бен резко спрашивает:

– Что? Что вы имеете в виду?

– Без политиков, президента… Бен, это наш шанс начать всё сначала. Прийти к согласию.

Главная дежурная откашливается.

– Начиная с этого момента, мы будем писать новую историю.

Глава седьмая

Наверное, целый день я слушаю, как Бен шаркает по комнате. Бормочет про себя. Плачет. Вертится. Храпит. А я в сознании и слышу каждый шорох. Откроют через сотни лет капсулу и обнаружат лепечущую девчонку с зелёными слюнями, капающими изо рта.

Если я всё время в сознании, значит, моё тело продолжает стареть? Или я совершенно потеряю рассудок и не вспомню, кто мои родители?

Меня преследуют слова главной дежурной: единодушие, создадим новую историю. Я точно знаю, где их слышала и как они напугали родителей. Но больше всего меня напугали слова отца:

«Страшно не то, чего они хотят, а то, как они хотят этого добиться».

И некоторые из них попали на корабль.

Наверное, Бену пора было спать, но я услышала отчётливый перезвон открываемого либрекса.

«Выберите, пожалуйста, голоскрипт».

– Наверное, нужно начать с самого начала, – мягко говорит Бен. – С первой записанной истории. Сказание о Гильгамеше.

Ножки его стула царапают пол.

– Некоторые спорят о ценности старинного шумерского эпоса, но я считаю, что все истории важны по-своему. Читателям и слушателям решать, какие истории для них ценны, а какие нет.

Я удивляюсь, почему Бен находится здесь. Мы просто лежим в капсулах. Если его рабочий день закончился, почему он не общается с другими дежурными? Но мне кажется, что причина гораздо глубже. По-моему, он их избегает.

Я пытаюсь понять чувства Бена. У меня пока есть и родители и Хавьер.

А если бы Хавьер оказался на другом корабле? И тут я даю клятву: вот прилетим на Саган, и я никому не позволю нас разлучить.

Бен читает вслух историю о великом воине, короле Гильгамеше, сыне богов. Хотя я этого не вижу, знаю, что Бен включил функцию исторической реконструкции, и голоскрипт проигрывает сцены баталий.

В уме я рисую призрачные образы Энкиду, огромного и сильного, как бык, и Гильгамеша, которые врезаются в капсулы, швыряя друг друга по стазисной палате, пока наконец Гильгамеш его не побеждает. Потом они становятся лучшими друзьями и отправляются в путешествие. Моё воображение переносится из капсулы корабля в леса, океаны и пустыни вместе с ними.

– Энкиду, друг мой, я видел третий сон, и он меня весьма встревожил. Небеса грохотали, земля тряслась, потом наступила мёртвая тишина и опустилась тьма. Сверкнула молния, начался пожар и принёс смерть.

Клянусь, сквозь закрытые веки я видела грозовую молнию. Бен читает вдумчиво, как заправский актёр. Я даже представляю, как он театрально размахивает руками.

Бен продолжает читать о трагическом конце Энкиду и о страданиях Гильгамеша, потерявшего лучшего друга. На последних словах он запинается.

– Глубокая печаль переполняет моё сердце.

Мне так хочется его обнять. Я понимаю. Даже если мои глаза не могут плакать, сердце рыдает вместе с ним.

Бен вздыхает.

– Мне кажется, на этом неплохо сделать перерыв на ночь.

Я слышу, как он выключает голоскрипт.

Интересно, почему Бен читает вслух, если в стазисе мы ничего не слышим. Может, ему самому нужно услышать историю, как и мне? Или он боится, и ему нужна поддержка для храбрости. Жаль, что он не читал «Мечтателей».

Мы очень похожи на персонажей любимой книги Хавьера. Напуганные. Полные надежды. Совсем как та женщина с ребёнком из книги. Когда прибудем на Саган, то будем бояться незнакомой планеты, но в то же время любоваться её красотой.

– А ещё… – говорит Бен. – По земному времени сейчас полночь. А значит, наступил твой день рождения, Петра.

Неужели он прав? Если это мой день рождения, значит, прошло два дня. Огненный Змей уже вернулся домой к матери Земле. Назад мы не повернули, и я понимаю, что это значит. Всё кончено. Если от Земли и остался какой кусок, он необитаем. Мне больше никогда не прильнуть к Лите, не погладить её мягкой руки, не услышать рассказов под писк цыплят на заднем дворе. Никогда не любоваться красными, золотистыми и коричневыми скалами, формировавшимися два миллиарда лет. Лита, горы Сангре-де-Кристо… всё погибло.

Сильнее, чем когда-либо, мне хочется забыться.

– Петра, у меня для тебя подарок. Я не смог добиться одобрения твоего курса, но раз уж ты достаточно взрослая для дополнительной загрузки информации, а эти нигде не учитываются…

Шаги Бена удаляются, он идёт к полке с либрексами.

– Я предоставлю тебе основы мифологии. Греческой, римской, китайской, норвежской, полинезийской, шумерской.

Он останавливается, чтобы перевести дыхание.

– Майя, инков, корейцев, Западной Африки, Северной Африки. И ещё…

Я про себя усмехаюсь. У него гораздо больше историй, чем я просила. Из Бена бы вышел отличный учитель. Если б только мой дурацкий ког работал нормально.

– Что у нас тут? Классика. Скандинавская мифология Геймана. Это лучший вариант, чем исторический материал – потом будешь меня благодарить. Ну, на самом деле поблагодарить меня ты не сможешь. Но наверняка догадаешься, чьих рук дело.

Бедняга Бен и не подозревает, что его усилия бесполезны. Если я в полном сознании, то услышу лишь те истории, которые он прочитает вслух. Если он будет читать каждую ночь по одной, я, по крайней мере, прибавлю их к арсеналу историй от Литы.

– Полное собрание сочинений Геймана.

Гудок.

– Дуглас Адамс[14].

Гудок.

– Ле Гуин[15], Батлер[16].

Гудок. Гудок.

– А знаешь? Чего это я выбираю? Ты способна понять и более сложные произведения, к тому же времени у тебя навалом. Воннегут[17]. Эрдрич[18]. Моррисон[19].

Три гудка. И ещё двадцать гудков.

– Жаль, что я не встречусь с тобой в будущем, детка. У тебя наверняка будет собственное мнение обо всём на свете, – смеётся он. – С другой стороны, раз меня не будет, я не получу нагоняя от твоих родителей.

Раздаётся ещё гудок.

– Ох, чуть не забыл Стайна. Немного ужастиков не помешает. Ну, пока хватит. С днём рождения, Петра! И… Приступим.

У меня в голове появляется гул. Первое физическое ощущение после того, как от геля онемело всё тело.

Я вздрагиваю: где-то в глубине мозга слышу голос с британским акцентом:

«Сначала не было ничего…»

Он мгновенно впитывается и запоминается. На школу совсем не похоже, там я должна напрягаться, чтобы всё запомнить. Это уже у меня в голове, будто автор, Нил Гейман, внутри и беседует с мозгом.

Бен! Спасибо! Если мне суждено оставаться в сознании миллиард лет, ты обеспечил меня своими любимыми историями. Я, может, чокнусь, когда прибудем на Саган, но всё равно буду лучшей безумной сказочницей в истории человечества.

«…ни земли, ни божественного мира, ни звёзд, ни небес: только туман…» – продолжает Нил Гейман у меня в голове, но как бы в полусне, глубоко в сознании. Гул нарастает.

Жар. У основания черепа. Что бы Бен ни сделал… Меня одолевает сон. Может, ког наконец заработал? Если бы могла, я бы облегчённо вздохнула.

Наконец-то.

Когда очнусь, мы будем уже на Сагане.

Глава восьмая

Сначала доносится шум: шарканье ног по всей комнате. В голове туман, но я определённо что-то слышу. А раз я очнулась… неужели прилетели?

Хотя кажется, что времени прошло чуть, я жду не дождусь, чтобы обнять родителей. Прижаться к Хавьеру и почитать ему его любимую книгу.

Корабль с тихим гулом летит в космосе.

– Ну, пожалуйста, работай… – слышу я дрожащий шёпот Бена.

Бен? Если он здесь… значит, мы ещё не прилетели на Саган. Воображаемые путы, которые держат на месте моё сердце, лопаются. До нового дома ещё далеко.

Пальцы Бена касаются контрольной панели. Наверное, моей.

– Пожалуйста, работай, – торопливо в панике повторяет он.

Словно кувалдой по металлическому барабану, кто-то колотит в дверь.

– Нет, нет, нет, нет… Погоди!

Голос Бена перескакивает с одного на другое, как в первый день, когда мы познакомились и он узнал, что на корабль брата напали.

– Да, работай же…

Стук в дверь продолжается.

Я едва слышу отчаянные слова Бена.

– Мир без историй погибнет.

Дверь открывается.

– Бен! Тебя предупреждали.

На капсулу падает кусок металла, и в моих ушах стоит звон.

– Старик, прекрати сопротивляться! – ворчит сердитый голос. – Хватайте его за руки!

Старик?

По комнате разносятся звуки ударов и проклятий, потом один сильный стук. Бен стонет. Драка прекращается.

Кто-то вздыхает.

– Его придётся выбросить.

Выбросить?

– Что он делал у этой капсулы?

Гудок контрольной панели пронизывает мне уши.

– А это видели? У Петры Пенья в системе избранные файлы. Книги с Земли, музыка, мифология…

– Удаляйте всё, – приказывает женский голос. – И чтобы ничего из прошлой жизни не осталось. Нельзя испоганить миссию Коллектива из-за одного ребёнка.

– Новая история, – отзывается другой человек.

– Новая история, – повторяет она.

Коллектив. Новая история. Это опять они. Но что они делают?

Неужели всё это происходит на самом деле, и они стирают нам память…

Несмотря на рискованность всего предприятия, ни родители, ни другие пассажиры такого не предполагали.

Если есть возможность насладиться последним воспоминанием, пока не стёрли, нужно выбрать что-то особенное, идеальное.

Мы с Литой в пустыне под звёздным небом. Она набрасывает нам на плечи одеяло и подаёт мне кружку какао.

«Закрой глаза, changuita»[20].

Я закрываю глаза. Запах шоколада наполняет воздух.

«Один глоток», – говорит Лита.

Я помню, что в какао содержится кофеин или ещё что-то. Мама мне его не даёт.

«Расскажи о своём будущем. Объяви миру, кем хочешь стать», – говорит Лита.

Я делаю глоток: не так сладко, как шоколад, маленькие частички зёрен застревают в зубах.

«Кем хочу быть прямо сейчас?» – уточняю я.

«Сейчас. Завтра».

Она гладит меня по щеке.

«Через много лет».

Вот стану взрослой, как мама, всегда буду говорить, что думаю и чувствую. Платья буду носить до пят, как у Литы. Волосы отпущу длинные, пусть растут свободно, как хотят.

«Я…»

Я кусаю губу.

«Я буду…»

В голове тихо шумит, и я засыпаю.

«Реактивация капсулы номер двенадцать».

Глава девятая

В то лето, когда мне исполнилось двенадцать, мы с папой отправились из Санта-Фе в национальный парк Рокхаунд, который полностью оправдывал своё название «Охота за камнями», а по папиным меркам был воплощением рая на Земле.

Папа одевает на меня шлем.

– Да зачем? – поднимаю я брови. – Зачем нам шлемы? Вроде с неба камни не падают.

– Видишь ли, я обещал маме.

– Её здесь нет, – шепчу я.

Он передаёт мне пару кожаных перчаток и шепчет в ответ:

– Я ж пока в своём уме и не собираюсь злить маму-медведицу.

Он улыбается и протягивает мне крем от загара.

Я закатываю глаза.

– Она всего лишь хочет, чтобы мы были живы-здоровы.

Он достаёт спрей от загара и обрабатывает каждый обнажённый участок, будто мама стоит рядом.

Благодаря постоянным усилиям мамы оградить меня от всех опасностей, я чувствую, словно меня поместили в наглухо запаянный целлофановый пакет. А когда я с папой, у пакета будто надрывают уголок.

Берём по молотку и ведёрку. Папа ведёт меня к тенистому ущелью. Он подходит к крутому склону и наклоняет голову в одну сторону, потом в другую.

– Кажется, здесь.

Он смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

– Мм, геология.

Он подмигивает.

– Когда-нибудь ты даже не будешь смотреть на неё, как на науку.

Он поднимает молоток.

– Может, даже… полюбишь.

Я кусаю губы и отворачиваюсь, чтобы скрыть усмешку. Не пройдя и полкилометра от входа в парк, я сажусь на землю рядом с отцом и вытаскиваю бутылку с водой, глотая, будто ходила по горам целый день. Папа постукивает молоточком, исследуя площадку десять на десять сантиметров. Потом останавливается и смахивает пыль пальцем, выдалбливая камень по периметру, пока он не выходит свободно. Он стирает грязь с поверхности камня и, усмехаясь, осматривает его, как драгоценную реликвию.

Я ставлю бутылку с водой и смахиваю рукой в перчатке многолетний шлам.

– А про этот что скажешь?

Я поднимаю белый камень.

Даже сквозь грязь его поверхность необычно сверкает.

– Кварц, – говорит он. – Но не отвлекайся. Мы пришли за яшмой.

Он достает из кармана с десяток круглых бусин и выкладывает на земле рядком. И поднимает тёмно-красный камень, который только что выкопал.

– Когда этот отполируют, он хорошо впишется к остальным.

Я рассматриваю смесь бусин.

– Они все разные.

– У каждого куска яшмы свой дух. Камень сам откроет, кто он.

– Но он не похож на другие.

Он достаёт его снова и поднимает к свету. Алый камень прорезает жёлтая жилка. Красный оттенком похож на камень, который он положил в ведёрко.

– Они и не должны быть одинаковыми, камни ведь дополняют друг друга. Различия только красят общую картину.

Грохот шин по немощёной дороге эхом отдаётся в ущелье. Мы оба одновременно оборачиваемся на шум и видим, как по выложенной гравием дороге несётся грузовик.

– Я думала, знак указывает, что проезда нет.

– Так и есть, – щурится папа. – Не так уж многие сюда приходят. Очевидно, собиратели сами устанавливают правила.

Из обеих дверей грузовика выходят мужчины в жёстком новом камуфляже и брюках в тон.

Папа кивает в их сторону, но они слишком заняты, смеются над чем-то, чего нам не слышно.

Они открывают дверцы у заднего сиденья и достают большие девятнадцатилитровые вёдра. Папа качает головой и, наклонившись ко мне, говорит одним уголком рта:

– Великие охотники за камнями.

Я хихикаю.

Мужчина повыше в старомодной бейсболке идёт прямо к ближайшему склону. Он не вертит головой, подыскивая местечко, где копать. Вместо этого он проводит сканером по поверхности холма, пока не раздаётся сигнал.

– Нашёл!

Он отступает, пропуская второго, приземистого и коренастого, который держит что-то похожее на папину электродрель. Тот нажимает на кнопку, и эта штуковина с жужжанием оживает. Коротышка подходит к указанному сканером месту и дрелью вгрызается в камень.

Через несколько секунд он копается в отходах и кричит:

– Бирюза!

Папа вздыхает.

– Раньше разбивать участки можно было лишь по особому разрешению.

– А теперь?

– Гм, теперь? Никому нет дела до этих скал.

– Если никому нет дела, почему мы сюда шли пешком? Почему не въехали, как они? Не взяли с собой сканер и механическую лопату? Вообще всё, что нужно.

Он удивлённо поднимает брови.

– Потому что мы не такие.

Он обнимает меня одной рукой, притягивая к себе, и черпает полную пригоршню земли. Потом разжимает руку. Земля сыплется сквозь пальцы, падает на траву, часть уносится ветром. На ладони остаётся только крохотный серый камень.

– Нужно чувствовать землю. Ощущать дар, которым она с тобой делится.

Его речь напоминает мне Литу и её мысли о еде.

– Но, папа, они же бирюзу нашли! Она дорого стоит!

– Кто решает, чего стоит камень?

Он даёт мне серый камешек.

– Когда мой проект завершится, то, что мы с тобой нашли, для меня будет ценнее алмаза Хоупа[21].

– Жаль, что мы не можем остаться подольше и поискать, – вздыхаю я.

– Не беспокойся, Петра. Мы вернёмся.

Папа стучит по макушке моего шлема.

– А найдём бирюзу, сделаем это со всем уважением.

Менее чем через час мужчины грузят вёдра с камнями в грузовик и уезжают. Папа качает головой. Мы продолжаем искать несколько идеальных камней, которые подойдут к папиным, уже собранным.

Когда солнце клонится к горизонту, он находит семь из восьми камней, разрешённых правилами парка.

Со лба на защитные очки падают капли пота, затуманивая стекла.

Как только я решаю, что с меня хватит, то тут же замечаю в земле крохотный кусочек жёлтого камня. Геологическим молотком я освобождаю края, тяну его вверх и рукой в перчатке смахиваю с него землю. И достаю кусок золотисто-жёлтой яшмы с узкой тёмно-красной прожилкой. Гордо показав его папе, кладу в ведёрко к остальным камням. Папа улыбается. Новая яшма выделяется, как маяк, но в то же время прекрасно сочетается с другими камнями.

Папа молча садится на уступ, где мы копали, и хлопает по земле рядом с собой. Я усаживаюсь, и он меня обнимает. Он вздыхает, глядя на закат. Мы грязные и усталые, но это один из лучших дней, которые я запомню надолго.

Начинает моросить, и воздух наполняется запахом сырой земли.

– Папа?

– Да.

– Тук-тук.

– Ладно, спрошу. Кто там?

– Петра.

Он глубоко вздыхает.

– Какая Петра?

Я театрально делаю вдох, втягивая запах дождя в пустыне.

– Петрикор[22] – меня дождик принёс.

Папа падает на землю и смеётся.

Глава десятая

Ког постоянно транслирует одно и то же сообщение:

«Я Зетта-один, эксперт по ботанике и геологии. Я служу Коллективу».

Из ложбинки на шее извлекают ког En Cognito, будто удаляют горящий уголёк.

Мысли едва шевелятся, как бывает, если уснуть среди бела дня и проспать больше, чем нужно. Как долго? Что бы там ни твердили в загружаемой информации о том, кто я такая, это не работает.

Меня зовут Петра Пенья. Мы покинули Землю 28 июля 2061 года. «Коллектив» собирался стереть все программы En Cognito. Бен пытался спасти меня и мою память.

В комнате суетятся люди. Много людей. Спокойствия, как при Бене, совсем не ощущалось.

Что меня ждёт после пробуждения? Бена давно нет в живых. Но я до сих пор помню его последние минуты. Выброс. Новую историю.

«Заканчивается осушение капсулы номер двенадцать», – говорит приглушённый голос.

Если капсулы осушают, мы наверняка прибыли на место.

У ног бурлит жидкость.

О Господи! Погодите. Я не готова.

Разве я не этого хотела? Прилететь на Саган с семьёй?

– Впечатляюще. Разве нет?

– Положите её на стол.

Планировалось совсем не так. Со мной должны быть мама с папой. Неужели это следствие бунта на корабле, случившегося много лет назад? Или что-то ещё ужаснее? Сейчас мне страшнее, чем когда увидела у Литы в курятнике гремучую змею. Голова змеи появляется за одним из петухов. Голова в перьях падает над гнездом.

Чувствую, как меня поднимают. С чавкающим звуком кладут на пористую поверхность.

Шипение гремучей змеи звенит в ушах. Не могу шевельнуться. Даже не вижу, как вошла Лита с мотыгой.

– Положите её на бок. Мы готовы восстановить работы органов.

Я хочу закричать, чтобы они остановились.

«Дефибриллятор подключён. Разряд…»

Я представляю Франкенштейна. Не надо! Не подключайте!

В груди пронзительная боль. Сердце глухо стучит. Я кашляю и задыхаюсь.

«Жизненные функции восстановлены».

В лёгкие поступает воздух.

Всё происходит так стремительно. Горло горит, будто глотнула лимонного сока при ангине, и кислота раздражает слизистую. Хочу, чтобы рядом была мама. Я пытаюсь открыть глаза и найти Хавьера, но не получается.

Пронзительный вой воздуха, как в пылесосе, наполняет уши. Жар пробегает по лицу сверху вниз, словно уколы кактусовых колючек.

Кто-то ахает.

– Что это?

– Болезнь. Земная. Может, её изолировать?

Спокойный звенящий, словно перезвон китайских колокольчиков на ветру, голос говорит:

– Прошу не упоминать это слово в их присутствии.

– Простите, Канцлер.

Я размышляю о Коллективе из новостей. Стереть боль прошлого. Как далеко они зашли? Но учёные и врачи на нашем корабле, как мама и папа, не потерпят ассимиляции. Они будут помнить. Должны.

– Веснушки.

Палец трёт мне переносицу.

– Вредное влияние их солнца на кожу, – говорит Канцлер. – Без защитных фильтров случается такой вид физической аномалии.

По щекам течёт тёплая вода. Потом всасывание. В лицо бьёт прохладный воздух.

Пылесос добирается до моих ушей, и ватная глухота вдруг полностью исчезает. Слабые гудки взрываются рёвом сирен.

Голос робота у меня в голове повторяет слова, но слабее, как отдалённое эхо.

«Я Зетта-один, эксперт по ботанике и геологии. Я служу Коллективу».

Сколько лет эта запись крутится у меня в голове? Я повторяю правду. Меня зовут Петра Пенья. Мы покинули Землю 28 июля 2061 года.

Если это сообщение было записано на мой ког, и я всё равно помню, кто я… может, то, что делал Бен, сработало. Может, и истории, которые он записал, где-то остались.

– Дефибрилляция Зетты-два. Разряд, – говорит кто-то у капсулы рядом с моей.

– Положите Зетту-два на бок. – Голос Канцлера так близко. – Скажите, кто вы.

Кто-то кашляет.

– Я Зетта-два… – говорит Сума и снова кашляет.

– Какая у вас роль, Зетта-два?

– Я эксперт… Я… – Она пытается говорить. – Мне… мне холодно. – запинается Сума.

– Программа не сработала? – спрашивает мужчина.

Сквозь мои закрытые веки проникает свет. Я медленно делаю вдох. Мне нельзя привлекать внимание. Но я заставляю себя открыть глаза. Они горят, словно я случайно потёрла их пальцами, которыми чистила от семян перец хабанеро. Яркий свет режет глаза, и слёзы сами текут по щекам. Вижу всё, как в тумане: пять человек окружили Суму. Они стоят ко мне спиной с головы до ног в защитных костюмах. Я смотрю в сторону окна, надеясь увидеть небо или звёзды, но окно заварено листом металла. Комната, в которой было три ряда капсул, выстроенных, как картонная упаковка с яйцами, почти пуста. Я быстро ищу Хавьера. В комнате толкутся неясные фигуры по крайней мере восьми человек, маленьких среди них нет.

Люди в перчатках поднимают Суму. Её тело шлёпается на стол между нашими капсулами. Гель капает на пол. Сума лениво открывает глаза и вздрагивает.

– Мама? – говорит она дрожащим голосом. – Бен?

– Полное разочарование, – ледяным голосом говорит Канцлер и бросает ког Сумы в чашку. Ког звякает.

– От этой избавляемся, Канцлер?

Я не знаю, как помочь Суме. Людей слишком много. Их не побороть. Неожиданно желудок напоминает о себе. Что-то подкатывает к горлу. Только не тошнота. Только не это!

Канцлер держит новенький блестящий чёрный шарик.

– В этом нет нужды. Положите её назад, в капсулу. С новой усовершенствованной загрузкой…

Она наклоняется к экрану.

– …Сума Агарваль будет Зеттой-два всю оставшуюся жизнь.

Суму поднимают и возвращают в капсулу. Она вяло извивается у них в руках, словно умирающая рыба.

Канцлер наклоняется над ней, неподвижно зависая, как палочник.

– Жаль. Перепрограммирование отнимает драгоценное время. Можно было бы использовать её способности в первом задании.

Она кладёт усовершенствованный ког в инсталлятор и нажимает кнопку активации. Потом ведёт мерцающий ког до ямки на шее Сумы и поворачивается к остальным.

– На этот раз от прежней жизни не должно остаться ничего.

Наши родители их в порошок сотрут… надеюсь. Я едва вижу слабое свечение шарика, он словно тает у Сумы в позвоночнике. Она морщится, всхлипывает и затихает. Не говоря ни слова, капсулу заливают гелем. Сума погружается в него.

У меня так сильно колотится сердце, что его наверняка слышат все.

Один из них поворачивается, и я закрываю глаза. Я не дам им себя перезагрузить! Какие там были строки? Я Зетта-один…

Меня снова поливают водой: грудь, живот, ноги. Тело поднимают и кладут на более мягкую поверхность. Заворачивают в одеяло.

– Сканирование мозга.

В черепе появляется жужжание, тихие гудки перемещаются с одной стороны головы на другую.

Боюсь открыть глаза. Что же так сильно напугало Суму? Что может быть таким страшным? Они просто люди.

– Капсула двенадцать, детский сектор. Расскажите о своей роли, – говорит Канцлер так близко, что я чувствую её дыхание, сладкий запах гиацинта.

Я бы не ответила, даже если бы очень хотелось. Я дышать не могу, не то что разговаривать. Надо что-то делать, чтобы не подумали, что я «сплошное разочарование», как Сума. Канцлер кладёт руку мне на щёку.

– Зетта-один, откройте глаза.

Я открываю глаза и едва сдерживаюсь, чтобы не ахнуть.

Под прозрачной кожей Канцлера вьются кровеносные сосуды и сухожилия, похожие на взлётные полосы. Он гладит бледными болезненными руками мой лоб. Только не реагировать.

Я сглатываю. Существо передо мной мало похоже на человека. Больше на креветку-призрак, какую я однажды видела в аквариуме Альбукерке.

Как и креветка, она и прекрасна и ужасна одновременно, под бледной кожей мерцают красным и голубым вены. Тёмные скулы слишком высоко находятся на лице, бросая тень на линию челюсти, синюшные губы слишком полные. У неё такие светлые глаза, что за радужкой проступает паутина капилляров. Она улыбается.

Тёплая вода капает мне на лоб и в рот. Я смотрю в сторону, где должна стоять капсула Хавьера. Её нет, как и многих остальных.

Слова отца хлещут меня, словно он сейчас здесь.

«В их целях ничего страшного нет, а вот в том, как они собираются их достичь, – да».

Сума плавает у двери в мерцающем зелёном геле. Как до этого дошло?

Что бы ни представлял из себя Коллектив, придётся довольно долго убеждать их, что я соответствую их стандартам. «Зетта-один, эксперт по ботанике и геологии. Служу Коллективу».

Всё будет хорошо, только бы найти родителей и Хавьера. И кто бы ни были эти люди, они не заставят меня забыть.

Меня зовут Петра Пенья. Мы покинули Землю 28 июля 2061 года. Сейчас 2441-й, мы прибыли на Саган.

Я разыщу свою семью во что бы то ни стало.

Глава одиннадцатая

Мама распутывает последний узел моих волос.

– Ты назвала меня греческим словом, которое означает «камень», – говорю я.

Мама смеётся.

– Вообще-то, имя предложил папа. Но я подумала, что звучит красиво. – Вижу в зеркале, как она качает головой и улыбается.

– Он не говорил, что оно значит, пока я не согласилась.

– Камень, – повторяю я. – Моё имя означает «старый грязный камень».

– У тебя красивое имя, Петра. Как ты сама.

Из маминой косы до талии выбиваются пряди. Её зелёные глаза под лучами солнца приобретают синеватый оттенок с золотистыми искорками. На носу веснушки. Мне никогда не стать такой симпатичной, как она, но, судя по её взгляду, она думает иначе.

– И это имя тебе очень идёт. Ты сильная.

Я поднимаю голову и вижу, что её глаза полны слёз.

– Однажды ты начнёшь по-настоящему великое дело.

Я закатываю глаза.

«Ты не разрешаешь мне заниматься тем, что мне нравится». Я даже не пытаюсь озвучивать то, что всегда остаётся за кадром. Своё мнение.

Но как тут можно что-нибудь основать, если она не даёт даже попробовать. Или всегда подталкивает меня к ботанике, вместо того что я по-настоящему люблю? Я бы могла стать сказочницей.

Теперь всё портят нейросети. Я сразу вижу: человеком написана книга или бездушной программой. А я лишь хочу, чтобы истории были жизненными.

Я складываю руки на груди.

Мама заплетает мне косу и закрепляет резинкой.

– Тебе не обязательно любить меня всё время, Петра.

Она встаёт и целует меня в лоб.

– Я стараюсь тебя уберечь, устроить для тебя самую счастливую жизнь.

Глава двенадцатая

Слышится тихий женский голос:

– Расскажите о вашей роли.

Я отхаркиваю зелёную слизь. Понимаю, что сейчас себя выдам.

– Я… я Зетта-один, – говорю я скрипучим голосом. – Эксперт по ботанике и геологии. Служу и подчиняюсь Коллективу.

О Господи! Переврала строку. Не подчиняюсь. Просто служу.

Канцлер хмурит лоб, и под её прозрачной кожей дёргается бледная вена.

– Брик, поднимите её, – приказывает Канцлер.

Мужчина по имени Брик поднимает меня за подмышки и сажает. Берёт холодной рукой за подбородок и вертит голову из стороны в сторону.

– Восхитительно, – говорит он.

Как и у дамы, над левой бровью у него проходит ярко-голубая вена, словно он нанёс тени для глаз не там, где надо. И точно так же, как и у женщины, нижняя часть лица в тени из-за высоких скул. У него тоже полные губы, не от макияжа или накачивания, как делали дома, на Земле, модницы. Череп покрывают похожие косички. Я смотрю на женщину рядом с ним, у которой точно такие же черты лица.

Что же произошло с ними за последние триста восемьдесят лет?

Я вспоминаю уроки биологии и учительницу мисс Кантор, которая рассказывала нам о перечных бабочках в Англии, об их новом камуфляжном цвете под сажу, скрывающем их от птиц. Они так быстро эволюционировали. Но те бабочки были хотя бы красивы.

Здесь же ничего подобного. Я вспоминаю высказывание дамы о защитном фильтре для кожи. Уж не проделали ли они над собой опыты? Просто так, чтобы не отличаться друг от друга.

Я сглатываю, морщась, слюна похожа на горячие угли. Брик подносит к моим губам небольшую чашку. Не зная, что делать, я отхлёбываю, но не глотаю, а держу жидкость за щекой. Проходят секунды, и боль исчезает. Я глотаю остатки и вздрагиваю: по телу волной прокатывается тепло. Немного напоминает какао Литы, только гораздо крепче.

Я понятия не имею, как должны себя вести люди со стёртой памятью: говорить, ходить, поэтому сижу тихонько, держа руки по швам.

Через две капсулы от меня кашляет маленькая девочка и отхаркивает густую слизь.

– Хорошо. Выплюнь всё до конца.

Мужчина легонько стучит ей по спине.

– Скажи, как тебя зовут.

Девочка отвечает тоненьким голоском:

– Я Зетта-четыре, эксперт по нанотехнологиям и хирургии. Я служу Коллективу.

Она даже не морщится, когда мужчина смотрит ей в глаза и близко подносит свой прозрачный нос к её лицу.

Зетта-четыре с Хавьером, наверное, одногодки. Она сидит неподвижно, а мужчина сгибает её кисти вверх и вниз.

– У неё такие маленькие пальчики, просто идеальные.

Брик поворачивается ко мне и берёт за ручку корпоскоп. Он подключает его, как всегда делал педиатр, и прибор сверкает розовым светом.

Брик наклоняется, начиная осмотр с ног, потом ведёт прибором по коже вверх, время от времени отстраняясь на длину вытянутой руки и глядя на экран. Когда он проводит им выше пупка, мне хочется стукнуть его по руке, но я понимаю, что надо закрыть рот на замок и играть свою роль.

Брик подносит конец прибора к губам, нажимает на кнопку и говорит в него так же, как в микрофон.

– Пульс в пределах нормы.

Он ведёт руку снизу вверх.

О Господи! Глаза…

Рука пока низко, и я не вижу прибора, но чувствую, как он ползёт по шее, подбородку, около губ…

Дойдя до переносицы, корпоскоп гудит и мигает ярко-розовым. Всё кончено. Брик наклоняется, вглядывается. Он так близко, и свет в комнате такой яркий, что даже я вижу крохотные кровеносные сосуды, паутиной покрывающие бледную радужную оболочку.

– Канцлер? Мне кажется, вам будет интересно, – сообщает он.

Я застываю на месте, не в силах шевельнуться. У меня перехватывает дыхание. Кажется, я понимаю, что такое шок.

Канцлер смотрит на экран.

– Гм, изъян.

Она нажимает на кнопку.

«Глазная болезнь. Диагноз: retinitis pigmentosa», – суровым тоном сообщает корпоскоп.

– Её глаза ничем не отличаются от остальных, – говорит Брик.

Канцлер вздыхает:

– Многие физические недостатки не видны невооружённым глазом.

Я стискиваю зубы. Родители, конечно, пытались меня защитить, но я же не инвалид.

Брик снова сканирует мои глаза и качает головой.

Просто не верится, что я преодолела столько трудностей и пережила много веков, чтобы вот так закончить путь. Но мы знали правила, и всё-таки принесли в новый мир болезнь. Родители поклялись, что я здорова, и подписали подложную медицинскую справку. Дежурные избавились от Бена за менее тяжкие грехи. Я размеренно дышу и сажусь на трясущиеся руки.

Но с головой у меня всё в порядке. Если от меня решат избавиться, перед уходом я выскажу им своё мнение. Я тут же разжимаю зубы и открываю рот, чтобы сказать всё, что думаю…

Канцлер поворачивается к Брику.

– Не имеет значения. Её глаза нас не интересуют. Нам нужен мозг.

Я поворачиваюсь к ней.

– И всё же в физическом плане они своеобразны, – с сарказмом говорит Брик.

Кто бы говорил!

– Коллектив приложил огромные усилия, чтобы исключить подобное. Так ведь, Брик?

Брик съёживается.

– Да, Канцлер.

– Поэтому у нас полное единодушие, – шепчет она ему на ухо.

Он едва заметно кивает.

– Мне кажется, мы проделали достаточно большую работу, чтобы примириться с небольшой физической вариацией. – Она поворачивается ко мне и смотрит в глаза. – Они слишком древние, не нужно обращать внимание на внешность. Благодаря нам и программированию, их мозг представляет ценность. Именно это нам интересно.

– Конечно, – соглашается Брик и откладывает корпоскоп.

Я не отрываю глаз от Канцлера. Может, они не такие уж и плохие? В сущности, это не они выбросили Бена. А предыдущее поколение. Этот Коллектив не гонит меня прочь из-за больных глаз, как люди на Земле. В конце концов, прошло почти четыреста лет. Может, они изменились.

Всё же Сума плавает в капсуле рядом со мной, её мозг стёрт снова. Как сказал папа, важно, как далеко они зайдут.

Сейчас мне всё равно, почему они хотят, чтобы мы всё забыли. Нужно придерживаться роли, пока не найду родителей и брата.

Брик накрывает меня тяжёлым одеялом. Одеяло набухает, и из него льётся тёплая вода, смывая липкий гель. Гель смыли, и из одеяла на очищенную кожу дует тёплый воздух, приглушая шум в комнате.

Как учили, я не спеша, не упуская ни единой мелочи, осматриваю комнату. Здесь должно быть восемнадцать капсул. Осталось только четыре, включая мою, маленькой девочки Зетта-четыре, капсулу с Сумой и ещё одну. Сума, или Зетта-два, опять в стазисе в углу. Итак, последним поднимают Зетта-три и сажают на стол. Как только он выпрямляется, я вижу, что он слишком худой и высокий для Хавьера.

– Зетта-три, откройте глаза.

Я сравниваю свою конопатую коричневую кожу и его. Его кожа почти сияет под веснушками. Я отказываюсь принимать, что всех зовут «Зетта». И решаю придумать для нас свои собственные имена. Под шапочкой обнаруживается рыжеватый блондин. Рыжий. Вот и имя.

Канцлер толкает зонд по языку Рыжего и осматривает горло.

– Удаляйте.

– Зетта-три, откройте рот, – говорит Брик.

Рыжий выполняет приказ. Я судорожно дышу, а ассистент в перчатках и маске подходит к мальчику. За жужжанием вращающегося лазера следует запах палёного. Очень похоже на дым от жареных колбасок чоризо и яиц на пикнике в выходные, куда мы ездили семьей ещё до того, как узнали о комете.

Инструмент Брика смолкает. В стакан с жидкостью падают два опалённых розовых нароста.

У меня сжимается горло.

Брик поднимает их, как диковинку, потом опускает на поднос к нашим анализам крови. Слава богу, мои гланды давно удалили. А у Хавьера нет. Но я не дам этим людям его мучить, даже если они перепрограммируют меня, как Суму.

Тёплый ветерок, овевающий моё тело, прекращается. Брик помогает мне снова сесть. Он ногтями цепляет короткие волоски, снимая с меня резиновую шапочку, и волосы рассыпаются копной непослушных завитков.

Брик таращит глаза, словно волосы собираются на него напасть.

К счастью, долговязый Рыжий в этот момент решает рухнуть во время медицинского осмотра. Он, всё ещё липкий, падает обратно в капсулу.

– Помогите, пожалуйста, Зетте-три! – зовёт женщина.

– Нормальная реакция, – отвечает Брик. – Они в стазисе были почти пять единиц.

Я быстро вычисляю. Если мы прибыли на место, каждая «единица» длится более семидесяти лет.

– Что же мне делать? – в панике спрашивает женщина.

– Пусть поспят, – хладнокровно советует Канцлер.

Нет, вы только представьте!

– Отдохнут немного и приступят к делу.

Канцлер кладёт Рыжему в рот синюю капсулу. Она подносит к его губам чашку, наполненную зелёной жидкостью. Зелёная жидкость сияет на фоне его волос, словно рождественский венок.

– Пей.

Рыжий глотает таблетку, запивая зелёной водой, ложится и почти мгновенно тяжело сопит.

То же самое повторяется со светловолосой девочкой.

Брик подходит ко мне. Я, как и они, открываю рот, надеясь, что моя дрожь сойдёт за побочный эффект от выхода из стазиса.

Брик кладёт таблетку мне на язык. Я закрываю рот и держу её за щекой. Потом делаю небольшой глоток зелёной жидкости и вдруг перестаю дрожать и успокаиваюсь. И это не игра воображения! Если они нашли способ управлять чувствами, то лучше затаиться и быть настороже, чем пить таблетки и жидкости. Я немного торопливо ложусь в капсулу и надеюсь, что соплю вполне естественно. Таблетка во рту набухает. Я быстро перекатываюсь на бок, чтобы спрятать раздутую, как у хомяка, щёку.

– Давайте закроем комнату, пусть отдыхают, – уходя, говорит Канцлер.

Большинство людей идут за ней, Брик и другая женщина плетутся сзади.

– Чудесный день, правда? – шепчет женщина. – Разве они не прелестны?

Во рту продолжает медленно расти комок, подбираясь к горлу. Брик цокает языком. Уверена, что понимаю его сомнения. Лита делала точно так же.

Он вздыхает.

– Может, хоть они оправдают ожидания.

Он подходит к двери.

– Настоящих экспертов не нашлось вплоть до извлечения Эпсилона, да и то было целую единицу назад. Будем надеяться, что эти порадуют нас непогрешимыми знаниями и покладистостью.

Он выключает свет, и из коридора на примыкающую стазисную комнату падает зелёный свет. Там капсулы!

Их разговор сбивает с толку, но я не могу зря тратить время, стараясь расшифровать странные слова. Нужно посмотреть, не перевели ли Хавьера в ту комнату. Услышав, как закрывается дверь, я наклоняюсь над всасывающей трубой капсулы и открываю рот. Густой комок падает в дыру вместе с остатками стазисного геля. Я сплёвываю, как в кабинете у зубного врача, и вытираю рот.

Я на цыпочках иду на мерцающее зелёное сияние в узком коридоре. Ноги заплетаются. Знаю, что сейчас я ничего не смогу сделать, пока они не поднимут Хавьера из стазиса. Мне просто нужно увидеть его лицо.

Желая убедиться, что никто не проснулся и не наблюдает за мной, оглядываюсь, потом продолжаю идти по коридору к комнате. Она оказывается пустой, кроме массы в чёрном углу, откуда исходит слабый зелёный свет. Как и в нашей комнате, окно, выходящее наружу, заколочено металлическим листом, закрывающим вид на звёзды или первый вид на Саган. В комнате слишком темно, и глазам трудно привыкнуть. Тихий гул и слабые контрольные гудки поддерживают определённый ритм. Я медленно, чтобы ни на что не наткнуться, направляюсь к зелёному свечению.

Без постоянного гула пополняемого стазисного геля тихо так, что можно услышать падение нанокристалла. Подойдя к углу, вместо капсул, наполненных сияющим гелем, вижу только какое-то оборудование и монитор, подающий свет от метеостанции корабля. Хавьера нет.

Больше не беспокоясь, что на что-нибудь налечу, обхожу пустую комнату, размышляя, куда они могли его переместить. Придётся подождать, пока они его не вытащат из капсулы, или найти родителей.

Я медленно пячусь к своей комнате и на что-то наталкиваюсь. Вскрикиваю и поворачиваюсь.

– Зетта-один, вам помочь?

Ко мне подходит Брик, в голубой подсветке из коридора похожий на блестящую рыбку.

Крохотный глоток снотворного внезапно перестаёт действовать. Я прячу за спиной трясущиеся руки, не в силах ответить.

– Вы должны спать, – говорит он.

– Туалет, – хриплю я между короткими вдохами.

– Пойдёмте, – улыбается он и ведёт меня по коридору к моей комнате. – Кажется, об этом мы не подумали. Конечно, откуда вам знать.

В коридоре между комнатами он нажимает кнопку на стене, и открывается дверь в небольшой открытый туалет с четырьмя унитазами в ряд, как партами в классе.

– Нет, – непроизвольно вырывается у меня.

Неужели они буквально стёрли из нашей памяти и стеснительность?

– Что вы сказали?

– Просто откашлялась, – отвечаю я, входя в туалет, и спешу закрыть за собой дверь, оставив Брика снаружи.

Брик ждёт, насвистывая не какую-то счастливую песенку, как делают родители, поощряя детей, не желающих ходить на горшок. Просто повторяет снова и снова три ноты.

Я закрываю глаза и стараюсь представить журчащий ручеёк. Спустя минуту пустого ожидания, нажимаю на смыв. Я встаю и ищу раковину.

Вместо этого появляются два рукава из того же материала, что и банное одеяло, встроенные в тумбочку. Я просовываю под один руку и чувствую ладонью тёплую воду, а потом тёплый воздух.

Открыв дверь, вижу Брика, который ждёт меня, чтобы отвести в комнату.

– Хотите ещё снотворного или тоника?

– Нет! – слишком быстро отвечаю я.

Он следит, как я ложусь в капсулу. От храпящего Рыжего шума, как от переполненной вертолётной площадки.

Я думаю о том, что связывает меня, маму, папу и Хавьера.

В детстве я часто жила у Литы и, когда разражалась гроза или мне приснился кошмар, забиралась в её теплую постель, и она, чтобы успокоить, рассказывала мне историю.

Её ночная сорочка пахла цветами, а дыхание – кофе с корицей. А капсула холодная и пахнет дезинфицирующим средством.

