Гарри Гаррисон, Джон Холм

Молот и крест. Крест и король. Король и император

Harry Harrison

THE HAMMER AND THE CROSS

Copyright © 1993 by Harry Harrison

ONE KING’S WAY

Copyright © 1994 by Harry Harrison

KING AND EMPEROR

Copyright © 1997 by Harry Harrison

All rights reserved

Published by permission of the Estate of the author via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

Оформление обложки Татьяны Павловой

Иллюстрации в тексте и на обложке Виталия Еклериса

© В. Н. Гаврилов (наследник), перевод, 2023

© А. К. Смирнов, перевод, 2023

© В. В. Еклерис, иллюстрации, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Молот и крест[1]

Qui kredit in Filium, habet vitam aeternam; qui autem incredulus est Filio, non videbit vitam, sed ira Dei manet super eum.

Верующий в Сына имеет жизнь вечную; а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем.

Евангелие от Иоанна, 3: 36

Angusta est domus: utrosque tenere non poterit. Non vult rex celestis cum paganis et perditis nominetenus regibus communionem habere; quia rex ille aeternus regnat in caelis, ille paganus perditus plangit in inferno.

Дом тесен: ему не вместить обоих. Царь Небесный не хочет водиться с проклятыми и языческими так называемыми царями; ибо только один Вечный Царь правит на небесах, а остальные проклятые язычники стонут в аду.

Алкуин, дьякон из Йорка, 797 г.

Gravissima calamitas umquam supra Occidentem accidents erat religio Christiana.

Величайшее бедствие, выпавшее на долю Запада, – это христианство.

Гор Видал, 1987 г.

Книга 1

Трэлл

Глава 1

Северо-восточное побережье Англии, 865 г.

Весна. Рассвет на мысе Фламборо-Хед, где нагорье Йоркшир-Уолдс вдается в Северное море, как гигантский рыболовный крючок весом в миллионы тонн. Оно указывает на морской горизонт, напоминает о вечной угрозе, исходящей от северян. Теперь против этой напасти нехотя начали объединяться правители карликовых королевств, неверные и завистливые, хранящие память о давней вражде и кровавом следе, который протянулся за англами и саксами за те века, что миновали с их появления в здешних краях. Гордые разжигатели войны, что повергла Уэльс; благородные воины, которые – как рекут поэты – наследовали землю.

Тан Годвин ругался про себя, расхаживая вдоль частокола крепостицы, возведенной на самой оконечности Фламборо-Хеда. Весна! Быть может, в более счастливых краях прибавление дня и светлые вечера означают зелень, цветущие лютики и стада удоистых коров, тяжело бредущих в хлев. Здесь же, на высоте, они означают северо-восточные ветры и равноденственные шторма.

Позади Годвина выстроились в цепь кривые деревца, как повернувшиеся спиной к ветру люди, – каждое на несколько дюймов выше предыдущего; эти природные флюгеры указывали на истязаемое бурей море. С трех сторон как огромный и медлительный зверь шевелилась серая вода; волны закручивались и пластались под гнетом ветра, который утюжил даже могучие океанические валы. Серое море, серое небо да горизонт, изломанный волнами, и ни единой краски в мире, кроме тех, что проступают в россыпях брызг, когда буруны расшибаются о слоистые обрывы.

Годвин пробыл здесь так долго, что перестал слышать грохот ударов по скале и замечал их, только когда тучи брызг поднимались особенно высоко, так что вода пропитывала плащ с капюшоном и текла по лицу солеными каплями в отличие от пресных дождевых.

Да и какая разница, подумал он тупо. Все тот же холод. Можно вернуться в укрытие, расшвырять рабов и согреть у огня озябшие руки и ноги. В штормовые дни набегов не бывает. Викинги – лучшие моряки в мире, во всяком случае по их словам. Не нужно быть великим мореходом, чтобы понимать: в такую погоду лучше не высовываться.

Ветер дул с востока – нет, прикинул Годвин, с юго-востока. От Дании унесет будь здоров, но как удержать ладью, чтобы не повернула лагом? И как причаливать, если повезет доплыть? Нет, безнадежное дело. Он может спокойно посидеть у огня.