Я закрываю глаза и притворяюсь, что подушка – это грудь Литы. Очутившись в её объятиях, я слышу, как тихий голос шепчет мне в ухо:

«En los tiempos viejos[23] жили-были два враждующих короля. У одного была дочь Истаксиуатль, белокожая дама, носившая длинное белое платье и красный цветок тюльпанового дерева в чёрных волосах».

Лита вздыхает, словно Истаксиуатль была её дорогой подругой.

«Истаксиуатль, – говорит она, толкая меня локтем, – или Иста, как мне нравится её называть, была обещана в жёны заносчивому сыну жадного до власти высокопоставленного священника, но влюбилась в храброго вождя племени по имени Попокатепетль. И он тоже влюбился в Исту».

Мне эта легенда была знакома ещё до рассказа Литой её версии. Картина с Попокой и Истой на чёрном бархатном фоне висела на стене папиного любимого мексиканского ресторана. Это натолкнуло меня погуглить легенду.

«Когда отец Исты послал Попоку на войну, коварный шаман, желавший женить на Исте сына, солгал, рассказав ей, что Попока погиб в жестокой битве».

Лита качает головой.

«От ужасной новости Иста погрузилась в печальный сон».

Я закатываю глаза. Я уже знаю, что в легенде Иста умирает.

Я сажусь и взглядом прошу Литу сделать перерыв.

«В самом деле? Просто заснула?»

Лита шикает на меня.

«Когда Попока вернулся, он нашёл Исту под заклятием глубокой печали и сна».

«Нет, правда, разве она не умерла?»

Лита укоризненно на меня смотрит. Это её сказка, как хочет, так и рассказывает.

«Попока перенёс спящую Исту на вершину снежной горы. Он насыпал Исте и себе по кургану и зажёг факел. Попока взбил для Исты снежную подушку и осыпал её красными цветами тюльпанового дерева».

На следующий день, погуглив, я нашла, что Попокатепетль на самом деле вулкан с буквальным названием Науатль – дымящая гора.

Лита хмурится, словно кому-то грозит.

«Огнём и лавой он отпугивает тех, кто осмеливается подойти слишком близко к его любимой. Так он сердится, что поход на войну стоил ему вечной любви. Попока поклялся, что останется с Истой, лёг рядом с ней и тоже спит, защищая свою любимую, пока воинствующие соседи не уладят свои споры без войн и жертв».

Лита смотрит на звёздное небо.

«И до наших дней они лежат рядом друг с другом, ожидая, когда на Земле наступит мир, чтобы проснуться и пожениться. Esto es verdad, y no miento. Como me lo contaron, lo cuento»[24].

Хотя я знаю, что история вымышленная, преданность Попоки своей любимой, который всю жизнь провёл на горе, охраняя Исту, греет мне душу.

Лита своего мнения не скрывала. Она считала, что главы государств должны забыть о своей гордыне и выяснить недоразумения. Но даже в самом конце, с приближающейся кометой, каждый из них думал только о себе. У них было мало времени, но они даже не пытались объединить ресурсы и построить убежище или лишний корабль. Все заботились только о своём. И Иста с Попокой так и не поженились.

Я вижу Попоку и Исту на вершине горы. Иста в белом платье, ветер развевает её длинные чёрные волосы, за ухом у неё тюльпан. Попока держит её за руку и улыбается. Но они всё ждут, ждут и…

Глава тринадцатая

Я зеваю, тру глаза, прогоняя сон, и сажусь.

Зетта-четыре и Рыжий уже одеты и замерли у двери по стойке смирно. Я вылезаю из капсулы. Маленькая светловолосая девочка стоит после Рыжего, оставив между ними пустое пространство. На голове Зетты-четыре аккуратная французская косичка, заплетённая в крендель, как у Канцлера. Даже причёска ребёнка кажется запрограммированной. Я спешу собрать свои пряди и заплести косу, пытаясь скопировать причёску Зетты-четыре.

И Зетта-четыре и Рыжий выглядят намного моложе меня, и я размышляю, может, из-за этого педиатрический ког на меня не подействовал. Может, из-за его плохой работы в моей голове не отпечатались запрограммированные модели поведения. Очевидно, спать слишком долго по утрам ког не учит. Выбившиеся прядки волос вьются, как львиная грива, а крендель не держится на голове, и коса болтается у меня на груди.

Я обуваюсь, у меня дрожат руки. Просто не верится, что я теряю возможность найти родителей. Я вклиниваюсь между детьми, и дверь открывается. Меня обдувает поток дезинфицированного воздуха. Оглядываюсь на Суму, безмятежно плавающую в капсуле, у которой, возможно, сейчас крадут воспоминания о доме и матери.

Я смотрю вперёд, жду, войти могут в любой момент. Стараюсь ровно дышать, как вдруг что-то мягкое тычется мне в руки. Я вздрагиваю и смотрю вниз на уставившегося на меня призрачного мальчика, моложе Хавьера. От улыбки его лицо круглеет, но, как и у других, у этой мини-версии такие же фиолетовые глаза и бледная тонкая кожа.

Мальчишка улыбается во весь рот. А он… смышлёный. У меня плоховато со зрением, но малыш, наверное, проворнее меня – пробирается везде незаметно. Как это я не видела, когда он вошёл?

Он наклоняется к моей руке, трогает её пальцем.

– Вокси!

Услышав голос Канцлера, мы оба вздрагиваем.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, входя в комнату.

Вокси наклоняет голову.

– У неё точки на коже. Что это?

Она слегка наклоняется, нависая над ним.

– Тебе сюда нельзя.

Вокси быстро отходит от меня.

– Я только хотел увидеть Зетту, Нила.

Нила поднимает бровь и цокает языком.

Вокси опускает глаза.

– Я хотел сказать, Канцлер, – поправляется он.

– Ну теперь ты их увидел.

Она машет рукой, чтобы он уходил, выбрасывая длинные, как ножницы, пальцы.

Вокси поднимает глаза, и я встречаюсь с ним взглядом. Он улыбается, и я усмехаюсь в ответ, прежде чем понимаю, что творю.

Канцлер поворачивается ко мне, и я быстро снова смотрю вперёд.

На лице её сияет то, что мама называет голливудской улыбкой.

– Зетты, я Канцлер.

Сладкий запах её дыхания так близко, что наполняет мои ноздри.

– Жду, когда вы покажете, чем можете помочь Коллективу. У нас много работы и мало времени.

Канцлер стоит ко мне лицом перед нашей шеренгой и смотрит поверх голов.

– Оставайтесь вместе, как отряд, пока каждый не получит отдельное задание.

Она выходит из спальни в коридор.

– За мной, – зовёт она нас, будто домашних животных.

Мы минуем соседнюю детскую комнату, где в самый первый день я видела ворчливую главную дежурную, суетившуюся около капсулы со светловолосым мальчиком. Идём дальше. В комнатах, где должны быть другие пассажиры в стазисе, видны стены из шестигранных спальных труб, сложенных вместе, как соты.

Канцлер сворачивает в коридор, ведущий в огромный открытый парк.

Я вижу впереди большие окна и вспоминаю, как, впервые его увидев, Хавьер кричал: «Ого!» и прижимал к стеклу ладошки. Вспоминаю дорожки и бассейны, театр и кафетерий на другой стороне. Это напоминало волшебство. Как повезло Коллективу, что они жили на корабле с таким крутым оформлением.

Вместо этого мамина секвойя Гиперион наблюдала за Коллективом так же, как Иста и Попока смотрели на свои народы в ожидании мира.

Мы приближаемся к повороту, ведущему к окнам. Мамина секвойя вот-вот покажется впереди.

Сворачиваем за угол.

Я щурюсь от яркого света. Замедляю шаг, глядя вниз. Горло пересохло.

Центр огромной комнаты абсолютно голый и белый. Я моргаю, думая, что попала в другое место. Парка нет. Кустов и деревьев тоже. Ни сцены, ни театра – ничего. Ни беговой дорожки, ни спортзала – вместо них белые стены. Экраны над головой, показывавшие земное небо, пусты.

Осталось только матовое металлическое пространство. На потолочных экранах не земное небо, а чистое полотно. Ковер из зелёной травы с тропинками и маминой секвойей заменили на стеклянный мерцающий пол. Кафетерий со шкафами, заполненными едой, и стеной из микроволновок пуст.

Кроме нескольких столов и белых колонн, в главном зале тоже ничего нет.

Из-за того, что всё убрали, зал кажется в два раза больше. К горлу подступает комок.

В другой жизни, если бы взрослые не спали, мы бы бегали и играли, и плавали, и смотрели фильмы, пока на Сагане строили поселение. У меня немеют ноги, и я останавливаюсь.

Сзади на меня натыкается Рыжий.

– Зетта-один?

Он хлопает меня по плечу, и я тороплюсь догнать Канцлера.

Вижу, как внизу мелькают призрачные, похожие на креветок члены Коллектива. Они бродят по пустому залу.

На потолке ярко-зелёным цветом начинает мигать слово «гармония». Поначалу мне кажется, что это плод моего воображения, но потом его сменяет «единодушие» в фиолетовых тонах.

Канцлер Нила ведёт нас к одному из стеклянных лифтов. Она входит первой и оборачивается к нам. Пока мы спускаемся, я смотрю мимо неё на противоположную часть корабля, где, как я знаю, в капсулах спят родители. Мне так хочется подойти к ним и к Хавьеру, где бы он ни был, но сейчас это невозможно. Чтобы не заплакать, стараюсь ровно дышать, как учили на уроках физкультуры, показывая приёмы йоги. Они всё разрушили. Всё, что с таким трудом создавали люди. Как только рука поднялась на прекрасное? Разве это делали не для них?

Мы выходим из лифта, и мужчина с большим двойным кренделем волос на макушке показывает на нас, как на диковинки из кунсткамеры. Вместе с ним в большой зал входят другие, похожие на Канцлера Нилу, Брика и Вокси со светлыми косичками на черепе. Под кожей видны все сосуды, словно карта рек. Те же скулы. И полные губы.

А я вспоминаю разные цвета кожи ученых, пассажиров, дежурных, севших на корабль в первый день. Смотрю на свою смуглую кожу с веснушками. Что же они с собой сделали?

Первый мужчина жадно впивается зубами в коричневато-зелёную булку и потягивает бледную жидкость. Благодаря урокам естествознания и страсти мисс Кантор к домашним заданиям я знаю всё об очищенной моче. Надеюсь, они не придумали способ… Я так упорно всех разглядываю, что не замечаю рядом с Канцлером парня едва ли старше меня. Он держит передо мной поднос. Его лицо напоминает мне мальчишку из нашей школы – Коула Стеда. Как и Коул, он избегает смотреть людям в глаза и, вероятно, знает о моём существовании только потому, что я стою перед ним в очереди за обедом. На подносе аккуратно выстроились те же маленькие коричневые квадратики и чашки с жёлтым напитком. Рыжий и Зетта-четыре уже жуют что-то, похожее на прессованный квадрат чернослива, запивая напитком из чашек.

Мальчик подталкивает поднос ко мне. Всё во мне противится незнакомой пище, но я голодная. Ещё бы! Не ела лет четыреста.

– Что-нибудь не так, Зетта-один? – спрашивает Нила.

Я думаю о Суме: если меня вернут в стазис, я не смогу найти семью. Вроде с Рыжим и Зеттой-четыре всё в порядке. Я хватаю с подноса квадратный кусочек биобулки и быстро засовываю в рот. Если бы у капусты, сена, чернослива и уксуса был ребёнок, вкусом он наверняка напоминал бы биохлеб. Нила наблюдает за мной, и мне интересно, видит ли она ложь.

– Мм, – бормочу я.

Она кивает.

– Сюда мы приходим, чтобы получить пищу на целый день.

Я старательно жую булку, чтобы получилась пастообразная масса. Парень, похожий на Коула, вздыхает и поворачивает поднос: чашки с напитками стоят у меня перед глазами. Я беру одну с загадочной жёлтой жидкостью и смотрю на неё. Надеюсь, это не похоже на вчерашний зелёный «тоник».

Парень быстро уходит. Нила снова смотрит на меня.

Я подношу чашку к губам, пока не успела себя отговорить, и одним махом глотаю жидкость.

Вроде ничего. На вкус слегка напоминает разбавленный яблочный сок, и, главное, на меня он никак не действует. Через несколько секунд еда в желудке разбухает, и мне кажется, что я сыта на весь день.

От биобулки у меня отрыжка с запахом люцерны и дезинфицирующего средства. Я выдыхаю в сторону Нилы. Перед нами открывается лифт, и оттуда выходит Брик с дистанционно управляемой тележкой. На ней шесть подносов с россыпью красных, синих, зелёных и золотистых напитков, как радуга перьев кетцаля.

Люди хлопают в ладоши и восторженно кричат, будто вместо разноцветного сока Брик дарит каждому из них роскошный ховеркрафт.

Он направляет тележку туда, где раньше был кафетерий, мы следуем за ним и оказываемся в небольшой открытой комнате рядом с главным залом.

Брик раздаёт нам напитки с подноса, которые называет тоником.

– Ваша цель обеспечить Коллективу спокойствие, – замечает он.

Я смотрю на толпу. Как-то непохоже, что эти люди собираются на вечеринку. Кроме мгновенной бурной реакции на появление напитков, никто не показывает ни волнения, ни раздражения. Никто даже не изображает радость, как папа на своих корпоративах.

Они просто… собрались. Интересно, что будет дальше.

Канцлер проскальзывает между мной и Бриком, берёт с подноса единственный стакан с изумрудно-зелёной жидкостью и подносит ко рту. И, закрыв глаза, одним махом выпивает всё и поджимает губы, на которых остается тонкая тёмная полоска.

С улыбкой она проходит в центр комнаты. В наступившей тишине слышен только стук её каблучков. На лице её усмешка, как у лисы.

В мыслях возникает отдалённое эхо голоса Литы:

«Помни притчу о вороне и лисице. Доверять другим можно. Но такие, как лисица, будут только давать обещания, чтобы завоевать доверие. Это обманщики, о тебе они думают меньше всего. Важно вовремя распознать людей с корыстными намерениями».

«Но как?» – спрашиваю я.

Лита чмокает меня в щёку.

«Послушай-ка притчу и учись на чужих ошибках. Ведь ворона не видела лисьей ухмылки, только слышала её лесть».

Лита прищуривается, как лисица.

«En el tiempo des nuestros antepasados, los animales hablaban. «Pobre Crow[25], – пожалела лиса, – что ж ты держишь такую тяжесть. Брось хоть немного сыра, и ноша станет легче»».

– Чудесная новость! – объявляет Канцлер. – Биодроны подтвердили, что в атмосфере достаточно кислорода.

По огромному пространству разносится эхо возбуждённого гомона.

– Вода умеренно солёная, – продолжает она.

– Наконец-то, – ахает Брик, не обращаясь ни к кому конкретно.

«Ворона задумалась. Она, конечно, устала. И лиса предлагала облегчить её тяжкую ношу».

– Самое важное для нас – это выживание будущего Коллектива, – говорит Нила. – Для оценки воздуха необходимо провести ряд опытов. Исследование проведёт отряд зетт с нашим сопровождающим.

«И с этими мыслями ворона бросила сыр, а лисица его схватила. Y se acabó lo que se daba»[26].

– Как вы знаете, – продолжает Канцлер, – к нам присоединилась группа зетт.

Она показывает на Рыжего, Зетту-четыре и меня.

Все взгляды устремляются на меня. Я хватаюсь за поднос. Кровь стынет в жилах, но стараюсь не подать вида и вести себя непринуждённо. Хотя, кто его знает, как сейчас должна выглядеть естественность.

– Дроны не доставили подводные растения. Поэтому образцы придётся собирать вручную. Риск высок, за ними, а также за другими необходимыми образцами отправится отряд зетт.

Стаканы на подносе в моих руках дрожат. Не знаю, то ли меня пугает риск первой выйти на поверхность незнакомой планеты, то ли я радуюсь выходу из корабля.

Но мне особенно нравится, как она отправляет нас на встречу с опасностью, будто мы сами вызвались.

Ко мне подходит человек с широко раскрытыми глазами. Он часто дышит и берёт с подноса стакан с рубиново-красной жидкостью.

Жидкость в стакане дрожит. Он подносит стакан к губам, залпом его опустошает, чтобы не видели другие, и тыльной стороной руки вытирает рот. По руке бежит красный ручеёк. Мужчина счастливо улыбается, поднимает второй стакан, на этот раз зелёный, и смывает красный след.

Он поворачивается и тихонько, будто между прочим, говорит Брику:

– Ходят слухи, меня могут выбрать для завтрашнего сопровождения отряда зетт на поверхность.

Кажется, я нашла ворону.

Улыбка Брика тает.

– Да, Лен.

Он кладёт руку Лену на плечо.

– Нила определила, что от Коллектива отряд зетт будешь сопровождать ты.

– Ну конечно, – Лен смотрит на руку Брика на плече и берёт ещё один стакан.

У него дрожит голос.

– Я счастлив выполнить долг.

Он слишком поспешно ставит стакан на стол, и тоник брызжет вверх.

– Для Коллектива.

Брик смахивает зелёную каплю с лица и оглядывается, не заметил ли кто.

Нила поднимает стакан.

– Друзья! Наслаждайтесь вечеринкой. В ближайшем будущем придётся много работать, но труд приведёт нас к цели.

Она останавливается и смотрит на нас.

– Таким образом, мы исправим ошибки наших предшественников.

Я скриплю зубами, понимая, что под предшественниками она имеет в виду родителей и других пассажиров.

Канцлер Нила делает знак помощнику на другой стороне зала. Тот кивает и машет рукой перед дисплеем. Зал погружается во мрак, и моё зрение тоже. В воздухе раздаётся жужжание. Нас окружают голографические звёзды. Я быстро ставлю поднос на стол. Хотя они знают про мои глаза, меньше всего мне хотелось бы налететь на кого-нибудь в темноте и разлить разноцветный тоник. Я опираюсь спиной на колонну, надеясь, что никто не заметит.

В воздухе раздаётся гул, потом визг. Я узнаю его, так НАСА записывало радиоволны планет. Нила прикрывает глаза и глубоко дышит, словно медитирует под звуковые волны, как мелодии «Нью эйдж», что слушала Тиа Берта.

Звук вибрирует по телу. На фоне круговерти голографических звёзд бледные лица с красными от тоника губами мелькают, будто анемичные вампиры.

Женщина рядом со мной грустно улыбается, на подносе около неё – ряд пустых стаканов.

Нила встает рядом с Бриком за колонной. Из-за шума мне ничего не слышно, и я подвигаюсь ближе, надеясь, что в сером костюме в полумраке меня никто не заметит.

– Что касается Лена… Канцлер, что, если атмосфера нам не подходит? – перекрывая шум, спрашивает Брик.

– Воздух подходящий. Воду можно обработать, – отвечает она совершенно без каких-либо чувств.

Он тихонько выдыхает и качает головой, замечая то же, что и я.

– Да, но вдруг нам может повредить что-нибудь ещё? – спрашивает он. – То, что нельзя измерить? Теперь Лен, да и мы, возможно, воспринимаем всё не так, как раньше.

Она поворачивается и сурово на него смотрит. По её лицу плывёт звезда, пока она проходит, вены под кожей сияют синим.

– Какие бы решения ни принимал Коллектив давным-давно, они все только в наших интересах. Они стремились к тому, что мы представляем из себя сегодня. Единодушие требует жертв. Жертвы имеют свою цену.

Брик кивает, словно всё это знает и только ждёт, чтобы напомнили.

Я понимаю, что разговор идёт о переменах, которые с ними произошли. Лита всегда говорила, что в природу лучше не вмешиваться.

– Нам никогда не узнать наверняка, пока кто-нибудь не испытает это на себе, – спокойно говорит она. – Но если Коллектив не сможет жить на планете, мы её покинем.

Брик быстро наклоняется к ней.

– Покинем?

– Одна из других подходящих для жизни планет, которые мы обнаружили, находится на расстоянии двух единиц, – сообщает она, глядя в сторону.

Если триста восемьдесят лет составляют пять единиц… Я пытаюсь перевести дыхание. Две единицы длятся две жизни.

Брик смотрит в сторону, словно тоже вычисляет.

– Но это потребует…

Окружающие нас люди пьют тоник и показывают на проплывающие звёзды, не подозревая о решении, принятом об их жизни.

– Жертв, – говорит она жёстким голосом. – Да, именно этого и потребует. У нас долг перед Коллективом найти постоянный дом, где нам никто и ничто не будет угрожать. Мы обязаны и предыдущим поколениям, и следующим, даже если придётся провести свою жизнь в поисках во Вселенной.

Голова идёт кругом. Я прижимаюсь щекой к холодной колонне. По противоположной стене медленно летит спутник. Несколько человек с любопытством следят за ним.

Брик снова переводит взгляд на голографическое шоу.

– Конечно, Канцлер.

А что это значит для нас? Зетта-четыре, Рыжий и я всю жизнь будем у них на корабле прислугой? Родители застряли где-то в стазисе неизвестно на какой отрезок времени.

Но это не хуже, чем если окружающая среда на Сагане всех погубит.

Нила, может, и бессердечная, но она права: нужно удостовериться, что условия жизни на планете людям подходят. И, кажется, она сделает всё, чтобы защитить людей.

А я не могу больше ждать. Надо выбраться отсюда и разыскать маму и папу.

Глава четырнадцатая

Мы с папой выгружаем мешок с торфяным мхом, который просила мама. Поднимаем за концы, и папа делает вид, что мешок тяжелее, чем на самом деле.

– Не знаю, как бы я без тебя управился, – говорит он, и я чувствую себя взрослой, хотя толку от меня, девятилетней, понятно, чуть.

Мы проходим с ним через заднюю калитку. Мама с Хавьером спят посреди сада на постеленном на траве одеяле. Солнце быстро садится за горизонт.

Черепаха Торопыжка скатывается в норку рядом с дорогой, ведущей в пустыню.

Мы с папой бросаем мешок со мхом на землю. Мама потягивается и садится.

– На закате солнца из похода возвращаются прекрасный принц и его оруженосец с подарком – со сфагнумом.

– Я так рад, что мы выжили после опасного поручения и вернулись в родной дом.

– Ну, оглядевшись вокруг, я бы сказала, что игра стоила свеч. – Мама кивает на сад. – Это наше средневековое поле битвы. Я планирую погибнуть с граблями или мотыгой в руке.

Папа смеётся.

– Петра, остаётся только рассчитывать, что ты скатишь наши трупы прямо в компостную яму.

– Фу, гадость какая! – кричу я.

Хавьер вздрагивает, просыпается и ноет.

– Я его возьму.

Папа поднимает Хавьера и перекидывает через плечо. Пухлые ножки брата болтаются у папы на груди.

– Пойду искупаю.

Мама берёт телефон и включает фонарик.

– Петра, хочешь отправиться навстречу приключению перед сном?

Я быстро киваю. До рождения Хавьера нас было только трое. С тех пор прошло достаточно лет, я вспоминаю, как мы жили без него, и он не крал у меня счастливые минуты наедине с родителями.

– Как насчёт охоты на фей?

Мама подмигивает и встает.

Я не могу удержаться от улыбки. Она знает, чем меня соблазнить.

– Но в пустыне фей не бывает. Они живут только в лесах.

– Это и есть лес. Просто пустынный. – Мама вдруг ахает: – Ты это видела?

Она направляет фонарик на первое дерево на тропе и направляется к нему. Дерево всё в розовых цветах.

– На пустынной иве? – спрашиваю я, следуя за ней.

– Точно. Молодец, – улыбается она.

Пытаюсь вообразить, что цветочные лепестки – это крылья, но вижу только цветы.

– Ничего не увидела.

Не обращая на меня внимания, она направляет фонарик в другую сторону.

– Ах да, это она, неуловимая шалфейная фея.

Я щурюсь на куст с тёмно-фиолетовыми цветами.

– Кажется, я что-то заметила.

– Англичане считают, что их лаванда привлекает фей. Наш пустынный шалфей ей не уступит.

Смеркается, небо багрянеет, оставив на горизонте едва заметный оранжевый след. Мама направляет фонарик вперёд на тропу и подносит палец к губам.

– Тсс.

Я иду за ней и шепчу:

– Фея гигантского трубчатого кактуса.

К небу тянутся огромные побеги колючей зелени.

– Под ним должен быть сказочный город, как Альбукерке, – говорю я.

На этом моё воображение не останавливается.

– Подозреваю, тут они дают шикарные балы. У каждого побега кактуса своя волшебная дверь, и цвет у них разный.

Я показываю на самый высокий стебель.

– Самая большая дверь мерцает золотом. Влетающие феи должны преодолеть полосу препятствий из обручей с шипами розы, которые могут порвать их хрупкие крылья. Им придётся уворачиваться от взрывающейся ромашки, которая мгновенно погружает в сон, и медовых сот, капли которых склеивают крылья. Но если они всё преодолеют… – до шёпота понижаю голос я и прищуриваюсь, – тогда их ждёт загадка: я в каждой радуге.

Тянусь вверх руками.

– И в небе.

Опускаюсь на колени.

– В океанских глубинах.

Шевелю пальцами.

– Я в перьях сойки. Кто же я?

Мама улыбается, но смотрит не на меня, а оглядывает пространство сзади в поисках чего-то ещё.

Я делаю реверанс.

– Угадали, фея. Синий цвет. Можете войти.

Я продолжаю, забыв об окружающей меня пустыне.

– Платья и костюмы фей переливаются, как крылья стрекоз. Феи пьют цветочный нектар из чашечек, похожих на колокольчики люпина. Чашечки наполняются разноцветными фонтанами сока и нектара.

Я прикрываю глаза.

– Светлячки на деревьях словно огоньки…

Мама изумлённо ахает, перебивая меня и указывая в противоположном направлении.

– Что это?

Я отвлекаюсь от волшебной вечеринки фей под самым высоким побегом кактуса. Фонарик высвечивает настоящий куст с маленькими жёлтыми цветочками.

– Ларрея, – вздыхаю я.

– Умница! – говорит она. – Ботаника – просто чудо!

– Мм, – бормочу я, догадавшись, к чему всё шло. Хотя мне всё равно было интересно.

Она освещает дом и целует меня в макушку.

– А там живёт самая милая из всех фей по имени Петра. И перед сном ей нужно принять душ.

Мама подмигивает.

– Ну-ка, догони!

И убегает. В темноте мне страшно, и я стараюсь не отставать от мамы.

Глава пятнадцатая

Разговор между Нилой и Бриком стихает. Я прячусь за колонну. Брик, оказывается, ближе, чем я думала. Я немного отступаю, но не очень далеко, и вижу, как за ним появляется белый шар. Я сразу узнаю рельефную поверхность. Если эта голограмма соответствует действительности, то за Луной возникнет…

Мужчина с косичками, уложенными в аккуратный пучок, показывает пальцем и улыбается.

– Здорово!

Трёхмерная голограмма вращается, как огромный сине-зелёный шар. Некоторые при виде планеты удивляются: на самом деле только самые юные из нас, сидящих здесь, ходили по ней. Планета изящно кружится прямо передо мной.

Даже если сейчас Земли не существует, я, вспоминая, улыбаюсь. На той планете жила моя Лита. Я глотаю слёзы, крик из глубины души тонет в ревущей музыке. Рыжий проходит мимо планеты, даже лишний раз на неё не взглянув.

В дальнем углу потолка, возле купола, сверкает яркая полоса света. Я поворачиваюсь: все остальные уже её заметили и смотрят шоу. Комета с хвостом медленно приближается среди звёзд и людей, стоящих по всему залу. Ужин оседает в кишечнике. Я убеждаю себя, что голограмма не настоящая. Нельзя просто броситься и сбить комету Галлея с курса. Беды не предотвратить.

Канцлер машет рукой, и Огненный Змей торопится по траектории к Земле.

Удар приходится по центру Тихого океана между Гавайями и Фиджи. Через мгновение ввысь взмывают горы обломков. В разных концах зала, будто фейерверк, взрываются дуговые разряды.

Коллектив с зелёными от тоника губами охает и ахает, словно видит жестокую схватку на футбольном матче, а не гибель планеты.

Кольцо огня быстро охватывает Тихий океан, Соединённые Штаты и катится дальше к Японии. Зал наполняется пылью – она светится на нас и дождём сыплется на Землю.

Я представляю среди пыли Литу, и у меня перехватывает дыхание. Я никогда не падала в обморок, но сейчас у меня покалывает губы и кружится голова. Я, спотыкаясь, подхожу к ближайшему столу и оседаю на стул. Если меня кто-нибудь увидит – всё кончено.

Музыка стихает, Нила выходит на середину зала, где становится светлее. Её черты смягчаются от вихрей планетной пыли. Она показывает жестом туда, где несколько минут назад мирно вращалась Земля.

– Сегодня мы празднуем прибытие на новую планету. Случившееся со старым миром – не трагедия, а возможность оставить прошлое позади. Благодаря Коллективу, ни единое воспоминание о мире, полном конфликтов, голода, войн, не проникнет в наше будущее.

Мои родители тоже хотели лучшего будущего. Но папа говорил прямо противоположное о том, как туда попасть людям.

«Наша задача – не повторять ошибок прошлого и сделать мир лучше для детей и внуков. Примите наши различия и всё же найдите способ жить в мире».

– Теперь мы единый Коллектив без пороков прошлого. Нам не нужно создавать новую историю, потому что прошлое не существует. Наш первоисточник – сегодняшний Коллектив и новая планета. Коллектив преобразует новый дом, чтобы сделать его намного лучше.

Она поднимает стакан.

– За наши новые истоки!

Пространство наполняется голосами Коллектива.

– За новые истоки!

Я опускаю глаза. Даже если проснутся родители и другие пассажиры, Коллектива здесь очень много. Я опускаю голову на стол. Возвращается визгливая музыка. Вперемешку с нотами снова начинаются разговоры и смех.

– Зетта-один?

Я поднимаю голову и вытираю капельки пота с верхней губы. Передо мной Нила.

– Прошу прощения, Канцлер, я, вероятно, приспосабливаюсь к новой диете, – говорю я, не смея поднять глаза. – Я вернусь, чтобы помочь через несколько секунд.

– В этом нет необходимости, – говорит она. – Ваша работа на сегодня закончена. Отправляйтесь в свой сектор и отдыхайте.

Она хлопает меня по плечу, и я вздрагиваю.

– Если разведка на поверхности пройдёт нормально, по возвращении вас ждёт более важное дело, – продолжает она. – Полагаю, вам понравится работать в лабораторном комплексе.

Я вспоминаю первый день и трюм, где расположены шаттл и запасы. Лабораторий тогда ещё не было. Но помню, что Бен объяснил, что к посадке на Саган он и другие дежурные их приготовят, чтобы родители могли выполнять работу.

– Буду ждать с нетерпением, – говорю я, – чтобы служить Коллективу.

Она улыбается, и я тоже выдавливаю улыбку: пока она уверена, что я готова им служить, мне ничто не угрожает.

– Можете идти, – заканчивает она.

Ей не нужно повторять дважды. Вот он, мой шанс.

Я иду к лифту мимо Зетты-четыре, весело протягивающей поднос женщине, которая меняет пустой стакан на полный.

Войдя в лифт, я нажимаю на кнопку шестого этажа.

Я задумываюсь о словах Бена в первый день.

«Мне очень жаль, доктор Пенья. Дети будут на противоположной стороне корабля, как раз напротив». Пока лифт поднимается, я мысленно провожу черту от наших комнат до противоположной стороны. Но между детской стазисной комнатой и родительской, располагается половина Коллектива.

Выйдя из лифта, тщательно изучаю обстановку и вздыхаю. Если поймают, скажу, что заблудилась. Я прохожу мимо детской и продолжаю путь к задней части корабля, следуя на противоположной стороне зеркальным маршрутом, пока хватает сил. Планировка на той стороне такая же, как и на нашей, и вскоре я нахожу нужную комнату. Дверь открывается с таким же звуком.

Но вместо капсул для взрослых задняя стена комнаты – сплошные кровати в форме пчелиных сот, каждая покрыта тёплым одеялом для призрачной креветки. У каждой кровати лежит аккуратно сложенная одинаковая одежда.

Где же они?

Я продолжаю путь по коридору и обнаруживаю похожие комнаты, но стазисных капсул в них нет.

Вдали длинного коридора слышатся голоса. Я на секунду останавливаюсь и прислушиваюсь. Голоса приближаются.

Развернувшись, я бегу в противоположную сторону, оказываюсь в центре задней части корабля и, прислонившись к стене, крепко зажмуриваюсь, решая, как поступить. Можно пойти навстречу тем людям и убедить их, что я заблудилась. Или же продолжить поиск родителей. Я открываю глаза. Мне хватает нескольких секунд, чтобы привыкнуть к освещению. Я вижу дверь и под ней щель, из-под которой пробивается фиолетово-синий свет. Голоса становятся громче.

Открыв дверь, я вхожу в комнату. Мои шаги отдаются эхом от металлической платформы. Фиолетовый прожектор цвета океана, как фирменный знак корпорации «Плеяды», освещает лестничный колодец, спиралью спускающийся в темноту. Дверь закрывается, и тут же приближаются голоса. Я не дышу, пока люди не проходят мимо и голоса не стихают.

Я делаю ещё один шаг, и он отдаётся нескончаемым эхом. Я иду в самый жуткий для меня кошмар, сплошную тьму, и ни мама, ни папа, ни Хавьер не держат меня за локоть. Схватившись за перила, я шагаю вниз. С каждым шагом ступеньки одна за другой освещаются, пробуждая к жизни фиолетовое сияние. Воображение рисует, что сзади меня преследуют, и я стараюсь отвлечься, считая ступени. Никаких признаков этажей не видно.

– Сто сорок два, – шепчу я. – Сто сорок три.

Счёт меня успокаивает.

– Двести семнадцать, двести восемнадцать…

Эхо моих шагов становится всё отчётливей, и вдруг я понимаю, что стою на крохотной лестничной площадке лицом к двери. Я прижимаю ухо к косяку, медленно открываю дверь, вхожу в трюм, где мы были в первый же день, и тщательно осматриваюсь. Как и четыреста лет назад, у входа в дальнем конце примостился блестящий тёмный шаттл, похожий на жука.

Я смотрю вглубь и вижу лабораторный комплекс из плексигласа, о котором говорила Нила, построенный, наверное, ещё Беном. Продолжаю осматривать пространство, где в центре находились склады с металлическими контейнерами. Но их уже нет.

Вместо этого секция трюма заполнена рядами стазисных капсул. Я улыбаюсь и зажимаю рот ладонью. Где-то сотня капсул. Я обхватываю себя руками, чувствуя, что вот-вот расплачусь.

Нашла… Осталось определить, где моя семья.

Может, мне удастся украсть ложку для кога. Поднять головы мамы или папы и положить её на шею сзади. Они начнут просыпаться, и нужно будет откачать слизь из дыхательных путей. На стазисных капсулах есть приспособления. Труднее всего будет вытащить и вымыть родителей, ведь они такие слабые. Но если я вытащу хоть одного из них, потом он поможет мне достать другого и Хавьера. Я видела, как вынимали Рыжего. Наверное, тяжело?

Даже если Коллектив удалил воспоминания родителей, мама не забудет нашу охоту на фей. А папа вспомнит: «Кто там? – Петрикор». А Хавьеру я прочитаю «Мечтателей»…

Я спешу вдоль рядов капсул, и огни дорожек оживают, но вдруг до меня доходит, что ни одна капсула не светится. С каждым шагом сердце уходит в пятки – с каждой пустой капсулой. Их десятки, и все пустые и тёмные.

На каждой табличке с именем мигают оранжевые кнопки. Я наклоняюсь ниже и читаю: «Флинн». Догадавшись, что капсулы расположены в алфавитном порядке, я ищу первую букву своей фамилии. Рихтер, далее, Патнэм, Петерсон. Я глубоко дышу. Пекин. И наконец следующая…

Пенья. Как и остальные, капсула пуста. Я держу руку на груди и наклоняюсь над ней. Единственный признак, что она работает – мигающая оранжевая кнопка. Глубоко в душе что-то мне подсказывает – уходи. Не нажимай. Не нажмёшь, и это не станет настоящим… Но я застываю на месте.

Я закрываю глаза, набираю побольше воздуха, протягиваю руку и нажимаю на кнопку. Я смотрю на пустую капсулу и слушаю ровный голос: «Пенья Эми. Удаление памяти. Неудача. Перепрограммирование. Неудача. Выброс 24.07.2218». У меня подгибаются колени, и я падаю на пол. Выброс? Я хватаюсь за капсулу и судорожно глотаю воздух. Боюсь представить, что на самом деле значит это слово. Но я знаю. То же случилось с Беном.

Я наклоняюсь над маминой капсулой. Меня словно выскребли изнутри, как тыкву. Скоро меня хватятся и будут искать. Но мне всё равно. Нашей совместной жизни на Сагане, обещанной мамой, не будет. Она не будет расчёсывать мне волосы и целовать в лоб, не возьмёт на охоту на фей на Сагане, где, наверное, больше растений и можно представить больше фей, чем на Земле. Даже если бы мы с мамой не искали одно и то же, всё равно были бы вместе. Я касаюсь рукой капсулы, надеясь почувствовать маму, но там пусто.

– Мама? – шепчу я.

Я сажусь на пол рядом с капсулой. Кажется, из дальнего угла этажа доносится шум, но никто не появляется.

Потом прихожу в себя. Когда – не помню. Ползу к ещё одной капсуле, следующей.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шепчу я и нажимаю на кнопку. «Пенья, Роберт. Удаление памяти: неудача. Перепрограммирование: неудача. Выброс 28.10.2277».

Я касаюсь дна папиной капсулы. Грудь словно раздавили огромным кулаком. Глаза горят, и я изо всех сил пытаюсь глотнуть воздуха. Какая страшная несправедливость. Как можно уничтожить столько людей? Мои родители просто хотели, чтобы мы были вместе. Кажется, я опять слышу шум, но мне всё равно.

Родители ушли навеки в разное время. Между событиями прошла целая жизнь. Помню, как мама шутила, но именно так я и представляла их уход – лежат рядом в саду на клумбе. Вместе. Теперь же в голову лезет другой образ. Они парят в открытом космосе, каждый сам по себе. Не старые, такие же, как в тот день, когда мы покинули Землю. Застывшие и одинокие.

Биобулка в желудке бунтует. Ещё немного, и весь ужин оказывается на полу. Я вытираю рот и ложусь рядом с папиной капсулой.

Я набираю побольше воздуха и подхожу к следующей капсуле. Смотреть не хочется, но я должна знать. Как и в капсулах родителей, над табличкой с именем медленно мигает оранжевым светом кнопка: «Пенья, Хавьер» – надпись едва заметна.

Я заглядываю в капсулу. Пусто. Значит, и Хавьера… Никого не осталось.

Из дальнего угла этажа эхом доносится скрип металлической двери.

– Кто там? – спрашивает из темноты хриплый голос.

Я возвращаюсь бегом, тем же путем, спотыкаясь, поднимаюсь по лестнице, а по щекам струятся горячие слёзы.

Глава шестнадцатая

Когда я возвращаюсь в нашу комнату, капсул уже нет. Их место у стены, как и в спальнях Коллектива, заняли похожие на соты в улье шестигранные ячейки с подсветкой изнутри. В двух норках видны тени Рыжего и Зетты-четыре. Я вползаю в нору по соседству с девочкой.

На пластиковый матрас ручьем льются слёзы. А Хавьера-то за что? Он же был совсем маленький.

Наверное, я бы чувствовала себя лучше, если бы перепрограммирование в моём коге сработало. По крайней мере, ничего бы не помнила, как остальные. Не лежала бы, мечтая умереть вместе с семьёй. Только скажи я Канцлеру, что всё помню, она или выбросит меня, или перепрограммирует. И то, и другое лучше, чем всю жизнь представлять, что же случилось с мамой, папой и Хавьером.

Зетта-четыре хнычет во сне. Без кога они с Рыжим больше не получают загрузки. Она вздрагивает, бьётся о стенку кровати, сотрясая соты.

– Мама, ты же говорила только про один укол! Будет больно!

Я сажусь у себя в ячейке и ударяюсь головой.

У Зетты-четыре не должно быть воспоминаний о Земле. Даже во сне. Почему она помнит маму и поход к врачу?

Я вылезаю из ячейки и бужу её, гладя по руке. Она визжит и отдёргивает руку. Я не могу оставить её в этом аду и толкаю, вынуждая проснуться. Она вздрагивает и поворачивается ко мне.

– Зетта-один, что…

Она хватает воздух, морщит лоб и стучит по нему кулаком, словно пытается что-то вытрясти.

– Странно…

У неё дрожит подбородок.

– Она не настоящая.

Она смотрит на меня со слезами на глазах.

– Да?

Я знаю, что внизу, в трюме, стоит пустая капсула с именем её матери на табличке. И глубоко в душе Зетта-четыре тоскует по той, которую больше не увидит. А мне мама не снится. Зетта-четыре может притвориться, что и боль не настоящая. А вот мне не дано вернуться и поговорить с мамой и сказать, как я жалею, что напугала её тогда, по пути на корабль.

– Ложись спать, – шепчу я Зетте-четыре. – Завтра поговорим.

Она укладывается спать. У неё перехватывает дыхание: хотя она и думает, что это только сон, чувства ещё бурлят. Я размышляю, как бы её успокоила Лита. Может, я только хуже сделаю, как с Хавьером?

В голове эхом отдаётся мамин голос:

«Правда, Петра, сейчас не время для историй».

Жаль, что в последний день я противилась лететь на корабле. Жаль, что именно эти мамины слова стали последними.

Зетту-четыре трясёт. Наверное, стоит рискнуть. Я глажу её пушистые волосы.

У меня дрожит голос.

– Arrorró mi niño,

arrorró mi sol,

arrorró pedazo

de mi corazón.

Я спешу вытереть глаза.

Зетта-четыре укладывается лицом ко мне.

– Зетта-один, что это за песня?

Я откашливаюсь.

– Это называется arrullo, колыбельная. У меня не очень хорошо получается.

– Aluro, – неправильно произносит она. – Мне нравится.

Она трёт глаза тыльной стороной руки.

– Зетта-один?

– Да?

– Почему от этих снов я плачу? Я ведь не должна плакать. Может, сказать Канцлеру?

– Нет!

Я накрываю ладонью её ручонку.

В голову приходят слова, услышанные у маминой и папиной капсул: «Удаление памяти: неудача. Перепрограммирование: неудача. Выброс…»

– О снах никому ни слова. Этим делиться с Коллективом нельзя.

– Ты думаешь? – спрашивает она.

– Точно. Давай расскажу тебе кое-что.

Я сжимаю её ручонку. Завтра, после того, как я сообщу Канцлеру, что всё помню, будет не до историй.

– Что ты хочешь рассказать?

Рыжий ворочается в ячейке, но продолжает похрапывать.

– Это называется cuento, история, – говорю я. – Они нужны, чтобы служить Коллективу. Но пока оставим их для себя.

– Cuento… – повторяет Зетта-четыре.

Я начинаю так же, как, бывало, Лита:

– Érase que se era…

Она морщит лоб.

– Что это за слова?

– Это обычное начало. «Давным-давно жил-был».

Она в полном недоумении. Я понимаю, что здесь провал в памяти, она не узнаёт фразу ни на испанском, ни на английском.

– Все cuentos начинаются с чего-нибудь, чтобы задать настроение. И заканчиваются прибауткой.

Она кивает, но вряд ли что понимает.

– Давным-давно жила-была принцесса по имени Бланкафлор, что означает Белый цветок, – начинаю я.

Сказка необычная. Местами я даже не знаю, как её передать по-английски. Когда Лита была маленькой, она боялась прилюдно говорить по-испански или рассказывать истории, если кто-нибудь мог услышать.

В то время испанский язык и смуглый цвет кожи могли навлечь беду. Под одеялом из звёздного неба и соснового дыма, по привычке, она шептала мне истории на спанглише, смеси двух языков. История, передаваемая из поколения в поколение, досталась ей от бабушки, а той от бабушкиной бабушки, у каждой была своя история, и они слегка отличались в зависимости от событий, происходивших в ту пору в мире.

Помню, как Лита говорила про мои истории:

«Никогда не стыдись своего происхождения или историй, донесённых до тебя предками. Пусть они станут твоими».

Настоящей сказочницей, как Лита, мне не стать. Но для Зетты-четыре я решаю рассказать одну историю. И, как учила Лита, эта сказка будет моей.

Я представляю её версию в сочетании с кислым лицом Канцлера и гадкими словами, когда осколки Земли полетели в космос: «Случившееся со старым миром – не трагедия, а возможность оставить прошлое позади».

Я сажусь, скрестив ноги, перед спальной ячейкой Зетты-четыре.

– Отец Бланкафлор был странным королём. Он так боялся внешнего мира, что превратился в огра с прозрачной кожей и змеиным голосом.

Зетта-четыре отшатнулась и хихикнула. Я тоже отодвигаюсь, поразившись её фырканью. И улыбаюсь. Или им не удалось блокировать эту часть мозга, или что-то в моём рассказе до неё дошло.

– Но Бланкафлор была щедрой, доброй и хорошо относилась ко всем, кого встречала. Кожа у неё была смуглая, красновато-коричневого оттенка, как горы Сангре-де-Кристо.

Зетта-четыре закрывает глаза и улыбается. Знаю, что она рисует всё это в воображении, хотя понятия не имеет, что это за горы.

Я глажу её мягкие волосы.

– А волосы у неё светлые, как перья снежной совы.

Пушинка. Вот нашлось имя и для Зетты-четыре.

– Сова, – шепчет себе под нос Пушинка и морщит лоб, совершенно сбитая с толку: как может выглядеть птица, которую мы никогда не увидим.

– Однажды, когда в их владения забрёл принц, Бланкафлор спасла его от отцовского гнева.

Я рассказываю Пушинке о невозможных заданиях, которые король давал принцу, чтобы выкупить свободу. Как Бланкафлор помогала принцу, доставая необходимые инструменты для выполнения задачи.

Но король всё равно не отпустил принца на свободу, и принц с Бланкафлор бежали.

Не слишком ли далеко я захожу…

– Когда её отец послал погоню за Бланкафлор и принцем – а скакали они на королевских крылатых конях, – Бланкафлор вытащила из волос гребень и бросила. И выросли из земли скалистые горы.

– Земля?

Я представляю вечеринку, устроенную Канцлером, вращающийся зелёно-голубой шар в их бесцветном мире. Никаких расцветок, кроме тоников. У меня в груди разгорается жар.

– Да.

– Земля, – шепчет она.

Я продолжаю.

– Там жили Бланкафлор и принц. Такая была планета.

– Кажется, я о ней слышала. Но как cuento поможет служить Коллективу?

Я пропускаю вопрос и продолжаю:

– Во второй раз Бланкафлор бросила золотую булавку, превратившуюся в горячие пески пустыни, как Сахара. Но злой король продолжил погоню. Тогда Бланкафлор сняла сапфировую шаль – и за ними возникли синие волны и белая пена, как в Тихом океане.

Я говорю об океане, а Пушинка хмурит лоб. Только тут я соображаю, что даже не знаю, откуда она родом.

– Наконец Бланкафлор благополучно доставила принца домой. Отец принца был благодарен Бланкафлор за возвращение сына.

А теперь расскажу по-своему:

– Король оценил её ум и объявил своей наследницей и следующей правительницей его королевства. Своим главным помощником она выбрала принца за знание местных привычек и традиций. Правила она с умом и по справедливости. И не только этой страной, но и перехитрила отца, огра, и других тиранов-правителей.

Я заканчиваю:

– Y colorín Colorado, este cuento se ha acabado.

Пушинка вздыхает.

– А завтра споешь мне aluro и расскажешь ещё cuento?

– Arrullo, – улыбаясь, поправляю я. – Только если пообещаешь никому не рассказывать.

Она кивает.

Из другой ячейки слышится голос:

– Я тоже никому ничего не расскажу.

Меня кидает в жар. Я наклоняюсь над следующей ячейкой и вижу проснувшегося Рыжего, подпёршего голову локтем. Что же я наделала?

– Чудесная история, – говорит Рыжий. – Мне нравится Бланкафлор.

Пушинка падает на подушку и закрывает глаза.

– Мне тоже, Зетта-три.

Я глажу её по голове и уползаю к себе.

– И мне, – добавляю я: мой вариант сказки мне очень нравится.

Конец жизни не может быть таким. Моя история закончится не так.

Тишину комнаты нарушает только еле слышное сопение детей да бульканье геля в капсуле Сумы.

Я закрываю глаза, но в голову приходит лишь одно – пустые капсулы родителей. И безразличный голос: «Выброс».

Что бы сейчас посоветовали родители? Что, если Хавьер сейчас меня видит? Они бы хотели, чтобы я жила. Боролась. Я не могу оставаться на корабле. Нужно найти способ бежать.

Лита сказала бы: «Молись!» Но когда я закрываю глаза и пытаюсь поговорить с Богом, то ничего не слышу. И пока мне нечего сказать Лите.

Вместо этого я представляю, как сижу с Литой под одеялом из звёзд. Их так много рассеяно во тьме, что если прищуриться, то всё небо заблестит.

Или лежу в кровати, обняв Хавьера, уткнувшись щекой в его мягкую толстовку с бандой мультяшных героев на груди, и глажу пальцем созвездие родинок у него на руке.

Потом я с папой, он обнимает меня, нас обволакивает свежий запах прошедшего дождя, поднимающегося от земли пустыни и скал.

Мама убирает с моих глаз прядку волос и показывает на пустынный шалфей: я воображаю, как навстречу нам порхает фея с фиолетовыми крыльями.

Я не смогу жить без воспоминаний. Если их забыть, значит, моей семьи никогда не существовало. Слёзы сами капают по лицу прямо на волосы.

Рыжему и Пушинке тоже хорошо бы вернуть воспоминания об их семьях.

На что возлагали надежду их мамы и папы? Обещали ли им родители новую жизнь на Сагане, как мои?

Рыжий громко всхрапывает, и в комнату со стопкой сложенной одежды в руках входит Брик. Он раскладывает перед каждой ячейкой тёмно-серые комбинезоны. Я немного волнуюсь. Одежда для выхода на Саган.

Если я хочу убежать, нужно оставаться спокойной.

– Привет, Брик, – говорю я.

– Привет, Зетта-один. Как ты себя чувствуешь? Ты должна спать.

– Мне лучше.

– Чудесно. Когда проснёшься, тебя ждёт важный день. Может, даже опасный.

Сердце бешено колотится в груди.

– Надеюсь, Коллектив будет в восторге от наших способностей, – намекаю я на скользкий голос Канцлера Нилы. – Я горжусь, что мне доверили провести испытания ради Коллектива.

Он морщит лоб. Я перекатываюсь на бок, не дожидаясь, пока он ответит.

Глава семнадцатая

Я резко пробуждаюсь от тихого голоса коммуникационной системы корабля и ударяюсь головой о потолок ячейки.

«Зеттам приготовиться к выходу к шаттлам».

В металлической двери отражаются остальные: Пушинка и Рыжий уже стоят по стойке смирно в комбинезонах, застёгнутых на молнию до самого горла.

Их волосы зачёсаны назад, как свежеобработанный граблями сад. Я вскакиваю, натягиваю комбинезон и пальцами расчёсываю спутанные волосы, заплетая в свободную косу. Выбившиеся пряди волос щекочут лицо, и комбинезон местами бугрится.

Едва я успеваю завязать шнурки на ботинках, как дверь открывается.

Брик нас осматривает. Его лицо светится от волнения.

– Зетты, следуйте за мной.

Как это я проспала? Это же день, когда надо быть готовой на сто процентов.

Я поспешно натягиваю перчатки и, как и другие, становлюсь в строй.

Брик ведёт нас по коридору к лифту. Из комнат выглядывают любопытные лица, из-за каждого угла доносится шёпот разговоров.

Через окно лифта я смотрю на главный зал, где когда-то был парк. Пол мерцает бледным белым цветом, словно мы идём по льду, который расколется и в любой момент нас поглотит. Я смотрю на кафетерий, где Нила вчера проводила вечеринку. Столы и колонны исчезли, снова оставив пустую комнату.

В крошечной части основной территории чуть ли не двадцать человек стоят вокруг растений в горшках. У меня сжимается сердце. В космосе растения могут выжить только с помощью открытых мамой питательных веществ с пролонгированным действием, которые она придумала для почвы Гипериона.

Я, не отрываясь, смотрю, как люди работают, словно на конвейере, одни отрезают крупные листья знакомой мне кормовой капусты, другие кладут эти листья, добавляют ложку сухого белка, а затем какую-то массу, похожую на хлебную закваску, в пресс. Через несколько секунд достают плитку рвотно-зелёного цвета, похожую на шоколад «Херши», и режут на меньшие квадратные куски.

К нам подходит парень, работавший на вечеринке, с подносом с этими ломтиками еды. Зачем они дали ему такое задание? Как будто нельзя пройти и взять их самим.

Пушинка и Рыжий берут по плитке. И я тоже.

Я вежливо улыбаюсь в знак благодарности, но он избегает смотреть в глаза, и я притворяюсь, что занята осмотром производственной линии.

Брик становится рядом со мной, указывая в сторону группы людей.

– Я понимаю ваш интерес к производству пищи, учитывая знания по биологии, – говорит он.

– На самом деле блестящее решение. Овощи, белок и дрожжи. Бесконечные запасы еды.

– Да. Берутся только нужные листья, и овощи продолжают расти. А дрожжи размножаются почкованием.

Я стискиваю зубы. Я видела запасы пищи в первый день на корабле. Их должно было хватить ещё лет на сто. Хочу сказать ему, что семена предназначались для посадки на Сагане. Я уже не упоминаю сухой белок, который хранили для пассажиров, чтобы добавлять в рацион после пробуждения.

Вместе с Нилой появляется маленький мальчик, Вокси, и машет нам рукой. Он ухмыляется во весь рот, показывая передние зубы в остатках биобулки. Я едва сдерживаю улыбку.

Нила кидает на него строгий взгляд, и мальчишка опускает руку.

Хотя люди разошлись по всему залу, я вдруг понимаю, что их гораздо больше, чем должно быть на всём этом корабле. Рацион для дежурных был тщательно распланирован. Но эти люди теперь не дежурят и правил не соблюдают.

Содержать на корабле такое количество людей и пассажиров в стазисе невозможно. И вдруг до меня доходит, что они и не собирались поддерживать никого, кроме Коллектива. Значит, мы для них только обуза, совершенно не нужны.

После еды многие из Коллектива разбегаются. Некоторые остаются, и каждый драит огромный участок пола, такой сияющий, что его можно, не опасаясь, облизать. Будто в зеркальном отражении, с потолка на ремнях свисает человек сорок, вытирая уже чистый потолок купола. Вверху изредка вспыхивают слова «гармония» или «единодушие», где каждая фиолетовая или зелёная буква больше чистящего её человека, люди похожи на муравьёв, висящих на виноградинах.

Когда я отрываюсь от представления под потолком, из невидимого кармана в стене выдвигается рабочий модуль. Словно падающие костяшки домино, со всех сторон из стен появляются рабочие места. Гул кабины грузового лифта, развозящего к ним людей, эхом разносится по залу.

Десять человек, по пять с каждой стороны, чистят и складывают в контейнер одеяла. Свои рабочие места занимает очередной конвейер по починке комбинезонов. Их движения четкие, почти машинальные, видимо, они тысячи раз выполняли одну и ту же работу.

Корабль управлялся автоматически, построенный так, чтобы в течение веков обходиться без обслуживания. Кроме проверки капсул и когов и подготовки к посадке на Саган, у дежурных, вроде Бена, оставалось время на хобби. А теперь это просто ежедневная работа, ничего творческого или выдающегося; красочного или хаотичного. Но и здесь есть отлынивающие от работы. Как учителя в нашей школе, которые на перемене собирались на игровой площадке, чтобы поболтать за чашечкой кофе. Здесь такие задерживаются в столовой над биобуханкой. Я потихоньку пячусь от Брика, Рыжего и Пушинки, которые молча жуют пищу, и Нилы, затеявшей серьёзный разговор с Вокси, чтобы подслушать, о чём говорят люди у стены.

Человек с широко расставленными, как у акулы-молота, глазами, жуёт порцию биохлеба.

– Мм, – мычит он.

Не знаю, то ли это ответ на чью-то реплику, то ли смакование хлеба. Но если парень ничего другого в жизни не видел, то не понимает, что еда ужасна. Ведь он никогда не пробовал мороженое с манго, шоколад или чипсы.

Женщина наклоняется к нему. Она немного ниже Нилы ростом и будто восполняет недостаток туго закрученными косичками.

– Говорят, Лена посылают.

Она откашливается.

– Мы с Леном в детстве ходили в одну творческую группу.

Я смотрю на Вокси. Наверное, он сын Нилы.

– У нас и обязанности одинаковые. Исследование планет туда не входит.

– О чём ты, Глиш? – спрашивает Акула-молот.

– Так, ни о чём. Просто любопытно.

Она вдруг запихивает в рот кубик биобуханки и уходит.

Кто-то берёт меня под локоток, и я вздрагиваю. Я и не заметила, что ко мне подошли.

– Пойдём? – улыбаясь, говорит Брик.

Он кивает в сторону Нилы, Вокси, Пушинки и Рыжего. Нила прогоняет Вокси, и он, опустив плечи, скрывается.

Я глотаю биохлеб и иду за ними к лифту.

Мы спускаемся, набившись в кабину, как селёдки в бочку, и тёмная металлическая машина тащит нас мимо нескольких этажей.

Лифт с мелодичным звоном останавливается, и двери открываются. Мы выходим на этаж с пустыми капсулами, где были наши семьи. У меня дрожат руки, но я держусь прямо. Их здесь нет. Их больше нет. Их нет уже сотни лет. На этом корабле меня больше ничто не держит. Знаю, что родителей Пушинки и Рыжего здесь тоже нет. Они идут за Нилой и не удостаивают тёмные капсулы взглядом. Я вспоминаю о Суме в стазисе. Помочь никому не могу. Здесь, в хранилище, все также заняты повседневными делами, как и наверху. Нужна ли такая чистота? Так же голо и на главном этаже. Ни картин. Ни музыки.

Брик откашливается.

– Нет ли новостей от разведки дронов, Канцлер?

– Ничего существенного.

Нила даже не смотрит в его сторону.

– В зоне, пригодной для обитания, каждые восемь часов дуют сильные ветра. Сейчас их нет. Разведке ничто не мешает.

Не понимаю, что меня настораживает в постоянных вопросах Брика. Только совершенно очевидно, что происходит нечто большее, чем они рассказывают. Я размышляю, прилетел ли на Саган первый корабль. Если да, то сумели ли они выжить? Не могло ли случившееся у нас произойти и там? Кажется, Коллектив не торопится разыскать других посланцев с Земли.

Мы продолжаем идти до трапа корабля. Когда приближаемся к месту, где мама держала меня за локоть в первый день, к горлу подкатывает комок. Но вместо трапа, как раньше, металлический туннель – вход в шаттл, который перенесли из тёмного угла, как и рассказывал Бен. Нила ведёт нас мимо любопытных взглядов в шаттл.

В школе нас возили на экскурсии на разных видах транспорта, но тут что-то особенное.

Красивая фиолетовая полоса освещения корпорации «Плеяды» до сих пор бежит по металлическому полу и потолку. Даже обивка сидений, расположенных по бокам, всё та же, цвета индиго, как в роскошном лайнере прошлого.

Вместо тесных рядов скамеек от кабины до конца, как в школьном автобусе, здесь на каждой стороне десять мест, каждое такое же просторное, как и в кабине. Лабораторный стол и ящики с открытыми пакетами для образцов расположены в центре шаттла. До многолетней загрузки программы я бы испугалась этих флаконов и набора инструментов. Но En Cognito гарантирует, что я пойму, как работать с каждым инструментом в этой сумке.

Пушинка плюхается на место слева и пристёгивается, Рыжий делает то же самое. Я сажусь напротив Пушинки. Через мгновение в полной экипировке вслед за нами заходит Лен, тот мужчина, который на вечеринке пил много тоника. Может, мне кажется, но уголки его губ окаймляет свежая полоска зелёного тоника. Он садится далеко от нас, в конце шаттла и закрывает глаза.

Пушинка медленно моргает, словно всё это ей наскучило. Она видит, что я на неё смотрю.

– Канцлер не придумала для меня особого задания, – щебечет она писклявым голосом, – я буду искать сырьё для нанотехнологий. Ты что-нибудь знаешь об углеродных нанотрубах?

Я качаю головой и поджимаю губы, скрывая улыбку.

Ко мне подходит Нила. Она делает вдох и наклоняется.

– Зетта-один.

Я прекращаю улыбаться и киваю. Надеюсь скоро мне не придётся отзываться на это нелепое имя.

– Ваша работа особенно важна, – говорит Нила. – Нам необходимы ваши знания и опыт, чтобы удалить листву.

До вылета с Земли я и не думала, что мне придётся использовать мамину или папину программу En Cognito. Сейчас я бы убеждала родителей, что не создана для науки, у меня иное предназначение.

Разумеется, чтобы обосноваться на Сагане, им необходимо убрать какие-то растения для строительства жилищ. Но это их работа. На секунду задумываюсь, что я знаю о гербицидах, начиная от менее токсичных жидкостей, таких как уксус, соль и мыло для посуды, до дефолианта «эйджент оранж», которым пользовались во время войны во Вьетнаме. Очевидно, не стоит говорить Канцлеру Ниле, что я помню некоторые вещества, связанные с историей Земли.

– Можно поконкретнее? – спрашиваю я.

Она смотрит в сторону.

– Нам понадобится убрать некоторые местные виды. Коллектив считает, что опрыскивание гербицидом убьёт листву, чтобы не рисковать, контактируя с опасной флорой.

Я как-то не задумывалась, что Коллектив на самом деле заселит планету. Не могу представить их вне корабля. Я думала, что после посадки они не покинут свой безопасный стерильный мир.

– Создать аэрозольный гербицид несложно, – говорю я чистую правду. – Для этого понадобится лаборатория на корабле. Я соберу образцы растений, которые могут не поддаться обработке. Для Коллектива, – добавляю я.

Она улыбается.

– Мы готовы, – говорит Брик.

– Тогда вперёд, – хлопает в ладоши Нила.

Она смотрит на каждого из нас, но Лен не выражает ей признательность.

Нила и Брик выходят из шаттла, и дверь за ними герметично закрывается. Шаттл зловеще затихает, кроме Лена, который что-то шепчет, но я не могу разобрать слов.

Хотя кабина пилота пуста, от гула мотора шаттл под ногами вибрирует. Установка дистанционного управления подсвечивает кабину красным.

Я оглядываюсь на Лена. Его глаза по-прежнему закрыты. Он бледен, и губы посинели, того и гляди потеряет сознание.

Шаттл звенит и скользит со стоянки на стартовые рельсы. Мы толкаем друг друга, когда он поворачивает на девяносто градусов к открытому порталу. Я широко раскрываю рот, увидев сквозь иллюминатор кабины пилота мерцающее фиолетово-синее небо. Я знаю, что не различаю некоторые оттенки, и мне интересно, какое впечатление производит зрелище на Пушинку и Рыжего. Оглянувшись, вижу улыбку на лице девочки и нахмуренный лоб мальчишки.

– Потрясающе, – шепчет он.

Судя по их реакции, они не столь поражены, как я, но, очевидно, в глубине души у них сохранилось любопытство и умение восторгаться красотой.

Шаттл гудит, как блендер, и звук постепенно доходит до пронзительного визга. Через несколько секунд челнок выплёвывается из корабля, словно шелуха семечек подсолнуха. Нас выбрасывает в небо, а меня вжимает в кресло. Включается антигравитация, шаттл замедляет ход и останавливается, зависая на уровне корабля.

Шаттл дрожит – признак того, что у Брика, пилотирующего нас отдалённо с корабля, трясутся руки. Я не могу им признаться, что тысячу раз управляла отдалённо аэрокаром, в основном сидя на коленях отца и, конечно, в отсутствие мамы, и могла бы более гладко доставить нас на поверхность, чем Брик.

Наступает тишина, и я наконец слышу, что бормочет Лен. Он снова и снова повторяет:

– Для Коллектива, для Коллектива.

Капельки пота собираются на его прозрачной коже.

– Надеть шлемы, – говорит по связи Брик.

Я прикрепляю отслеживающий корпомонитор на присосках к шее, блок связи за ухом и подключаю оба к комбинезону-скафандру, затем достаю за сиденьем шлем и надеваю, как и остальные. Я откидываю шлем вперёд, и он с шипением герметично защёлкивается. Из картриджа поступает свежий воздух.

Мы отрываемся от корабля и резко ныряем. Сердце уходит в пятки. Я закрываю глаза, пока мы не снижаемся менее круто, где-то под углом сорок пять градусов. Когда я снова открываю глаза, с закрытыми веками сидит только Лен. «Тысяча пятьсот метров», – сообщает альтиметр.

Из кабины видны тёмные горные вершины. Чем ниже мы спускаемся, тем зеленее они становятся. С этой высоты я отчётливо вижу, что имел в виду отец, объясняя приливный захват на Сагане.

Он поднимает Хавьера и сажает его к себе на колени.

– Саган вращается вокруг своей оси за то же время, что и вокруг своего красного карликового солнца.

– Значит, там всегда солнечно? – спрашиваю я.

– Не так, как на Земле, – отвечает он.

Ниже небо напоминает мне сумерки в Санта-Фе.

«Четыреста метров».

– Карликовое солнце Сагана намного меньше, но оно так близко от планеты, что создаёт приливный захват, – говорит отец. – Для нас не очень жарко, но настолько тепло, что растопит воду с холодной стороны.

Он смеётся, будто это шутка для избранных, которую поймут только ботаны.

– Мы, конечно, не будем путешествовать на тёмную сторону планеты, но зона, где будем жить, очень нам подходит.

– Прямо сказка про трёх медведей, – вступает Хавьер.

Папа улыбается и щиплет Хавьера за нос.

– Поэтому Саган называют «планетой Златовласки».

Далеко на востоке белеют снежные вершины в тени тёмной стороны Сагана. Всё, как говорил папа.

«Двести метров».

Однако прямо под нами на постоянно солнечной стороне пологом нависла пышная растительность джунглей с огромными листьями времён Юрского периода. Рядом лежит бирюзовое озеро, цветом, как океан на Филиппинах, который я видела на картинке. Если вся приливно-захватная пригодная для жизни зона выглядит так, я не представляю более красивого нового дома для людей.

«Сто метров».

Я осматриваю деревья, выискивая следы опасных хищников. С деревьев свисают листья в форме слоновьих ушей размером с наш шаттл. В такой листве может запросто укрыться тираннозавр рекс.

Я вдруг понимаю, почему может пригодиться аэрозольный гербицид, и воображаю, что скрывается под гигантскими зарослями, и даже жалею, что они не подумали об этом до того, как посылать нас на поверхность.

А то, не колеблясь, оторвала бы отслеживающий монитор и убежала. Приземление на автопилоте ещё безобразнее, чем когда я впервые сама сажала аэрокар. Несмотря на ужасную посадку, нам удаётся выжить.

Дверь открывается, и шаттл наполняется мерцанием сумеречного неба.

Рыжий и Пушинка уже отстегнули ремни и хватают своё оборудование. Лен тянет время, притворяясь, что ремень безопасности застрял. Опускается трап для выхода из шаттла, я тоже собираю сумку для образцов.

Склянки звенят у меня в кармане, я пытаюсь твёрдо стоять на трясущихся ногах.

Я шагаю к двери, чтобы присоединиться к Рыжему и Пушинке, которые разглядывают новую планету.

В метрах тридцати от нас лежит огромное, как пустыня за домом Литы, озеро. Над поверхностью вместо пыли и перекати-поля собирается туман. Вода тихо плещется о берег, тёплый ветер с запада дует на высокие, как Гиперион, деревья с листьями, похожими на слоновьи уши. Стволы деревьев клонятся к востоку.

В том направлении, на тёмной стороне планеты, ледяные горы Сагана.

На противоположной стороне озера с отдалённой скалы льются потоком три водопада разной высоты. Там ледяной поток с восточных снежных вершин встречается с солнцем и выливается в реку, питающую ледниковое голубое озеро. На ветру раздаётся стрёкот, похожий на мелодию цикад.

Над горизонтом лежит огромная луна, а другая, наполовину меньше, порхает за ней, с любопытством выглядывая из-за плеча большой, как младшая сестра. Над ними и за ними мерцает жёлтым на фоне бледно-фиолетового неба планета в кольце. А высоко над всеми смотрит с высоты красный карлик, как говорил папа. Он не так ярок, как земное солнце, но и джунгли, и озеро греются в его золотистом сиянии.

По сравнению со мной другие, вероятно, видят более яркую картину. Но я не представляю ничего более волшебного, чем то, что уже есть.

Я думаю о потерянном кулоне с обсидианом, который четыреста лет назад подарила мне Лита. Сейчас бы поднесла кулон к солнцу и прошептала ветру:

«Всё в порядке, Лита. У нас получилось!»

Отозвалась бы она?

«Ой, mija! Я так долго ждала твой милый голос. Я с твоими предками. Видишь? Нас разлучают миллионы звёзд, а я всё ещё с тобой».

Но я никогда не узнаю. Руки пусты. Кулона нет. Историй тоже.

Я погрузилась в свои мысли и не заметила, что остальные, кроме Лена, уже около трапа. Я спешу за ними и останавливаюсь у края.

Горы здесь почти не отличаются от земных. Всё, о чём мечтали родители и организаторы, свершилось. У нас получилось. Я собираюсь шагнуть в новый мир. Но всё не так, как ожидалось. На Саган я должна была шагнуть вместе с Хавьером. Под стеклом шлема по щеке катится слеза.

Глава восемнадцатая

В блоке связи, соединённом с корпомонитором, звучит монотонный голос Брика:

«Зеттам покинуть шаттл».

Я понимаю, что нужно успокоиться. Пушинка осторожно шагает на моховой ковёр Сагана и, не теряя времени, берёт образец почвы. Я смотрю по сторонам. Если бежать сейчас, то куда?

Каменистый холм рядом с джунглями покрыт тёмными пятнами. Более крупное чёрное пятно замаскировано зарослями папоротника. Рядом с этим укрытием густой лес. Всего несколько шагов – и я на свободе. Потеряй я монитор, прикреплённый к костюму, меня не выследят. На скафандре нет камеры, чтобы увидеть, где я – проверено. Если бы и захотели поймать, никто на корабле никогда не видел даже дерева. Невозможно представить, что будут обыскивать весь лес с листвой, похожей на слоновьи уши. Это сколько же нужно тоника – во всей галактике не найдётся.

Рыжий сходит с трапа и достаёт из сумки атмосферный определитель.

Я набираю воздуха и ступаю на землю Сагана. Нога не проваливается, как я думала. И следующий шаг не получается с нормальной скоростью. Я подпрыгиваю и зависаю в воздухе немного дольше, чем обычно. Представляю восторг Хавьера, если бы он увидел, как высоко можно прыгнуть на Сагане, где сила притяжения ниже, чем на Земле.

Остальные уже ушагали на несколько метров вперёд, и первые секунды на Сагане проходят в одиночестве. Никто не держит меня за руку.

– А задумывалось всё по-другому, – шепчу я.

«Повторите последнее, Зетта-один», – доносится из коммуникатора голос Брика.

– Я…

Я быстро достаю токситестер, вроде занята делом.

– В этой растительности есть люциферин, – говорю я правду.

«Боже мой», – визжит он.

Я же на девяносто девять процентов уверена, что он понятия не имеет, что такое люциферин.

– Брик, – предостерегает Нила.

Я оглядываюсь. Хотелось бы, чтобы мое волнение разделял кто-то другой. Да, вокруг меня есть люди. Но их лишили способности понять, как прекрасна и удивительна эта планета.

«Снимите шлем, Зетта-четыре», – кричит Канцлер, нарушая минутную тишину.

– Да, Канцлер, – отвечает тоненьким голоском Пушинка.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что происходит, но когда я оглядываюсь, девочка уже тянется расстегнуть молнию и снять шлем. Прежде чем я успеваю её остановить, Пушинка, не колеблясь, его поднимает. Я спешу к ней, готовая скинуть свой шлем и прикрепить к ней. Опоздала, она делает глубокий вдох. У меня по телу, словно армия ледяных пауков, бегут мурашки. Но она невозмутимо вдыхает и выдыхает воздух, не думая о том, что могло случиться. Надеюсь, мои учащённый пульс и дыхание не регистрируются корпомонитором. Я смотрю на Лена, с любопытством следящего из тени входного трапа.

Сами они не рискуют выходить на планету. Я пешка, но я им нужна. Пока.

Пушинка садится на землю и набирает почву в пакет для образцов. Совершенно очевидно, что с ней всё в порядке. Я расслабляюсь.

– Лен, – в голосе Канцлера никаких эмоций, – сними маску.

Я поворачиваюсь к шаттлу, где в конце трапа стоит Лен. Он не спешит, как Пушинка. Дрожащей рукой он медленно отстёгивает и снимает шлем.

Если Лен доверяет Ниле, и она говорит, что воздухом можно дышать, то я не понимаю его колебаний. Но потом вспоминаю вечеринку и разговор между Нилой и Бриком.

«Воздух подходящий. Воду можно обработать», – сказала она.

«Да, но вдруг нам может повредить что-нибудь ещё?» – спросил Брик.

Лен делает легкий вдох и ждёт. Он открывает глаза и нервно смеётся.

– Канцлер, воздух, кажется, нормальный.

«Зетта-один и три, снимайте маски», – требует Нила, сидя в безопасном корабле.

Если мой выбор между жизнью на Сагане или на корабле… То что я теряю?

Я опускаю стекло. Тёплый влажный воздух наполняет ноздри, совсем непохоже на горячий, сухой воздух Санта-Фе. Запах травы и чего-то благоухающего, как мамин сладкий горошек, наполняет воздух. Я думаю о стерильном затхлом воздухе на корабле. И меня больше, чем когда-либо, подмывает исчезнуть в джунглях и никогда не возвращаться.

Колючие красные цветы тянут лепестки к карликовому солнцу, как краб клешни. Пушинка стряхивает рукой в перчатке грязь с камня и кладёт его в мешочек. Рыжий с писклявым атмосферным определителем обходит озеро. Лен, в отличие от остальных, просто стоит и, похоже, радуется, что жив.

Я опускаюсь на колени на берегу озера, чтобы собрать образцы подводных растений, до которых не смогли добраться дроны. Из глубины, закручиваясь спиралью, плетутся к берегу подводные папоротники. Ветка какого-то растения веером спускается к кромке воды, так близко, что я могу дотянуться. Под водой из центра папоротника появляется светящийся фиолетовый рой. Он приближается ко мне. Я машу над ним рукой и бью по воде пальцем в перчатке. Радужный рой взрывается и разлетается фейерверком. В тусклом свете Сагана я вижу хуже, чем при ярком белом на корабле.

Но я смотрю на фиолетовое существо и отслеживаю его, пока оно не исчезает в спирали бурой водоросли. Я ахаю, сажусь, скрестив ноги, на самом берегу и жду, убрав руки на колени. Через минуту они вновь появляются фиолетовым созвездием. Один любопытный поднимается ко мне на поверхность воды. Он так близко, что я вижу крохотные люминесцентные плавники, как у бабочки, летящей к бледной лаванде, когда он приближается. Я накрываю его рукой, будто зонтиком, и он мерцает, словно тёмно-фиолетовый аметист.

Водяная бабочка грызёт водный папоротник. И это хороший знак. Я протягиваю руку и достаю лист, плавающий на поверхности. Маленькое существо бросается в безопасное место к своим. Я держу побег щипцами и навожу на него токситестер. Экран загорается: токсины не обнаружены. Я протягиваю руку за образцом побольше, и две водяные бабочки уносятся в безопасное место.

– Извините, – говорю я, опуская образцы во флакон и помещая в сумку.

– Зетта-один?

– Просто кое-что проверяю, – говорю я, раздражаясь, что не могу ни минуты побыть одна.

Но нужно играть роль, и вдобавок к четырём пакетам озёрных растений я наполняю, не говоря ни слова, два флакона озёрной водой и всё собираю в мешок.

Я отхожу от озера к лесу и кустарнику. Рыжий в двухстах метрах к востоку измеряет показатели атмосферы, а Пушинка около джунглей поднимает камень к солнцу. Они ничего не боятся.

Канцлер добивается этого с помощью кога и блокировкой нервной системы тоником. Я спешу к Пушинке и увожу её от чащи джунглей, притворяясь, что хочу что-то показать. И тут вижу его: прямо в центре цветка. Мне кажется, что это пчела. Правда, более яркая, насколько я помню. Она уносится быстрее, чем я улавливаю. Но я уверена, что это…

Только какой смысл? Наверное, на меня действует повышенное содержание кислорода.

– Ты видела? – спрашиваю я Пушинку.

– Что?

Я качаю головой.

– Ничего.

Пушинка идёт к шаттлу, и к ней подлетает дрон. Она прикрепляет пакеты с образцами к основанию, и дрон летит обратно к шаттлу, где всё ещё стоит Лен.

Я на мгновение задумываюсь о дронах. Даже самые обычные имеют свойство обнаруживать тепло. Выбросить отслеживающий модуль недостаточно. Если я соберусь бежать, меня не скроют даже джунгли.

Я поворачиваюсь обратно к джунглям и вздрагиваю. У левого ботинка сидит пушистое животное размером с полевую мышь, но с большими, как у шиншиллы, глазами и ушами и грызёт листья. Зверёк тихо пищит и, избегая растения с ярко-зелёными листьями с красной каймой, бросается прочь, исчезая в лесу.

Я замечаю, что на этом растении нет ни единого жука, ни следов зубов на поверхности, хотя оно распространено повсеместно. Я вытаскиваю из сумки токситестер и осторожно провожу по листу, чтобы не дотронуться перчатками. На экране высвечивается: летальность 50 процентов, и это при 0,001 нанограммов на килограмм. Ничего себе! Сердце бьётся учащённо, и я делаю несколько глубоких вдохов. Пометка для себя: эту гадость не трогать!

На Земле яд кожи у колумбийской золотистой лягушки гораздо слабее. Там летальности в пятьдесят процентов не было в помине даже при двух микрограммах на килограмм. Даже ботулотоксина, самого ядовитого, надо один нанограмм на килограмм, чтобы убить человека.

Этот листик опаснее всех земных ядов!

– Эй, зетты? Брик?

– Да? – в унисон отзываются Рыжий и Пушинка.

– Здесь есть ярко-зелёное растение, у которого листья с красной каймой. Не прикасайтесь.

– Хорошо, Зетта-один, – отвечает Рыжий.

Через несколько секунд Брик шепчет «да».

Я беру пинцет, чтобы наполнить три пакета ядовитыми листьями. Держу крошечный лист на солнце и шепчу:

– Прости, малыш, но я должна послать тебя на экспертизу.

Может, Коллектив займётся образцами и не станет тратить время на поиски, если я неожиданно пропаду. Если я выведу из строя прибор отслеживания и отыщу место, где меня не найдут дроны, люди на корабле подумают, что я пала жертвой незнакомой опасности новой планеты.

Я смотрю на тёмный провал впереди в скале рядом с джунглями. Ничего похожего на выцветшее пятно ландшафта. Стоит разведать. Я подхожу ближе и слышу, как Нила прочищает горло. Если они за мной наблюдают, то видят, что сумка переполнена. Я не хочу привлекать внимания и гружу образцы на дрон, который направляется к шаттлу.

Я улучаю момент, чтобы посмотреть, кто где находится. Рыжего поначалу не вижу. Потом смотрю на восток. Ага, с ним всё в порядке.

Лен ещё слоняется вокруг, ничем не помогая. Просто шагает туда-сюда, останавливается, вытирает лицо и чешет затылок. Он весь на нервах. Глубоко дышит, и его тошнит зелёным тоником.

Пушинка подносит спектрометр к скале и ждёт, пока тот покажет состав.

– Ага, графит, – говорит она. – Замечательно.

Не знаю, как долго я тут выживу, но всё равно здесь лучше, чем оставаться на корабле с Коллективом, зная, что они сделали с моей семьей и со мной.

Вселенная будто услышала меня, из глубины джунглей раздаётся свист и воздух сотрясает пронзительный визг. На макушках деревьев в вышине содрогается листва.

Лен запрыгивает на трап шаттла, как шлемоносный василиск через пруд.

Появляется целая стая похожих на летучих мышей существ с длинными развевающимися хвостами и плывёт по небу в противоположную сторону.

Хочется успокоить Лена. Это всего лишь стая безвредных… кого-то.

Но опять же, откуда мне знать? Я отхожу от джунглей и, как бы случайно, иду в сторону тёмного пятна на поверхности горы, продолжая притворяться, что по пути измеряю токситестером всё, что растёт. В переговорном модуле звучит визгливый голос Лена:

– Канцлер, верните меня обратно. Прошу вас.

Я иду вперёд, пока не оказываюсь довольно близко к занавесу из лозы, висящей над тёмным пятном. У меня колотится сердце. Очень похоже на вход в пещеру, просто неизвестно, какой глубины. Я достаю из сумки тепловизор, и, конечно, эта территория холоднее, чем окружение. Лес не скроет тепло тела, особенно от дронов. Но сквозь камень теплосканеры ничего не прочитают.

У входа в тёмную пещеру шуршит мини-шиншилла, продираясь сквозь занавес из лозы. Я пользуюсь тем, что Лен всех отвлёк на себя, и бросаю в пещеру камень. Камень дзинь-дзинь-дзинь-дзинькает, пока не затихает.

Вроде никто за мной не следит. Монитор можно бросить в озеро. Пещера скроет тепло моего тела. Я буду свободна.

Я прикрываю глаза, воображая себя в объятиях Литы.

«Представляешь, как страшно было Бланкафлор?»

Она цокает языком.

«Но она вскочила на крылатого коня и доверилась ему, чтобы он доставил их с принцем через просторы океана. А у короля-то конь ещё резвее, наступает им, как говорится, на пятки. La que no se arriesga no cruza la mar».

И она вздыхает.

«Волков бояться, в лес не ходить», – говорит она о Бланкафлор.

Я оглядываюсь на шаттл. Спрятаться за лозу, и никто меня не увидит. А у Лена не хватит смелости даже взглянуть.

Я прислоняюсь спиной к дереву вне их поля зрения. Всего один шаг…

В коммуникаторе раздается голос Канцлера Нилы:

«Зетты, на сегодня достаточно. Пора возвращаться».

Я отодвигаю лозу и заглядываю внутрь: стены пещеры мерцают так же, как и фиолетовые существа в озере. Только здесь биолюминесценция фиолетовая, как в Новой Зеландии в Пещере светлячков. Может, эти пещеры тянутся на много километров, как там.

Я прикрываю микрофон на корпомониторе. «Волков бояться, в лес не ходить».

Кто-то трогает меня за руку, и я вздрагиваю. Это Пушинка. Я бросаю лозу.

– Зетта-один? – говорит она. – Слышала? Пора возвращаться.

Я поворачиваюсь к ней. Она улыбается. Ну вылитый цыплёнок! Детские волосы из-за повышенной влажности на Сагане приклеились ко лбу. Я понимаю, что она смотрит вперёд. Не могу же я оставить их с Рыжим жить на корабле с Нилой.

Неожиданно меня осеняет, что на самом деле значат слова Литы. Главное в поступке Бланкафлор не то, что она сама пересекла океан, а то, что взяла на себя смелость спасти принца. Если я уйду без Рыжего и Пушинки, этого мало. Только взяв с собой малышей, я «пересеку океан». Но на этом я не остановлюсь. Когда мы навсегда покинем корабль, я напомню им, кто мы такие. Верну память о семьях. Пусть сами решают, как быть дальше. Убегу я не одна, мы покинем корабль вместе.

Я беру Пушинку под локоток и вздыхаю.

– Да. Пора возвращаться.

Закрыв молнию на сумке, полной контейнеров с образцами, мы идём к шаттлу. Прежде чем взойти на трап, я вдыхаю приятный воздух Сагана и ставлю сумку в шкаф, надёжно прикрепив.

Мы поднимаемся в шаттл, машина дрожит. Я смотрю в окно кабины пилота на озеро, водопады, горные вершины, потом на мерцающее небо. Здешняя природа красивее, чем в Санта-Фе, и мне муторно возвращаться на стерильный корабль.

Лен, похоже, придерживается противоположного мнения, мы возвращаемся туда, где он чувствует себя в безопасности. Но его глаза закрыты, и он схватился за живот.

В голове у меня зреет план. Я уговорю Рыжего и Пушинку, скажу, мне нужна их помощь в исследовании пещеры. Даже вот что! Пообещаю рассказать особенную историю, если они мне помогут. Только нужно придумать как преподнести, чтобы они никому не проболтались. И, раз я буду не одна, нужно запастись всем необходимым, а на это требуется время. Нам понадобится еда, вода, место, где укрыться от ветров… Нельзя просто вырваться на Саган и исчезнуть.

Даже без наших семей, мы втроем устроим на Сагане свою жизнь. А со временем, может, приблизимся к маминым обещаниям.

Корабль взлетает, вдали мелькает стая похожих на летучих мышей зверьков. Губы Лена дрожат, и он нервно глотает воздух. Отчего он никак не успокоится? В шаттле на него никто не нападёт.

Наверное, потребуются годы, но я расскажу Пушинке и Рыжему о Земле, вдруг что-то и вспомнится.

Смежив веки, представляю нашу первую ночь на Сагане в пещере: я рассказываю им истории и немного о Земле.

Я смотрю на Лена, съёжившегося на сиденье в конце корабля. Его трясёт. А вся кожа в нарывах.

Глава девятнадцатая

Я смотрю на дрожащего Лена, и в голове звучит голос Литы:

«Некоторые люди, когда боятся, совершают самые ужасные поступки. Но другие наоборот».

Никогда не видела умирающего человека, но понимаю, что, если ничего не предпринять, ему не дожить до возвращения на корабль.

Одного крошечного листочка из тех, что я собрала, хватит, чтобы уничтожить нас четверых. Я думаю, что Лен к чему-то прикоснулся. Может, листок ещё на нём. Вдруг зараза передастся мне?

Лита научила меня креститься, прежде чем предпринимать что-то опасное. Лен хрипит. Времени на благословение нет. Я снимаю шлем и, отстегнув ремень безопасности, спешу снять шлем с него. Открыв бутылку с водой, лью жидкость на волдыри. Когда ему на голову вылиты последние капли, он глазами умоляет: «Ещё!»

– Скорее!

Я выхватываю из рук Пушинки бутылку и трясущимися руками выливаю воду на Лена.

– На помощь! – кричу я, зная, что Нила и другие меня слышат.

Никто не отвечает.

Глаза Лена закрыты, дыхание прерывистое. Я выхватываю бутылку у Рыжего, открываю и держу над Леном. Но ни одной капли не падает.

– Я хотел пить, – виновато говорит Рыжий.