Тоскливо взглянув на хижину, курившуюся дымком, который мгновенно относило ветром, Годвин вернулся к своему занятию – хождению по настилу. Господин хорошо его вымуштровал. «Не рассуждай, Годвин, – сказал он. – Не думай, что нынче могут нагрянуть, а могут и не нагрянуть. Не воображай, будто утрата бдительности хоть на миг – пустяк. Пока длится день, оставайся на холме, смотри в оба глаза. Иначе однажды ты подумаешь одно, а какой-нибудь Стейн или Олаф подумает другое, и окажется на берегу, и углубится на двадцать миль до того, как мы его настигнем – если вообще настигнем. А это означает потерю сотни жизней и на сотню фунтов серебра, скота и сгоревших домов. И оброк не будут платить годами. Поэтому поглядывай, тан, иначе твои же поместья и пострадают».

Так высказался его господин Элла. А позади короля черным вороном сидел над своим пергаментом Эркенберт, и его гусиное перо скрипело, выводя загадочные черные закорючки, которых Годвин боялся больше, чем викингов. «Два месяца служения на Фламборо-Хеде тану Годвину, – возгласил он. – Нести дозор до третьего воскресенья после Ramis Palmarum»[2]. Чуждые слова скрепили приказ.

Ему велели смотреть, и он будет смотреть. Но он не обязан стоять трезвым, как чопорная девственница. Повернувшись по ветру, Годвин крикнул рабам, чтоб живо несли горячий пряный эль, которого он потребовал еще полчаса назад. Один мгновенно выбежал с кожаной кружкой в руке. Годвин с глубоким неудовольствием следил, как раб просеменил к частоколу и начал взбираться по лестнице на дозорные мостки. Редкий болван. Годвин держал его из-за зорких глаз, но и только. Этого человека звали Мерла. Когда-то он был рыбаком. Потом случилась лютая зима, улова не было, и он задолжал своим лендлордам – черным монахам из монастыря Беверли, что в двадцати милях отсюда. Сперва он продал лодку, чтобы покрыть долги и прокормить жену и приплод. Потом, когда деньги кончились и есть стало нечего, пришлось продать семью человеку побогаче, а в итоге и самому продаться своим бывшим лендлордам. А те ссудили Мерлу Годвину. Чертов олух! Будь он человеком чести, продался бы для начала сам и отдал деньги жениной родне, чтобы ее хоть взяли обратно. Будь он крепкого ума, продал бы первыми жену и детей, сохранив лодку. Тогда, глядишь, сумел бы выкупить их назад. Но у него ни ума, ни чести.

Годвин повернулся спиной к ветру и морю и придирчиво осмотрел полную кружку. По крайней мере, раб не прикладывался к ней. Вон как дрожит – сразу видно, что не посмел бы.

И на что же уставилась эта орясина через хозяйское плечо, разинув рот и тыча пальцем в сторону моря?

– Корабли! – возопил Мерла. – Викинги, в двух милях отсюда! Вот снова появились! Смотри, хозяин, смотри!

Годвин машинально развернулся; выругался, когда на рукав плеснуло кипятком, и вперился в тучи и дождь, куда указывал перст. Что там за точка, где облако сходится с волной? Нет, ничего. Или?.. Не рассмотреть толком. Там, вдали, волны вздымаются на двадцать футов – достаточно высоко, чтобы скрыть любой корабль, который пытается со спущенными парусами прорваться сквозь шторм.

– Я вижу их! – снова заблажил Мерла. – Два корабля, в кабельтове друг от друга!

– Ладьи?

– Нет, хозяин, кнорры.

Годвин швырнул кружку через плечо, свирепо впился в тощую руку раба железной хваткой и принялся бить его по лицу – ладонью, тылом кисти, промокшей кожаной перчаткой. Мерла хапал воздух и уворачивался, но не смел прикрыться.

– Говори по-английски, шлюхино отродье! И чтобы понятно было!

– Кнорр, хозяин. Это торговое судно. С глубокой осадкой, для груза. – Раб замялся, страшась и показать себя сведущим, и утаить знание. – Я отличаю по… форме носа. Это, хозяин, наверняка викинги. У нас таких судов нет.

Годвин снова уставился в море, чувствуя, как гнев отступает и сменяется леденящим комком в желудке. Сомнением. Ужасом.

– Слушай, Мерла, – прошептал он. – Мне надо знать точно. Если это викинги, я обязан созвать караулы со всего побережья, всех мужчин отсюда и до Бридлингтона. Правда, это сплошь керлы и рабы – известное дело. Если они оторвутся от своих женушек-гусынь, то невелика беда. Но я обязан сделать еще кое-что. Созвав дозорных, я отправлю гонцов в монастырь, что в Беверли, к монахам доброго Святого Иоанна – твоим господам, не забыл?

Он выдержал паузу, отметив ужас в глазах Мерлы. Тот не забыл.

– А они вызовут конных рекрутов, танов Эллы. Не дело держать их здесь, ведь пираты могут прикинуться, что идут на Фламборо, а сами, покуда таны будут морить лошадей на болоте, обогнут Сперн-Хед и окажутся в двадцати милях отсюда. Поэтому конница остается на месте, чтобы броситься в любую сторону, откуда придет беда. Но если я ее вызову и она помчится через ветер и дождь по прихоти дурака… Особенно если какой-нибудь викинг прошмыгнет через Хамбер[3], когда никто не будет смотреть… Тогда, Мерла, мне придется туго. – Годвин заговорил резче и вздернул заморыша-раба так, что у того ноги оторвались от земли. – Но ты, клянусь всемогущим Богом на небесах, будешь жалеть об этом до конца твоих дней. А он не замедлит наступить после порки, которую тебе зададут. Но если, Мерла, там все же викинги, а я по твоей милости не доложу о них… я верну тебя черным монахам и сообщу, что от тебя никакого толку. Ну, что скажешь? Викинги там или нет?

Раб снова обратил к морю перекошенное от напряжения лицо. Он подумал, что было бы мудрее молчать с самого начала. Какое ему дело до того, что викинги разграбят Фламборо, или Бридлингтон, или сам монастырь Беверли? Они не смогут закабалить Мерлу больше, чем есть. Быть может, заморские язычники окажутся лучшими господами, чем местные христиане. Но теперь поздно раздумывать об этом. Он хорошо видит кнорры, в отличие от подслеповатого хозяина, этой сухопутной крысы.

Мерла кивнул:

– Викинги, хозяин. Два судна. В двух милях от берега на юго-восток.

Годвин ушел, выкрикивая распоряжения, созывая рабов, требуя коня, рог и свой маленький строптивый отряд мобилизованных фрименов. Мерла выпрямился, медленно дошел до юго-западного угла частокола и осторожно выглянул. Буря на миг улеглась, и обзор улучшился. Он оценил набегавшие волны и лежащую в сотне ярдов от берега туманную желтую линию – длинную, очень длинную намывную отмель, тянувшуюся вдоль пустынного, напрочь лишенного гаваней английского побережья, открытого всем водам и ветрам.

Мерла снял с частокола пригоршню мха, подбросил и проследил за направлением полета. На его изможденном лице медленно проступила мрачная улыбка.

Викинги – великие мореплаватели, но им не повезло с подветренным берегом при убийственном шторме. Их дело пропащее, если только не уляжется ветер или не вмешаются языческие боги из Валгаллы. Тем, кто на кноррах, больше не видать ни Ютландии, ни Вика.

* * *

Спустя два часа пятьдесят мужчин собрались южнее Хеда на северном конце длинной-предлинной, без единой бухты, полоски суши, которая уходила к Сперн-Хеду и устью Хамбера. Они были снаряжены для боя: кожаные джеркины и шапки, копья, деревянные щиты; несколько плотницких топоров, которыми мастерили дома и лодки; там и тут виднелись саксы – короткие мечи, подарившие имя народу, населявшему юг. И только у Годвина были металлический шлем и кольчуга, а к поясу крепился меч с латунной рукоятью.

В обычном случае эти люди, входившие в береговую охрану Бридлингтона, не рискнули бы отражать атаку закаленных воинов Дании и Норвегии. Они пустились бы наутек, прихватив пожитки и жен. А после ждали бы конных рекрутов, танов Нортумбрии, которые по долгу вступят в бой, за что и раздают им поместья и барские дома. Ждали бы в надежде поучаствовать в травле поверженного врага и разжиться трофеями. У англичан не было такой возможности со времен битвы при Окли. А та случилась четырнадцать лет назад, на юге, в чужом королевстве Уэссексе, где творились всякие чудеса.