Вода капает у Лена с подбородка, он забивается в угол сиденья и весь дрожит.

– Извини, – говорю я, чувствуя полное бессилие. – Больше воды нет.

Я размышляю, не попробовать ли образцы из озера, но кто его знает, что вызвало у него такую реакцию, ведь можно только сделать хуже.

Я становлюсь на колени рядом с Леном и, глядя на него, борюсь со слезами. Он совсем не такой, как мы. Но он и такой, как мы. Испытуемый для Коллектива. Он закрывает глаза, и его голова скатывается набок. У меня по спине бежит холодок.

– Только не это.

Я снимаю перчатку и держу руку у него под носом, чувствуя горячее дыхание. Ещё жив. Смотрю в окно, и наконец в поле зрения появляется согнутый богомол – корабль.

Пушинка толкает меня локтем. Я смотрю на её выражение лица и вижу что-то новое, чего не замечала раньше.

– Чем можно ему помочь?

Она косится на него.

У меня словно камень с души свалился. Она его жалеет. Коллективу не удалось стереть сочувствие в её разуме. У меня появляется надежда, что вскоре я найду её настоящую. Но радость мгновенно исчезает. Вдруг это заметит Нила? Что она сделает?

– Ты должна быть сильной, Зетта-четыре. Ничего не бойся.

Я глажу её по шлему, там, где щека.

– Для Коллектива?

Она откашливается и кивает.

– Для Коллектива.

Я смотрю на камеру, за нами наверняка следят.

Рыжий снял перчатки и глядит на кожу большого пальца.

– Всё нормально, – одними губами говорю я ему.

Рыжий смотрит в окно, хотя планеты давно не видно. На мгновение я не чувствую одиночества. Рыжий, Пушинка и я всё ещё отличаемся от Коллектива. У нас сохранились лучшие человеческие черты.

Лен волнуется и морщится от боли, но мне тяжелее всего видеть, как его подбородок дрожит от страха. Жаль, что мне неизвестно, что послужило причиной внезапной реакции и как её лечить. Если это от изменений, которым они подвергли кожу, я ничем не смогу помочь. Почему шаттл летит назад так медленно? Хочется сказать Лену, что это несправедливо, но тогда он поймёт, что я помню о сострадании и доброте. Даже если он умирает, всё равно остается частью Коллективного муравейника. Может разболтать Канцлеру.

Шаттл с глухим ударом пристыковывается к кораблю. Канцлер по связи командует:

«Всем оставаться на местах».

Шаттл отходит от стартовой площадки и поднимается обратно к стыковочному блоку. Через несколько мгновений появляется герметичная переходная камера и медики в защитных костюмах и масках с каталкой. Они дистанционно опускают её, поднимают на неё Лена, и каталка парит в метре от пола.

Лен, едва шевеля губами, шепчет мне:

– Спасибо.

Я изо всех сил стараюсь не реагировать, но глаза всё равно наполняются слезами. Никто не двигается, пока его не уносят.

Мы остаёмся на местах. Теперь в переговорном устройстве голос Брика:

«Отряд зетт, оставьте вещи и выходите из шаттла в сектор дезактивации».

Мы выходим в коридор, ведущий в трюм.

Его заменили на металлическую трубу. Мы, как хомяки, быстро несёмся вперёд. Туннель заканчивается тремя входами в комнаты, маленькие и прозрачные, как мамина теплица.

Я снимаю комбинезон и кладу в угол. Иду под дезактивационный душ, моюсь, подставляя лицо, чтобы не увидели слёзы, если за нами наблюдают. Выйдя, нахожу новый костюм, висящий за дверью. Кожа чистая, дыхание нормальное. Если на Лена повлияло естественное облучение, меня оно не затронуло.

Как только я застёгиваю на молнию комбинезон, ко мне подходит Канцлер Нила.

Она делает глубокий вдох.

– Зетта-один, благодарю за помощь Лену.

– Для Коллектива, – говорю я, надеясь, что глаза не распухли от слёз.

Она улыбается.

– Хотя мне это нравится, попрошу вас в будущем такого не делать.

Моё лицо измучено, как у собаки, которой давит намордник.

– С Леном всё будет хорошо?

Она наклоняется ко мне. Вены у неё под кожей цвета мерцающих водяных бабочек. Как одно существо может быть таким красивым, а другое…

– Кто-то полезен для Коллектива, а кто-то нет.

Она наклоняется, рассматривая меня.

– Ты полезна и слишком ценна, чтобы рисковать ради того, кто бесполезен.

Если я сейчас скажу не то, что надо, будет плохо.

– Я… я была уверена, что это какой-то токсин, переносимый по воздуху, который возможно смыть водой. Прошу прощения, Канцлер. Я думала, это лучший способ послужить Коллективу.

Она отстраняется, и я снова дышу.

– Я познакомлю тебя с коллегой, будете вместе работать в лаборатории. – Она бросает взгляд в дальний угол трюма, на лабораторный комплекс.

– Вместе вы создадите гербицид.

Я совсем забыла. Думала, что меня уже не будет на корабле.

Она пристально смотрит на меня фиолетовыми глазами. И, повернувшись, уходит.

Я обнимаю живот, словно мне дали под дых. Ещё несколько дней – и мы уйдем, говорю я себе. Осталось немного.

Из комнат дезактивации появляются с мокрыми волосами Рыжий и Пушинка. Мы проходим мимо пустых капсул родителей к лифту.

Рядом с ним мигает свет над металлической дверью, которую нам в первый день показывал Бен. Запертый замок над задвижкой легко открыть, только подобрать подходящий инструмент. Внутри запасы продуктов и соломинки для фильтрации воды, которые предназначались для пассажиров, чтобы выжить на Сагане.

В лифте поднимаемся молча. Я думаю, что они тоже вспоминают про Лена. Двери открываются, и мы, не говоря ни слова, выходим. Дойдя до комнаты, я падаю на постель в ячейке. Одно дело быть сильной, когда приходится, но сейчас я словно рухнула на землю после марафона.

Я притворяюсь, что рада снотворному, которое предлагает Брик. Заложив его за щёку, иду в туалет и быстро выплёвываю. Когда я возвращаюсь, Рыжий и Пушинка уже в ячейках. Я укладываюсь и засыпаю под тихое сопение Рыжего.

* * *

Лита сидит на одеяле, прислонившись спиной к сосне.

«Сhanguita. Иди ко мне», – улыбаясь, говорит она.

Её голос во сне как настоящий, будто она здесь. Седые волосы раздувает ветер. Я уютно устраиваюсь у неё на груди, мне не хочется уходить. Вообще. Что-то толкает меня в руку. Смотрю – черепаха тычется носом.

«Торопыжка!»

Я глажу рукой панцирь.

Торопыжка неожиданно прячет голову под панцирь.

К нам подходит человек в радужном головном уборе из перьев. Рядом с ним маленький пушистый белый кролик.

«¿Quieres escuchar un cuento?[27] – начинает Лита. – Знаешь историю о кролике и Кетцалькоатле?»

Она кивает в сторону подходящих к нам человека и кролика, настоящих, как и Лита.

Я думаю о радужном боге-змее и о кролике, спасшем ему жизнь.

«Да, знаю, – отвечаю я. – Кетцалькоатль пришёл на Землю в человечьем обличье. Но обессилел и чуть не умер, ведь он не знал, что людям нужно пить и есть».

«А кролик его спас», – шепчет она.

Кетцалькоатль шагает по пустыне, возродившись в странном сне, как в сцене из либрекса. Он падает передо мной и Литой. В воздух поднимается пыль. Кролик прыгает к нему, трогает перья и тычется розовым носом богу в лицо.

«Тебе нужно восстановить силы», – говорит ему кролик.

Я толкаю Литу.

«Это та часть, где кролик предлагает себя съесть, да?»

Лита кивает.

И, как в истории, которую я слышала раньше, Кетцалькоатля поражает самопожертвование и щедрость кролика. Кетцалькоатль не ест белого кролика. Он возносит его на небеса, и силуэт остаётся на поверхности Луны, чтобы всем напомнить о величии крохотного существа.

Но этого не происходит. Вместо следования канону, кролик поворачивается к нам.

«Иди за мной», – зовёт он.

А смотрит не на Кетцалькоатля или Литу. На меня.

«Я тебя спасу».

«Мне не нужны еда и питье», – отказываюсь я.

«Я предлагаю тебе гораздо большее, – сообщает кролик. – Риск и самопожертвование надо вознаградить».

Я понимаю, что он говорит о Лене.

«Мне кажется, я его не спасла».

Кролик прыгает в сторону гор Сангре-де-Кристо.

«Идём», – оглядываясь, зовёт он.

Кролик этого делать не должен. Я пытаюсь направить сон по мотивам сказания, однако ничего не меняется.

Я смотрю на луну.

«Петра, его там нет, – говорит Лита. – Вот он».

Она показывает на кролика, прыгающего по пустыне.

Луна без серой каймы светит, словно бледная мерцающая кожа Коллектива.

«Смотри, куда он ведёт», – спокойно советует Лита.

«Но я боюсь».

«Волков бояться…»

Я кричу, сама того не желая, и показываю на бескрайнюю пустыню.

«Лита, это не океан! Я умру, если пойду следом. Ты как-то сказала, что в мире полно обманщиков, кролик может быть из таких».

Я показываю на безжизненное тело Кетцалькоатля.

«Посмотри, что с ним стало. Он пошёл за кроликом и умер».

Тело божества превращается в пыль, поднимается вихрем и исчезает.

Живот сводит от страха.

«Так не должно быть. Лита, зачем ты меняешь истории?»

Она смеётся.

«Это не я, а ты».

Она кивает на кролика.

«Но если ты рискнешь довериться истории, глядишь, и найдёшь океан, который надо переплыть».

Кролик прыгает дальше к горам, моя черепашка Торопыжка бредёт к дереву, к дыре, вырытой между корнями. Кругом тихо и спокойно. Торопыжка уже там.

«Вернись», – зову я.

Но он ползёт в норку между корнями и исчезает.

«Лита», – поворачиваясь, зову я, но её тоже нет.

Я ищу глазами кролика.

Крохотная точка на краю пустыни исчезает вместе с горами.

В пустыне я одна. Дерево исчезло. Просто ровный слой земли. Ветер не нашёптывает о Лите… или о её истории.

Я испугана и растеряна. Свой шанс я упустила.

Земля трясётся. Пыль поднимается в воздух, как вокруг Кетцалькоатля.

– Лита! Вернись! – зову я, садясь в ячейке.

Даже проснувшейся, мне кажется, что я совершила большую ошибку и мне больше не подвернётся возможность последовать за кроликом. В ячейке наверху тихо храпит Рыжий. Я проснулась, и сон кажется таким глупым.

– Это просто сон, – шепчу я, глядя на потолок ячейки.

В комнате что-то щёлкает. Я сажусь и вижу, как закрывается дверь.

Глава двадцатая

Остаток ночи сна ни в одном глазу – в голове лишь мысль: кто заходил в спальню. Кто видел мой порыв?

Я, не торопясь, заплетаю косу, чтобы не выскочил ни один волосок, вешаю на плечо сумку с собранными образцами и встаю во весь рост первой в шеренге.

Мы выходим из лифта, и я иду через зал к парню с подносом. Дойдя до него, я не пытаюсь вызвать у него улыбку или обменяться взглядами. Откусываю сразу половину порции, словно это пончик, а не еда для лошадей.

Увидев Глиш, менее крупную версию Нилы, с той же самой утренней группой поглощающих биохлеб, подвигаюсь ближе и притворяюсь, что грызу остаток пайка.

– Кто будет следующим? – говорит она. – Разве Лен был менее полезен, чем я?

Я помню, как она говорила, что они с Леном были в одной творческой группе.

Человек с широко поставленными глазами, «рыба-молот», её толкает.

– Ты хочешь сказать, Глиш, что желаешь пожертвовать собой ради Коллектива.

Он оглядывается и понижает голос. Один человек откашливается и нервно уходит.

Рыба-молот продолжает:

– Без Коллектива были бы войны и голод. Наше единодушие и согласие во всём гарантирует, что мы никогда не вернёмся к распрям.

Он поднимает кусок биохлеба.

– Никогда не будем голодать, потому что Коллектив искоренил различия и завышенные требования.

Откуда ему знать? Он ведь никогда не был в музее и не видел произведений искусства от Сезанна до Сэвиджа, от Баския до Кало. Никогда не пробовал разнообразные кухни мира: от удона, японской лапши, до пасты букатини, от ирландской тушёнки до пепиан, гватемальского рагу. Повторяй, не повторяй бесконечно одно и то же вовсе не значит, что это истина. И неожиданно я понимаю, что такое догма.

Рыба-молот бросает взгляд через плечо Глиш. Я прослеживаю за ним, благо это недалеко. Нила и Брик смотрят и слушают за спиной Глиш.

Мне хочется её предупредить, но Глиш уже снова говорит:

– Ни одна из наших работ или служб не важна, если мы не пожинаем её плодов…

Она резко замолкает. И, повернувшись, видит тех, кто стоит за ней.

Нила кивает Брику, и тот уходит.

Окружающие цепенеют, как стадо оленей в свете фар.

Глиш не шевелится – добыча чувствует себя жертвой хищника.

На корабле не спрятаться.

Тишина зависает надолго. Наконец я вижу Брика, он возвращается не один. Даже на расстоянии вижу рядом с ним гигантскую креветку-призрак. Так и назовём: Креветка. Он подходит ближе, и я замечаю испещрённый морщинами лоб от постоянно хмурого вида.

Брик тормозит рядом с Нилой, а Креветка идёт к Глиш. Один из мужчин закрывает глаза. Креветка берёт Глиш под локоток.

Она не двигается с места.

– Ради Коллектива, – спокойно говорит она и без малейшего сопротивления уходит с ним, а он всё так же держит её под руку. Они входят в лифт и через мгновение исчезают из виду в тёмной металлической трубе.

Я отворачиваюсь. Слова на потолке мигают быстрее. Или мне кажется.

«Единодушие. Товарищество».

– Для Коллектива, – говорит Рыба-молот.

– Для Коллектива, – повторяют остальные.

Войны нет. Голода тоже. Но какой ценой?

Побег отсюда кажется всё более насущной и неотложной задачей.

Я иду через зал к конвейеру, изготавливающему пищу. Коробки с продукцией для следующего приёма аккуратно сложены у стены.

И в отличие от склада не нужно взламывать замок.

Глиш уводят, и это отвлечение мне на руку. Я открываю сумку и прислоняюсь к стене рядом со сложенными запасами биохлеба.

Осмотревшись и удостоверившись, что поблизости никого, я протягиваю руку, беру коробку и хочу положить её в сумку.

– Зетты! – зовёт Брик. – Пора уходить.

Воздух наполняется людскими голосами. Люди возбуждённо оглядываются, показывая на Пушинку и Рыжего. Ещё мгновение, и меня засекут. Я смотрю в сторону и кладу коробку в сумку.

На меня смотрит Вокси.

На этот раз застывший олень – это я.

Он прижимает к губам палец.

– Я иногда тоже очень хочу есть. Я никому не скажу.

Он суёт ещё две коробки мне в сумку, улыбается и убегает.

Сердце сейчас выпрыгнет из груди.

– Зетта-один!

Пушинка машет мне рукой через зал. Я спешу закрыть сумку, машу в ответ и вдоль стены иду к лифту, надеясь, что две лишние коробки не выдадут меня с головой. Вхожу в лифт и толкаю сумку за спину.

Как и раньше, Нила, Брик, Пушинка, Рыжий и я спускаемся в трюм и направляемся к шаттлу той же дорогой.

Мы поворачиваем за угол, и навстречу из тамбура выходит Креветка. Один.

Никто не смотрит ему в глаза, словно ничего не случилось. Прошло каких-то минут пять, даже меньше. Всего ничего для решения задачи.

На этот раз в шаттл мы входим втроём: Пушинка, Рыжий и я. Я держусь прямо и не смотрю на Нилу и Брика. Спешу спрятать сумку и пристегнуться. Дело касается не только меня. Сегодня разведка, когда нам можно бежать.

Перелёт на планету проходит тихо и мрачно, и я замечаю, как Рыжий пристально смотрит на место, где раньше сидел Лен.

Как и в прошлый раз, мы прикрепляем корпомониторы и блок связи и спускаемся по трапу, но шлемы не надеваем. Лёгкие наполняет тот же тёплый воздух. Такой же золотой свет льётся на джунгли и озеро. Луны и планета в кольце на тех же местах. Кругом так же волшебно, как вчера.

Я схожу с трапа.

– О, интересно! – громко говорю я для тех, кто слушает по связи.

Потом изображаю любопытство и направляюсь к джунглям и пещере, расположенной рядом. Надеюсь, они следят только за моими жизненными показателями, а не направлением передвижения по поверхности.

Через несколько минут ходьбы вижу лозу, всё так же развевающуюся на ветру, который закончил восьмичасовой цикл. Я оглядываюсь, не видно ли меня из-за огромного дерева, откидываю побеги лозы и вхожу в пещеру.

Стены мерцают от биолюминесценции. Глазам трудно привыкнуть к освещению. Я стою у входа в пещеру и слышу лишь своё дыхание. Не дай бог, тут водятся медведи. Я тру стену пещеры рукой в перчатке и над головой обнаруживаю уступ. Я подношу к нему счётчик. Поверхность сухая, и токсины не обнаружены. Быстро разместив три коробки биохлеба, я вычисляю, что этого нам хватит только на несколько месяцев.

Но если найти способ проникнуть в ту комнату на корабле с запасами фильтров для воды и продуктов, то прожить можно годы. Я спешу покинуть пещеру и жду за деревом, пока глаза снова привыкнут к свету.

Осматриваюсь. Пушинка некоторое время шла за мной, но присела у озера, перебирая обломки камня. Рыжий ближе к шаттлу грузит на дрон собранные образцы.

Я ухожу от пещеры, чтобы не привлекать внимания. Мне бы не хотелось, чтобы они прочёсывали эту территорию, когда мы наконец убежим. На краю джунглей снова нахожу листья растения-убийцы с красной каймой и набираю ещё один пакет, делая вид, что работаю. Ещё кладу четыре образца мшистого покрытия и срываю несколько кусочков упавшего листа, похожего на слоновье ухо. Поместив каждый образец в отдельный пакет, отсылаю с дроном на шаттл. Беру ещё несколько образцов воды и растений из озера. Если и впрямь придётся работать в лаборатории, почему не исследовать до побега возможные съедобные растения и воду?

Как и в прошлый раз, после обеззараживания нас отправляют в спальню мимо склада с пайками, где есть то, что мне нужно.

Я собираюсь улечься в постель, и вдруг в моей шестиугольной ячейке садится кто-то с длинными чёрными волосами.

– Сума! – ахаю я.

– Простите? – хриплым голосом говорит она.

У меня перехватывает дыхание: мне не придётся жить на Сагане, гадая, не застряла ли она в стазисе ещё лет на четыреста. Я так хочу её обнять и едва сдерживаю слёзы.

– Я хотела сказать… С ума… сойти… Кто-то у меня в постели.

– Извините. Я перейду в другую, – говорит она.

Мне трудно сдержать ухмылку.

– Нет-нет. Оставайся.

– Я Зетта-четыре, – представляется Пушинка. – Эксперт по…

– Прошу прощения. Я так устала, – прерывает её Сума, проводя рукой по закрытым глазам.

Вспоминаю, как я выходила из стазиса. У Сумы это уже второй раз.

– Мы так рады, что ты вернулась, – говорю я.

Они с недоумением смотрят на меня. Я осознаю ошибку.

– Я имею в виду… теперь ты поможешь нам собирать образцы… для Коллектива.

К счастью, объяснение, кажется, принимается, и они отворачиваются. Пушинка ползёт к себе в ячейку, рядом с Сумой. А Сума кладёт голову на постель.

– Так хочется спать, – всерьёз говорит она.

Рыжий улыбается, подходит к двери и быстро её закрывает.

– Ложимся спать. Зетта-один расскажет нам cuento. Ну пожалуйста, – просит он и кивает на Суму. – И тогда Зетта… – Он машет рукой. – Зетта…

– Зетта-два, – отвечает Сума.

– Зетта-два, – повторяет он. – Зетта-два уснёт.

Я сдерживаю смешок.

Сума ложится на мою постель.

– Что такое cuento? – спрашивает она, прежде чем я отказываюсь.

У меня сжимается сердце. Нужно, чтобы они слушали истории. Надеюсь, сказания с Земли напомнят об их родине и о предках. Но если вспомнят, только бы не делились ни с кем вне этих стен. Они выжидающе смотрят на меня. Стоит рискнуть.

– Ой, сама увидишь, – весело чирикает Рыжий, накрываясь до подбородка синтетическим одеялом.

Я усаживаюсь на пол лицом к сотам. Смотрю на Суму. Я даже не подозревала, как меня беспокоило, что мы сбежим, а она останется. Теперь, когда мы вместе, у нас есть такая возможность. Правда, еды понадобится больше. Я не могу пробраться на склад, пока они не спят.

Я набираю воздуха.

– Había una vez[28].

Пушинка высовывает голову и наклоняется к ячейке Сумы.

– Так начинается cuento. Чтобы создать настроение.

Сума кивает. Пушинка снова ныряет в свою ячейку.

– Продолжай, – говорит она.

Я прочищаю горло.

– Жили-были старик со старухой, их так и звали los Viejos[29], – начинаю я. – Жили они бедно в маленьком домике, еды не хватало.

Мне приходит в голову, что мы сейчас похожи на стариков, только они, трое, об этом не подозревают.

– Они отличались от большинства соседей внешностью, пищей, тем, что любили. И всегда были готовы поделиться с другими.

Тут я вспоминаю обещание мамы насчёт Сагана: «Мы всё начнём заново, как в фермерском хозяйстве». А нам что мешает?

– Однако с соседями им не повезло: жестокие, завистливые, те думали только о себе и им подобных. Особенно одна, с фиолетовыми губами, которая медленно лишала их надежды завести большое хозяйство, отбирая у них землю для себя и ей подобных.

Рыжий с отвращением качает головой. В рассказе Литы негодяй украл у стариков мечты, но с этого момента история становится моей и получает новое продолжение.

Я встаю и притворяюсь, что стучу в дверь.

– Однажды в дверь к старикам постучался нищий из далёкой страны, и они накормили его маисовой кашей из последних запасов кукурузы. И остатками маисовой лепёшки.

Я подношу пальцы к губам, будто ем.

Пушинка и Рыжий сидят, а Сума обхватила руками подбородок. Я поднимаю воображаемый стакан и делаю вид, что пью.

– Он выпил всю воду.

Я небрежно вытираю рот и жадно вздыхаю.

– Когда нищий всё съел и не наелся, старики отдали ему обед.

Я поднимаю указательный палец.

– «За доброту вашу есть у меня подарок», – сказал нищий. Глаза стариков заблестели, словно звёзды.

Глаза Пушинки, Рыжего и Сумы тоже загорелись.

– Старики уже и забыли, когда им дарили подарки. Нищий пояснил: «В конце горной цепи на севере найдёте кактус с четырьмя побегами и ярко-розовым цветком. За ним в ущелье тайная пещера. В глубине пещеры увидите банку с сокровищами, награду за вашу доброту».

Пушинка наклоняет голову.

– Это на планете Земля, как в прошлом cuento?

Рыжий стучит по ячейке, примыкающей к спальному месту Пушинки, и хмыкает:

– А, может, в туманности Андромеды, известной как Галактика 31. Там два триллиона планет! Зетта-четыре, не надо перебивать, – упрекает он. – Продолжай, Зетта-один.

Не удержавшись, я улыбаюсь, замечая, что некоторые черты характера Коллективу стереть не удалось. Но мы всё равно ладим.

– Нищий ушёл, – продолжаю я, – старики решили пойти в ущелье и тайную пещеру, как только соберут еды на дальнее путешествие. Но не знали они, что злая и завистливая соседка подслушивала рассказ нищего.

Я показываю на дверь.

– Стоя как раз под окном!

Сума ахает:

– Это же нечестно!

Я спокойно киваю.

– Да. Жадная соседка поехала в горы ночью на украденном у стариков осле. Она нашла кактус и ярко-розовый цветок, ущелье и пещеру.

Она шла, потом ползла в глубину пещеры, пока не наткнулась на керамическую банку. Когда она подняла крышку, на неё напали ужасные насекомые. Они ползали по рукам и жалили. Она кричала, а тарантулы и скорпионы жалили всё тело. Она захлопнула крышку и в рубцах и укусах поехала домой, прихватив с собой закрытую банку.

Пушинка разинула рот… Сума прикрыла один глаз одеялом, хотя, могу поклясться, обе не понимают и половины истории.

Рыжий наклоняет голову.

– Тарантулы – вид пауков. Какой там вид? – спрашивает он.

Сума с Пушинкой одновременно повернулись к его ячейке.

– Тсс!

– Вернувшись домой, – продолжаю я. – соседка ночью пробирается к дому стариков и бросает банку с ужасными жуками в окно кухни.

Рыжий открывает рот. Я едва сдерживаю смех: тарантулы его не смутили, только «ужасные жуки».

– «Вот и ваш подарочек, старые дураки, – говорю я противным голосом. – Будете знать, как привечать и кормить нищих бродяг», – говорит соседка, уезжая домой.

Я делаю небольшую паузу, чтобы ужас ползающих по кухне жуков отложился в головах. И это действует. У Сумы побелели костяшки пальцев. Рыжий бледнее обычного. Пушинка морщит лоб, как Креветка.

– На следующее утро, – продолжаю я, – старушка пошла в кухню вскипятить воды и сварить молодые побеги кактуса, надеясь, что скудной еды хватит, чтобы добраться до пещеры. Но шагнув в кухню… она вскрикнула.

Рыжий и Пушинка делают вдох.

– Когда старушка наклонилась посмотреть, что за острый предмет попал под ногу, она вытащила из каблука алмаз.

А по всему полу, как сотни мерцающих насекомых, раскатились бриллианты, рубины, сапфиры, в которые волшебным образом превратились жуки от доброты, поселившейся в стенах дома.

Пушинка сжимает руки и хихикает. В глазах её волнение из-за того, что она полностью не понимает. Но всё же чувствует восторг от сокровищ.

– Старики собрали драгоценные камни, продав немного, чтобы купить земли…

Я представляю то, что видела на Сагане.

– …окружённые джунглями и голубым, как аквамарин, озером. А оставшиеся камни сохранили, чтобы вырастить фруктовые деревья и зерно. И всё так и было, y asi fue, ходят слухи: если странник, откуда бы он ни был, богатый ли, бедный или просто уставший, проголодался, в доме стариков его всегда накормят.

В конце я вздыхаю, совсем как Лита.

– Este cuento entró por un caminito plateado, y salió por uno dorado[30].

Пушинка снова заглядывает в ячейку Сумы.

– Так cuento заканчивается. Поговоркой о том, что ты слышала.

К счастью, все трое, один за одним, ложатся спать. Я гашу свет. Вскоре в комнате слышится знакомый храп Рыжего.

Я пробираюсь в бывшую стазисную комнату подростков и в ящике под монитором атмосферы, все ещё мерцающим фиолетовым, нахожу калибровочный инструмент. Большинство людей просто посмотрели бы на него в сумеречном свете, а мне приходится ощупывать. Он тоньше, чем отвёртка с плоской головкой, но идеально подойдёт для вскрытия замка.

Конечно, на лифте быстрее, но я спускаюсь по винтовой лестнице, чтобы избежать любопытных взглядов в стеклянную кабину.

Как и прежде, отсчитываю двести восемнадцать ступенек и открываю дверь. Мои шаги эхом раздаются в трюме, пока я не добираюсь до синей мигалки над металлической дверью. Она мерцает так же ярко, как и триста восемьдесят лет назад, в наш первый день на корабле, когда Бен показал нам склад.

Я достаю инструмент и поддеваю под нижний край футляра замка, ожидая сопротивления. Но пластиковый купол сразу же слетает. Я не успеваю его подхватить, и он быстро падает на пол, дважды подпрыгивает, отчего в трюме раздается эхо. Я прижимаюсь к стене и выжидаю. Никто не появляется, и я возвращаюсь к двери.

* * *

Чувствую себя старушкой, достающей из каблука алмаз, нашедшей драгоценности. Дрожащей рукой отодвигаю засов. В отличие от других дверей, открывающихся легко, эта, оттого что комнатой не пользуются, скрипит и открывается медленно. Мои шаги эхом отдаются в коридоре. Я вхожу, и свет над головой пробуждается к жизни.

Сердце ухает в пятки. Стена, на которой должны храниться сотни контейнеров с запасами еды на всю человеческую жизнь, пуста.

Я на цыпочках подхожу к полкам. Пусто. Ничего не осталось. Паразиты сожрали даже неприкасаемый запас для пассажиров, высадившихся на Сагане. Я думаю о нескольких коробках украденного биохлеба и соображаю, как нам прокормиться.

На нижней полке нахожу аккуратно сложенные соломки для очищения воды. Я открываю сумку с образцами и складываю их, фильтров хватит на всю жизнь.

Если мои предположения насчёт съедобности озёрных растений верны, может, мы и выживем. Только придётся питаться растительной пищей.

Я вздыхаю и выхожу со склада. Где-то в коридоре хлопает дверь.

Теперь я Глиш. Застыла как олень. По коридору ко мне медленно идёт худощавая фигура. И тот же низкий грудной голос, который я слышала в трюме в ночь, когда обнаружила пустые капсулы, говорит:

– Вас здесь быть не должно. Коллектив запретил вход посторонним.

Седобородый старик с морщинистой коричневой кожей перегораживает дорогу к лифту. Я мгновенно окидываю его с головы до ног и перевариваю то, что вижу. На нём ботинки и комбинезон, продукция Коллектива, но ещё перчатки и очки для работы в лаборатории. Очки на голове, как шляпа. Я пячусь, поражённая взрослым, похожим на худого, темнокожего Санту. Взрослым из дома!

Мне будто снова шесть лет, я вижу Санту в торговом центре, и мне хочется подбежать к нему и обнять. Но меня не проведёшь. Интересно, кем он работал на Земле. В таком возрасте всё-таки пройти отборочный тур? Наверняка изобрёл что-то сногсшибательное. Я думала, что всех взрослых выбросили, когда перепрограммирование прошло неудачно. Но его перепрограммировали, как Рыжего и Пушинку, значит, им легче манипулировать.

– Здравствуйте.

У меня перехватывает дыхание.

– Я Зетта-один.

– Чем могу помочь, Зетта-один? – спрашивает он.

– Мне сказали, что я буду здесь работать.

Я задвигаю за спину сумку с соломинками.

– Я не должна ещё начинать, но мне стало интересно.

На какое-то мгновение мне кажется, что он тоже прикидывается, что перепрограммирован, но Коллектив наверняка ему доверяет, раз оставляет тут одного.

– Понятно, – смеётся он. – А мне сказали, что вы придёте только после второй вылазки на планету.

Он поворачивается уходить.

– Но вы заблудились. Давайте я покажу вам нашу лабораторию.

Я вздрагиваю.

– Нашу лабораторию?

Это, наверное, тот самый, о котором говорила Нила. Он ведёт меня в дальний угол трюма, где находится лабораторный комплекс. По прибытии на Саган там должны работать учёные, такие, как мои родители. Но нас всего двое, я и старик.

Он входит в последнюю лабораторию слева. За ним на стенах множество рядов чашек Петри. Агары разных цветов сверкают, как радуга.

– Мы пришли, – говорит он, открывая дверь.

У него добрая улыбка, и с длинными волосами, стянутыми в конский хвост, он больше похож на поэта, чем на учёного.

– Спасибо, – тихо отвечаю я.

Я задумываюсь, когда его достали из стазиса, до нас или после. И с кем он ещё работает.

Я подхожу к рабочему месту и ставлю сумку.

– Так вы единственный учёный? – осторожно спрашиваю я. – Я имею в виду, больше никого нет, как вы, я… мы?

– Сейчас только я, – отвечает он, и я хочу знать, были ли с ним другие, которых перепрограммировали.

– Можно спросить, в какой области вы работаете? – Я показываю на разноцветный агар. – Над чем вы работаете?

– Жить на корабле так долго бывает трудно. Моя главная задача помочь предоставить тоники, стабилизирующие настроение Коллектива.

Я вспоминаю «вечеринку» Нилы и людей, пьющих тоник один за другим. Он чешет затылок.

– Но отвечаю на вопрос. В отряде Эпсилон нас было пятеро.

– Эпсилон?

– Я Эпсилон-пять, – отвечает он. – Раньше я знал назубок любое химическое уравнение или высокомолекулярное соединение. Однако с возрастом я становлюсь менее полезным.

Я вспоминаю о том, что Канцлер Нила сказала о Лене и о полезности или бесполезности. Мне кажется, что Эпсилон-пять выбросят, если узнают, что он мне рассказал. Но если мозг уже его подводит, наверное, его легко перепрограммировать.

– Прошу, – говорит он, ведя меня в следующую лабораторию. Дверь опечатана с помощью вакуума. На стенах висят особые защитные костюмы. И я вижу почему. Мои коллекционные мешки наполнены листьями с красной каймой, мшистым покрытием почвы, и даже огромные образцы «слоновьих ушей» висят в стеклянном холодильнике на стержне. Образцы воды в пробирках помещены в штатив.

– Пойдёмте.

Он берёт меня под локоток и ведёт, словно мы прогуливаемся в парке.

О зрении он знать не может. Он медленно шаркает ногами, и я размышляю, может, это повод, чтобы я его поддержала. Мы подходим к пустой стене. Стоим неловко, и он улыбается. Нажимает кнопку, и стена уходит в нишу, открыв стеклянное окно. Комнату наполняет свет от лун и солнца-карлика на фиолетовом небе. Я делаю шаг к окну и смотрю вниз на реки, озёра и зелень. Отсюда вижу, что во время наших сборов образцов мы едва исследовали зону, пригодную для жизни. Моё озеро с рыбками-бабочками – всего лишь крошечный вариант из сотен подобных.

– Красиво, – говорю я.

– Да, – отвечает он и вздыхает. – Конечно, я её увижу только отсюда.

– Почему вы так говорите?

Он пожимает плечами.

– Канцлер полагает, что я здесь нужнее.

С минуту мы стоим молча.

– Я бы хотел сам увидеть, какие существа обитают на планете.

Я чувствую себя виноватой, зная, что нам придётся его бросить, если Нила не изменит своего мнения. И ещё хуже оттого, что она не пускает его самого исследовать Саган.

– Там чудесные существа, – говорю я. – Например…

Я раздвигаю большой палец и указательный на расстояние десяти сантиметров.

– …в озере миллионы крошечных крылатых рыбок.

Он улыбается, одного из коренных зубов нет.

– Расскажите.

Я понимаю, что всё происходит наяву, но кажется, что я рассказываю ему cuento.

– Водяные бабочки плавают стайками и прячут чудесное фиолетовое сияние в доме из густых водорослей.

Он наклоняется уже без улыбки.

– От кого они прячутся?

У меня колотится сердце. Вопрос резонный.

– Я об этом не думала.

И мне стало интересно, какие ещё существа были в воде.

– Когда вернётесь на планету, узнаете, чего они боятся? – спрашивает он, а глаза, как у любопытного ребенка.

Я киваю. Но, по правде говоря, если я соберу достаточно образцов, даже узнаю, чего боятся водяные бабочки, то могу не вернуться и ему не рассказать. Вместе с ложью в животе появляется яма.

Мне нравится Эпсилон-пять.

Дверь лаборатории, скользя, открывается, и входит Канцлер Нила.

– Зетта-один? Что ты здесь делаешь?

Я толкаю сумку с соломинками за спину.

– Я? Хотела посмотреть лабораторию и проверить образцы, чтобы подготовиться.

Она стоит рядом с нами. Протянув руку, нажимает на кнопку, и окно закрывается прочной стеной.

– Значит, вы познакомились. Ну, раз вы оба здесь, я расскажу о вашей задаче.

– Да.

Эпсилон-пять подходит к рабочему месту и тянется к мешку с ядовитыми листьями.

– Не трогайте!

Я тут же понижаю голос.

– Они токсичны. Я собрала их, чтобы мы смогли их обезвредить для Коллектива.

– Отлично! – улыбается Нила и поворачивается ко мне. – Кажется, вы оба понимаете, что нам нужно. Сколько времени займёт создание гербицида?

Я думаю об огромных «слоновьих ушах», ядовитых растениях и необходимых опытах.

– Недолго, – отвечаю я.

– Да, – соглашается Эпсилон-пять. – У нас получится хорошая команда.

Он мне улыбается, а у меня такое чувство, что дружелюбием он ударил меня под дых. Как ему помочь? Лита бы заметила, что ему не так много осталось жить в этом мире. А мира, в котором мы жили, больше нет.

Нила стоит передо мной.

– Как только средство будет готово, мы пошлём отряд Зетта на планету для испытаний.

Она показывает на пакеты с образцами.

– Зетта-один, зачем собирать так много образцов одного растения?

Я не успеваю подумать, и слова сами слетают с языка:

– Одним листом можно убить весь Коллектив. Я думала, что от этого растения вы решите избавиться в первую очередь.

Она делает вид, что дрожит.

– Страшно.

Я приготовлю гербицид за несколько дней. Потом Сума, Пушинка, Рыжий и я больше не будем зеттами. Я не позволю Ниле и Коллективу когда-нибудь счесть нас бесполезными.

Глава двадцать первая

В ячейке я дрожащими руками прячу под матрац фильтрационную соломку, запасов которой должно хватить на века. Нила так долго наблюдала, как мы с Эпсилон-пять начали работу над гербицидом, что у меня не было времени протестировать образцы.

Я наблюдаю за сопящими во сне Сумой, Пушинкой и Рыжим. У нас четверых всё ещё есть надежда. Но я хмурюсь, думая о предназначенной для нас еде, сожранной Коллективом. В голове возникает образ вздымающихся над водой водорослей. Я вползаю в ячейку и закрываю глаза. Из водорослей, насмехаясь надо мной, выплывают танцующие блинчики с мясом и чизбургеры, а потом прячутся в завитушках растений.

Я отключаюсь от танцующей еды и обдумываю план. Мне нужно только какое-то время придерживаться роли, чтобы создать гербицид для Нилы, тогда она, как и говорила, опять отправит нас на планету. Будем надеяться, одних, от Лена они получили необходимую информацию.

Как только покинем шаттл, я уговорю Пушинку, Суму и Рыжего пойти со мной в пещеры. И, как Крысолов из сказки, буду уводить их всё дальше и дальше от корабля и Коллектива, завлекая рассказами. Мне неприятно вводить их в заблуждение. Но они должны знать о том, что случилось с нашими семьями. Всю правду. И пусть сами решают, как им жить.

Нужно поспать, но, принимаясь считать овец, я просто тоскую по хозяйству Литы. Считать нужно что-то скучное: посоле, суп из озёрных водорослей (без курицы). Озёрная каша (без молока). Озёрная пицца (без сыра). Леденцы из озёрных водорослей (без сахара).

* * *

Перед глазами метнулось белое меховое пятно. На меня смотрит кролик. Вспоминаю слова Литы.

«Смотри, не попадись на удочку мошенника. Если ему выгодно, он поведёт за собой».

Кролик прыгает через пустыню к горам. Всё происходит очень быстро. Мне нужно время подумать.

Неожиданно рядом со мной оказываются Лита и Торопыжка.

«Mijita[31]. С возвращением. Почему ты не идёшь за ним?»

Я складываю на груди руки. Лита пожимает плечами и поднимает брови.

«Конечно, легче остаться там, где безопасно и удобно».

«Почему бы мне не остаться с тобой?»

Я киваю на гору впереди, куда ведёт кролик.

«Там ужасно. В пустыне опасно».

«Это не опасность. Это жизнь… – говорит она. – Путь. А какой? Узнаешь, когда пойдёшь».

Я остаюсь под деревом. Образ Литы блёкнет.

Кролик уменьшается вдали. Мне нельзя его потерять.

«Ладно», – решаю я, глажу Торопыжку по голове и поднимаюсь.

Поворачиваюсь к Лите, хочу обнять, её уже нет, а когда смотрю вниз, Торопыжка тает в тумане.

Я бегу за кроликом, как не бегала давным-давно. Во сне я не боюсь налететь на то, что не увижу. Кролик прыгает далеко впереди в горы, сияя красным в лучах послеполуденного солнца. Он прячется в нору у основания горы. Мошенник привёл меня в глухомань. Без занавеса из лозы, прячущего мерцающую пещеру для побега. Без волшебного озера с блестящими рыбками-бабочками.

Я поворачиваюсь и вижу безлюдную пустыню. Может, если я вернусь, Лита появится снова.

Я медленно возвращаюсь туда, где росло дерево.

Из-за спины вдруг доносится эхо гитар и скрипок. Я поворачиваюсь. Такая же призрачная, как дом Литы, едва слышная музыка ранчеро исходит из глубины красной горы. Я бегу на звуки мелодии.

«Подождите!»

Я приближаюсь, и гитара бренчит всё громче. Так громко, что я чувствую, как дрожит тело, и потом толчок в спину.

«Подождите! Подождите! Я иду!» – кричу я.

Кто-то опять толкает меня в спину.

Но когда я говорю, музыка стихает, гора тает, я в темноте, в пустыне… и в постели.

Тук, тук, тук! Кто-то молотит меня по спине.

– Пожалуйста, подождите!

Я просыпаюсь, громко говоря вслух, сажусь в спальной ячейке. На меня смотрят фиолетовые глаза. Я ахаю и отползаю назад.

– Вокси, что ты тут делаешь?

Он тоже вздрагивает.

– Извини.

Он показывает на тёмный угол за столом Бена. Рыжий храпит.

– Я прихожу сюда слушать твои cuentos. Но всегда засыпаю, как и все остальные.

Он горбится.

– Ты так кричала. Надо было что-то делать. Пришлось тебя будить, чтобы меня не увидели.

Теперь понятно, кого я слышала вчера вечером. Я сглатываю, рот сохнет.

– Кто-нибудь ещё знает, что ты здесь?

– Я ухожу тайком. Нила никогда не разрешит мне послушать.

По шее и голове бегут мурашки.

– Вокси, смотри, никому не говори.

Он корчит рожицу.

– Не скажу. Если я скажу Ниле, что ты говоришь во сне, придётся рассказать, что я тут делал.

Он таращит глаза и поднимает правую руку.

– Тогда придётся признаться про cuentos. Коллектив не спустит с меня глаз. И я больше ничего не узнаю.

Он опускает голову.

Хотя мы и собираемся уходить, всё это очень опасно. И я к тому же разговариваю во сне.

– Тебе нельзя сюда приходить.

– А где ещё я услышу cuento?

Он говорит, как Хавьер, умоляющий прочитать ему книгу.

Вокси всё меньше похож на Коллектив, и в этом виновата я и мои cuentos. Вроде бы я должна быть счастлива, а у меня на душе скребут кошки. А если его здесь поймают? Тогда всё рухнет.

– Извини, но тебе нельзя приходить сюда.

Вокси опускает голову.

– Это несправедливо. У Коллектива нет cuentos, одни правила. Нила мне однажды читала. Не cuento, как у тебя.

Он таращит глаза.

– Это была реликвия, называется книга, сделана из бумаги…

– Погоди, – перебиваю я.

Сердце колотится быстрее, чем в те времена, когда в одну из наших с мамой охот на фей я приняла пурпуровый ферокактус за гнома.

– Ты видел книгу?

Я не видела ничего, хотя бы отдалённо напоминающего Землю. Ничего, что я держала бы в руках и вспоминала о доме.