Тем не менее настроение людей, высматривавших кнорры, было спокойным и даже бодрым. В береговой охране почти все были рыбаками – знатоками Северного моря с его чудовищными приливами, непредсказуемыми течениями, туманами, штормами и вообще худшей погодой на свете. По мере того как прояснялось и корабли викингов безжалостно сносило к берегу, до каждого доходило то, что успел понять Мерла. Викинги обречены. Осталось лишь наблюдать за их тщетными попытками спастись. И не потерпят ли они крушение до того, как прибудут конные рекруты, вызванные Годвином несколькими часами раньше, – блистательные в своих доспехах, ярких плащах и с позолоченными мечами. После чего, как рассудили рыбаки, их шансы на достойную добычу будут ничтожны. Разве что запомнить место и после тайно пройтись по нему железными крючьями?.. Те, что стояли в тылу, негромко переговаривались, время от времени звучали приглушенные смешки.

– Смотри, – объяснял деревенский рив[4] Годвину, стоявшему в первом ряду, – ветер юго-восточный. Если поднимут парус, то смогут пойти на запад, север или юг. – Он быстро начертил на мокром песке. – Если на запад, то врежутся в нас. Если на север – в Хед. Понимаешь, коли им удастся миновать Хед, откроется путь на северо-запад, до самого Кливленда. Вот почему они пытались развернуться час назад. Уйти на несколько сот ярдов в море – и они спасены. Но они не знают о течении, а мы-то знаем. Оно дьявольски сильное, так и несет мимо Хеда. Они могут с тем же успехом грести своими… – Рив замолчал, боясь чересчур распустить язык.

– Почему они не идут на юг? – резко спросил Годвин.

– Пойдут. Они пробовали свернуть, пытались встать на якорь. Я думаю, их главный – его называют ярлом – понимает, что команда измучена. Ночка, поди, выдалась еще та. А утром ошалели, когда увидели, куда их занесло. – Рив покачал головой, испытывая некоторое профессиональное сочувствие.

– Не такие уж они хорошие моряки, – удовлетворенно заявил Годвин. – И Бог против них, проклятых язычников, осквернителей церквей.

Позади раздался возбужденный гул, помешавший риву сболтнуть лишнее. Оба оглянулись.

На тропе, тянувшейся за линией прилива, появился конный отряд в дюжину душ. «Рекруты? – подумал Годвин. – Таны из Беверли?» Нет, танам никак не поспеть. Небось, еще только седлают коней. Однако предводитель был из благородных. Здоровый, крепкий, белокурый, с ярко-синими глазами и статью человека, который никогда не возделывал землю ради пропитания. Под дорогой алой накидкой, на пряжках и навершии меча сверкало золото. Рядом сидела в седле его уменьшенная младшая копия – несомненно, сын. А с другого боку еще один юнец – высокий, с воинской выправкой, но смуглый и бедно одетый: в рубаху и шерстяные портки. Грумы держали под уздцы коней полудюжины лучше вооруженных, опытных мужей – то была свита, личный отряд богатого тана.

Незнакомый вожак поднял пустую ладонь.

– Мы не знакомы, – сказал он. – Я Вульфгар, тан восточных англов короля Эдмунда.

Толпа зашумела – заинтересованно, но на грани враждебности.

– Вы спросите, что я тут делаю. – Он указал на берег. – Я ненавижу викингов. Знаю о них, как мало кто иной. И как мало кто иной сожалею об этом. На моей родине, в Норфолке за Уошем, я возглавляю береговую охрану по приказу короля Эдмунда. Но мне давно стало ясно, что нам не избавиться от этих подонков, покуда мы, англичане, сражаемся порознь. Я убедил в этом моего короля, и он снесся с вашим. Они условились, чтобы я поехал на север и побеседовал с мудрецами Беверли и Эофорвика насчет дальнейших действий. Сегодня ночью я заблудился, а утром встретил ваших посыльных, спешивших в Беверли. Я прибыл на помощь. – Он помолчал, затем осведомился: – Согласны ли вы?

Годвин медленно кивнул. Мало ли что наплел неотесанный рив – викинги могут добраться до берега. И если эта орда высадится, вооруженный отряд придется очень кстати.

– Добро пожаловать.

Вульфгар кивнул с подчеркнутым удовлетворением.

– Я один поспел вовремя, – заметил он.

В море же разыгрывался предпоследний акт драмы. Один кнорр обогнал другой на пятьдесят ярдов – команда либо устала, либо меньше слушалась шкипера. Теперь ей предстояло поплатиться за это. Судно развернуло, голая мачта страшно накренилась. Наблюдатели вдруг увидели, как желтая полоса подводной отмели очутилась за корпусом. Лежавший на палубе экипаж вмиг очутился на ногах и заполошно забегал, хватаясь за весла и тыча имя за борт в попытке отвести судно и выгадать еще несколько минут жизни.

Слишком поздно. Поняв это, викинги издали отчаянный вопль, слабо донесшийся через воду; на берегу англичане вторили возбужденным гулом. Пошла волна, огромная, седьмой вал, который всегда выкатывается на берег дальше других. Внезапно кнорр вознесся на этом валу, накренился, и бочки, ящики вперемешку с людьми посыпались в подветренные шпигаты. Затем волна ушла, и кнорр звучно обрушился на плотный песок и гальку. Настил разлетелся, мачта запуталась в такелаже; на миг обозначился человек, отчаянно вцепившийся в узорный нос, имевший вид дракона. Потом все накрыла очередная волна, а когда схлынула, остались лишь плавающие обломки.

Рыбаки кивнули. Некоторые перекрестились. Добрый Господь рано или поздно подвергнет их той же участи, если убережет от викингов. Они погибнут по-мужски, с холодной солью во рту, с кольцами в ушах – надо же расплатиться с милосердными незнакомцами за свое погребение. Теперь искушенному капитану осталось испробовать только одно.

Экипаж уцелевшего судна так и решил: не дожидаться гибели и прорываться на юг при ветре на траверзе, забирая по возможности на восток. За рулевым веслом вдруг возник человек. Даже за два фарлонга наблюдатели различили его рыжую бороду, ходившую ходуном, пока он яростно выкрикивал приказы, чьи отголоски далеко разлетались над водами. Люди держались за снасти, выжидая. Обрывок паруса взмыл, мгновенно поймал ветер и надулся. Судно неумолимо поволокло к берегу; последовали новые приказы, рея развернулась, и корпус накренился по ветру. Через несколько секунд кнорр прочно лег на новый курс, набирая скорость и широко рассекая воду; он мчался от Фламборо-Хеда по направлению к Сперн-Хеду.

– Уходят! – вскричал Годвин. – По коням!

Он отшвырнул грума, вскочил в седло и припустил галопом. Вульфгар, приезжий тан, отставал лишь на пару шагов, а свита обоих предводителей беспорядочно растянулась. Задержался только смуглый малый, прибывший с Вульфгаром.

– Ты не спешишь, – заметил он неподвижному риву. – Почему? Не хочешь их догонять?

Рив осклабился, нагнулся, взял щепотку песка и подбросил в воздух.

– Пусть попробуют спастись, – молвил он. – Больше-то делать нечего. Но далеко они не уйдут.

Повернувшись кругом, он велел двум десяткам мужчин остаться и осмотреть берег – нет ли среди обломков выживших. Другие двадцать снялись с места и устремились за танами. Остальные, сбившись в кучу, целеустремленно затрусили вдоль берега за уходившим судном.

Через несколько минут даже неопытным морякам стало ясно то, что рив понял сразу. Шкиперу викингов не суждено было выиграть в этой схватке. Он уже дважды пытался направить судно в море, и двое присоединились к рыжебородому у рулевого весла. Остальная команда разворачивала рею, покуда снасти не застонали на ветру. Оба же раза огромные волны беспощадно накатывали на носовую часть, креня и понуждая развернуться кнорр, и корпус дрожал от мощи враждебной стихии. И вновь шкипер пытался установить судно параллельно береговой линии, прибавить ходу и сделать очередной рывок к спасительному морскому простору.

Но встал ли кнорр параллельно? Даже неискушенным Годвину и Вульфгару было теперь понятно, что положение изменилось: усилился ветер, окрепли волны и прибрежное течение не выпускало днище из своей хватки. Рыжебородый все правил веслом, все распоряжался о каком-то новом маневре, и «корабль кольцегрудый по равнине волн»[5], как выразился скальд, по-прежнему продвигался вперед, но его нос поворачивался дюйм за дюймом и фут за футом, а желтая линия угрожающе приближалась, и было ясно, что вот-вот…

Удар. Только что кнорр несся стрелой, и вот он врезался носом в неподатливую гальку. Мачта мигом переломилась и рухнула вперед, задавив половину команды. Уложенные внакрой доски разошлись, впуская кипучее море. В мгновение ока судно раскрылось, как цветок. А потом исчезло; лишь обломки закачались на волнах, обозначив место, где оно только что было.