– Один раз у нас в комнате, – наклонившись, шепчет он. – С другими реликвиями.

Я думаю о том, как создали Вокси, как говорила Глиш. Но такого возраста он только один. Понимаю, что ничего о нём не знаю.

– Мне нельзя говорить о реликвиях, – добавляет он.

Я пытаюсь скрыть волнение, но вряд ли у меня получается.

– Вокси, сколько там реликвий? Можешь мне показать?

Он поднимает глаза и брови.

– Зетта-один, если я покажу тебе, где они, обещай рассказывать мне cuentos.

Я киваю.

– Ага.

Обещание – сплошная ложь.

Он подносит к губам палец.

– Тсс.

Он манит меня рукой и вскакивает, торопясь к двери, как белый кролик. На этот раз я без колебаний следую за ним.

Глава двадцать вторая

Вокси несётся по коридору к лифту. Он и правда двигается шустро, как кролик.

– Погоди, – говорю я вслед, так же, как и раньше во сне. – Куда ты летишь?

Он нажимает на кнопку, и лифт гудит.

– Нас увидят, – испуганно шепчу я как можно громче.

– Бланкафлор не боялась, когда отец увидел, что она убегает с принцем, – подбоченивается Вокси. – Стариков бы не напугала пара членов Коллектива, если бы они шли за сокровищами.

– И давно ты шпионишь в нашей комнате, Вокси?

Он не отвечает.

Я закатываю глаза и спешу к нему. По крайней мере, если меня увидят с ним, то не подумают, что я брожу одна.

– Мне кажется, тебе просто хочется историй, – говорю я.

Он, ничуть не стесняясь, пожимает плечами. Я набираю воздуха и вхожу за ним в лифт. Если он на самом деле видел книгу из дома, с Земли, то для меня она ценнее всех алмазов, изумрудов и рубинов, разбросанных по кухне стариков. Он нажимает на кнопку первого этажа, и моё сердце колотится ещё сильнее. От сокровища нас отделяет пять этажей. Дверь закрывается, и я слежу за индикатором этажей. Вокси улыбается.

Пять… четыре… три… Лифт гудит.

Дверь открывается, перед кабиной стоит Креветка с морщинистым лбом, который увёл Глиш. Он удивлённо поднимает брови, и его сморщенный лоб превращается в лапшу «Рамен».

– Привет, – здоровается Вокси, словно наша вылазка абсолютно обычная.

– Привет, – отвечает тот, не сводя с нас глаз.

– Вы едете или нет? – нагло спрашивает Вокси. Ого, как на него действуют сказки на ночь! И не боится нарваться!

Креветка входит и нажимает на кнопку второго этажа.

Мы втроём смотрим, как закрывается дверь. Я сосредоточена на индикаторе этажей.

Креветка поворачивается к Вокси.

– А Канцлер знает, что ты…

Он смотрит на меня.

Вокси раздражённо фыркает и оглядывает его ледяными глазами.

– Вы считаете, что я не подчиняюсь приказам Коллектива? И сомневаетесь, что Канцлер знает обо всём, что происходит на корабле?

Второй этаж…

– Нет, что ты, – говорит Креветка и шепчет: – Прости за любопытство.

Я замерла, не моргаю и не дышу, пока лифт не звонит на втором этаже и Креветка не выходит.

Дверь закрывается, и мы продолжаем спускаться.

– Зачем только ввязалась, – бормочу я.

Вокси улыбается, мы уже на первом. Он уверенно выходит из лифта и по диагонали пересекает главный этаж. Мы далеко от жилья Коллектива, поэтому мне интересно, где именно он мог увидеть книгу. Мы проходим к передней части корабля, всё дальше от моей безопасной комнаты и спальной ячейки.

За рабочими местами по-прежнему люди: складывают одеяла, моют полы и потолки, готовят биохлеб и таинственный разбавленный сок.

На нас никто особо не обращает внимания, вероятно, из-за уверенной походки Вокси.

Мы проходим через зал, в конце его только одна дверь.

Над дверью выцветший след от снятых букв «Склад семян».

Рядом с задвижкой старинная кнопочная панель, как на маминой теплице.

Вокси нажимает «2061», год, когда мы покинули Землю, и дверь раздвигается. Комната мерцает тёмно-синим, как раньше корабль. В центре стоит кровать.

– Здесь спит Канцлер, – небрежно замечает Вокси.

Я ахаю, потом делаю вид, что закашлялась.

Потом Вокси показывает на комнату сбоку, она не больше платяного шкафа.

– Моя комната.

Я подхожу и заглядываю: внутри одна ячейка, нет места даже стоять. На полках – пустые подносы для рассады и ирригационные трубки.

Я вспоминаю мамину подругу, доктора Нгуен, но крохотный уголок Вокси слишком мал, чтобы хранить семена со всего мира, куда мама внесла новую мексиканскую кукурузу, бобы и тыкву.

Я осматриваю главную комнату с кроватью Нилы. Кроме кровати, ничего нет, обычные полукруглые стены, никаких хранилищ. И уж точно книги нет. Если Вокси и видел книгу и другие реликвии с Земли, здесь их больше нет. Он маленький, и мог всё перепутать. Возможно, видел книгу где-то в другом месте на корабле. Но у меня нет времени искать то, не знаю что.

– Вокси, мне нужно возвращаться.

– Нет! – протестует он. – Она была здесь. Но очень давно. Я сказал Ниле, что видел книгу, просил её сохранить, а она возразила, что мне это приснилось. Хотя книга была настоящая.

Он шагает туда-сюда в дверях каморки.

– Я её прочитал прямо здесь.

Он показывает на ячейку.

– Она была волшебная, – шепчет он, заглядывая мне в глаза. – Как твои cuentos. И люди и место действия в каждой так отличаются друг от друга. Они решают, кем будут, что будут делать, куда пойдут, не по приказам Коллектива. А люди в твоих cuentos не живут в мире без…

Он делает паузу.

– …cuentos.

Я думаю о том, что мы с Вокси не так уж и отличаемся. Мои родители и первые дежурные, кроме Бена, ставили программы En Cognito, которые мне были неинтересны.

Вокси садится на край ячейки и сутулится.

– Герои твоих cuentos и той книги, которую я читал, творят такое, на что я никогда бы не отважился.

Даже рискуя, я не хочу, чтобы он так думал, и кладу руку ему на плечо.

– Ты очень храбрый, ведь ты привёл меня сюда.

Его голова пока опущена, но глазёнки смотрят на меня.

– Ты стараешься найти для себя что-то интересное, даже если Коллектив говорит, что это опасно. Ты доверяешь своему чутью. И это хорошо.

Если он хоть словом кому-то обмолвится о том, что я говорю, прежде чем мы уйдём с корабля, – всё кончено.

– Ну, я не совсем тебя понимаю, но если это значит, что мне хочется услышать ещё cuentos, тогда ты права, Зетта-один.

Он опускает голову.

– Наверное, Нила всё спрятала, но книга была здесь, честное слово.

Я вздыхаю, сажусь рядом и глажу его коленку.

– Женщина из той книжки вернула своего ребёнка, когда его забрали другие родители, – продолжает Вокси. – Она с ребёнком оставила свой дом и переехала в другое место.

Я так поражена, что у меня перехватывает дыхание. Это же книга Хавьера. Я хватаю его за руки.

– Вокси! Вспомни, где она!

Он таращит глаза и качает головой.

– Была здесь, клянусь.

Он ещё шире открывает глаза, когда я становлюсь на четвереньки и прикладываю ухо к полу под его кроватью.

И тут я кое-что вижу на задней стенке его ячейки – тонкую полоску фиолетового света в форме двери, такую же, как в конце корабля, ведущую в трюм.

Поднявшись на колени, я показываю на заднюю стенку.

– Вокси, а что за стеной?

– Ничего, – взглянув на стену, отвечает он.

Он ползёт через ячейку и стучит по стене. Слышится эхо. Я ползу за ним, мы вдвоём, бок о бок, теснимся в ячейке.

Я обвожу пальцем край полоски освещения, потом пытаюсь поддеть ногтем, но он ломается. Но ничего не сдвигается с места. Я прощупываю тёмную стену и нахожу выключатель от ирригационной трубы. Я нажимаю на выключатель, он ломается и падает на пол. Мы с Вокси обмениваемся испуганными взглядами. Если Нила решит проверить, что у него под кроватью, – мы пропали.

Мы смотрим на место, где висел выключатель. Глубоко в дырке светится кнопка. Дырка маловата для моего пальца, но…

Вокси жмёт розовым пальчиком на кнопку, и я слышу щелчок. Дверь скрипит и с хлопком будто втягивается назад. В лицо мне бьёт холодный воздух и знакомый запах. Я пытаюсь определить, на что это похоже, ну, конечно же, так пахнет в школьной библиотеке.

Дверь скользит и скрывается в боковом кармане, на спальную ячейку Вокси падает золотистый свет. Проём довольно широкий, пройти можно даже взрослому. Не успеваю я и глазом моргнуть, как Вокси ныряет первым. Я следую за ним, скатываясь из его ячейки на ледяной пол. Холодный воздух и металлический пол – признаки того, что хотелось найти: мы обнаружили склад семян.

Вокси стоит перед единственным столом в центре комнаты размером с мой дом. Я думала, что золотистый свет исходит от лампы, но ничего подобного. Жёлтые блики бросает голографическое солнце, размером с баскетбольный мяч. Земля, Венера, Марс, ледяной Нептун и остальные, даже Сатурн с кольцами, все медленно вращаются в дальнем углу комнаты. Это несомненно солнечная система, хотя и не отличающаяся точностью размеров.

Ниже вращающейся голограммы – стена с ящиками семян растений с Земли.

Стоя у рабочего места, Вокси улыбается. В середине стола – керамическая рождественская ёлка со вставленной фотографией веснушчатой девочки с выпавшим передним зубом. С ручки ящика свисает на шнурках пара детских пинеток. В свете искусственного солнца на стенах видны семейные фотографии в рамочках, будто земные святыни, прикреплены пожелтевшие документы: свидетельства о рождении и браке.

Вокси радостно вскидывает вверх кулак, думаю, раньше он такого не видел.

– Ну что? Я знал, что мне не приснилось!

Я думаю о Ниле и её словах про «забудем о прошлом» и «следы живших до нас». Она ругала Брика даже за упоминание о Земле.

– Откуда же это взялось? – спрашиваю я самым невинным голосом, но голос хрипит.

– Не знаю, – чешет затылок Вокси. – Только упоминать о реликвиях нельзя.

У меня щемит сердце. Не могу же я ему сказать, что вещи в комнате – самые любимые из нашего прошлого: напоминающие о доме, друзьях, семье. И как объяснишь, что Нила и её предшественники всё это у нас украли, у таких, как я и моих погибших родителей.

Даже учитывая разбросанные по комнате сувениры и фотографии, здесь вряд ли половина того, что привезли с собой пассажиры. Я открываю ящик в столе. И сжимаюсь от боли: ряды когов в держателях, каждый с этикеткой «Загрузка. Дефект», сидят, как кольца в ювелирном магазине. Все помечены лазером с инициалами и датами, охватывающими сотни лет.

Я оглядываюсь и замечаю вдоль стены запечатанные неиспользованные ящики с этикетками «En Cognito загрузка – дети» и «En Cognito загрузка – взрослые». Коги мигают рядом с прибором для установки, похожим на ложку для мороженого, такой когда-то пользовался Бен. Если знания опасны, то почему Нила держит здесь новые коги, готовые к установке? Для кого они?

– Как ты думаешь, где книга? – спрашиваю я.

Вокси качает головой. Я брожу от фотографии к фотографии, от документа к документу в поисках хоть чего-нибудь, принадлежавшего моей семье.

– Зетта-один? – зовёт меня Вокси.

Я поворачиваюсь. Он, улыбаясь во весь рот, стоит у открытого ящика для семян. Я иду к нему и заглядываю в ящик. Там вперемешку с опустошёнными мешочками из фольги, когда-то полными замороженных семян, свисают с металлических скоб пакеты с личными вещами. Всё это организовано по принципу картотеки. Пакеты те же самые, что Бен вручил нам с Хавьером, чтобы сохранить несколько дорогих для нас вещей, которые мы взяли с собой. Вверху появляется подсветка.

В комнате эхом отдается громкий хлопок, и мы вздрагиваем. Над головами из четырёх квадратов с прорезями дует ледяной воздух, напоминая, что здесь хранятся семена.

Вокси переводит дух.

– Ну, теперь ты видела.

Он косится на спальную ячейку.

– Вернёмся в другой раз. Страшновато.

Он прав. Нила может вернуться в любую минуту. У меня дрожат колени, и явно не от холода. Только если я покину корабль, это последний шанс найти мои вещи.

– Ещё минутку, – прошу я.

Я наклоняюсь над ящиком и рассматриваю этикетки с подсветкой: «Янси Мег». Тяну – упаковка с щелчком открывается. Внутри мерцает кольцо с бриллиантом, принадлежавшее Мег Янси. Я быстренько закрываю пакет.

Вокси дёргает меня за плечо.

– Пора уходить.

Я не могу уйти, ведь я почти у цели. Но даже в прохладной комнате лоб покрывается капельками пота.

– Покарауль у двери, – прошу я.

Вокси кусает губу. Однако согласно кивает и возвращается ко входу. Я изучаю ящики двумя рядами выше: Рисе Маркус. Перехожу к следующему ряду. Руки дрожат, перебирая этикетки и останавливаясь на букве «о»: О’Нил Джейсон. Потом «п»: Патель Ашика, Пенья…

Я напрягаюсь, словно натянутая струна.

Протянув руку, я открываю пакет Хавьера. Внутри скомканные джинсы и толстовка с изображением генетической банды: изрядно полинявших шерстистого мамонтёнка Уолли, гипакрозавра и птицы додо. Я опускаю руку глубже и наталкиваюсь на что-то твёрдое. Книга Хавьера! Я поднимаю её и держу в вытянутой руке. С обложки на меня с тоской смотрит женщина в красной косынке. «Мечтатели» сообщает заглавие, написанное витиеватым почерком.

– Это она! Та книга! – кричит с поста у двери Вокси. – Говорил же тебе!

К горлу подкатывается комок. Я подношу книгу к носу. Даже спустя триста восемьдесят лет она пахнет домом. Я поворачиваюсь к Вокси попросить, чтобы он её подержал, а сама покопаюсь ещё, но понимаю, что не могу с ней расстаться.

Засунув книгу под мышку, я перехожу к следующей этикетке.

«Пенья Петра». Я просовываю руку в пакет. В палец под ноготь впивается металл, я вытаскиваю потускневший кулон и крепко прижимаю к груди. Нас так надолго разлучили. Сердце сжимается, на глазах слёзы. Я прячу кулон в карман и прикрываю глаза.

Мы ещё раз пугаемся, когда охлаждение отключается. Я открываю глаза: передо мной стоит Вокси.

– Зетта-один, надо уходить, – объявляет он.

– Да, – вздыхаю я и закрываю ящик.

Вокси протягивает руку за книгой Хавьера.

– Нужно положить её на место.

– Нет, – нечаянно вырывается у меня.

Вокси вздрагивает.

– Теперь мы знаем, где тайник, и всегда можем вернуться и почитать.

Я понимаю, что это невозможно. Но также знаю, что не могу рисковать побегом, если Вокси испугается и расскажет Ниле, что я взяла реликвию.

Вокси открывает пакет, и я бросаю в него книгу. Оставив книгу, я будто снова теряю Хавьера.

Вокси улыбается и поворачивается к двери. Я было иду за ним, потом останавливаюсь. Не могу оставить книгу. А вещи родителей? Что вообще они взяли с собой? Я ведь даже не спрашивала.

– Что такое, Зетта-один? – спрашивает Вокси.

– Просто…

– Вокси! – зовёт Нила.

Мы замираем, как Литины пугливые козы.

Вокси кидается к двери, нырнув сквозь отверстие в ячейке. Через несколько секунд дверь, скользя, закрывается, оставляя меня во мраке комнаты лишь с мерцающей в холодном тумане солнечной системой Земли. От дыхания изо рта поднимается облачко тумана. Я сжимаю кулон. Только бы не поймали, когда я рядом с сокровищами.

– Да, Нила? – слышу я приглушённый голос.

Повисает мёртвая тишина.

– То есть Канцлер, – поправляется Вокси. – Можно тебя спросить?

– Конечно, Вокси.

Слышу, как он подползает к переднему краю ячейки.

– Ты говорила, что реликвии я себе придумал. По-моему, это неправда. Почему ты не хочешь, чтобы я и другие о них узнали?

Зачем он это говорит? Он сейчас похож на Хавьера, когда мама поймала нас на месте преступления: мы ели печенье «Орео» перед ужином. Хавьер тогда улыбнулся, показав зубы в маленьких коричневых крошках, и сказал:

– Мы не брали печенье, которое ты спрятала за суккулентами.

И мама взглянула на суккуленты на кухонном столе. Так и сейчас, Нила наверняка смотрит на дверь за кроватью Вокси.

Нила вздыхает.

– Вокси, пойми: всё, что я… и Коллектив делаем – для нашей же общей безопасности, и для тебя тоже.

Я слышу, как он смеётся.

– Хотя ты прав, – говорит она. – О реликвиях забудь. Они никому не принесли ничего хорошего. Имущество, которым люди владели на Земле, развивало в них жадность и эгоизм. Они не были счастливы. Несчастье приводило к конфликтам. Понимаешь?

– Да, Нила. Понимаю. – На этот раз она его не одёргивает. Неужели он верит, что из-за книги «Мечтатели» кто-то стал жадным или началась война?

– Ничто не должно помешать тебе защищать Коллектив. Однажды, возможно, нам с тобой придётся узнать гораздо больше, чем только можно мечтать. Даже в Коллективе бремя скрытой власти ложится на плечи избранных.

Я вспоминаю о неиспользованных когах в ящике стола.

– Но всем владеть знаниями опасно. Чтобы Коллектив процветал, знания нужно контролировать и передавать лишь немногим. И немногие должны служить Коллективу беспрекословно и безоговорочно, как зетты.

Наступает тишина.

– Но что будет потом, ведь зетты не вечны?

– Не беспокойся. Мы много лет работаем над новой творческой группой Коллектива. С определённой целью. Вскоре появятся дети почти твоего возраста. Они будут запрограммированы развивать науку и беззаветно служить Коллективу.

Что-то царапает пол, и, кажется, их разговор окончен.

– Давай избавимся от ненужных знаний и имущества, которые нас отвлекают, чтобы только видеть друг друга. Если мы будем видеть только друг друга, вокруг будет спокойно.

С ней трудно не согласиться.

– Пойдём со мной, – зовёт она. – У нас собрание, и я хочу, чтобы ты послушал. Так ты будешь учиться и всё поймёшь.

– Сейчас? А можно я начну учиться в другой раз?

Опять повисает неприятная тишина, и потом слышится:

– Хорошо, Канцлер.

Я слышу шаги, и всё стихает.

Она не права. Она так ловко жонглирует словами, чтобы подкрепить свои убеждения! Кто-то научил её так же, как она учит Вокси.

Если не убежать до их возвращения, то я всю ночь просижу в ледяной комнате в ловушке. При мерцающем свете миниатюрного солнца я на цыпочках иду к выходу, такому незаметному, без очертаний. Знаю только, что по бокам стены покрыты сувенирами с Земли, а на узкой двери ничего нет. Я ищу выключатель или крошечную дыру, как на другой стороне, но не нахожу ничего, кроме фотографий и документов.

– Ну где, где, – шепчу я.

Большинство людей отошли бы от стены и сосредоточились на поисках крошечной дыры. Но даже будь в комнате больше света, стена так завешана фотографиями, документами и картинами, что я бы замёрзла до смерти, ощупывая её по сантиметру.

Я прикидываю и наугад провожу пальцами по тому месту, где с другой стороны был замок. Над ним в пластиковом футляре висит бейсбольная карточка первой женщины-питчера в высшей лиге. Снимаю карточку – и вижу ту же самую круглую дырочку. Для моих пальцев она маловата. Я возвращаюсь к столу за голотаком, но там пусто. Тогда достаю бейсбольную карточку из пластикового футляра с именем владельца и сворачиваю в тонкую трубочку.

– Извини, – шепчу я, зная, что карточка для человека по имени Фостер Найлз была очень дорога.

Я опускаю её в дырочку, и дверь, скользя, открывается. Проползаю в пустую ячейку и опускаю карточку в ту же дырочку с другой стороны, закрывая дверь. Пока она закрывается, я раздумываю. Если вернуться за семейными реликвиями, то можно запросто попасться, а потом, зачем они будут нужны, если меня перепрограммируют и я всё равно ничего не вспомню. Я вылезаю из ячейки Вокси и заглядываю в пустую спальню Нилы.

Дверь из спальни Нилы в коридор закрыта. Я нажимаю на ручку, но она не двигается. Сбоку двери точно такая же панель, как и снаружи. Я вытираю со лба пот. Ну давай, работай! Нажимаю 2061 – никакого толку.

Вернётся Нила, и всё кончено. Если они выбрали 2061 – год, когда мы улетели, то… Трясущимся пальцем я набираю 2442, такой год должен быть сейчас. Нажимаю на ручку – щелчок – и дверь открывается. Я вылетаю из комнаты и через две секунды приближаюсь к открытому пространству корабля, затем, выпрямившись, уверенно иду прямо в центр главного этажа.

На полпути к лифту слышу голос Нилы. Собрание проводят недалеко от бывшего кафетерия, и у меня нет выбора, я иду прямо к группе людей у лифта, чтобы подняться к себе.

Нила стоит на подиуме спиной ко мне. Вокси сидит в первом ряду и провожает меня глазами, но из своей роли не выходит.

– Мы рассматриваем несколько вариантов, – говорит она. – Однако у планеты с приливным захватом для заселения есть некоторые ограничения. – Я иду дальше, не поворачивая головы. – Оптимальная, пригодная для жилья зона довольно специфична. У нас почти готов гербицид для ядовитой растительности.

Здорово. Главное – без паники.

Добравшись до лифта, я нажимаю на кнопку.

– Но тем не менее существует множество других препятствий, чтобы оставаться в этом регионе, – продолжает она. – Однако, если, несмотря на все наши усилия, их не удастся вскоре устранить, будем искать другую планету.

Моё сердце просто выпрыгивает из груди. Но как только мы окажемся на поверхности, меня мало волнуют планы Коллектива. Лишь бы улетели.

Я вхожу в кабину, нажимаю на кнопку шестого этажа и смотрю на дверь.

– И одно из препятствий – враждебные элементы, – продолжает Нила.

Дверь лифта закрывается.

– Встречаться с которыми у нас нет ни малейшего желания.

Вот это да! Они посылали нас к враждебно настроенным существам? Я тянусь к кнопке открытия двери…

– Во время вылазок удалось избежать первых…

Дверь закрывается, обрывая речь. Лифт поднимается. Но я услышала. Первые.

Первые кто? Я и не надеялась, что первый корабль достиг планеты.

Даже если и прилетел, под руководством Коллектива… Я даже не задумывалась о поисках на новой планете других людей.

Папа говорил, что пассажиры первого корабля построят в пригодной для обитания зоне жильё. А мы должны определить их место из космоса, с помощью снимков высокого разрешения. Иначе это всё равно что искать иголку в стоге сена.

Хочется прыгать до потолка. Только ведь через стекло увидят. Я хохочу и одергиваю себя. Потом понимаю, что никто не услышит. И хохочу громче, чем обычно, словно за все эти сотни лет.

Саган не столь велик, как Земля, но я потеряла всякую надежду на то, что специалисты по терраформированию планеты живы, не говоря о возможности, что они от нас недалеко.

Если первоприбывшие в зоне, пригодной для жизни, искать их можно годами… и долго давиться съедобными озёрными водорослями. Но если они там, ради Пушинки, Рыжего и Сумы я их найду, чего бы мне это ни стоило.

Лифт гудит и объявляет мой этаж, я вбегаю в спальню и перевожу дыхание. Соседи спят, как всегда, под храп Рыжего.

Я спешу в ванную, включаю освежитель воздуха и улыбаюсь во весь рот.

Вытащив кулон, вытираю его об одежду, снимая тусклый налёт, но он оставляет чёрные полосы. Я подношу кулон к свету, вспоминая слова Литы: «Соединяет разлучённых».

И кулон нашёлся, и новость узнала, что на Сагане могут быть другие люди… Говорят, сердце от счастья выпрыгивает из груди, моё же сейчас взорвётся.

Глава двадцать третья

На следующее утро я просыпаюсь раньше всех и скрываюсь в ванной. Зачёсываю волосы набок и делю на три части.

Ну вот. Теперь, с кулоном, я смогу поговорить с Литой. Для этого у меня есть всё. Чем скорее я создам гербицид, чтобы избавить планету от опасных растений, тем скорее Нила пошлёт нас проверить его в действии, и мы убежим.

Первоприбывшие, может быть, живы.

Я заплетаю тугие косички, чтобы не выскочила ни одна прядка.

Вхожу в спальню. Сума потягивается и зевает.

– Привет, Зетта-один.

– Привет, Су… Зетта-два.

Я скрежещу зубами, выговаривая дурацкое, данное Коллективом имя, вспоминая слова Нилы перед тем, как погрузить Суму опять в стазис.

«С усовершенствованной загрузкой она будет Зеттой-два всю оставшуюся жизнь». Это долго не протянется, Сума.

Сума натягивает комбинезон.

– Какое у тебя задание сегодня?

– Ой, да просто сбросить листья с растений, – шучу я. – А у тебя?

Она садится в кровати.

– Мне нужно создать топливо для корабля.

Я размышляю об упомянутых Нилой препятствиях и полёте на другую планету. Им для этого необходимо топливо? Как скоро всё это случится?

– Зачем? – спрашиваю я, может, ей намекнули о причине.

Сума пожимает плечами.

– Просто делаю то, что просит Коллектив.

Мне нужно работать быстрее.

Рыжий вмешивается монотонным, как у Брика, голосом.

– Я буду работать над кислородной смесью для дыхания.

Пушинка встаёт и одёргивает комбинезон.

– А я готовлю наномедикаменты для нормального функционирования организма, чтобы они дышали чистым воздухом, что невозможно без здоровой дыхательной системы.

Я хихикаю и натягиваю ботинки.

Пушинка садится рядом со мной.

– Мне так понравилась cuento про стариков и блестящие драгоценные камни, Зетта-один. Особенно концовка, когда они жили у реки и сажали зерно и фруктовые деревья, а дети из соседних городков приезжали побегать и поиграть в садах.

Она вздыхает.

– Я бы хотела как-нибудь посмотреть на сад.

Я быстро поворачиваю голову. Это большая добавка к истории, но я знаю, что не упоминала о детях, бегающих или играющих в садах.

Рыжий подхватывает.

– Мне понравилось, как старики помогают бедным и бездомным после страшной пандемии.

По спине у меня бегают мурашки. Вот уж о страшной пандемии из двадцатых годов я точно ничего не говорила. Значит, они помнят о событиях с Земли, и это здорово. Но чутьё подсказывает, что лучше бы они вспоминали об этом, когда мы окажемся на Сагане.

Я подношу палец к губам и смотрю в глаза каждому.

– Тсс.

Они все смотрят на меня. Может, это мой последний шанс. Я понимаю, чем рискую, но…

– Когда нас пошлют на очередную вылазку, вы все должны следовать моим указаниям. Если послушаетесь, обещаю рассказать вам столько cuentos, сколько захотите.

– Почему? – спрашивает Сума.

– Не спрашивайте, – уверенно говорю я. – Так сказал Коллектив.

Я знаю, что утверждение довольно туманное, но так ответил бы член Коллектива.

Пушинка и Рыжий кивают, но Сума уставилась на меня, словно мои слова кипят в её голове.

Рыжий тихонько смакует услышанное.

– Гм, больше cuentos…

– Я согласна! – улыбаясь, выпаливает Пушинка. – Буду выполнять твои указания.

Она встаёт, руки по швам.

– Ради Коллектива.

Сума хмурит брови.

– Разве Коллектив не предупредил бы нас, если бы была смена командира?

Вопрос каверзный. Но если я создам гербицид, через день мы будем на Сагане. Риск того стоит.

Сердце колотится быстрее, и я смело поворачиваюсь к Суме.

– Канцлер кое о чём попросила меня в частной беседе.

Я думаю о пещере.

– Я должна отвести вас на перспективное место поселения, чтобы проверить его безопасность. Пока распоряжение нельзя предавать огласке, чтобы лишний раз не обнадёживать. Но если мы преуспеем, то принесём большую пользу Коллективу.

Сума хмурится.

– Если хочешь больше cuentos, то придётся согласиться.

Рыжий поджимает губы.

– Я согласен.

Пушинка садится на корточки и с надеждой смотрит на Суму.

– Зетта-два, пожалуйста.

Возможности убежать больше может не представиться. Я не позволю Суме влиять на остальных. Я поднимаю подбородок, вспоминая, как Вокси разговаривал с мужчиной в лифте.

– Если ты, конечно, не сомневаешься, что решения Канцлера самые лучшие для выживания Коллектива.

Сума не отвечает, а старательно заплетает волосы. Когда она заканчивает, то глубоко вздыхает.

– По-моему…

Дверь открывается и входит Брик, сцепив руки на поясе.

– Эксперты Зетта, – цедит он синюшными губами. – Прошу.

Мы следуем за ним на главный этаж за дневным рационом.

Как всегда, я беру плитку биохлеба с подноса у того же парня. И как всегда, он меня не узнаёт.

Как обычно, производственный конвейер создаёт для Коллектива еду.

Я бы подкралась к запасам готового биохлеба и утащила побольше, но на этом этапе рисковать нельзя. Одни чинят чистые, нетронутые комбинезоны, другие трут уже сияющий пол. И, словно крохотные пылинки, сверху свисают на ремнях люди, чистящие потолок.

Любители поболтать всё так же кучкуются в сторонке. Я снова подбираюсь поближе. Теперь без Глиш, Рыба и другие скучно обсуждают одно и то же.

Команда зетт справляется с дневным рационом менее чем за минуту.

Я вспоминаю, сколько времени наша семья проводила за кухонным столом. Мама медленно потягивала кофе и раскачивалась на стуле, решая кроссворд. Хавьер взахлёб тараторил о новом мультяшном персонаже генетической банды или минут десять спорил с папой, что, если засунуть палец в нос подальше, можно добраться до мозга. Все это несравнимо с заглатыванием биохлеба за каких-то сорок пять секунд.

Мы следуем за Бриком к лифту и в трюм.

– Большой день… большой день, – повторяет он.

День гораздо значительнее, чем думает Брик.

Если я закончу работу с дефолиантом безо всяких подозрений и Сума не передаст Ниле то, что я им сообщила, то через двадцать четыре часа мы ступим на Саган навсегда. Двери открываются, и трюм гудит от призрачных креветок.

Словно в причудливом танце, пустые капсулы передвигаются из центра трюма, а их место занимают металлические ящики для выгрузки. Капсулы, одна за другой, словно белокаменный забор в саду, выстраиваются по периметру. Бочки с мерцающим зелёным стазисным гелем воткнуты через каждые четыре капсулы, будто напоминание, что при необходимости их можно использовать. Интересно, насколько близко Нила подошла к созданию нашей замены. Еда бурлит в желудке, как кислое молоко.

Брик ведёт нас мимо мигающего синей подсветкой пустого продовольственного склада. Мы идём мимо суеты к тишине лабораторий.

– Зетта-два, – кивает он в сторону комнаты. – Вам помощь нужна?

Сума усмехается и поднимает брови.

– Нет.

Клянусь, она по ходу переглянулась с Рыжим, закрывая за собой дверь.

Брик одобрительно кивает.

– Ну что ж. Следующий, – говорит он, углубляясь в лабораторный отсек.

Когда мы оставляем Рыжего, Брик хлопает в ладоши и бормочет:

– Теперь можно приступить к работе.

Пушинка обгоняет нас с Бриком. Она резко сворачивает влево в лабораторию, где на столе уже собрана коллекция наноматериалов. Каждый камешек помещён в свою чашку Петри рядом со спектрометром. Она машет высоко поднятой рукой и закрывает за собой дверь.

– Ах!

Брик отшатывается от захлопнувшейся перед его носом двери.

Мы с ним продолжаем путь в дальний угол лабораторного отсека.

– Говорят, вы испортили мой сюрприз.

У меня сжимается сердце. Я откашливаюсь.

– Сюрприз?

– Канцлер рассказала, что вы уже познакомились с Эпсилон-пять.

– А-а, да, – запинаюсь я. – Не вытерпела. Простите.

– Ну с партнёром вам повезло. Он очень способный.

Теперь мне ещё любопытней, кем старый учёный был на Земле. Уж Брик наверняка знает.

Брик открывает дверь. Но Эпсилон-пять там нет. В лаборатории пахнет горелым. Тихо гудит центрифуга, потом замедляет ход и останавливается.

Термостат установлен на тридцать семь градусов Цельсия, слишком высокая температура, что не имеет смысла для гербицида, предназначенного убить растительность на Сагане для терраформирования. Такую задержку я не могу себе позволить, я быстро подхожу к прибору, и сенсор гудит, когда я переключаю его на тридцать градусов. Понимаю, что это не по вине Эпсилон-пять. Он не в курсе, что я спешу. И я должна его оставить здесь, отчего у меня душа не на месте.

– Ого, похоже, вы здесь как дома. Вам нужна моя помощь? – спрашивает Брик.

Я отмахиваюсь от него, как от назойливой мошки, прогоняя, как и остальные. Он вздыхает и садится на скамейку у двери.

– Вам что-то нужно? – спрашиваю я.

– Нет, нет, – отвечает он. – Коллективу нужны новости.

– Конечно.

Он будет следить за каждым моим движением, но это ничего не меняет. Я сделаю всё, что мне нужно. К тому же я на девяносто девять процентов уверена, что он понятия не имеет, чем мы занимаемся.

Пользуясь возможностью проверить слова Нилы о воде, исследую взятые мной образцы. Поместив один образец в пустую центрифугу, я анализирую частицы. Для другого распечатываю набор для тестирования. Через час я знаю, что в воде содержится неизвестный паразит, похожий на криптоспоридию, зато нет тяжёлых металлов. Я фильтрую воду через соломинку и легко устраняю паразита. Потом тестирую частицы и осадок – не что иное, как песок, – отфильтрованные с помощью соломинок вода полностью пригодна для питья.

И я знаю, как использовать озёрные водоросли. Открываю верхний ящик стола, конечно же, там кремниевая зажигалка. Невероятно, но на корабле, напичканном новейшими технологиями, пролетевшем через всю галактику, используются те же зажигалки, которые были в моей школьной химической лаборатории для седьмого класса.

Я хватаю пару зажигалок и несколько запасных кремней и быстро прячу в карман.

Я начинаю кипятить в пол-литровой мензурке суп из водорослей. Когда он прокипел достаточно долго, чтобы убить криптоспоридию, я отворачиваюсь от Брика и пинцетом вынимаю маленький кусочек. Закрыв глаза и быстро прочитав молитву, кладу в рот и жую. Он немного скользкий, и это не суп из кактуса, но всё же лучше биохлеба.

Я похлопываю по карману с зажигалками, чувствуя, что получила две необходимые вещи. Еду и огонь. Я мысленно выбрасываю вверх кулак и, приступая к гербициду, решаю провести день, определяя, как избавиться от того, что может нас убить. Но, открыв холодильник, где лежали образцы листьев с красной каймой, вижу, что их нет. Я поворачиваюсь к Брику.

– Моя листва пропала.

Он поднимает брови.

– Ваша листва?

Я сразу понимаю ошибку.

– Остальные образцы на месте, но не те, которые нужны в первую очередь.

Он кивает.

– Кажется, ответ даст Эпсилон-пять.

Я улыбаюсь.

– Конечно.

Но на сердце появляется тяжесть.

– Я начну с других образцов.

Я размышляю, какой гербицид сработает и на безвредном травяном покрытии, и на «слоновьих ушах». Конечно, в лаборатории полно гербицидов: дихлорфеноксиуксусной и трихлорфеноксиуксусной кислот. Вполне достаточно, чтобы уничтожить на Сагане всю растительность и животный мир. Но химикаты в этих дефолиантах уничтожают рыбу, млекопитающих и людей. Как и те химикаты, которые входят в «Эйджент оранж». Очевидно, Коллектив не совсем против реликвий и земных вещей.

Вместо того что может нам навредить, я смешиваю поверхностно-активное вещество, хлористый натрий и разновидность уксусной кислоты – жидкость для мытья посуды и уксус. Он, может, и не молниеносно действует, как бы хотелось Ниле, но вполне успешно ограждал мамин ягодник от нашествия соседской хосты, убьёт и малую и крупную листву, но не загрязнит ни воду, ни почву Сагана.

Я кладу образцы листьев травы в чашечки Петри и брызгаю на каждый безопасным для окружающей среды зельем.

Уже вечер, поздно, и я проделала половину работы, когда входит Эпсилон-пять. Он улыбается.

– С возвращением.

Он, шаркая, подходит к рабочему столу, одна нога слегка вывернута, как у деда после инсульта. Он уже переоделся, только на голове лабораторные очки.

– Спасибо, – улыбаюсь в ответ я и ставлю перед ним уже отмирающие образцы растений.

– Трихлорфенокси…

– Не понадобилась, – улыбаясь, отвечаю я.

Я показываю ему, что входит в состав.

– При таком раскладе Коллектив, ничего не опасаясь, может быстро заселиться на эту территорию.

Он кивает.

– Молодец, Зетта-один!

Брик встаёт.

– Значит, работа завершена?

– Конечно нет, – отвечает за меня Эпсилон-пять. – Нужно провести контрольную проверку и вычислить несколько разновидностей.

Я вручаю Эпсилон-пять колбу Эрленмейера, и он спешит на противоположную сторону скамьи, словно мы читаем мысли друг друга.

Он смотрит на Брика поверх ширмы.

– На это нужно время.

Он прав. На это требуется время. Но, похоже, Брик его раздражает, мы могли бы крепче подружиться, чем мне показалось сначала.

Брик вздыхает.

– Пойду проверю, как там остальные, и вернусь.

Он выходит из лаборатории.

И словно проработав лет двадцать вместе на конвейере, мы с Эпсилон-пять отрезаем образцы, готовим чашечки Петри, не объясняя друг другу, что делаем и что будем делать дальше.

И только иногда он хватает себя за руку, чтобы остановить тремор.

Через несколько минут он выглядывает из-за ширмы.

– Вы знаете, вчера нас посетила Канцлер.

Я вспоминаю, какой был красивый вид на планету, но у Брика возникнут подозрения, если мы откроем окно, когда должны заниматься работой.

– Я размышлял…

– О чём?

– А вы видели каких-нибудь других существ помимо водяных бабочек?

Он улыбается, а у меня сердце не на месте. Если кто и заслуживает посмотреть на жизнь Сагана, так это он.

Я улыбаюсь в ответ, и он возвращается к работе.

– Ну да был там один мохнатый парнишка с круглыми ушами, – говорю я, понимая, что он не поймёт термина «мини-шиншилла».

Я поднимаю резиновую грушу.

– Примерно такого размера.

И вижу его щербатую усмешку.

Потом поднимаю резиновую пробку.

– А уши вот такие.

Он смеётся.

– По-вашему, он опасен?

– Я не видела на планете ни одного опасного животного, – отвечаю я.

Его голос мрачнеет.

– Вообще никакого?

– Пока никакого, – честно отвечаю я.

– Гм.

Он продолжает рвать образцы для контроля.

– Он бегает, – продолжаю я. – ест листья и набивает маленький круглый живот, кроме…

Я показываю на то место, где лежали образцы красных листьев.

– Кроме, конечно… Вы не знаете, куда делись образцы из того холодильника? Нам нужно их протестировать.

– Ой, я забыл сказать. Коллектив решил, чтобы я их использовал, чтобы создать кое-что другое.

Я вздрагиваю, не понимая, почему он использовал все до последнего листа самого смертельно опасного растения в истории галактики, чтобы испытать гербицид. Он, наверное, оговорился, сказав «создать», а не «протестировать».

– А вы уже закончили?

Он выдыхает, широко раскрыв глаза.

– Ну да. Это недолго. Правда, работа опасная, но вытяжку сделать легко.

– Вытяжку? – выпаливаю я, надеясь, что он перепутал. – Может, вы хотели сказать «уничтожить». Протестировать гербицид?

Я размышляла об установке термостата, когда вошла. Установка на выращивание. У меня застывает лицо.

– Нет. Канцлер дала чёткие указания, – сообщает он. – Создать яд с коротким периодом действия, переносимый по воздуху. Быстро поражающий, но делающий воздух безопасным для человека. Они, очевидно, нашли жизненный источник, представляющий угрозу для Коллектива. Существо такое опасное, что они откладывают другие задачи, чтобы создать смертельный яд.

Земля вдруг уходит у меня из-под ног, будто я в невесомости, оторванная от окружения. Радуясь в лифте, что первоприбывшие близко, я упустила из виду стремление Коллектива уничтожить врагов.

– Что же мы наделали? – шепчу я и ставлю колбу, пока не выронила из дрожащей руки.

Но я понимаю, что мы наделали.

Они наверняка точно знают расположение первого корабля. И, когда вернёмся на поверхность, если сбежим и их найдём, что остановит Коллектив от отравления нас всех?

Что же делать? Найти яд, который приготовил Эпсилон-пять, и попытаться обезвредить. И сделать это до завтрашнего ухода.

– Я провёл целую единицу времени, помогая им с настроением, – Эпсилон-пять кивает на тоник. – Мне хотелось, чтобы на планете их не подстерегали опасности.

Я размышляю о том, что я знаю о Коллективе. Они боятся. Они уничтожат всё, что может причинить им вред. Но они ещё не знают, способны ли их кожные фильтры…

– Погодите. – До меня вдруг дошли его слова. – Вы им помогаете целую единицу времени?

По спине и по голове бегут мурашки. Если Эпсилон-пять перепрограммировали, я знаю, что врать он не может. А это значит, что его вывели из стазиса…

– Более семидесяти лет назад? – шепчу я.

Если Эпсилон-пять здесь так давно, значит, он был моложе меня, когда его вывели из стазиса.

– Как я уже объяснял, – говорит он, – когда мы начинали работу, в живых были ещё несколько Дельт. До них эти обязанности для Коллектива исполняли Гаммы.

Я медленно втягиваю воздух и закрываю глаза. Всех детей поместили в стазис в тот же день, что и меня… Всю жизнь они не помнили ни о доме, ни о Земле, ни о семье. Если их сразу не выбросили. У меня дрожат губы.

Эпсилон-пять кладёт образец в термостат и возвращается. Снимает очки и перчатки и кладёт их на стол.

Под ярким светом лабораторных ламп у него на руке темнеет коричневая метка. Что-то в этом пятне до боли знакомо. Я наклоняюсь ближе. На левом большом морщинистом пальце – созвездие родинок.

Покачнувшись, я хватаюсь за край стола. Эпсилон-пять спешит протянуть мне руку.

– Позвольте вам помочь.

Я беру его за руку и падаю на стул. Прижимаю к себе и глажу пальцем метку, как тысячу раз в прошлом.

Я дрожащим голосом называю его имя, которое не произносилось вслух несколько столетий.

– Хавьер?

Глава двадцать четвёртая

Эпсилон-пять, мой брат, склоняет голову набок.

– Не понимаю.

Я судорожно всхлипываю, вытираю слёзы и смотрю в сторону.

– О Боже.

И снова поворачиваюсь к нему. Несмотря на то, что сделали с его разумом, за морщинками и сединой я узнаю брата.

– Зетта-один? Что с вами? – говорит он мягче, а взгляд такой же, как много лет назад, когда я ушибла ногу о его кровать.

Теперь над карими глазами Хавьера, помутневшими с возрастом, нависают набухшие веки. Он смотрит в сторону складов.

– Я позову на помощь.

– Нет, – говорю я. – мне просто надо передохнуть.

– Хотите тоника?

Он шаркающей походкой направляется к полкам с красными, зелёными, синими и золотистыми бутылками.

У меня перехватывает дыхание. Он старше дедушки, когда тот умер.

Я, не веря своим глазам, наблюдаю, как он дрожащей рукой наливает в чашку из бутылки красный тоник, и хочу попросить, чтобы не спешил, когда он бросается через комнату обратно.

Выдвинув табурет, он садится рядом со мной.

– Вызвать врача?

Я отодвигаю тоник.

– Эпсилон-пять, а вы помните, как сюда попали? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Он говорит медленно, как Лита, когда вспоминала детские годы.

– По решению Коллектива нас вывели из стазиса, рассчитав время, когда мы принесём наибольшую пользу, так же, как вы и другие зетты. Но…

Он вздыхает.

– Другие эпсилоны постарели.

Он стискивает руки и наклоняется.

– Никого не осталось.

Сума, Пушинка, Рыжий и я – последние.

Мне хочется видеть Хавьера, который обещал быть моими глазами. Который сделал бы для меня всё, как и я для него.

Теперь я понимаю, что имела в виду Лита, говоря «кровь кипит». Даже если Хавьер ничего не вспомнит, я не оставлю его здесь умирать на службе у этих людей.

Вытерев лицо рукавом, я спокойно говорю:

– Эпсилон-пять.

Он протягивает мне тоник, словно не знает, чем ещё помочь. Я беру чашку и ставлю на стол. Так хочется его обнять или встряхнуть, или крикнуть ему – напомнить, кто он. Гербицид готов, Коллектив отправит нас на поверхность, как только утихнет ветер.

– Вы знаете, что завтра мы отправляемся на Саган?

Даже если Хавьер не может расти вместе со мной, нужно как можно лучше использовать оставшееся нам время, чтобы побыть вместе.

– Да, – отвечает он. – Опять на разведку. Жду не дождусь ваших впечатлений…

– Мне понадобится ваша помощь.

Он широко раскрывает глаза.

– Моя?

– Да. И нечего бояться.

– А я и не боюсь. Я сделаю всё, чтобы услужить Коллективу.

Он качает головой.

– Но на планету не пойду. Канцлер чётко указала, мои услуги необходимы здесь.

Я откашливаюсь, чтобы голос не дрожал.

– Я согласна, мы всеми силами должны служить Коллективу. И я объясню Канцлеру, зачем вы мне нужны в тестировании гербицида.

Но что хорошего, если его пошлют на Саган, а Коллектив выпустит яд и всех убьёт?

– Я подумала…

Он наклоняется.

– Да?

Сомневаться некогда. У меня мало времени, чтобы обезвредить яд.

– А куда вы поместили яд?

Он вопросительно наклоняет голову.

– Чистое любопытство, – отвечаю я.

Он кивает.

– Я поместил его…

Дверь распахивается. Входят Нила и Брик.

Они проходят в лабораторию, а мы с Хавьером вытягиваемся по струнке.

– Гербицид почти готов? – спрашивает Нила.

– Да, – отвечаю я, опережая Хавьера.

Если он скажет что-то невпопад, всё погибло.

Она улыбается.

– Вы оба справились с задачей так быстро, как я и ожидала.

– Есть одно «но», – добавляю я и киваю туда, где лежали листья с красной каймой. – Я, кажется, смогу улучшить яд, созданный для вас Эпсилоном-пять.

Нила смотрит на Хавьера.

– Зетта-один, вы хотите сказать, что работа Эпсилона-пять несовершенна? – спрашивает Брик.

Хавьер смотрит мимо них в трюм, явно пытаясь определить, что не так.

Я подхожу к ним. Мне не нравится, как Нила смотрит на Хавьера.

– Нет-нет, – быстро отвечаю я. – Я уменьшу время распада и одновременно в десять раз увеличу силу.

Нужно выиграть время, чтобы сообразить, как обезвредить яд.

Нила медленно идёт мимо нас к пустой стене, за которой прячется окно.

Она нажимает на кнопку, и стена скользит в карман. Лабораторию наполняет золотистый свет.

– Но яд Эпсилона-пять уже готов к применению, – говорит она, глядя на поверхность Сагана.

– Да, – подтверждаю я. – Но пока он будет действовать, ни один человек довольно долго не сможет поселиться на планете.

Нила замерла, скрестив руки на груди. Все молчат. О чём она сейчас думает?

Я нерешительно делаю в её сторону шаг, словно приближаюсь к тигру.

– Уменьшив время распада, вы сможете намного раньше высадиться на планете, – продолжаю я, надеясь, что она не устоит. – А с увеличением силы не только не уцелеет ни одно животное на много километров, но действие будет почти мгновенным.

Она глубоко дышит, поднимая и опуская плечи.

Брик становится с ней рядом.

– А не подождать ли нам результатов влияния на кожные фильтры Лена… Они скоро будут готовы. Может, и яд совсем не нужен, если придётся улететь.

Нила смотрит на Саган.

– Даже если мы улетим, кто скажет, что Коллективу в будущем не понадобится эта планета?

Она поворачивается и смотрит Брику в глаза.

– Лучше избавиться сейчас от всех угроз, даже если планета будет за много единиц времени от нового места.

Папа был прав. Чтобы добиться своих целей – избежать голода, войн, – они не побрезгуют никаким злом.

Следующие слова я произношу как можно убедительнее, подражая монотонной речи членов Коллектива:

– Мне понадобится доступ к запасу яда, чтобы внести изменения.

В глазах у меня все плывёт, словно мы на полном ходу развернулись на аэрокаре.

– Для Коллектива.

В комнате тишина, только слышится гул центрифуги.

Наконец Нила кивает Брику, и тот выходит.

Я показываю на гербицид, который она просила приготовить: смесь моющего средства, соли и уксуса.

– Это средство мы для вас создали, – говорю я, включая Хавьера, чтобы она не считала его бесполезным. – Оно очистит большую часть территории за несколько дней.

Брик возвращается и вручает мне металлический поднос, наполненный крохотными склянками с ярко-зелёной жидкостью того же цвета, что и ядовитые листья. Он ставит его на лабораторный стол.

– Наверное, я неправильно установил термостат, – бормочет Хавьер.

Не могу же я ему сказать, что этот яд самый смертельный из когда-либо созданных человеком, но, когда мы отсюда выберемся, скажу, насколько он гениален. Хотя и чуть не покончил с человечеством. Откуда ему знать, что «опасные существа», от которых они хотят избавиться, такие же пассажиры корабля, как мы и наши родители.

– Эпсилон-пять?

Нила касается его щеки. Я подавляю желание сбросить её руку.

– Да, Канцлер? – тихо отвечает он.

– Вы считаете себя полезным?

Она шепчет ещё тише, чем он, но у меня от этих слов кровь стынет в жилах.

Хавьер морщит лоб.

– Ну…

Он колеблется.

Я думаю о Бене, о том, как первые дежурные так давно выбросили его в космос, когда он перестал «быть полезным». Я вклиниваюсь между ними и смотрю на Нилу.

– На самом деле ошибка моя. Я изменила температурные условия.

Нила наклоняет голову.

– Брик меня видел.

Нила поворачивается к Брику, и он таращит глаза.

– Ну да, Зетта-один настаивала, что установка неправильная.

Нила делает глубокий вдох, наклоняет голову, вроде принимая объяснение.

– Понятно. Ваш мозг учится напрягать мускулы.

– Да, Канцлер. Точно.

Я откашливаюсь.

– Мозг с каждым днём работает всё чётче. Я хотела бы вас попросить, чтобы Эпсилон-пять сопровождал меня завтра на Саган. У нас отличная команда. Мои знания и его опыт.

Я оглядываюсь, когда Хавьер хватает себя за руку, чтобы она не дрожала, потом сдвигает яд на противоположную сторону стола с дефолиантом. Он толкает поднос, и склянки звенят.

У Хавьера дрожат руки, а у меня голос, и я ничего не могу поделать.

– Его помощь послужила бы на благо Коллектива.

Она косится на меня.

– Что-нибудь ещё нужно…

С другого конца стола эхом доносится звон, потом грохот.

Мы все смотрим на подставку с опрокинутыми пробирками, и у меня перехватывает дыхание.

У меня мелькает мысль: вот и конец всему кораблю. Потом облегчённо выдыхаю, увидев пузырьки пролитого моющего средства.

– Прошу прощения, – извиняется Хавьер, наклоняясь и поднимая стекло от моего гербицида.

Он не облегчает моей задачи. Надо увести его с этого корабля. Брик откашливается.

– Канцлер, Коллектив ждёт, чтобы обсудить нашу стратегию.

Он косится на ярко-зелёный яд.

Каким бы ни было их «обсуждение», оно наверняка включает их планы, и мне бы не мешало быть там. Как, однако, быстро всё пошло не так?

Нила с каждым вдохом раздувает ноздри.

– Надеюсь, в течение дня улучшенный вариант будет готов.

Она поворачивается и нажимает на кнопку на стене, закрывая окно и пряча золотистый свет солнца Сагана и спутников за стену.

Нила выходит из лаборатории. Брик идёт за ней.

Я спешу к Хавьеру и сметаю разбитое стекло со стола в контейнер для мусора. Кроме звяканья осколков в комнате тихо. Мне так жаль, что я, хоть на секунду, заставила его усомниться в себе и думать, что от него не столько пользы, как от других.

– Вы на самом деле знаете, как увеличить силу? – спрашивает он.

Я не могу сказать ему правду.

– Эпсилон-пять, – говорю я.

– Да?

– С этого момента я сама буду разговаривать с Канцлером.

Он растерянно смотрит на меня, приоткрыв рот.

Самой противно, но приходится защищать его, как могу.

– Так… Так лучше для Коллектива, – говорю я то, что он примет.

А сама прикусываю щёку. Это всё ради него, но у меня мало времени. Я должна нейтрализовать яд, и свидетели мне не нужны.

– Знаете, – нерешительно намекаю я. – Я бы поработала в одиночку: надо же сделать новый гербицид вместо пролитого.

Он смотрит на разбитые склянки.

– Вы правы.

Он встаёт, у него хрустят колени.

– Старость не радость, – улыбается он. – Я на вас полагаюсь: надеюсь, вы подскажете, чем я могу быть полезен Коллективу.

И неторопливо выходит из комнаты.

Я смотрю ему вслед, и к горлу подкатывает комок. Всё во мне кричит: беги за ним, обними, пожалей. Но у меня нет времени. Вот закончу необходимое, остаток его жизни буду заглаживать свою вину.

Я спешу к лабораторному столу и кладу руку в перчатке на склянку. Этому яду ничего не стоит убить меня десять тысяч раз.

Я снимаю защитные очки и просматриваю полки в поисках средства обезвреживания токсического вещества. Ответ один – разбавить. Но на корабле не хватит воды, чтобы нейтрализовать такой концентрированный яд. Нужно несметное количество воды и кислорода.

«Гель постоянно сохраняет ткани, удаляя стареющие клетки и отходы. Он не только обеспечивает питание и кислород, необходимые организму для длительного пребывания в стазисе, но лидокаин в его составе подавляет чувствительность нервных окончаний, доводит температуру до комфортной после пробуждения».

Если самое действенное противоядие – разбавление, лучше химиката, предназначенного для постоянного добавления воды и кислорода в течение сотен лет, не найти.

Раз уж начала дело, назад ходу нет. Как бы то ни было, завтра мы должны покинуть корабль, прежде чем они обнаружат, как я сорвала их план. Уверенно шагая по трюму корабля, я прохожу мимо суетливых рабочих, не удостаивающих меня взглядом. Подойдя к ближайшей бочке, рядом с пустой капсулой с непрерывно мигающей оранжевой подсветкой у надписи: «Фу Джи Ру», я переливаю в банку около литра зелёной жижи и возвращаюсь в лабораторию. Я спешу, зная, что собрание Нилы уже началось, и, заперев дверь, ставлю гель рядом с ядом. И надеваю защитный костюм и новые перчатки.

Пальцы дрожат. Я быстро, пока никто не вломился меня допрашивать, добавляю стазисный гель в каждую склянку. Потом бегу в соседнюю лабораторию за токситестером. Опускаю его в первую склянку. Экран показывает: летальность 50 процентов при концентрации 0.001 нанограмма на килограмм. Прибор снова мигает, пересчитывая показания: «летальность 50 процентов при 0.0015 нанограмма на килограмм».

Процесс идёт, доза, смертельная для половины тестовой выборки, возрастает, а значит, яд слабеет. Я жду ещё несколько томительных минут.

«Летальность 50 процентов при концентрации 0, 003 нанограмма на килограмм».

Стазисный гель делает своё дело…

– Да что ж так медленно, – шепчу я, напрягая извилины.

Пероксид калия? Бутылка стоит прямо передо мной на полке среди других химикатов. Логично, что на корабле есть отличный производитель кислорода, который использовали ещё первые астронавты. Но риск слишком велик. Порошок взрывоопасен и с ядом его лучше не смешивать.

Я осматриваю лабораторию и вижу стандартную кислородную форсунку внутри перчаточного бокса. Быстро не получится, но это лучший выход из положения. Кислород шипит, когда я поворачиваю вентиль. Аккуратно помещаю флаконы внутрь и герметично закрываю бокс.

Прислонив голову в маске к плексигласовому окну, я просовываю руки в перчатки и снимаю крышки с яда. Выключаю свет в блоке и перевожу стекло в режим непрозрачности, скрывая то, что внутри. Я останавливаюсь у двери и надеюсь, что, когда вернусь с проверкой, летальность будет нулевой.

Глава двадцать пятая

Так же, как и в ночь вечеринки, креветки-призраки собрались в своём тонкокожем великолепии в общем зале.

В дальнем конце на сцене Канцлер Нила кажется отсюда такой маленькой, но пугает не меньше.

На полпути к Ниле, на столе размером с мою спальню на Земле, дома, струится трёхъярусный радужный водопад тоника. Разноцветные тоники текут тонкой струйкой в стаканы внизу. Самый нижний ряд едва успевает наполниться, как стаканы подхватывают люди. Парнишка, раздающий по утрам биохлеб, постоянно начеку: подставляет пустую тару. Несмотря на то что люди рассредоточены по кораблю, народа на этом этаже собралось очень много.

За Нилой виднеется спроецированное золотисто-фиолетовое небо Сагана. С горы льются трёхъярусные водопады, которые я видела на планете. И тут я понимаю странное праздничное украшение с тоником. Высоко на потолке попеременно мигают слова: «Жертва», «Обязательство», «Согласие».

Нила машет руками, и через мгновение нас окружает природа Сагана, точно так же, как на вечеринке мы стояли среди Земли, Луны и кометы Галлея. Пространство белой комнаты заполняют леса колышущихся деревьев и рябь бирюзовой воды озера, будто мы на поверхности планеты. Время от времени возникает сбой из-за некачественно снятой дронами плёнки.

Мужчина наклоняется, чтобы погладить мини-шиншиллу. Женщина из компании общения за завтраком наклонилась у края озера, наблюдая за пурпурным свечением роя водяных бабочек там, где обычно бледный пол. Даже эту виртуальность Коллектив не заслуживает.

Нила машет перед собой худой рукой, и пальцы проходят через спроецированный гигантский лист «слоновье ухо».

– Добро пожаловать, Коллектив. Я с радостью объявляю наши планы.

Значит, я не опоздала. Я спешу вперёд, протискиваясь сквозь сеть людей, прячась по пути. Вижу Рыбу-молот, продвигаюсь вперёд и останавливаюсь за его спиной.

Я пока не могу сказать с уверенностью, уничтожила ли яд. И вообще не уверена, смогу ли убедить Нилу отпустить Хавьера со мной на Саган.

– Как только мы прибыли на планету, возникло беспокойство.

Однако по её голосу не скажешь, что она волнуется.

– За долгое путешествие физическое состояние Коллектива подверглось риску. Изменения, внесённые в генетическую структуру нашими предшественниками, были сделаны для защиты организма. Мне сейчас сообщили, что мы потеряли одного члена Коллектива после исследования планеты, – прозаично сообщает она о Лене.

Рыба-молот склоняет на мгновение голову, потом глотает успокоительный коктейль. Когда он поднимает голову, лицо его совершенно ничего не выражает.

У меня же сердце трепыхается, словно я выпила много Литиного какао. Я уже понимаю, что это значит. Если Лен умер, планета для них не безопасна. Они здесь не останутся. Но, как сказала Нила, они подготовят планету для будущего. Времени у меня в обрез, меньше, чем предполагала.

– Причину мы установили: неожиданная реакция кожных покровов на излучение более близко расположенного к поверхности планеты солнца-карлика. Но разочаровываться рано. Придётся лишь временно скорректировать планы, пока мы не перенастроим кожные фильтры, чтобы вернуться.

За спиной Нилы на голограмме появляется полупрозрачная отметка, похожая на кружок прицела. Она переходит к цели, мерцающей точке ниже водопада.

– Дроны-разведчики точно определили местонахождение обитаемого поселения.

Моё сердце готово выскочить из груди. В зале раздаются шёпот и редкие аплодисменты. Человек передо мной указывает прямо на цель под самым маленьким водопадом. Образовавшаяся брешь в прикрытии как раз в поле зрения Нилы. Я приседаю немного ниже.

– Понимаю ваше смятение, – продолжает она, – мы хотели избежать встречи с врагами. Цель не изменилась.

Она держит маленький куб, улыбаясь, словно это какой-то чудесный прибор в рекламном ролике.

– Однако…

Свет падает на кубик.

– Прежде чем уйти, мы обеспечим спокойствие, убрав любую возможность будущей войны.

Как в Башне ужаса в Диснейленде, кажется, что земля уходит у меня из-под ног. В кубике мерцает склянка со страшным зелёным ядом.

Я силой воли заставляю себя успокоиться, надеясь, что контейнер воздухонепроницаем. Откуда она его взяла? Одной склянки достаточно, чтобы уничтожить всех на корабле, не говоря уже о специалистах по терраформированию, меня, Хавьера, других детей, если я не уничтожу яд.

Но в лабораторию назад не пробраться, не выдав себя.

– Если Коллектив и вернётся когда-то на эту планету, это случится после корректировки защитных фильтров кожного покрова. На это может потребоваться несколько единиц времени, но мы сделаем всё возможное, чтобы поселение принадлежало только и только Коллективу. Остановить тех, кто разрушит планету, как они поступили с собственной, значит оказать любезность человечеству. Новый исток!

– Новый исток! – гудит в ответ толпа.

И это говорит та, которая не рискует… Я выхожу из толпы, как белая ворона, и неловко машу, привлекая внимание.

Взгляд бледных глаз Нилы мгновенно устремляется ко мне.

– Извините.

Она сходит со сцены и, небрежно держа склянку, направляется ко мне. Я медленно со свистом выдыхаю сквозь зубы. Нила с любопытством в глазах приближается ко мне.

– Что-то случилось? Зетта-один, почему ты здесь?

Я улыбаюсь и молча показываю на склянку, как на пропавший ингредиент для выпечки.

– Я заметила пропажу наших важных запасов.

Я откашливаюсь и осторожно беру контейнер из её длинных тонких пальцев.

Она всё с тем же любопытством смотрит, как я опускаю его в карман.

– Инкубационный период для эффективности очень важен, – сообщаю я.

Она поднимает руку и трогает ледяными пальцами мою щёку, как раньше Хавьера.

– А ты умна… для своего вида.

Моего вида? Я стискиваю зубы, но ещё не время.

– Наверное, недостаточно умна.

Надеюсь, мой фальшивый вздох не будет перебором.

Её тонкие брови изгибаются.

– О чём ты?

Я копирую движение её бровей, изображая озабоченность.

– Боюсь, что без Эпсилона-пять тестирование гербицида не удастся, – расстроенно говорю я. – Его опыт бы не помешал.

И достаю для пущей убедительности контейнер.

– Там столько дел, а время ограничено. Мне понадобится центрифугирование, перенос, инкубация, потом…

Она улыбаясь наклоняется.

– Конечно.

– Конечно… Эпсилон-пять может меня сопровождать? – с надеждой спрашиваю я.

– Нет, – говорит она. – Конечно, ты можешь вернуться к работе.

Она заводит выбившуюся прядку волос мне за ухо.

– Для вылазки на поверхность нет нужды.

Я сглатываю. Они улетают немедленно.

Отступив на шаг, я снова прячу в карман контейнер.

– Иду работать, – говорю я.

Поворачиваюсь и быстро, не оглядываясь, шагаю к лифту, проходя мимо водопада с тоником. Парень, раздатчик биохлеба, приложив руку ко лбу, смотрит на что-то, летающее среди голографических деревьев со «слоновьими» листьями. Струя тоника переливается через край стакана на пол в красную лужу. Если я хочу жить… если хочу, чтобы жил Хавьер, чтобы у детей была нормальная жизнь, нужно бежать с корабля. Немедленно.

Но прежде нужно вернуть Хавьеру разум, чтобы он согласился бежать.

* * *

Я спешу к себе в комнату, чтобы забрать сумку для образцов.

Достаю припрятанные соломки для фильтрации и скатываю матрац, покрывая постель одеялом. Помнится, дома, на Земле, это всегда помогало, когда я убегала на крышу полюбоваться на звёзды. Но здесь у меня нет моей выручалочки, куклы Джозефины, чтобы накрыть одеялом, словно манекен. Судя по позе, Рыжий пилит дрова, а Сума и Пушинка мирно спят в смятых постелях. Мне вдруг приходит в голову, что это их последний сон на корабле. После этой ночи на Сагане они будут дышать свежим воздухом с ароматом душистого горошка.

Пушинка ворочается в ячейке. Я смотрю на её круглые розовые щёчки. Хавьеру было столько же, когда его вывели из стазиса.

Мне трудно представить, что она тут, на корабле, превратится в старушку. Коллектив украл у Хавьера юность, заперев в дурацкой лаборатории. От мысли, что кто-то проводит жизнь в одиночестве, меня мутит. Я не допущу, чтобы это повторилось с детьми.

Вернуть Хавьеру разум кажется невозможным, но я готова костьми лечь, чтобы попробовать. У меня есть на этот счёт кое-какие мысли и следующие несколько часов.

Я беру сумку для сбора образцов, надеясь, что она придаст мне официальности. Осторожно кладу в неё последнюю склянку с ядом, рядом с бейсбольной картой, которую нашла на стене семенного склада.

Выйдя из лифта, я вижу, что собрание закончилось. Но люди не разошлись. После новости, что им придётся провести оставшуюся жизнь на корабле, они прогуливаются среди голографической магии Сагана, потягивая тоник из радужного водопада. И, словно читая мои мысли, на потолке, действующем на подсознание Коллектива, мигает слово «жертва».

Перекинув сумку через плечо, я выхожу из лифта и иду по джунглям Сагана к складу семян.

Вокси снова рядом с Нилой. Он видит меня, но из роли не выходит. Однако сегодня он не просто сопровождает Нилу и, как малое дитя, тащится следом. Он словно официально участвует в мероприятии. Я надеюсь, что до него не дошли слова Нилы в их комнате той ночью. Он столько знает, что может испортить всё. Но мне больно думать о том, в кого он превратится. Кивнув Вокси, продолжаю идти в конец зала, потом коридора, потом до их двери.

Я нажимаю «2061» и спешу внутрь. Проползаю через спальную ячейку Вокси и, затаив дыхание, просовываю свернутую трубочкой бейсбольную карточку в маленькое отверстие. Дверь скользит в сторону. Как и в прошлый раз, лицо обдаёт холодным воздухом, как в библиотеке начальной школы Пиньона. Из угла комнаты в ледяном тумане устрашающе светится золотистая голограмма Солнечной системы Земли.

Я на заплетающихся ногах бросаюсь к ящикам хранилища. Папка с подсветкой имени Хавьера всё ещё открыта. Книга там, где я её оставила. Я перекладываю её в сумку для образцов.

Ярлык прямо перед моим и Хавьера гласит: «Пенья Роберт».

Я ничего не вижу из-за слёз. Я так беспокоилась, когда мы оставили то, что я взяла с собой, что даже не позаботилась и не узнала, что взяли родители. Я тянусь к пакету папы и достаю чётки. Каждую яшмовую бусину красного, жёлтого или смеси двух цветов он обточил, отполировал и высверлил своими руками. Прямо, как он и говорил: все разные, но прекрасно дополняют друг друга в самых красивых, когда-либо созданных чётках. И найденная мной золотисто-жёлтая с красной прожилкой бусина, про которую я думала, что она не совсем подходит, как раз над крестом. К горлу подступает комок.

Я помещаю бусину между указательным пальцем и большим и потираю, как папа в церкви. Потом перехожу к следующей и понимаю, какое было у папы терпение, пока он доходил до последних бусин. В мои пальцы с их гладкой поверхности перетекают его любовь и доброта. Я надеваю чётки на шею, они тяжело ложатся на грудь. Интересно, как быть с Иисусом, если мы на другой планете, на противоположной стороне галактики, в другой Солнечной системе? Если Иисус был сыном Бога, а тот был Богом вселенной, значит, здесь он тоже должен быть?

Я достаю фотографию Литы и папы. На Лите белое развевающееся платье, сшитое прабабушкой. То, которое я мечтала когда-нибудь надеть. На чёрных волнистых волосах венок из красных, оранжевых и жёлтых роз и пионов. Папа в коричневом костюме. Они прижались друг к другу, рука об руку, и от души хохочут.

Я нахожу свой пакет, из которого вытаскиваю джинсы и футболку и запихиваю их в сумку.

«Пенья, Эми». Я надеваю мамино обручальное кольцо на палец, и оно мне как раз. Улыбаюсь маминому либрексу под названием «Две жизни Уилла Шортца в воскресных кроссвордах «Нью-Йорк таймс»». Я представляю, как она сидит за кухонным столом, с чашкой кофе в одной руке и голотаком в другой, и печатает. «Умница!» – кричит она и кивает, когда либрекс наигрывает мелодию, подтверждая разгаданный кроссворд. Едва приходит воскресный, она уже ворчит над головоломкой и усерднее тычет голотаком.

Пушинка, Рыжий и Сума тоже должны получить дорогие их памяти вещи, чтобы вспомнить о родителях. Но у меня нет времени искать. Вдруг в голову приходят слова Нилы: «Сума Агарваль будет Зеттой-два всю оставшуюся жизнь». Я иду к первому ящику и нахожу этикетку «Агарваль Сума» и открываю пакет. Я достаю папку с названием «Как научить ребёнка писать». В папке странички со стикерами и рисунками. На всех единороги, танцующие, поющие на радуге…

Достаю одежду Сумы. И, конечно, её фиолетовую толстовку с серебристым рогом на капюшоне. Я скатываю волшебную толстовку, джинсы и бросаю на дно сумки.

Следующая этикетка с подсветкой «Агарваль Прити». Я открываю пакет, и из герметичного мешка доносится слабый запах сирени. Я вынимаю детский альбом и открываю его. Нажимаю на первую страницу, и слышится перезвон колокольчиков. Передо мной вдруг появляется трёхмерная голограмма: Сума с двумя дамами, одну из них я помню с первого дня, когда они обогнали нас на тропе. Я нажимаю страницу за страницей и вижу голограммы: Сума играет в парке, ест пиццу, в центре которой стоит свеча с цифрой пять, видимо, на день рождения, бегает и учится кататься на ховерборде.

В последней голограмме Сума чуть старше, они сняты вдвоём с мамой, которую я видела. Сума неизменно закатывает глаза и морщится, а мама целует её в щёку. Я сглатываю огромный подступивший к горлу ком. Как только она вырвется из Коллектива, Сума отдаст всё за такой поцелуй.

Интересно, что произошло? Родители развелись? Кто-то умер? И хотя мне тоже не на что надеяться, у меня есть Хавьер.

А Сума одна.

Жаль, что мне неизвестны фамилии Пушинки и Рыжего – я бы нашла что-нибудь, принадлежавшее их семьям. Но они не будут одинокими. Мы с Хавьером станем их новой семьёй. Я прячу детский альбом в сумку и возвращаюсь к выходу. Как и раньше, выползаю через спальную ячейку Вокси, вставляя в дырку скрученную бейсбольную карточку, и дверь за спиной захлопывается. Выбравшись из ячейки вместе с сумкой, встаю на ноги и вижу Вокси. Опять я его не заметила. Я вешаю сумку через плечо, как ни в чём не бывало.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

– Мне хотелось взглянуть ещё раз. А ты был занят.

– Мы же договорились. А ты мне не рассказала ни одной cuento.

У меня нет на это времени. Особенно если Нила его раскусила. И я вдруг понимаю, почему иногда рассказы Литы оказывались хорошей подмогой, когда мы с Хавьером отказывались идти спать.

Вокси фыркает и скрещивает на груди руки, ну прямо как Хавьер перед Литой.

– Ты обещала.

– Хорошо, – вздыхаю я.

Что бы сейчас сделали Лита или тётя Берта?

– Ты слышал cuento про Ла Льорону?

– Что это? – спрашивает Вокси.

Я щёлкаю пальцами у него перед носом.

– Плачущая женщина. Крадёт детей, которые не слушаются и не хотят ложиться спать.

– Зачем неуравновешенная женщина крадёт ребёнка из ячейки?

Он сжимает подбородок.

– И где она их держит?

Я понимаю, что рассказывать мало толку, когда слушатель жил только на закрытом корабле.

– Давай-ка я начну сначала. Érase una vez[32] женщина, которая сделала большую ошибку, влюбившись в очень богатого и очень заносчивого человека. Она его обожала, и у них были дети. Но этот человек её не любил. Тогда она утопила детей и утонула сама.

Вокси шарахается и таращит глаза.

– Что такое «утопила»?

Я пропускаю вопрос мимо ушей и продолжаю:

– Теперь по ночам она с острыми клыками и мерцающими в темноте глазами рыщет по всей Земле, ищет своих детей. Если находит ребёнка, который не спит, думает, что он её, и крадёт!

Я наклоняюсь и шепчу:

– Может их даже съесть.

Мексиканские сказки отличаются от других. Бывают очень страшные. Любовь, юмор, боль, магия, потерянные души – всё переплетается в истории, которые в других странах могут сгладить или подсластить.

Я даже не знаю, правильная ли это версия. Так рассказала мне Лита, очень быстро и страшно. И она действует. Вокси таращит глаза, словно Ла Льорона стоит прямо перед ним.

– Вот ужас-ужас!

– Закрой глаза и спи.

– Да не усну я. Что же это за cuento такое?

– Специальное, чтобы ты уснул, – отвечаю я.

Он капризно кривит губы и косится на меня.

– Теперь вообще не усну.

– Мне надо закончить работу. Я обещала Канцлеру.

Вокси смотрит на меня, закусив нижнюю губу, как Хавьер в детстве.

– Ладно, ещё одну.

Я поднимаю его и кладу в постель, накрывая одеялом и подтыкая уголки.

– Había una vez крошечный муравей, которому очень хотелось сделать что-нибудь большое и важное, а не таскать весь день кукурузу.

Вокси тихонько вздыхает и устраивается на подушке.

– Я не знаю, кто такой муравей, но эта сказка не такая страшная…

Из коридора слышатся шаги. Они приближаются.

– Льорона, – шепчет Вокси, раздувая ноздри.

Я хватаю сумку и бросаюсь к выходу, прижавшись спиной к стене. Вокси выглядывает из ячейки, и я подношу к губам палец. Дверь открывается, и входит Нила.

– Привет! – кричит Вокси, отвлекая внимание на себя. Она проходит к нему, не замечая меня.

Затаив дыхание, я проскальзываю через дверной проём в коридор, выжидаю, когда закроется дверь, и со всех ног бегу к лифту.

Оказавшись внутри, нажимаю на кнопку трюма. Вытаскиваю книгу Хавьера из сумки и сжимаю её в руках.

Получится ли у меня? Если Эпсилон-пять не помнит, что его зовут Хавьер, что он сделает? Я подношу книгу к носу и вдыхаю слабый запах спальни Хавьера. Должно получиться. Кладу её обратно.

И продолжаю опускаться, пока не добираюсь до уровня трюма.

Дверь открывается, и я выхожу.

Все контейнеры передвинуты к входному трапу для полёта на Саган, которого теперь не будет.

От этого в центре пещеристого трюма темно, слабо мерцают только бочки со стазисным гелем между пустыми капсулами. Я спешу к ближайшей бочке и пытаюсь её открыть. Дрожащими руками я вынимаю из сумки последнюю склянку. Я касаюсь пальцами стазисного геля, они горят и покрываются иголочками, прежде чем онеметь. Ошибиться нельзя. Надеваю перчатки и, поместив склянку в гель, открываю крышку и оставляю яд внутри – тут его никто не найдёт. Потом снимаю перчатки и бросаю туда же.

Закрыв бочку, я с облегчением вздыхаю. Сзади около лаборатории виднеется слабый свет из комнаты Хавьера – ещё один признак жизни.

Я иду к его комнате и слышу, как эхо разносит мои шаги. Наверное, Хавьеру страшно одиноко в этом гигантском пространстве, где не с кем ни поговорить, ни спеть, ни поесть. Представляю, как бы это напугало семилетнего Хавьера. Смеялся ли он когда-нибудь или плакал, после того как его разбудили?

С каждым шагом сердце бьётся быстрее, чем мелькают лапки кролика в пустыне. Я подхожу к двери и поднимаю руку, чтобы постучать.

Рука застывает в воздухе. А вдруг он рассердится? Вдруг отругает? Вдруг…

Дверь открывается, освещая его профиль.

– Зетта-один? Что вы здесь делаете?

Его слова эхом разносятся вокруг.

Я опускаю руку.

Он дрожащей рукой показывает на сумку с образцами.

– А-а, так вы поработать пришли? Не буду мешать, – говорит он, пряча руку за спину.

Он улыбается и держит руку сзади, как в детстве, когда стащил у меня пасхальное яйцо из корзинки и думал, что я не знаю, где оно. Тогда мне хотелось побить его и отнять конфету. Сейчас я вижу, что в глубине Эпсилона-пять все ещё жив младший брат, прячущий за спиной шоколадное яйцо. Где-то в душе он Хавьер и очень хочет жить.

Я смотрю на него и не могу вымолвить ни слова. Я бы схватила его за руку, заставила вспоминать, уверила бы, что не дам его в обиду и что пора перестать прятаться.

Но что для Хавьера поток воспоминаний после стольких лет? Я помню всё так, будто это было вчера. А он прожил без памяти долгую жизнь. Захочет ли он пойти со мной? Ему могут нравиться мои рассказы о Сагане, но сам он практически всю жизнь не видел ничего, кроме корабля. Я во многих отношениях старше стоящего передо мной старика.

Как бы то ни было, я всё ещё за него в ответе. И люблю его.

Если не смогу убедить его покинуть корабль, то брошу эту затею. Без него я никуда не уйду.

Я ставлю сумку на пол.

– Эпсилон-пять, вы помните что-нибудь до стазиса?

Хавьер наклоняет голову.

– Я уже говорил. До – ничего не было.

– Неправда, – отвечаю я, теряя терпение.

Горло пересохло, и я пытаюсь сглотнуть. Если кто-нибудь заметит, что меня нет в спальне или видел, как я опускалась на лифте вместо того, чтобы подниматься… В общем, это мой последний шанс.

Если я смогу вернуть ему воспоминания, с ними восстановится и прошлое. Истории, которые мы рассказываем, говорят о том, какие мы.

– Помнишь, я дала тебе собачью галету, а сказала, что это сладкая овсяная плитка?

Он наклоняет голову.

– Что-о?

– А когда мы украли у папы сигары и пробовали их зажечь? Ты тогда держал зажигалку и случайно опалил мне волосы.

Я улыбаюсь.

Он на секунду закрывает глаза, потом смотрит вперёд.

– Или как мама, гуляя по пустыне за нашим домом, нашла раненого Торопыжку. И мы с тобой выкопали ему нору, но лопатой повредили систему для полива и затопили двор.

Он закрывает глаза и трясёт головой.

– Зетта-один, не понимаю.

Я вздыхаю, наклоняюсь и вынимаю книгу, улавливая запах дома.

– Эпсилон-пять? Можно вам кое-что почитать?

Его лоб покрывается морщинами.

– Это недолго.

Я отступаю назад и сажусь на пол по-турецки, как всегда, разве что Хавьер не пристроится у меня на колене.

– Ну, пожалуйста, это поможет Коллективу.

Он морщит лоб, с любопытством смотрит на книгу и садится рядом.

– Для Коллектива.

Я кладу книгу ему на колено.

Вижу, как он уставился на обложку, и у меня громко колотится сердце.

Улыбка сползает у него с лица, он тянет руку к бабочке-монарху на обложке.

– Я…

Гладит пальцами оранжево-чёрные крылышки. Кожа Хавьера того же цвета, что у женщины и ребёнка на обложке. Он оглядывается на меня и морщит лоб.

– Я… я… не знаю…

Слёзы наворачиваются у меня на глазах. Книгу я читала ему тысячи раз, этот будет последним, если он меня не вспомнит.

Хавьер наклоняется ближе и, открыв первую страницу, шепчет:

– «Мечтатели».

У меня дрожит голос.

– «Однажды, упаковав подарки в рюкзак, мы перешли через мост, длинный, как вселенная. Перебрались, хоть и в страхе перед неизведанным. Очень хотелось пить».

Так я читаю страницу за страницей, заглядывая ему в глаза.

Хоть бы искра промелькнула. Я читаю громче про то, как они приходят на новую землю, про незнакомые и непонятные для них вещи, страх, ошибки. Они, как и мы, в поисках новой родины, безопасности и наконец находят новый волшебный дом. Я переворачиваю страницу, где нарисован ребёнок на коленях у матери. Как раньше сидели мы с Хавьером. Снова переворачиваю страницу с нарисованной наверху оранжево-чёрной бабочкой-монархом, готовой взлететь в любой момент. Хавьер, как всегда, касается её пальцами. Как… каждый… раз.

Старик, сидящий передо мной, неожиданно снова становится моим младшим братом. Я выдавливаю последние слова:

– «Книги стали нашим языком. Нашим домом. Книги стали нашей жизнью».

Я заканчиваю читать и протягиваю ему книгу. У меня перехватывает дыхание.

– Хавьер, хочешь её подержать?

У него дрожит подбородок. Он кивает, а по щеке ползёт слеза.

Я не шевелюсь и молчу. Мама всегда говорила: никогда не знаешь, что человек переживает. Иногда лучше помолчать и подождать. Мы просто сидим. Наконец он делает глубокий вдох.

– Хавьер.

Я глажу его по руке.

Он поднимает глаза.

– Да?

– Ты помнишь? – спрашиваю я, беря его за руку.

Он дрожащей рукой касается моей щеки. Ещё неделю назад рука семилетнего Хавьера казалась мне липкой и пухлой. Сегодня она тёплая, сухая и худая. Время превратило кожу в вощёную бумагу.

Мы пересекли галактику разными тропами, но наконец нашли друг друга.

У него дрожит голос.

– Петра.

И каким-то волшебством, несмотря на космическую пустоту, мы снова дома.

– Всё будет хорошо, – всхлипываю я между словами. – Не бойся, я с тобой.

– Как же так получилось? – шепчет он.

Я беру книгу и откладываю в сторонку, не сводя с него глаз.

Мне нужно столько ему рассказать. Но я только шепчу:

– Не имеет значения.

Он кивает.

– А что с?..

Но не заканчивает. Только опускает голову. Наверное, он должен сообразить, что мамы с папой нет. Я пока не готова произнести это вслух.

Я качаю головой. Отвернувшись, он смотрит через трюм на вход. Вспоминает? Вспоминает наш последний с ними день? Жалея, что не подержал подольше мягкой маминой руки? Не вдохнул запаха маминых и папиных волос и одежды? Ну конечно. И я тоже. Никто ведь не думает, что прощается навсегда.

Хавьер всё ещё смотрит вдаль. Мы долго сидим молча.

– Хавьер, а помнишь, как мы спешили на электричку в Колорадо? Когда я сняла куртку, ты занял моё место рядом с папой и не хотел уступать?

Он смотрит на меня.

– Помнишь, как папа взял нас в другой вагон для инструктажа?

Он кивает. В то время папина ободряющая речь меня страшно раздражала. Теперь же его слова вдруг всплыли в памяти.

– «Вам предоставили возможность, за которую другие бы отдали всё на свете, – слово в слово повторяю я. – Вы представители нашей семьи. Это очень ответственная миссия. Будьте добрее. Работайте с душой. Не ссорьтесь».

– «Мы Пенья, – серьёзно продолжает Хавьер. – Всем, что мы делаем с этого мгновения и далее, будут гордиться или огорчаться наши предки».

Он заканчивает папины слова.

– Хавьер, – я сжимаю его руку и не выпускаю. – Надо уходить с корабля. У нас нет времени. Помоги мне привести всех зетт на шаттл.

Будет ли нам лучше, если мы покинем корабль и сбежим от Коллектива?

Мы можем умереть на Сагане. Но рядом с Хавьером мне легче принять решение. У него дрожит рука, и он её убирает. Он тихонько бормочет:

– Я знаю, что делать.

И улыбается.

Я вытираю слёзы с лица, но сердце ноет. Память к нему вернулась, и всё будет хорошо. Но что-то меня изводит, что-то я забыла.

От лифта в дальнем конце коридора слышится шум. Хавьер вскакивает.

– Оставайся здесь.

Его глаза умоляют. Он хватает мою сумку с пожитками и прячет её в своей комнате.

– Куда ты? – спрашиваю я, когда он идёт к лифту.

– Жди меня здесь.

Он поворачивается и улыбается.

– Пойду за зеттами. Я знаю, что сказать.

Он держит спину и двигается быстрее. Представляю, как ему больно. Он спотыкается, но быстро выпрямляется. Мне хочется бежать за ним, но он уже слишком далеко. И он прав. Вдвоём мы привлечём больше внимания.

Затхлая, бесшумная атмосфера трюма жужжит у меня в ушах. По спине пробегает дрожь. Если Нила обнаружит подготовку к побегу, нам обоим конец. Надеюсь, он сообразит, что сказать, если их поймают.

За спиной слышится шорох, словно какой-то зверёк снуёт между капсулами и бочками с гелем. Я поворачиваюсь и замираю. В лабораториях никого нет. Хавьер ушёл в противоположном направлении. Я осматриваю пустые капсулы там, где слышался шум. Мои глаза плохо привыкают к темноте, и сначала я ничего не вижу. Потом в поле зрения попадает маленькая голова, высунувшаяся из-за ближайшей капсулы. У меня перехватывает дыхание.

Вокси.

Он выходит из-за капсул, спрятав руки под мышками.

Я вздыхаю.

– И давно ты здесь?

– Я же сказал, что не смогу уснуть, и ты не закончила более весёлую cuento о муравье, – говорит он. – Решил достать книгу. Но когда пробрался в комнату с реликвиями, то её там не было.

Я тяжело сглатываю.

– Потом пошёл к тебе в комнату, – продолжает он. – но тебя не нашёл. Тогда пришёл сюда и увидел…

– Я думала, что чтение книги поможет Эпсилону-пять приспособиться к новой планете.

Он опускает руки по бокам и сутулится:

– Ты всё врешь.

Он знает. Врать ему более рискованно, чем радовать его историей.

– Если Нила узнает об этом…

Я поднимаю книгу.

– …и о других историях.

– Знаю, – говорит он. – Обоим не поздоровится.

– Я никогда больше не смогу рассказать тебе cuentos. Может, будем держать это в секрете?

– Только я, ты и Эпсилон-пять?

Он ухмыляется. Ну вылитый Хавьер в детстве!

Хавьер вернётся с минуты на минуту.

– Вряд ли Эпсилон-пять расскажет, – замечаю я.

Вокси еле заметно улыбается.

– Почитаешь мне ещё раз?

Он показывает на книгу у меня в руке.

Любой может войти и застать нас на месте преступления. Но если мы уйдём, то Вокси я уже не помогу. Его проглотит Коллектив.

И так же, как они украли детство у меня и Хавьера, украдут и у него.

У нас есть пара минут. Я сажусь на пол, скрестив ноги. Вокси плюхается ко мне на коленку, как раньше Хавьер.

– Читай, читай, – пищит он.

– Мечтатели, – начинаю я.

Он трогает буквы заголовка.

– Зелёные, как тоник от страха.

Вокси поворачивается ко мне. Улыбка сползает у него с лица, он затихает, словно кролик, ожидающий укуса гремучей змеи.

– Вокси!

От ледяного голоса Нилы по моей спине бегут мурашки.

Я пинаю книгу ногой, как хоккейную шайбу, и она прячется под ближайшей капсулой. Сгоняю Вокси с коленки.

– Прошу прощения, Канцлер, мы тут…

Я держу Вокси за руку, и мы вместе встаём перед Нилой.

У меня дрожат коленки. Хавьер стоит рядом с ней. Его лицо ничего не выражает. Почему он…

Хавьер на меня не смотрит.

– Здравствуй, Зетта-один, – говорит Нила, шагая к нам. – Или мне называть тебя… Петрой?

Глава двадцать шестая

Нила с Бриком ведут меня к открытой капсуле рядом с сектором дезактивации. Брик держит меня за руку, чтобы не убежала. Только в этом нет необходимости. Я оцепенела. Как я могла так ошибиться?

Хавьер вспомнил книгу. И меня. Совсем как в детстве, гладил бабочку.

Вероятно, сегодняшний перепрограммированный Хавьер сильнее прежнего и всего, что удалось вспомнить. А наша семья? Мы так любили друг друга. Может, Коллектив действует на его разум мощней, чем мечта о том, какой будет жизнь на Сагане.

«Мы Пенья. Всем, что мы делаем с этого мгновения и далее, будут гордиться или возмущаться наши предки».

Нила смотрит на капсулу. Освещение в комнате дезактивации ярче, воздух чище, чем на остальной территории корабля.

Аппаратура, предназначенная стереть остатки моей памяти, остатки Петры Пенья, гудит. Неизвестно, как она сработает на этот раз. Уж Нила не промахнётся. Когда я превращусь в настоящую Зетту-один, то, по крайней мере, не вспомню, ни надежд папы, ни предательства Хавьера.

Вокси и Хавьер наблюдают, стоя в дверях.

Я чуть не падаю на бок, но Брик меня удерживает. Я смотрю на него, а он переводит взгляд на Нилу. Выдернув руку, я нетвёрдо стою на ногах, но этот трус не сопротивляется.

Нила поднимает крышку и машет рукой, чтобы я залезла в капсулу.

Деваться некуда. Если меня выкинут в открытый космос, я перестану существовать. Если перепрограммируют – тоже. Я стискиваю зубы и не двигаюсь с места.

В любом случае, мне конец.

Нила вздыхает и понижает голос:

– А заартачишься, Коллективу придётся расстаться с Эпсилоном-пять. Надеюсь, ты понимаешь почему.

Я оглядываюсь на Хавьера, стоящего в дверях вместе с Вокси. Он обнимает мальчика за плечи. Вряд ли ему слышны слова Нилы. Он даже не шевелится. Вокси таращит глаза ещё шире, чем после сказки о Льороне, и икает.

Хавьер наклоняется и что-то шепчет ему на ухо.

Я не позволю Коллективу от него избавиться. Может, Зетта-один, в которую меня превратят, даже на меня не похожая, подружится с Хавьером. Я закидываю ногу в капсулу, вторая дрожит, и я падаю. Едва я оказываюсь в капсуле, Нила нажимает кнопку контроля и ремни связывают меня по рукам и ногам. Я поднимаю голову, но Брик укладывает ремень рядом с щекой, и он проходит по лбу, фиксируя голову.

– До скорой встречи, Зетта-один.

Он почти добродушен, без злости в голосе. Словно приветствует старого друга.

По моим щекам бегут слёзы. Хочется не сдаваться, вырваться. Но какое это имеет значение? Я боролась за жизнь бок о бок с Хавьером, за лучшее будущее для других детей, за желание стать великой сказочницей. И что из этого вышло? Какая из меня сказочница, если я не смогла достучаться до родного брата? Лита со стыда бы сгорела. Скорей бы уж со всем этим покончить.

Нила садится на табурет рядом с капсулой и натягивает перчатки, словно зубной врач перед чисткой зубов.

– У меня как-то не выдавалось возможности побеседовать с одним из ваших. С реликтами, так сказать, – говорит она. – Ты одна из немногих оставшихся, кто на себе испытал издержки своего вида. Загрязняли воздух, реки, океаны… ради выгоды. Морили голодом одних, чтобы другие разжирели от обжорства. Именно по этой причине существует Коллектив.

Теперь я могу говорить всё, что хочу. И притворяться ни к чему. Но мне нечего сказать. И я не могу посмотреть ей в глаза. Она права. Всё так и было. Ради жадной кучки из нескольких человек. Но большинство, как мои родители, надеялось на лучшее.

Она на мгновение замолкает и смотрит на меня.

– Очаровательно.

– Вы на самом деле хотите со мной что-то обсудить? – спрашиваю я. – Или просто послушать саму себя?

– Я говорю от имени нас всех, от Коллектива.

Я смотрю на Вокси. Он скуксился и, могу поклясться, покраснел. Представляю, что с ним происходит, и очень хочу успокоить, чтобы не боялся. Не все сказки со счастливым концом. Он в панике, потому что требовал от меня рассказов. Все истории и персонажи разные, непохожие друг на друга. Иногда бывает не очень понятно. Но содержание никогда не повторяется, сказки красочные и пленительные.

Подбородок дрожит, и я не могу с ним совладать.

– В конце концов Коллектив не добьётся успеха. Вы всех запугали, чтобы стереть память о том, кто мы на самом деле. Тониками. Когами. Но любовь и заботу друг о друге не запрограммируешь.

Она выпрямляется.

– Ошибаешься. Мы заботимся. Заботимся о благе для Коллектива. Коллектив за эти годы не раз делал трудный выбор для достижения этой цели.

– Вы украли у людей жизни, – напоминаю я.

Она сурово смотрит на меня.

– Не без жертв… они неизбежны.

– Жертвы? Мы потеряли планету! Одиннадцать миллиардов человек! Вас осталась горстка – какие-то сотни! Мы лишились домов, семей, друзей.

Я вспоминаю о Бене и его брате.

– Дежурные хотели провести всю жизнь на корабле, чтобы остальные благополучно долетели до Сагана. Вот это жертва!

По моим щекам текут слёзы и капают на шею.

Лита улыбаясь стоит на пороге дома и машет нам. Мы видим её в последний раз. Словно это просто очередное прощание.

– Вы не имеете ни малейшего понятия о том, что такое жертва или смелость.

У меня перехватывает дыхание.

– Мы были далеки от совершенства, но в душе теплилась надежда, что сумеем перелететь вселенную и не посрамим памяти предков.

– Предки? – смеётся Нила и качает головой. – Замечательно. Ошибочно, но замечательно.

Я понимаю, что все они, созданные в лаборатории по единому образцу, не чувствуют связи с предками. На Земле многие из нас принадлежали не к одной культурной группе, а ко многим.

Брик откашливается.

– Мы не связаны с определённой традицией, поэтому ведём себя разумно, – вступает он, и мне интересно, неужели он и впрямь этому верит.

Коллектив не понимает, что, уважая прошлое, предков, культуры и помня ошибки, мы становимся лучше.

Любовью дышала каждая свадебная фотография и свидетельство о рождении. Детский альбом Сумы. Нила, Брик… Вокси никогда не испытают такой любви.

Она наклоняется, шепча мне на ухо:

– Ваш вид, хоть и низший по качеству, был уникален. Признаю, ваш вид довольно… любопытен.

Она кивает Брику, и тот передаёт ей знакомую коробочку с этикеткой «En Cognito загружаемое знание». Но на этот раз вместо «Детский» написано «Взрослый». От этой дозы я в себя не приду.

Нила открывает крышку. Внутри в ямке тёмный большой ког. Нила прижимается ко мне щекой.

– Даже с воспоминаниями о Земле ты доказала, насколько полезна.

Она выпрямляется и достает ког.

– Ждём не дождёмся, чтобы взглянуть, на что ты способна без переживаний о своём драгоценном прошлом.

Поместив ког в инсталлятор, она нажимает на активатор. Ког мерцает тёмно-фиолетовым.

– А теперь, Петра Пенья, ты проживешь очень долгую беззаботную жизнь в Коллективе.

Я съёживаюсь, вспоминая покалывание, как муравьиные укусы, и украдкой смотрю на бочку со стазисным гелем, стоящую рядом.

Нила ловит мой взгляд.

– Нет, сегодня гель не понадобится. Это быстро.

Я пытаюсь повернуть голову и найти Хавьера, но могу только водить глазами и едва вижу его силуэт. Я должна ему сказать в последний раз, пока ещё не изменилась.

– Я тебя люблю, – кричу я.

Но даже если он здесь, то себя не выдаёт. Не говорит, не двигается. Я рвусь из ремней, пока Нила укладывает ког в ложбинку у основания черепа. На этот раз он тает на шее, мягко, словно кусок масла. И тут наваливается усталость…

Я ещё раз смотрю в сторону Хавьера, прежде чем заснуть. И вижу только размытое пятно, но он так напоминает папу.

Глава двадцать седьмая

Лита, Торопыжка и я сидим под сосной. Лита убирает с моего лба прядь волос. Горячий ветерок гоняет сухие сосновые иголки по пустыне, словно стаю птиц.

Босые ноги и низ белого платья Литы запылились, словно она прошла долгий путь, чтобы со мной увидеться.

«Ты слышишь зов ветра, mija?»

Тёплый ветер свистит.

«Слышу, Лита».

Перед нами сидит кролик и принюхивается ко мне. Я ищу луну. Её темный диск ещё не появился. Кролик, прощаясь, шевелит ухом и прыгает к красным горам. Раньше я бы за ним побежала. Но сейчас…

Если это моё последнее настоящее воспоминание, мне хочется остаться. С Литой.

Я прижимаюсь к её груди.

«Мне не хочется уходить. Что, если я больше тебя не увижу?»

Она отстраняется и гладит меня по щекам.

«Я как-то говорила, меня ты не потеряешь».

Она, улыбаясь, сжимает кулон, и в уголках её глаз собираются морщинки. Лита показывает на кролика, который, удаляясь, становится всё меньше и меньше.

«Иди, Петра. Вслед за кроликом».

Гора слегка мерцает.

«Лита, меня перепрограммируют».

Я тянусь к её руке, но Лита исчезла. Я в панике ищу её за деревом. Торопыжка медленно прячется в норку в корнях сосны.

На фоне гор виднеется точка – кролик.

На этот раз я бегу. Когда кролик вдруг скрывается в дыру у основания красной горы, я едва не валюсь с ног. Ветер свистит, но слов в его дыхании не слышно, и я не знаю, куда идти дальше. Если это конец, то лучше остаться под сосной, с Торопыжкой в норке где-то неподалёку.

Я почти вернулась – в двух шагах оттуда, откуда пришла, и вдруг, как и раньше, вдалеке зазвучали, словно фиеста, гитары и скрипки. Я медленно поворачиваю назад к горам. И слышу мексиканскую мелодию:

En una jaula de oro

pendiente del balcón

se hallaba una calandria

cantando su dolor[33].

Даже в этом мире сновидений я больше доверяю ушам, а не глазам. Прикрыв веки, я слушаю слова баллады: историю воробья, освободившего из клетки самочку жаворонка, которая его предала и улетела. Воробей остался и поёт печальную песню о потерянной любви.

Hasta que un gorrioncillo

a su jaula llegó:

“Si usted puede sacarme,

con usted yo me voy”[34].

Звуки гитары всё громче, эхо всё тише. Музыка настолько громкая, что от неё содрогается тело.

Когда я открываю глаза, музыка и пение исчезают.

Зато появляется цветущий кактус, которого минуту назад не было и в помине, и показывает тропу в ущелье, как в какой-то знакомой cuento.

О стариках? Или о Бланкафлор? Попоке и Итсе? Почему я не могу вспомнить? Ярко-розовые цветы блестят, как рождественские огни.

Я иду, и песок пустыни сменяется булыжной мостовой с видавшим виды обшарпанным красным камнем, словно до меня по нему проходили миллионы людей. Если дорога хожена-перехожена, чего ж бояться?

Мои каблуки стучат по мостовой: тук-тук, дорога кончается перед трёхметровой деревянной дверью. По центру двери, как ветви глицинии, тянутся вверх железные свитки. Одна лоза уходит в сторону и заканчивается ручкой. Я протягиваю руку. На пальцы оседает пыль. Тяжёлая дверь со скрипом открывается ровно настолько, чтобы впустить меня, и я, втянув живот, протискиваюсь внутрь.

Дверь за мной закрывается, оставляя лишь полоску света у косяка. Дорога впереди погружена во мрак.

Вытянув руки в стороны, я нащупываю каменные стены. Делаю шаг вперёд и чуть не падаю с крутого уклона. Резко отшатнувшись, удерживаю равновесие. По мере спуска скупой наружный свет исчезает, и я погружаюсь в абсолютный мрак. Ни музыки. Ни ветра. Не так ли ощущается смерть? Никто меня не направляет и не держит за руку.

Коллектив добился своего. Я останавливаюсь. Зачем идти дальше?

Словно услышав мой вопрос, вдали появляется свет. Я продолжаю идти, стремясь к нему, пока не дохожу до конца туннеля. Над каменной аркой, словно закатное солнце над горами Сангре-де-Кристо, золотистым светом горит фонарь со свечой.

Я заглядываю в арку.

В центре комнаты топится чиминея, круглая индейская печь, из которой лениво идёт дым, погружая комнату в волшебное марево. Я принюхиваюсь: сосна.

Подойдя ближе к мерцающему голубому пламени, осматриваюсь. Вокруг меня, как спицы в колесе, ряды деревянных стеллажей от пола до потолка. Полки заполнены. Я прищуриваюсь, чтобы понять, почему кролик привёл меня сюда. И сердце прыгает от радости, когда я понимаю, что на них лежит – либрексы, невероятно много либрексов.

Я ахаю и пробегаю руками по ближайшей полке. В комнате стоит гул, призрачный шёпот тысяч рассказчиков в книжных шкафах поглощает меня. Лита правильно советовала идти за кроликом. Если я и не проснусь от этого сна, всё равно буду счастлива. Я нашла истории Земли!

Но что-то здесь не так. Упаковка одного либрекса перекосилась, как у птицы со сломанным крылом. Многие разбросаны по полу.

Будто спектакли с привидениями, в комнате проигрывают сцены из разных книг. Голоса исполнителей едва слышны. В следующем ряду лежат ещё либрексы, треснутые или разбитые на мелкие кусочки.

Из какого-то появляется нервная голографическая сцена: старик в тюрбане разговаривает с мальчиком в рваной одежде.

«Скажи своему сердцу, что страх страдания хуже самого страдания»[35].

Я просматриваю все ряды. Из тысяч либрексов примерно треть – лишь остатки того, чем они когда-то были. Даже здесь у меня сжимается сердце.

Образ человека в тюрбане подёргивается, и я едва слышу последние слова, когда он похлопывает мальчика по плечу.

«И ни одно сердце не страдает, когда отправляется на поиски своих мечтаний»[36].

Книга мне незнакома, но жаль, что я её не читала. Рядом лежит «Волшебник Земноморья», разбитый пополам. Читала я её по крайней мере раз пять. Могу рассказать, но не так, как Ле Гуин. Во мне всё переворачивается при виде книги в таком состоянии. Все мысли лишь о том, как бы её спасти. Я наклоняюсь, подбираю и укладываю остатки сокровища на полку.

Из тени меня зовёт голос: «Петра?» В конце стеллажей маячит неясная фигура. Это не отец, но от знакомых ноток я чувствую себя как дома, хотя здесь никогда не была.

Человек не шевелится. Я тоже. Но я его не боюсь. И никак не пойму, откуда я его знаю.

Он медленно приближается.

«Неужели ты наконец пришла?»

И выходит из тени на свет. Я сразу узнаю шевелюру песочного цвета и круглые очки.

«Бен?» – шепчу я.

Позади него прозрачный абориген негромко шепчет свою историю сотворения мира рыбой. Его фигура замирает, а голос искажается.

Глаза Бена блестят от слёз.

«Прости, – говорит он, глядя на рассыпавшийся либрекс. – Я пытался их спасти».

Я протягиваю руку, чтобы коснуться Бена, и отдергиваю. Всё это слишком достоверно и совсем не похоже на сон, поэтому я не понимаю, откуда тут взялся Бен, и нервничаю.

«Ты настоящий?» – спрашиваю я.

«Считай меня… последним земным библиотекарем, а внешность… того, кому ты доверяешь».

Он, гордо улыбаясь, смотрит кругом.

«Но я могу помочь найти всё, что хочешь. Вернее, что осталось. Бен загрузил в твою программу всё, что смог спасти».

Я смотрю на сокровищницу сказаний Земли и вспоминаю его последние слова: «Мир без историй погибнет». Он их спрятал. Передал их мне.

«Бен пытался…»

«Я – утилита, обслуживающая программа, – продолжает библиотекарь, перебивая меня, будто должен пересказать сценарий. – Я буду приспосабливаться во время нашего общения. Загрузка Бена прошла успешно…»

Он нажимает на край разбитого либрекса, но может вставить его только частично.

«…по крайней мере, отдельные части. Теперь тебе нужно уберечь то, что сохранилось».

Образ библиотекаря то появляется, то исчезает, как мерцающий свет на крыльце.

Я протягиваю руку и проталкиваю либрекс дальше, и тут же вижу, как размывается моя рука. Скоро я стану Зеттой-один, и всё это будет неважно. И комната и истории, которые стремился сохранить Бен, будут потеряны. С моим перепрограммированием скоро исчезнет и этот Бен.

«Бен знал, что нам угрожает, – шепчу я себе. – То, что они сделали с ним, моими родителями, младшим братом. Что собираются сделать со мной».

Я поворачиваюсь, оглядывая целое состояние либрексов, окутанное волшебной дымкой.

«И всё равно старался».

«Бен бы очень сожалел о том, что стало с твоей семьей, Петра», – говорит библиотекарь.

Я и не думала и не гадала, что горе найдёт меня здесь. Но оно настоящее и накатывает, словно волна-убийца.

Библиотекарь смотрит вверх и налево, будто ищет что-то в своей программе.

«Бен знал, что делает мудрый выбор».

Он улыбается.

«Я буду здесь, если понадоблюсь, починю, что смогу».

Библиотекарь удивлённо морщит лоб.

«Мне кажется, что я не смогу уйти, правда».

Я смотрю на свою руку – её почти не видно.

«Бен, я не вернусь…»

С полки падает либрекс, и у него лопается обложка. Из повреждённого либрекса появляется призрак с татуировкой на лице и гарпуном. Изо рта торчит трубка в форме томагавка. Персонажа я не узнаю, но он мне нравится.

Бен наклоняется, чтобы поднять тонкий либрекс, и тот выскальзывает у него из рук. Он растерянно на него смотрит.

«С этим я поработаю потом».

Нила и Коллектив стирают его дом, что не входит в программу библиотекаря. Исчезновение тоже вне его понимания. После того, как Коллектив закончит работу, все истории исчезнут.

«Бен, меня перепрограммируют».

Он будто не слышит.

«С этим…»

Он спешит положить книгу обратно на полку, но у него снова сбой, и рука проходит сквозь неё.

«…ты принесёшь истории в новый мир».

Он говорит точно, как Бен.

«Бесценные».

Он запрограммирован на сохранение материалов в надежде на повторение. Он всего лишь программа, но прав. Можно взять то, что есть, и создать для нового мира новые, лучшие истории. Можно…

А сердце трепещет от мимолетной мысли, что больше ничего не будет.

И хотя я в любое мгновение исчезну, сейчас мне понятно, для чего я рождена. Я не из мира науки, как надеялись родители. Меня хорошо понимала Лита. Я сказочница. Эта мысль меня захватывает и переполняет, но в стекле книжного шкафа я внезапно вижу своё отражение. Оно тусклее, чем у библиотекаря.

Рядом со шкафом, на маленькой деревянной полке в форме ракушки Наутилуса целая изогнутая спираль из либрексов. Я с улыбкой подхожу ближе. Они прекрасно сохранились: Адамс, Батлер, Эрдрих, Гейман, Моррисон… Я хочу поблагодарить Бена за труды. Он смотрит на поднимающийся дым и хмурит лоб.

«Петра, тебе пора уходить».

Комната, книжные полки, чиминея дрожат. Я снимаю с полки «Волшебника Земноморья» и покачиваю в ладонях.

Я сажусь на пол рядом с чиминеей и смотрю на язычки пламени.

«Бен, уйду ли я, останусь ли – всё равно».

Давно мне не было так хорошо и спокойно.

Облик Бена мерцает, но голос настойчив.

«Оставаться нельзя. Петра, просыпайся».

Сосновый дым и речи лучших героев книг переполняют мою душу.

«Я не хочу уходить».

В голосе библиотекаря слышится отчаяние.

«Захочешь вернуться, я буду здесь. А сейчас надо идти».

Я закрываю глаза. Если меня уже перепрограммировали и мой мозг оказался здесь, то я в раю.

«Я решила остаться», – отвечаю я.

Кто-то стучит по ноге. Я приоткрываю веки и вижу пушистую лапу кролика.

«Очнись», – говорит он.

Не обращая внимания, я ложусь навзничь. Хватит с меня поисков приключений.

Я слежу, как поднимается дым, слышу шёпот. Снова заговаривает кролик, только теперь другим голосом. Громким и требовательным. Голосом Литы.

«Петра!»

Я открываю глаза, и кролик скручивается вихревой дымкой.

Из тумана выходит Лита в длинном белом платье, развевающемся на ветру, как и её распущенные волосы. В кулоне таинственно мерцает обсидиан.

Я улыбаюсь и сажусь.

«Лита, ты здесь».

Она топает, и комната дрожит.

«Очнись. Вставай! – кричит она. – Сейчас же!»

Глава двадцать восьмая

Я с трудом открываю глаза. Хавьер склоняется надо мной, поднимая одной рукой, а другую держа у шеи сзади, и дрожащим голосом умоляет:

– Пожалуйста, очнись.

Шея горит, будто к ней поднесли зажигалку, но через мгновение боль уходит. Маленький металлический шарик, звеня, прыгает по твёрдой поверхности. Хавьер накрывает его прохладной ладонью с сухой, как бумага, кожей.

Он тревожно смотрит на меня. Так же, как когда-то в детстве: «Не переживай, Петра. Я буду твоими глазами».

– Привет. Знаешь, кто ты? – спрашивает он.

Я роняю голову ему на грудь и всхлипываю, а он гладит меня по спине, как в детстве мама, когда ему снился кошмар.

– Знаю.

Я вытираю нос его рубашкой и смотрю ему в глаза.

– А ты про себя знаешь?

Он чуть улыбается и отводит взгляд.

– Ты никак не могла прийти в себя.

За его спиной фиолетовая полоска света окаймляет кабину пилота. Мы в шаттле.

– Я уже отчаялся, что совершил непоправимую ошибку и тебя потерял.

Ещё несколько секунд назад я думала, что проведу вечность в библиотеке своего разума. И считала её раем. Но отдала бы всё за минуты рядом с Хавьером.

– По-моему, я была на грани, – говорю я. – Только ты тут ни при чём.

Я дотягиваюсь рукой до шеи, словно ленивец за листьями.

– Я никак не могла очнуться. Наверное, ког был предназначен для взрослых.

– Прости, ничего другого, чтобы тебе помочь, просто не пришло в голову.

Хавьер хмыкает, подхватив меня под мышки и поднимая на сиденье.

– Я пошёл за другими зеттами и столкнулся с Нилой. Она спросила, не видел ли я тебя возле бочек со стазисным гелем в трюме.

Кто-то засёк, как я выливаю последний флакон.

– У меня не было другого выбора. Пришлось притвориться…

Он вдруг всхлипывает, совсем как в детстве.

От нарастающего гула двигателя дико болит голова.

Напротив нас сидят привязанные ремнями безопасности и готовые к отлёту Сума, Рыжий и Пушинка. Все смотрят на меня.

– Вы здесь, – улыбаюсь я.

– Что с Зеттой-один? – спрашивает Хавьера Пушинка.

Он откашливается.

– Обновлённая загрузка Зетты-один от Коллектива оказалась утомительной. Это всё, – уверенно сообщает он. – С новыми способностями она поведёт эту группу к последнему месту разведки.

Сума трёт глаза.

– Мы точно должны уходить сейчас, Эпсилон-пять?

– Да, – отвечает он. – Коллектив особо отметил, что высадка должна пройти раньше, чем обычно.

Рыжий машет рукой.

– С запада дует сильный ветер, помешает работе на поверхности.

Хавьер ставит сумку с нашими вещами в центр лабораторного стола.

– Ветер скоро утихнет. Вам необходимо быть там в определённый час. Не будем тратить время на вопросы.

Он их оглядывает и, показывая на меня, говорит суровым голосом, как Нила:

– Все подчиняются Зетте-один. В противном случае будете отвечать перед Коллективом.

Я стараюсь держаться прямо.

У Хавьера скрипят колени, когда он садится возле меня и шепчет:

– Канцлер скоро узнает. Тебе известно, куда идти?

Мой неповоротливый разум вспоминает голограмму Нилы: самый маленький водопад с спроектированной целью, указывающей, где они нашли первоприбывших. Голова тяжёлая, словно весит тысячу фунтов.

– До следующего ветра доберёмся до места.

Я смотрю на кабину. Хорошо, что там есть сиденья и для меня, и для Хавьера, так что стоять не придётся, ведя шаттл на поверхность планеты.

Хавьер кладёт руку мне на щёку, как бывало Лита.

– У тебя будет интереснейшая жизнь.

Хавьер пообещал, значит, у нас есть шанс.

– У нас, Хавьер, – улыбаюсь я.

Потом вижу, как Сума хмурит лоб.

– Надо спешить.

Он глубоко вздыхает и обнимает меня. Я чувствую, как он дрожит.

Объятия те же, как в то время, когда я на неделю уехала в лагерь «Кондор». Такие же, как когда он пошёл в школу.

– Прости, Петра. Другого выхода нет.

– Хавьер? Поспеши. Отнеси меня в кабину. Будешь помогать пилоту.

– Они могут вернуться в любую минуту. Мне придётся остаться. Пойми меня, – шепчет он.

Он встаёт, и глаза его полны слёз.

– Если этот поступок даст хоть кому-то шанс, предки будут мною гордиться.

Он поворачивается и идёт к выходу.

– Хавьер, что ты делаешь? – кричу я.

У двери он оглядывается.

– Прощай, Петра.

У него дрожит голос.

– Я тоже тебя люблю.

Он выходит, и двери шаттла закрываются.

Я тереблю ремень безопасности.

– Нет, нет, нет.

Мое тело не слушается. Нажимаю на кнопку, но сил не хватает.

– Хавьер! – кричу я. – Погоди!

Через окно портала вижу, как Хавьер закрывается в комнате дистанционного пилотирования, чтобы Нила или кто другой не помешали нам улететь. На его лицо падают красные блики от мигающего света. Вибрация мотора сотрясает тело.

Меня захлёстывает волна тошноты.

Шаттл с лязгом соскальзывает с причала на стартовые рельсы. С последним толчком ремень безопасности расстёгивается. Я с грохотом падаю с сиденья и качусь к двери, приземляясь у ног Сумы. Она смотрит на меня так, словно в моей программе произошёл сбой.

Поднявшись, я останавливаюсь у окна портала, прижимая руки к стеклу.

Шаттл купается в красном свете. Остановить его не в моей власти. Хавьер в комнате дистанционного управления внимательно смотрит на панель, но, когда я стучу, поднимает голову. Уголки рта опущены. Как и глаза. Он нажимает на кнопку, и шаттл разворачивается к открытому пусковому порталу.

На Хавьера падает отсвет пурпурно-голубой мерцающей атмосферы Сагана. В одной руке он сжимает книгу «Мечтатели», другой управляет шаттлом. Мы продолжаем вращаться, и я лишь беспомощно смотрю на него. Ком в горле растёт, пока Хавьер не исчезает из вида.

Я, спотыкаясь, бреду к кабине пилота мимо вытаращившего глаза Рыжего, Сумы и Пушинки, толкаю ручку в сторону стыковочной станции, но она не отвечает. Нажимаю на переключатель нейтрали, но гул двигателя продолжается.

– Нет, Хавьер!

Я с криками бегу обратно к окну, но знаю, что уже слишком поздно.

Вой двигателя нарастает, и мы взлетаем в стратосферу. Я падаю в проход между центральным пультом и сиденьями.

Пушинка отстёгивает ремень безопасности и бежит мне помочь. Она предупредительно поднимает руку, чтобы остановить Рыжего, тоже порывающегося прийти на помощь. Увидев, что я на ногах, спешит снова пристегнуться. И недовольно фыркает:

– Зетта-один, так можно пораниться! Ты ставишь под угрозу наше задание.

Я бегу обратно к порталу, барабаня руками. Горло перехватывают рыдания. Разве об этом мы мечтали?

– Почему?

Но Хавьер всё дальше от меня, и я ничего не могу сделать, чтобы к нему вернуться.

Вдруг я вижу, что в порту запуска вспыхивает небольшой взрыв, и один рельс дока шаттла гнётся, а другой полностью отрывается. Я даже дышать не могу. Он сделал всё, чтобы мы не вернулись.

– Что там такое? – спрашивает Пушинка.

Слава богу, они пристёгнуты ремнями и не видят.

– Ничего, – отвечаю я, глядя на портал. – Просто гром от электрического разряда.

Надеюсь, ложь убедительна, учитывая прогноз урагана.

Я смотрю, пока корабль не исчезает из виду. Стою в кабине пилота, передвигаю рычаги и нажимаю на кнопки, но тщетно. Даже если шаттл меня послушается, Хавьер понимает, что я не так хорошо пилотирую, чтобы безопасно вернуть нас обратно.

– Зетта-один? – кричит Рыжий. – Нам придётся отменить выполнение задания, если ты поранишься.

Я не обращаю на него внимания и падаю в кресло в кабине. К Хавьеру мне не вернуться.

Включается альтиметр: «Высота две тысячи шестьсот метров».

А Нила ещё сомневалась в полезности Хавьера. Тремор, ошибки… Я бы его защитила.

Но теперь, когда он помог нам сбежать, он подписал себе приговор.

Сердце вот-вот разорвётся от горя.

Я смотрю вниз на Саган, на деревья, которые с высоты выглядят так, как будто они из моей маленькой кукольной деревни. Хавьер, когда злился на меня, воровал маленьких кукол и прятал их в кустах ларреи. Я находила их только зимой: разбросанный на кусте по ветвям крошечный пластиковый народец.

«Тысяча пятьсот метров».

Даже с такого расстояния видны брызги воды, поднятые с поверхности озера порывами ветра.

Увидев на востоке горную цепь, я понимаю, что мы приближаемся к месту посадки. Именно отсюда я должна была идти от шаттла рука об руку с Хавьером. Как в его первый день в детском саду. Пока мама разговаривает с воспитательницей перед зданием, Хавьер до боли сжимает мне руку.

«Садик только кажется страшным. Снаружи, – успокаиваю его я. – Как только войдёшь, сразу найдёшь детей, с кем играть, игровую площадку. Хавьер, тебе понравится, обещаю».

«Четыреста метров».

Ветер раскачивает шаттл туда-сюда, а деревья, которые секунду назад казались крошечными, неожиданно встают в полный рост.

«Двести метров». Внизу, над бирюзовым озером мелькают сверкающие, бесформенные рои, как волны пчёл. Почему я так мало уделила времени, описывая Хавьеру водяных бабочек? Я пытаюсь прогнать воспоминание о его беззубой улыбке. А могла бы сделать больше. Я оглядываюсь на Суму, Рыжего и Пушинку. Никогда больше не буду спешить и комкать рассказ.

«Сто метров».

Мы снижаемся медленно, почти ползком, однако шаттл кидает из стороны в сторону. Ветер сильный.

Так какой у меня теперь выбор? Даже если я найду специалистов по терраформированию планеты и они каким-то образом вернут нас на корабль, я всё равно опоздаю ему помочь.

«Десять метров».

Воздух пронзает хриплый пульсирующий сигнал тревоги. Поверхность планеты приближается быстрее, чем обычно. Перед тем как шаттл касается почвы, в нас, как летящая ракета, бьёт пронзительно завывающий ветер. Пушинка и Сума закрывают уши руками. Штормовой ветер сдувает шаттл вперёд, и мы неудержимо несёмся к озеру.

Я вылетаю из кресла, и Рыжий, вытянув длинные ноги, останавливает меня, прежде чем я пролечу мимо и врежусь в металлическую консоль.

Шасси скрипит, и мы останавливаемся. Слышно, как опускается трап. Хавьер времени не теряет.

Гул мотора стихает. Через несколько секунд дверь приоткрывается. В шаттл врывается горячий ветер, напоминая нам о том, что происходит снаружи. Хоть мы и на Сагане, говорить о безопасности не приходится.

Внезапно двигатель замолкает. С хлопком загорается резервное освещение. Я пытаюсь переключить систему управления шаттлом, но ответа нет. Хлопаю по кнопке отвода трапа – ничего. Я знаю, что это бесполезно: Хавьер отключил питание. Он не даёт мне управлять шаттлом.

Я воображаю, как Коллектив узнаёт о том, что он сделал. Падаю в кресло и всхлипываю.

Ко мне подходит Пушинка.

– Зетта-один?

Я закрываю лицо ладонями и глубоко дышу.

– Что-нибудь случилось? – спрашивает Сума.

Мои ногти впиваются в ладони. Когда Нила наконец заберёт шаттл и доберётся до нас, они с Коллективом уже расправятся с Хавьером. Сидя в шаттле, мы потеряем шанс оказаться на свободе. Оставаться нельзя.

Я смотрю на Суму со шлемом под мышкой.

– Надеть защитные костюмы, – шёпотом командую я и делаю последнюю попытку, нажимая на кнопку связи на скафандре.

– Хавьер?

Но нет никаких признаков, что он меня слышит. Выбора не остаётся. Подбородок дрожит, но я отключаю корпомонитор. Голоса Хавьера мне больше не услышать. Я натягиваю костюм и хватаю висящий за сиденьем шлем.

Рыжий надевает поверх одежды защитный костюм и с любопытством смотрит на меня. Я спешу к нему, делая вид, что хочу помочь, и тоже отключаю корпомонитор. То же самое проделываю с Пушинкой.

Однако Сума уже одета. Она и так что-то подозревает.

Застегивая на молнию костюм, я нащупываю на груди ком. У меня на шее под одеждой папины чётки. Я смотрю на палец – маминого обручального кольца нет. Наверное, Нила сняла.

Хавьер по крайней мере не забыл принести мою сумку. Я вынимаю сумку с ценностями из шкафчика и вешаю на плечо, укрепив ремень на талии.

Мой отряд уже ждёт наготове у выхода. Я присоединяюсь к ним и открываю дверь.

В шаттл врывается горячий ветер. Брызги воды с поверхности озера, ослепляя, бьют в лицо. Озеро впереди, и я знаю, где найти пещеру.

Я говорю громко, перекрывая порывы ветра:

– У меня есть на примете убежище, где можно переждать бурю.

Ветер приносит к трапу огромный, размером с аэрокар, лист, похожий на слоновье ухо. Если бы мы стояли внизу, он смёл бы всех четверых.

– Почему не переждать здесь? – широко раскрыв глаза, спрашивает Сума.

Я смотрю на шаттл. Как только они починят рельсы, Коллектив сможет вернуть шаттл на корабль и послать за нами людей. Я не хочу, чтобы жертва Хавьера была напрасной.

– Как сказал Эпсилон-пять, мы не должны подвергать сомнению распоряжения Коллектива. Приказ есть приказ. Наше дело исполнять.

Обманывать, конечно, нехорошо, но Хавьер прав. Тогда зетты будут повиноваться беспрекословно.

Сума вздыхает и с сознанием долга кивает. Буря её страшит, но она подчиняется. Зетты один за другим медленно спускаются по трапу и ждут под навесом. Выбившиеся пряди волос Пушинки разлетаются на ветру.

Я крепче прижимаю к себе сумку и выхожу за ними.

Хотя мы частично прикрыты кораблём, смесь песка, воды и ветра бьёт прямо в лицо. Я надеваю шлем и вижу, как ко мне присоединяются остальные. Опускаю щиток шлема.

Сквозь бурю едва слышится голосок:

– Зетта-один?

Я пересчитываю стоящих передо мной: Сума, Рыжий, Пушинка. Все на месте.

Наверное, последствия удаления кога. Закрыв глаза, снова прислушиваюсь.

– Зетта-один! – снова зовёт голос, на этот раз громче.

Даже в тёплом климате Сагана и защитном костюме у меня леденеет кровь. Я поворачиваюсь и вижу на верхней ступеньке трапа маленькую сгорбившуюся креветку.

– Вокси?

Глава двадцать девятая

Я ругаюсь себе под нос, как бывало мама.

– О чём ты думал?

Пушинка, Рыжий и Сума ждут в пяти метрах впереди, под защитой навеса над трапом, пока я бегом возвращаюсь в шаттл.

И опускаюсь на колено.

– Прости, Вокси, но тебе придётся остаться здесь.

У него дрожит подбородок. Я вспоминаю, как в семь лет потерялась в Ботаническом саду пустыни.

– Не беспокойся. Нила увидит, что ты пропал, и найдёт способ тебя вернуть.

Я говорю полуправду. На самом деле я не знаю, сколько ему придётся ждать, пока Нила до него доберётся. Но всё равно в шаттле он в большей безопасности, чем с нами на поверхности планеты.

Я кладу руки ему на плечи, вспоминая о том, что произошло с Леном.

Сначала тошнота, потом волдыри на коже. Я наклоняюсь и говорю суровым голосом:

– Вокси, тебе в любом случае нельзя выходить из шаттла.

Он сутулится.

– Не бросай меня, Зетта-один, пожалуйста.

Я крепко его обнимаю.

– Почему ты пошёл за нами?

– Я увидел, что с тобой сделали Нила и другие. Не хочу быть таким, как они. Если вернусь, стану частью… Коллектива.

От мысли о том, что будет с Вокси, я дрожу.

Он кивает.

– И… и я хочу слушать cuentos.

Как же я не заметила, что к этому идёт? И он прав. Почему он должен лишаться хорошего? Разве Коллектив возьмёт его за руку, когда он испугается? Разве станут они его успокаивать, рассказывая сказки?

Брату я не смогла поведать всего, что хотелось, а теперь поздно. Может, я подарю Вокси такое детство, которого не получил Хавьер?

– А если я останусь с тобой…

Робкий голос Вокси обрывается.

Я стискиваю зубы, и под шлемом катится слеза.

– Оставшись с нами, ты будешь Вокси, – отвечаю я. – Просто Вокси. Мальчиком, который напишет свою cuento.

Он упрямо сжимает челюсть.

– Тогда я хочу быть Вокси. Вокси со своей cuento.

Я срываю с крючка защитный костюм и торопливо одеваю малыша.

Я отключаю на его костюме корпомонитор, чтобы не выследили, и одеваю на него шлем, прижимаю и нажимаю на кнопку подачи воздуха. Шлем герметично закрывается, защищая мальчика от окружающей среды.

Слова Вокси звучат глухо, будто он говорит в бутылку с водой.

– Меня будут искать?

Я вешаю ему на плечо пустую сумку для образцов. Неизвестно, стал бы Коллектив из-за него рисковать? Однако Нила потратила на него немало времени. Наверняка у неё насчёт него какие-то планы.

И насчёт нас.

– Сейчас не время об этом думать.

Я смотрю в сторону водопадов. Туда можно добраться за день, но нам нужно забрать из пещеры еду.

От моего вздоха запотевает стекло.

– Вокси, ты хорошо подумал? Жить на планете будет нелегко. Мы не вернёмся.

Он кивает.

– Тогда ладно. Обещай меня слушаться. Пока скажем, что тебя послали помогать в сборе образцов.

Он улыбается уголками бледных губ, шлем поднимается и опускается, будто кивает. Я тащу его за руку по трапу к остальным.

Он внезапно останавливается и ахает.

Я пугаюсь и склоняюсь над ним, проверяя, закрыт ли шлем. Заглядываю и вижу: Вокси широко раскрытыми глазами с улыбкой до ушей уставился на озеро. Он поднимает глаза на острые вершины гор и на небо. Потом выбрасывает обе руки вверх, словно фокусник на сцене, показывающий трюк.

– Ты только посмотри!

Я понимаю, что Вокси впервые в жизни видит не стерильно белые стены корабля и голубую подсветку, нечто иное.

– Здравствуй, Вокси, – говорит Пушинка, будто совершенно нормально, что он здесь с нами.

Порыв ветра забрасывает стенку шаттла камешками.

– Мы точно не переждём бурю в шаттле? – спрашивает Рыжий.

Я думаю о том, что Нила уже обнаружила исчезновение Вокси.

Рассказывать зеттам cuento сейчас, после потери Хавьера, я не в силах.

– Коллективу необходимо, чтобы мы как можно скорее прибыли на место исследования, – говорю я, надеясь, что этого достаточно для того, чтобы их убедить.

Не дожидаясь возражений, я беру Вокси под руку, и остальные идут следом, гуськом.

– Готовы?

Я делаю первый шаг из-под защитного колпака трапа во взрывную волну ветра. Скорость его, по крайней мере, сорок километров в час, несколько порывов подхватывают нас, но мы держимся за руки, чтобы не улететь.

– Ой! – визжит Вокси, ступая по влажной замшелой почве.

В сумерках Сагана, в дымке пыли и тумана в поле зрения возникает озеро. Добравшись до берега, мы сворачиваем и идём к джунглям и пещере. Наша цепочка содрогается от порывов ветра, но мы крепко держимся за руки. Каждые несколько секунд я проверяю, всё ли на месте. Костюмы Пушинки и Вокси трепещут вокруг худеньких тел, как флаги на башне.

Деревья на краю джунглей гнутся точно на восток, по ветру, что объясняет их кривые стволы. На этот раз времени, чтобы добраться до входа в пещеру, требуется в два раза больше, чем раньше.

Завеса из лозы колышется на ветру. Внутри, словно крошечные феи, носятся по поверхности золотые и зелёные огни. Свечение напоминает о библиотеке моего разума и фонаре, манящем внутрь. Но здесь, в реальном мире, только светлячки Сагана ведут нас к укрытию.

Отодвинув в сторону лианы, я торопливо машу, приглашая остальных войти. Я смотрю на проходящую мимо Суму. Сейчас единственный способ выследить нас – это маленькая кнопка её защитного костюма. Если её отключить, найти нас смогут только по исходящему от тела теплу. Если Нила вышлет шаттл, то быстрее всего добраться до первоприбывших можно будет, прячась по пути в пещерах или в холодном озере.

Столпившись у входа, Сума, Пушинка, Рыжий и я снимаем шлемы и переводим дыхание.

Тёплый воздух пахнет землёй и камнем. Вокси пытается отстегнуть шлем. Я поднимаю щиток его шлема.

– Только в укрытии, в пещере. Снаружи всегда в шлеме.

И тут же вспоминаю, как папа заставил меня надеть шлем в парке Рокхаунд.

И так же, как и я, Вокси кивает, что понимает, но опускает глаза.

Наши шлемы выстраиваются в ряд у стены пещеры, словно обувь в прихожей. Я впервые захожу поглубже в пещеру. Вход расширяется в большое помещение, и разбросанные светлячки сливаются в поток мерцающих существ. На этот раз ахаю я и громче, чем минуту назад Вокси. На стенах пещеры суетятся мерцающие золотые и зелёные существа.

От главного зала ответвляются туннели поменьше, словно огромная светящаяся версия Литиной скульптуры колонии огненных муравьёв. Вокси открывает рот. Видно, что на Суму и Пушинку картина тоже произвела впечатление. Я улыбаюсь.

Я возвращаюсь ко входу и протягиваю руку к уступу, где припрятала биобуханку. Что-то мохнатое бежит по руке и спрыгивает с плеча, выбегая из пещеры. Я вскрикиваю. Мини-шиншилла. Душа уходит в пятки.

Я хватаю край коробки. То, что от неё осталось, падает с уступа. Ни крошки. Тянусь к другой. То же самое. По спине бегут мурашки, и сохнет рот. Нужно добывать еду. Но мы не можем часами бродить у озера, на открытой местности, собирая водоросли, чтобы поесть прямо сейчас. Теперь у нас ещё меньше времени, чтобы найти первоприбывших. Я возвращаюсь к остальным.

Рыжий трогает пальцем ползучее зелёное свечение.

– Интересно. Трудно определить, то ли это хемилюминесцентные позвоночные, то ли биолюминесцентные бактерии.

Он вытаскивает из сумки атмосферный определитель.

– Да, нужно время…

– Пока за дело не принимайтесь, – говорю я сквозь ком в горле, едва сдерживая слёзы. – Мы двинемся к месту исследования, как только стихнет ветер.

Разочарованно нахмурив брови, Рыжий прячет прибор обратно в карман. Я хочу пообещать, что мы вернёмся сюда в другой раз. Как папа обещал мне новые поездки в Национальный парк Рокхаунд. Только теперь-то я знаю, что не всё зависит от нас. То, на что мы больше всего надеемся, не всегда сбывается. Вот так и с едой. Её нет. А если мы не доберёмся до поселения быстро…

Воющий ветер снаружи словно насмехается надо мной.

Сума презрительно говорит:

– Что-то тут не так. Зачем высаживать нас здесь, а встречать в другом месте? Подходящее место для посадки корабля ещё не подготовлено.

Вокси смотрит на Суму решительно, руки в боки.

– Всё правда. Коллектив попросил меня помочь.

И подмигивает мне.

Я сутулюсь и качаю головой.

Сума наклоняется и смотрит ему в глаза:

– Чем конкретно ты помогаешь здесь Коллективу?

Он пыжится, выпячивая грудь.

– Я эксперт по…

– Вокси, перестань. Пожалуйста, – прошу я.

Сума подходит ко мне ближе, пока мы не стоим нос к носу.

– Прежде чем идти к новому месту исследования, я проверю новый приказ у Канцлера.

Она хватает сумку и идёт к выходу.

– Стойте!

Я кричу громче, чем хотела, и все вздрагивают. Я встаю и подхватываю сумку.

– Зетта-два, пойдёмте со мной.

Я увожу Суму от остальных к узкому выходу. Сейчас или никогда.

Подождав, пока она подойдёт, я закусываю щёку. За спиной воет ветер, лоза шуршит по спине защитного костюма. Сума стоит передо мной с сумкой через плечо, пещера светится изнутри. Я делаю глубокий вдох и, достав из пакета детскую фиолетовую толстовку с рогом, держу её за плечики.

Сума смотрит долго-долго. Она медленно наклоняет набок голову и морщит лоб. Потом берёт толстовку в руки.

И, прижав к лицу, обнюхивает.

Я достаю из сумки детский альбом и переворачиваю на одну из первых страниц. Между нами со звоном проецируется трёхмерная голограмма с образами Сумы и мамы. Сума переводит взгляд на голограмму.

– Помнишь? – шепчу я.

Она смотрит на окружающую нас скалу, будто неожиданно заметила, где мы.

Протягивает руку к маме, которая пропала с голограмм посреди альбома.

Хавьера подтолкнули наши общие воспоминания. Но Суме я ничем помочь не могу, только этими образами. Я показываю на неё на голограмме.

– Это ты.

– Да.

Она смеётся.

– Я знаю, что это я.

У меня бухает сердце. Неужели так легко?

– Зетта-два, ты знаешь, что это ты? Тебе знакома эта девочка?

Она молчит, глядя на образ.

Я показываю на женщину.

– А она…

– Мама, – шепчет она.

Я переворачиваю последнюю страницу. Альбом звенит. Мама Сумы целует дочь, которая закатывает глаза и появляется между нами.

– Где она? – спрашивает Сума.

Ещё не время сообщать Суме о пустой капсуле с именем Прити Агарваль.

– Я точно не знаю, что произошло, – отвечаю я.

– Зачем ты привела нас сюда?

Голос Сумы дрожит.

– Мне надо её найти. Я возвращаюсь на корабль.

Она делает шаг к выходу.

– Нельзя!

Она вздрагивает и останавливается.

– Если ты вспомнила прошлое, то понимаешь, что Коллектив с тобой сделает, если узнает. Помнишь, как ты первый раз вышла из стазиса и позвала маму? – спрашиваю я.

Сума опускает голову и смотрит на толстовку.

– А я помню, – говорю я. – Если вернёшься и поймают, они тебя перепрограммируют… и я гарантирую, ты уже не восстановишься. Уж они постараются, а меня там не будет, чтобы напомнить тебе, кто ты. И какой прок будет от тебя маме, если ты её не вспомнишь?

Я знаю, как себя чувствовала, когда отчаянно хотела найти родителей.

Я бы сама передралась со всем Коллективом, если бы после этого попала к ним.

– Я понимаю, что тебе хочется найти маму, – тихо говорю я.

Сейчас я не могу рассказать ей правду. Её мамы больше нет. Искать некого. И сам корабль, где раньше были наши родители, скоро исчезнет навсегда. Я кладу руку ей на плечо, и она отстраняется.

– Нам нужно найти людей с первого космического корабля, первоприбывших.

При упоминании корабля Сума поднимает голову.

– Мне нужна твоя помощь, чтобы добраться туда, – продолжаю я.

Она смотрит на шаттл.

– Сколько времени туда добираться?

Нила говорила, что до поселения порядка двадцати пяти километров.

– Если повезёт, успеем добраться до следующей бури.

Сума смотрит на развевающуюся лозу, быстро натягивает толстовку с рогом и бросает альбом в сумку.

– Тогда пошли.

Я вздыхаю и протягиваю руку к костюму. Она даже не вздрагивает, когда я отключаю монитор.

У неё дрожит подбородок, и глаза полны слёз.

– Когда найдём маму, она создаст термокамеру расщепления и загонит туда Канцлера.

Сума прищуривается.

– Мама разнесёт Коллектив на мелкие кусочки.

Она шагает в пещеру. Я иду сзади, но вижу, как она поднимает руку и вытирает лицо.

– Все подчиняемся Зетте-один, – объявляет она Рыжему и Пушинке. – Ветер почти нормальный.

Она проходит мимо меня и поднимает снаряжение.

– Мы уходим.

Я понимаю, как ей больно, но счастлива, что рядом со мной наконец кто-то тоже всё помнит. Ветер всё ещё опасен, процентов на двадцать. Но спорить с ней я не собираюсь.

Я говорю самым строгим голосом.

– Все, кроме Вокси, оставляют сумки и шлемы. Всё, что нужно, есть на новом месте.

Со снаряжением быстро не пошагаешь, а нам, по крайней мере, нужно попытаться найти людей, прежде чем начинать жизнь в пещерах и питаться водорослями.

– И, как сказали Эпсилон-пять и Зетта-два, следуйте моим указаниям или будете отвечать перед Коллективом.

Рыжий поправляет одежду, а Пушинка приглаживает волосы, готовясь к работе. Они уходят вместе с Сумой. Вокси поправляет костюм и проверяет застёжки.

– Что происходит с Зеттой-два? – спрашивает Вокси.

– Теперь её зовут Сума, – отвечаю я.

Я вешаю сумку с сокровищами на плечо.

– Тебе придётся узнать настоящие имена, Вокси.

Он надевает шлем на голову.

– Я слышал, как Нила звала тебя «Питра».

Я хихикаю и поправляю:

– Петра.

– В любом случае, мне нравится, – говорит он. – А как насчёт Зетты-три и четыре?

Он кивает на Пушинку и Рыжего.

Было бы несправедливо с моей стороны придумывать им имена.

– Пока не знаю, – отвечаю я.

– Так что с ней? – повторяет он. – С Сумой…

– По матери скучает, – отвечаю я.

Я думаю о маленькой спальной ячейке Вокси в комнате Нилы, о том, как она за ним ухаживала.

– Ты тоже когда-нибудь будешь скучать по Ниле или Брику, Вокси.

Я укрепляю сумку на талии.

– Я больше не связан с Коллективом.

Что-то срабатывает в моей памяти. Я опускаюсь на колени.

– Скажи, Вокси, что… что Эпсилон-пять шепнул тебе на ухо? Когда Нила и Крик погружали меня в стазис.

Вокси улыбается.

– Он велел не бояться, сказал, что у него есть план, и твоя история не кончается.

Вокси опускает щиток и выходит между лозами.

Я улыбаюсь вслед маленькому беглецу, с рождения жившему только на корабле, не бегая и не прыгая, да и смеясь, только когда никто не видит, и чей любимый цвет, кажется, «никакой».

Я выхожу за ним наружу к остальным.

– Куда идём? – тихонько спрашивает Сума.

– К водопадам, – отвечаю я.

Она кивает и смотрит через озеро на отдалённые ледяные вершины, где на плато льётся вода.

Пушинка смущённо и с завистью смотрит на толстовку с единорогом.

Мы подходим к озеру. Буря утихла, и отсюда хорошо видна стоянка шаттла.

Он исчез!

Глава тридцатая

Веки горят, и в глазах туман. Исчезновение шаттла значит только одно: док починили, Хавьера схватили.

И я знаю. Его больше нет.

Я оглядываюсь на пещеру. Было бы легко войти, свернуться клубочком и переживать воспоминания о брате в безопасных каменных стенах. Что я выиграю, отправляясь вперёд? Всё, что люблю, осталось позади.

Земля. Лита. Родители. Хавьер.

Идти так далеко без воды и пищи. Можем и не дойти. Можем не найти первоприбывших.

Я закрываю глаза и слышу голос Хавьера, словно он рядом.

«Если этот поступок даст хоть кому-то шанс, предки будут мною гордиться».

В ушах отдаётся моё прерывистое дыхание. Когда-нибудь при случае я расскажу историю о храбром старике, нас спасшем, рискну попробовать.

– В путь!

Я обхожу Суму, Пушинку и Рыжего, таща за собой Вокси, и киваю Суме оставаться сзади, замыкая группу малышей между нами.

– Держитесь друг друга, – говорю я.

Будто выводок утят, мы тянемся цепочкой вдоль озера к восточной части, направляясь к малому водопаду.

Холодный воздух с востока смешивается с угасающим горячим дыханием запада – над озером клубится туман. Небо на юго-западе горит розовым, временами туман рассеивается, и на поверхности озера появляется разноцветное отражение.

Пока идём вдоль берега, за нашими тенями плывут стаи водяных бабочек. Под водой катятся волнами шары золотисто-фиолетовых прожекторов.

Даже через окошко шлема слышно, как хихикает Вокси. Я оглядываюсь и вижу, как он машет руками. Водяные бабочки, отважившиеся понаблюдать за нами, кидаются назад к стае. На мгновение воцаряется тишина, потом за хлопками развевающегося на Вокси костюма вновь слышится хихиканье. Время от времени к нему присоединяется Пушинка. Часа два только и слышно хихиканье и хлопки, пока они играют с пугливыми существами. В другое время я бы их одёрнула.

Но того и гляди, появятся Нила и Коллектив. Может, для Вокси это последний шанс поразвлечься. Если нас засекут до того, как мы доберёмся до поселения, кто знает, как его накажет Коллектив.

Следующие пять-шесть часов мы идём молча. Я не замедляю шага, хотя понимаю, что все, как и я, устали и хотят пить.

Гул. Сначала мне кажется, что почудилось. Но мы сворачиваем, и гул превращается в грохот. Впереди рябит прозрачная поверхность озера.

Сума с усмешкой на лице ломает строй, проходя мимо меня.

Я спешу следом, другие – за мной, пока не доходим до реки.

На поверхности рябь и белые шапки бурлящей воды. На другой стороне вдоль реки растёт тенистая роща. А за ней, где-то в километре отсюда – самый маленький водопад. У водопада начинается поле. Идеальное место для поселения, куда указывала стрелка на голографии.

– Что скажешь? – спрашивает Сума.

Скоро вернутся ветра, а поблизости ни пещеры, ни другого убежища. Мы устали, проголодались, хотим пить.

Я качаю головой.

– Давай искать брод через реку.

– А далеко ещё до места исследования? – с закрытыми глазами спрашивает Пушинка.

Если бы я её не знала, то подумала бы, что она заснула на ходу.

Сума делает несколько шагов по песчаному берегу.

– Здесь можно перейти.

Конечно, ей не терпится вернуться к матери, но рисковать, когда мы так близки к цели, совершенно ни к чему.

– Течение слишком опасное.

Я показываю на более широкий брод, чуть дальше, где белых шапок пены поменьше.

– А вот там…

Воздух сотрясает отчётливый гул дронов.

Сума открывает рот, и мы переглядываемся.

Они приближаются быстро. С громким гулом. Очень громким.

Вокси повисает у меня на руке. Мы смотрим на тёмную точку вдали, высоко над озером, откуда пришли. Шум всё ближе, я вижу, что дрон не единственный. Словно саранча, к нам летит целый рой дронов. Но это не безвредные сборщики образцов или спасатели в поисках пропавшего ребёнка. На брюхе каждого распылитель, которым пользуются при терраформировании. А при виде дополнительных баков у меня замирает сердце. Они наполнены ярко-зелёной жидкостью.

Меня кидает в жар. Совсем забыла.

Для нас пятерых баков слишком много. Воздух, такой тихий и спокойный несколько секунд назад, пульсирует от их воя. Все мысли о склянках в лаборатории. Я их так и не проверила. И всех нас погубила.

Сума толкает меня локтем.

– Что это?

Не знаю, что и сказать.

– Впечатляет, – выпаливает Рыжий.

– Внимание, – кричу я дрожащим голосом. – Без паники!

– С чего вдруг паниковать?

Пушинка машет руками над головой.

– Это же Коллектив. Но для чего эти дроны? – спрашивает она.

Вокси стоит рядом, и через шлем слышится его порывистое дыхание. Он до боли стискивает мне руку.

Дроны приближаются крохотным треугольником, двигаясь к нам на юг. Их так много, что они кажутся настоящими самолётами.

Сума опускает руки Пушинки и наклоняется.

– Не привлекайте внимания.

Она сверлит глазами Пушинку. Как я рада, что Сума на моей стороне.

Шансы спрятаться невелики, но холодная, насыщенная кислородом речная вода – наше единственное спасение. Смогут ли дети переплыть? Ах, если бы мы взяли с собой шлемы! Моя вина.

Я хватаю Вокси за руку и поворачиваюсь к Суме.

– Я самая старшая. Я войду в воду первой. Будешь якорем с другой стороны.

Сума берёт Пушинку за руку. Остальные присоединяются, сомкнув цепочку: Вокси за Рыжим, а он за Пушинкой.

– Крепче держитесь за руки! – кричу я, входя в реку. Ледяная вода заливает ботинки, я вдруг ощущаю себя в капсуле, как в первый день на корабле, будто меня заливает стазисный гель. Бурная вода стремится сбить меня с ног.

Я оглядываюсь. Один за другим мы входим в воду. Шум нарастает, заглушая рёв реки.

Пройдя половину пути, проверяю, все ли на месте. Сума по пояс в воде и, как и я, борется с течением. Дроны пока далеко, мы дышим воздухом.

Вода заливает мне рот. Река, как разъярённый бульдог, толчком сбивает меня с ног. Я стараюсь удержаться, но подводное течение слишком сильное. Вокси крепче сжимает мою руку, и я упираюсь носком в дно реки.

Мы мчимся по реке, пока не оказываемся почти на другом берегу. Моя нога цепляется за дно с противоположной стороны, и я удерживаю всех.

Вокси смотрит на меня полными слёз глазами. Даже сквозь рёв реки я слышу его слова, от которых сжимается сердце:

– Всё из-за меня.

Дроны почти над головой, рёв оглушительный. У меня нет времени разуверять его, что это однозначно произошло бы, убежал бы он или нет.

– Все под воду! – кричу я.

Глаза Вокси круглые, как у Хавьера, когда Лита показала нам мёртвую гремучую змею из курятника.

– Всё будет хорошо, Вокси. Не бойся, дыши в шлеме, как обычно.

Я хватаю его за руку.

– Готов?

Ребёнок, который, вероятно, никогда не принимал настоящую ванну, отчаянно мотает головой.

Я подготавливаю его, словно маленького Хавьера.

– Раз, два…

Мы ныряем под воду, и я открываю глаза, чтобы проверить остальных.

Под шумным потоком вижу лишь мрачную тень, закрывшую солнце. Будь это тень одного дрона, её бы и не заметили, но тень от целого роя погружает нас во тьму. Я сижу, затаив дыхание, пока вода снова не светлеет под солнечными лучами. Еще чуть-чуть – и я потеряю сознание, однако если дроны засекли нас по теплу наших тел и распылили яд, он ещё наверняка не рассеялся.

Подняв голову из воды и глотнув воздуха, я пугаюсь, что, наверное, вдыхаю отраву. Но дроны, минуя нас, летят на юг, и над головой нет зелёного тумана. Одного за другим поднимаю из воды остальных. Они высовывают головы, откашливаются, жадно вдыхают воздух. Кроме Вокси, которому в шлеме ничего не грозит.

Сотни дронов либо не видят нас, либо Коллективу на нас наплевать.

Я слежу за курсом ведущего дрона, пытаясь угадать, куда он летит. И понимаю, что цель у нас одна. Самый нижний водопад.

Я подплываю к огромному валуну и хватаюсь за него рукой, но, не рассчитав скорость, врезаюсь в камень коленкой. Вскрикнув от боли, я выпускаю ручонку Вокси и хватаюсь за ногу.

К счастью ремни от сумки плотно обхватывают меня за пояс, и я вижу, что мальчик отчаянно держится за ремень. Я отпускаю коленку, чтобы удостовериться, что с ним всё в порядке, и меня пронизывает боль.

Я машу сумкой, подталкивая нашу цепочку к песчаному берегу.

Сума вылезает на сухую землю и по одному вытаскивает на берег Пушинку, Рыжего и Вокси. Цепочка разбита, и я остаюсь у камня одна.

Сума тянет меня за сумку.

– Отпусти руки, Зетта-один, – говорит она. – Пожалуйста.

Я открываю глаза, и вдруг до меня доходит, что она до сих пор не знает моего имени. Я отрываюсь от камня и бросаюсь к ним, а течение пытается смести меня назад в реку. Сума и Вокси тянут за ремни сумки, а Пушинка и Рыжий пытаются удержать «спасателей» на берегу. Наконец, несмотря на течение, меня вытаскивают на сушу. Мокрые с головы до ног, мы лежим на земле и кашляем.

Дроны летят к вершине горы, где с уступа льётся ледяная вода. Они разделились на группы, переплетаясь между собой. Из баков с тошнотворным шипением извергается ярко-зелёный туман.

У меня сжимается сердце. Я ведь тоже к этому причастна.

Зелёный туман, который мы принесли, окрашивает оранжево-фиолетовое небо Сагана в отвратительный коричневый цвет. Я думаю о том, как высоко летают дроны. Их едва видно, они достаточно далеко, и нам ничего не угрожает. Пока.

Огромные листья рощи мягко качаются на ветру, приглашая заглянуть внутрь.

– Всё нормально? – спрашивает Сума.

Я киваю. Вру.

– Что они, по-твоему, делают? – спрашивает она, глядя на небо.

Я пожимаю плечами. Опять вру.

Я тоже пытаюсь встать, но коленка не даёт. Пока я ковыляю за остальными в рощу, Вокси держит меня за руку.

Высоко над кронами деревьев шмыгают в листве птицы… или крылатые ящерки. Земля покрыта пористым одеялом мха, с каждым шагом будто ступаешь на подушку. Валуны разбросаны по всей рощице, словно упавшие на землю спелые фрукты.

Мы находим дерево и садимся вокруг него близко друг к другу. Я уже вижу, как под костюмом пухнет колено.

Я смотрю на крону с листьями, похожими на слоновье ухо. Укрыться в роще – всё равно что спрятаться в кровати под одеялом. Но точно так же, лёжа под одеялом, вы в курсе: напади кто-нибудь, вам не спастись.

Сума выжимает толстовку.

– Что будем делать?

Я смотрю, как вдалеке опускается на планету тёмная дымка, и прихожу в ужас. Шлем есть только у Вокси, и хотя дымка далеко, ветер скоро донесет её до нас.

Я качаю головой. С этим ничего не поделаешь. Нужно хотя бы найти лагерь первоприбывших. Что там может нам помочь? Я никак не могу представить, что Вокси проведёт большую часть жизни в шлеме и защитном костюме.

Рыжий растирает ладонями плечи.

– А не связаться ли нам с Коллективом?

Сума прищуривается.

– Эпсилон-пять ясно выразился насчёт выполнения приказаний Зетты-один. Если не согласны, я сама доложу о вас Ниле.

Рыжий сглатывает и откидывается к стволу дерева, прячась от Сумы.

Мы выглядываем из-под зелёного навеса. Словно легион убийц, покидающий место кровавой резни, дроны собираются в организованный отряд. Превратившись в сплошную тёмную массу, они устремляются обратно на север.

Сума бочком подходит ко мне и говорит краешком рта.

– Когда отправляемся?

Положение – хуже не придумаешь. Мы не можем идти к лагерю, пока я не пойму, что яд рассеялся. И задерживаться надолго нельзя – вернутся ураганные ветра, тогда не укроют ни тонкие стволы деревьев, ни валуны.

Я не хочу рассказывать Суме о яде. К чему её пугать? Помешать мы всё равно не в силах.

– Скоро, – отвечаю я.

Коричневое небо снова становится огненно-оранжевым и ярко-розовым.

Мы все сидим. Через несколько минут Рыжий уже храпит. Пушинка укладывается на бок, чтобы вздремнуть. Я бы всё отдала, чтобы стереть воспоминание о дронах и о том, что произошло. Вокси лежит на спине, рассматривая сквозь стекло шлема летающих в кроне маленьких ящериц.

Сума сидит передо мной, прислонившись к дереву и скрестив по-турецки ноги. Серебристый рог торчит из длинных прядей тёмных волос.

– Меня зовут Сума, – сообщает она.

Мои веки горят, и слёзы текут горячие, как из кипящего чайника.

Я вытираю нос, даже не стыдясь, насколько это неприлично.

– Знаю, – отвечаю я, понимая, что ещё не называла её по имени. – А меня – Петра.

– Петра, – повторяет она. – Спасибо тебе, Петра.

У неё дрожат губы, и я подозреваю, что она каким-то образом догадывается о неизбежной правде о судьбе матери.

– Зетта-один? – зовёт Пушинка, стуча зубами. – Мне холодно.

– И голодно, – бормочет полусонный Рыжий.

Я вдруг понимаю, как иногда чувствовали себя родители. Поднявшись, подхожу к границе рощи и смотрю, как меняется цвет неба.

Поля отсюда не видно, слишком далеко.

Я ковыляю к Рыжему.

– Одолжи мне подзорную трубу.

Он пожимает плечами, достает её из кармана, протягивает мне и снова закрывает глаза. На границе рощи я навожу трубу чуть ниже водопада и рассматриваю по крупицам. По обе стороны от водопада вдоль скалы разбросаны маленькие пещеры. Я оглядываю открытое поле. Следы яда медленно исчезают. Под водопадом раскинулось зелёное поле, цветом как Литин кактусовый сад. Но это просто луг. За полем снова джунгли. Там нет поселения, о котором говорила Нила.

Ни первого корабля «Плеяд». Ни людей.

В чём моя ошибка?

Кто-то стоит рядом. Поворачиваюсь и вижу Суму.

Я протягиваю ей трубу.

– Глянь-ка, – прошу я.

В этот момент на рог толстовки садится пчела.

Не зная, как Сума относится к пчёлам, я быстро отгоняю насекомое.

Потом замираю…

– Она же… настоящая, – шепчу я.

Сума поворачивает голову.

– Что?

Я вспоминаю мамины слова: пчёлы – это жизнь. Без пчёл нет пищи, а без пищи нет людей. Сума пожимает плечами и берёт трубу. Через мгновение она хмыкает.

– Что? – спрашиваю я.

Приставив трубу к моему глазу, она показывает в направлении водопада, джунглей с краю, на отдаленную сторону поля. Вместо прямых, как солома, стволов видны сплетённые деревья с листьями, похожими на слоновьи уши. Там плетёная стена. Это неестественно ни для какой планеты. Интересно, сколько там людей? И когда они прибыли на планету?

– Что это по-твоему? – спрашивает она.

Должно быть, поселение. Однако не видно ни единого человека.

Неважно, что произошло, мы опоздали.

Их нет.

Вдали, из точки, куда направились дроны, появляется корабль-богомол.

– Быстро, – говорю я. – Прячемся за валуны!

Если они пролетят над головой, камни не скроют тепла наших тел, но можно хотя бы попытаться спрятаться.

Сума и я бросаемся в рощу. Я хватаю Вокси и Пушинку, а Сума берёт за руку Рыжего. Однако корабль останавливается в нескольких километрах отсюда. Он такой огромный, что кажется, сейчас выпустит шасси, словно лапы, и поднимет нас. Богомол парит на месте, не приближаясь.

– Всем оставаться на месте, пока я не скажу! – кричу я из-за камня.

Но Вокси и Пушинка льнут ко мне.

Я выглядываю. Дронов с ядом не видно. Как и шаттла, покидающего корабль, чтобы нас забрать. Вдалеке всё громче гудит стабилизатор силы тяжести корабля «Плеяд», используя гравитацию Сагана для подзарядки энергией. Точно так же, как когда мы покинули Землю. И тут я понимаю – всё кончено.

Препятствия устранены, и они уходят. Маленькая рука Вокси сжимает мои пальцы, а я в ответ – его.

Срабатывают ускорители, и корабль взлетает в гиперпространство. И с грохотом уносится всё дальше от Сагана. Интересно, вернётся ли Коллектив, когда они перенастроят кожную защиту? Или найдут другую планету и не вернутся? Я смотрю на Вокси: единственный дом, который он знал, уплывает вдаль.

– Всё в порядке, – говорю я.

Он пожимает плечами.

– Знаю.

Мы смотрим вслед кораблю. На фоне окружённой кольцами планеты сияние корабля, покидающего Саган, превращается в точку-светлячка, пока не исчезает совсем.

История Хавьера заканчивается на том корабле. В конце он знает, что я его люблю, и получает свою книгу. Его история заканчивается, как его собственная, он не часть Коллектива.

Они улетели, и мы одни. На огромной планете нас пятеро. Выбор за всех сделала я. Мне не хочется думать о том, что всё это значит. Я смотрю на Суму: по её щекам текут слёзы. Я вдруг понимаю: наверное, она считает, что её мама улетела на корабле.

– Сума! – окликаю её я, но она не отрывает глаз от корабля. – Сума, твоя мама… они уже…

– Знаю.

Сума трёт глаза рукой. Мне хочется её обнять, но она берёт Вокси и Пушинку за руки и уводит их вместе с Рыжим под навес.

Я крепко зажмуриваюсь, стараясь не думать о трупах, которых мы найдём в лагере первоприбывших. Если там вообще были люди. Яд, по идее, должен рассеяться, но я не хочу подвергать детей стрессу. Хотя всё равно придётся. Другого шанса обрести убежище нет. Мне просто нужно собраться с духом.

Я лезу в карман, и в большой палец вонзается металлический шип. Я достаю серебряный кулон и смотрю на него, потирая потускневший камень. Глаза тут же наполняются слезами, и я поднимаю голову, чтобы они не полились ручьями. Кажется, всего несколько дней назад Лита надела кулон мне на шею. И хотя звёзд у планеты Саган больше, мерцают они так же, как и в пустыне Нью-Мексико, где я лежала на чёрно-красном полосатом одеяле Литы, а моя щека покоилась у неё на груди. От дома меня отделяют миллиарды километров космоса и несчётное количество солнц и лун.

Я поднимаю кулон к небу, смотря на карликовое солнце через обсидиан. Крошечный шар слабо светится в центре. Я говорю тихо, чтобы другие не слышали:

– Лита. Ты здесь?

Слова застревают у меня в горле.

– Мне нужна помощь.

Жду.

Ничего не происходит. Не шепчет на ветру волшебный голос.

Нет запаха её духов.

Наверное, солнце здесь слишком маленькое, слишком низко висит над поверхностью, слишком холодное, чтобы магия сработала.

– Зетта-один? – зовёт Рыжий.

Я прячу кулон в карман и надёжно застегиваю его на молнию.

Приковыляв обратно к дереву, под которым они отдыхают, сажусь рядом с Пушинкой.

– Скоро найдём еду, – говорю я с весёлой улыбкой, зная, что, когда найдём, это будет скользкая варёная водоросль из озера.

Пушинка льнёт ко мне, дрожа в мокрой одежде.

Я расстёгиваю сумку. Внутри мятая одежда Хавьера. Я достаю его джинсы седьмого размера и толстовку с мультяшными героями. Подбородок у меня дрожит, и я кусаю губу. Рога у толстовки нет, но она посуше, чем одежда Пушинки. Я передаю костюм девочке, и она таращит глаза. На лице её появляется широкая улыбка, и я размышляю: наверное, Пушинка, как Хавьер и любой другой семилетний ребенок на Земле, была поклонницей мультяшной банды.

– Это тебе, – говорю я.

– Ой!

Она хватает одежду и бросается за ближайшее дерево.

Сума и я усмехаемся, слыша, как быстро Пушинка сбрасывает костюм.

С мокрым чваканьем одежда падает на землю.

Между стволами деревьев дует с запада одинокий ветерок, овевая нашу сырую кожу, покрытую мурашками. Небесные ящерки разбегаются по дуплам деревьев, ведомые инстинктом, сложившимся за тысячу лет восьмичасовых ветряных циклов.

– Спасибо, Зетта-один, – благодарит Пушинка.

– Её зовут Петра, – тихо поправляет за моей спиной Сума.

Пушинка смотрит на Суму, уперев руки в боки.

– Зетта-один – эксперт по гео…

Сума перебивает почти командирским голосом.

– Петра – сказочница.

Меня окутывает волной тепла, словно я снова в Литиных объятиях.

Я закрываю глаза и неожиданно оказываюсь за домом Литы в пустыне.

Щебетание летающих ящерок здесь, их пение на деревьях звучит, будто пение койотов в пустыне. Я даже представляю сладкий дым поленьев дерева со «слоновьими» листьями, вздымающийся в звёздное небо Сагана.

Мне слышится голос Литы:

«Расскажи о своём будущем».

В глазах у меня стоят слёзы. Во мне кипят воспоминания. Вспоминаю всех: маму, папу, Литу, Хавьера и наш дом. Бена и рассыпающуюся библиотеку из моего разума. Истории Литы и предков. Я несу их в этот мир.

Высоко вверху поднимается ветер, ветви деревьев развеваются на тёплом ветру Сагана, прямо как в пустыне Нью-Мексико. Я оглядываюсь на Рыжего, Пушинку, Вокси и Суму: они так непохожи. И ростом и цветом кожи. Какими бы разными мы ни были, мы одна семья.

Пушинка садится и обхватывает руками колени, все ещё дрожа. Рыжий держит руки на урчащем животе. Вокси смотрит на меня с надеждой, будто я могу заполнить пустоту.

На корабле Коллектив их хотя бы кормил. Там было тепло. У них были тоники и коктейли, после которых они сразу засыпали. А теперь каждый день будет борьбой. Будет ли жизнь за стенами корабля лучше?

Ветер свистит всё громче, напоминая, что вскоре нам понадобится убежище. В окружающих нас деревьях он звучит словно визг.

– Что это? – дрожащим голосом спрашивает Вокси.

Когда я была до смерти напугана, Лита нашла способ отвлечь меня от кометы Галлея.

– Ах, это? Не беспокойся, это всего лишь Огненный Змей.

Я показываю на противоположную сторону рощи.

– Он живёт на западной стороне планеты.

– Что-о? – перебивает Рыжий. – Наше исследование живых организмов показывает, что на планете змей нет.

– Тсс, это моя cuento, – говорю я.

Пушинка протягивает руку и толкает Рыжего.

– Тише! Давай послушаем cuento.

Я возвращаюсь в прошлое, словно всё происходило несколько дней назад, и вижу, как Лита бросает в огонь сосновое полено.

Но на этот раз я понижаю голос и говорю медленно:

– Había una vez, siglos en el pasado[37], Огненный Змей покинул мать, планету Земля, и отправился на поиски отца.

Я показываю на солнце-карлика.

– …который был намного больше и мощнее и находился дальше, чем солнце Сагана.

– Земля, – шепчет Пушинка, глядя вверх и влево. – Что такое Саган?

– Так, кто теперь прерывает рассказ? – вмешивается Рыжий.

Я продолжаю, потирая руки.

– Отец Огненного Змея – очень горячее солнце.

Я выворачиваю руки ладонями к слушателям.

– Когда Змей подлетел поближе, отец, приветствуя его, нечаянно выжег ему глаза, он ослеп!

Пушинка ахает и прижимается спиной к стволу дерева.

Представляю, как Лита хихикает, видя, что её истории рассказывают на новой планете. Я наклоняю голову.

– Бедняга. Слепой и без единого друга, который бы ему помог, он вернулся домой, к любящей матери, Земле, планете с бирюзовой синью и изумрудной зеленью, огромными океанами, полными рыб и китов.

Я смотрю на Суму. Она сидит, закрыв глаза, и улыбается. А по щеке течёт слеза.

Я наклоняюсь и таинственным хриплым голосом продолжаю:

– А ещё со множеством неоткрытых существ в морских глубинах.

Я поднимаю руки, и мои слушатели неотрывно следят за мной глазами.

– С такими высокими горами, где ещё не ступала нога человека. С глубокими пещерами, в которых не любовалась на кристаллы ни одна живая душа. Снежными вершинами, мерцавшими золотом при ослепительном свете отца Огненного Змея.

Я делаю глубокий вдох, решая: а что же дальше?

– Но, вернувшись в поисках матери, слепой Змей её не разглядел и подлетел слишком близко и слишком быстро.

Я закрываю глаза, и передо мной мигает голографическая картина с вечеринки Коллектива, показанная Нилой.

Я сглатываю и понимаю: если я доживу до старости, как Лита, на этом месте я попрошу слушателей поделиться историями о своих потерянных любимых, когда Огненный Змей подлетел к Земле слишком близко.

Я расскажу о бабушке. Поделюсь, сколько она вкладывала любви и жизни в еду, дом, сказки.

– Ой, нет, – говорит Вокси.

Сума всё ещё сидит с закрытыми глазами, и я не могу понять, то ли она пытается забыть, то ли вспомнить. Может, истории для того и рассказывают, чтобы помочь нам и с тем, и с другим. Не у всех сказок счастливый конец. Но если есть возможность добиться большего успеха, самое больное нужно произнести вслух.

– Возвращение оборотня не стало радостной встречей матери с сыном. Оно принесло смерть и разрушение.

Мы сидим молча. Хотя у Вокси никто не погиб, глаза у него на мокром месте. И я знаю, что это и его история. Так же, как и у меня, где-то на Земле жили его предки.

– Несколько храбрецов покинули родные дома на Земле. С собой они взяли очень мало, а оставили многое, что любили, в надежде найти новый дом для своих детей, детей их детей и всех будущих людей.

Сума поворачивается и вытирает лицо.

– Огненный Змей тяжело переживал гибель матери, обвиняя во всём только себя, – говорю я.

– А что Огненный Змей сделал дальше? Без мамы? – наклоняясь, спрашивает Рыжий.

Я останавливаюсь, совсем как Лита, чтобы не спеша хитро улыбнуться каждому.

– А какой у него выбор? Он следовал за тем, что напоминало ему о доме, за тем, что было знакомо.

Я показываю на Рыжего, Пушинку и Вокси.

– За людьми. Сотни лет Огненный Змей преследует Исход – переселенцев с Земли.

Я показываю на запад.

– Опасаясь, что он может случайно навредить и им, он не осмеливается подходить слишком близко. Но когда они прибыли в новый дом, он понял, что ему нельзя жить на тёмной стороне Сагана, на востоке, от льда его огненное дыхание может погаснуть навсегда.

Тёплый порыв ветра с запада как нельзя вовремя подтверждает историю.

– Слышите? Он посылает людям спокойные ветра и дыхание, чтобы согреть, но обещает, что будет держаться на расстоянии. Напоминает, что всегда готов защитить других детей матушки Земли.

Сквозь деревья со свистом проносится сильный порыв ветра. Не чирикает ни одна небесная ящерка. Я прикусываю дрожащую губу. Нужно найти убежище. Мы зашли так далеко. Негоже, чтобы наша история на этом закончилась. Даже если нас будет только пятеро, я поделюсь историями, которые знаю от матери Литы и матери её матери… Пусть сказания предков пропитают почву Сагана. И я выпущу в новый мир лучшие истории волшебной библиотеки моего разума.

Глядя на Суму, Рыжего, Пушинку и Вокси, я понимаю, что в конце концов обрела семью. Мы везунчики. Горстка, которой довелось пожить на двух планетах. Все должны услышать правду о том, что случилось. Почему остались только мы. Что родители погибли, а нам предстоит тяжелая работа, чтобы выжить. Я делаю глубокий вдох.

Рыжий вскакивает, приоткрыв рот и нахмурив брови.

– Зетта-один, cuento не врёт! Я чувствую дыхание Огненного Змея.

Он делает глубокий вдох.

– Дым.

– Ты помнишь дым? – недолго думая, говорю я и понимаю, как плохо всё может закончиться, если они все сразу вспомнят о доме.

– И я, – говорит Пушинка.

Наверное, она просто повторяет за ним, но потом…

– Я сразу вспомнила подгоревший маршмэллоу.

Пушинка наклоняет голову.

Сума глубоко вдыхает воздух и вскакивает.

– Петра! Дым!

Я встаю. Мы медленно идём к краю рощи. Я выхожу из-под деревьев, чтобы снова осмотреть реку до истока.

В сумерках затишье, но лишь до очередного порыва ветра. Я сжимаю в руке обсидиановый кулон. И слышу голос Литы:

– Ты будешь великой сказительницей, Петра.

Я поднимаю глаза к небу, чтобы удержать слёзы. Маленькая луна выглядывает из-за плеча той, что побольше. Могу поклясться, что вижу на её поверхности силуэт кролика. Потом тоже чувствую запах дыма. Но не тешу себя надеждой – разочарование будет слишком велико. Первоприбывшие могли развести костёр до сброса яда.

Но потом… с юга, из пещер рядом с водопадами доносится несколько нот, смешанных с тихим порывом ветра и дымом, – я слышу вдали треньканье гитары и смех.

Хавьер. Яд в лаборатории. Неужели ему удалось?

И неожиданно я точно понимаю значение его последних слов:

«Если этот поступок даст хоть кому-то шанс, предки будут мною гордиться».

Он говорил не о нашей высадке с корабля, а о спасении тех, кто пережил путешествие с планеты Земля.

Музыка всё громче…

– Что это? – спрашивает Рыжий.

Я моргаю, и слёзы текут по щекам.

– Это дом.

…se acabó el cuento, se lo llevó el viento y se fue… por las estrellas adentro… Вот и закончилась история, ветер унёс её далеко-далеко к звёздам.

Об авторе

Донна Барба Игера выросла в центральной Калифорнии, спасаясь от пыльных бурь на нефтяных месторождениях, а сейчас живёт на северо-западном побережье Тихого океана. Она провела всю жизнь, сочиняя сказки, переплетая фольклор со своими фантазиями. Теперь она пишет книжки с картинками и романы. Первая книга Донны «Лупе Вонг не хочет танцевать» получила Книжную премию Тихоокеанского Северо-Запада (PNBA) и награду Pura Belpré Honor.

«Последняя сказительница» – её второй роман.

Примечания

1

Боже мой (исп.).

2

Жил-был однажды (исп.).

3

Бедняга (исп.).

4

Тут и сказке конец, а кто слушал – молодец! (исп.)

5

Девочка моя (исп.).

6

Юи Моралес. «Мечтатели».

7

Я знаю (лат.).

8

Маса – кукурузная мука, основной ингредиент для многих мексиканских блюд.

9

Гиперион – секвойя, самое высокое дерево на Земле.

10

А сколько на небе звёзд? (исп.)

11

Пятьдесят? (исп.)

12

Бесчисленные звёзды.

13

Баю-бай, моя девочка, баю-бай, моё солнышко, баю-бай, моё сердечко (исп.).

14

Дуглас Адамс – автор знаменитой серии книг «Автостопом по галактике».

15

Урсула Ле Гуин – американская писательница. Одна из самых известных её книг – «Волшебник Земноморья».

16

Сэмюэл Батлер – английский писатель, переводчик и художник. Один из классиков викторианской литературы.

17

Курт Воннегут – американский писатель.

18

Луиза Эрдрич – американская писательница, автор романов и книг для детей.

19

Тони Моррисон – американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе.

20

Девочка (исп.).

21

Крупный бриллиант глубокого сапфирово-синего цвета.

22

Запах сырой земли после дождя.

23

В давние времена (исп.).

24

Это правда, я не вру. Как мне рассказали, так и тебе говорю (исп.).

25

«Давным-давно, когда жили наши предки, звери разговаривали. “Бедняга”…» (исп.).

26

И этим всё закончилось (исп.).

27

Хочешь услышать историю? (исп.)

28

Однажды (исп.).

29

Старики (исп.).

30

Эта история вошла по серебряной дорожке, а вышла по золотой (исп.).

31

Крошка (исп.).

32

Давным-давно (исп.).

33

Песня «Жаворонок» Педро Инфанте.

В золочёной клетке

Поёт о горькой доле

Жаворонок грустный,

Ей хочется на волю.

34

Воробей влюблённый

Потрясён мольбою:

«Выпусти из клетки,

Полечу с тобою».

35

Коэльо П. «Алхимик»/ Пер. с португ. А. Богдановского.

36

См. 24.

37

Когда-то, давным-давно (исп.).

Content

Донна Барба Игера
Последняя сказительница

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Об авторе

Примечания