Рыбаки затрепетали от алчности: на сей раз крушение случилось довольно близко от берега! И голова видна среди мусора. Рыжая голова.

– Никак хочет выплыть? – спросил Вульфгар.

Теперь человека было хорошо видно. Он находился в пятидесяти ярдах, держался смирно и не пытался плыть, следя за огромными волнами, которые накатывали на берег, где разбивались вдребезги.

– Хочет попробовать, – ответил Годвин и дал людям знак, чтобы шли к воде. – Если сумеет, мы его схватим.

Рыжебородый решился и поплыл вперед, рассекая воду мощными взмахами рук. Он видел, что его настигает огромный вал. Вот море подняло викинга и швырнуло к берегу; он вытянулся на подъеме волны, словно надеялся воспарить и приземлиться, как невесомая белая пена, которая подобралась почти вплотную к кожаным сапогам танов. Десяток махов – и вот он здесь; наблюдатели запрокинули головы, следя, как пловец возносится на самый гребень. Затем волна, бежавшая впереди, отступила и пресекла его продвижение великим водоворотом песка и камня; гребень распался, низверг рычащего человека, покатил его, беспомощного. Отступая, вода потащила рыжего назад.

– Взять его! – заорал Годвин. – Шевелитесь, хороняки! Он вас пальцем не тронет!

Два рыбака бросились в волны, подхватили бородача под руки и понесли. Викинг бессильно висел промеж них.

– Живой, – удивленно буркнул Вульфгар. – Я думал, волна сломала ему хребет.

Ноги рыжебородого коснулись земли. Он огляделся; увидел, что подступило восемьдесят человек, и вдруг оскалил белоснежные зубы.

– Надо же, какой прием, – хмыкнул бородач.

Он повернулся, удерживаемый своими спасителями, уперся краем ступни одному в голень и приналег всем весом до упора. Рыбак взревел и выпустил мускулистую руку. Та моментально описала дугу, и пальцы погрузились в глазницы второго, который еще держал. Тот тоже завопил и упал на колени, между пальцами хлынула кровь. Викинг выхватил из-за пояса тесак, шагнул вперед, сграбастал ближайшего англичанина одной рукой и распорол его до горла другой. Когда товарищи рыбака с криками отшатнулись, викинг вцепился в копье, метнул нож и выхватил из руки упавшего сакс. Сердце едва ударило десять раз с того мгновения, как ноги рыжего коснулись земли, а он уже в центре полукруга мужчин, которые пятились прочь, кроме тех двоих, что остались лежать.

Он вновь показал зубы, с диким хохотом запрокинув голову.

– Давайте! – воскликнул он гортанным голосом. – Я один, вас много. Сразитесь с Рагнаром. Кто самый смелый? Ты будешь первым? Или ты? – Он ткнул копьем в сторону Годвина и Вульфгара, которые теперь стояли отдельно, разинув рты, тогда как рыбаки продолжали отступать.

– Придется нам его успокоить, – пробормотал Годвин, извлекая меч. – Жаль, нет щита.

Вульфгар присоединился к нему, оттолкнув белокурого паренька, что стоял в шаге позади.

– Уйди, Альфгар. Мы обезоружим его, а деревенщина добьет.

Два англичанина шагнули с мечами наголо к викингу; осклабясь, тот поджидал по щиколотку в кровавой воде.

Затем вдруг устремился в атаку с быстротой остервеневшего вепря. Растерявшийся Вульфгар отпрянул и оступился. Викинг промахнулся левой рукой, но изготовил правую для убийственного удара.

Что-то свалило его с ног и потащило назад. Он отчаянно сопротивлялся, силился высвободить руку, кувыркаясь на мокром песке. Рыбацкая сеть. Рив и еще двое прыгнули вперед, ухватились за просмоленные веревки и затянули. Один выхватил из руки запутавшегося викинга сакс, второй что было силы топнул по пальцам, сжимавшим копье, сломал и кости, и древко. Беспомощного Рагнара спеленали быстро и ловко, как морскую собаку или сельдиевую акулу, после чего рыбаки выпрямились и стали ждать распоряжений.

Вульфгар переглянулся с Годвином и подошел хромая.

– Ну-ка, кого это мы выловили? – проворковал он. – Что-то подсказывает мне: это не простой шкипер, которому изменила удача.

Он осмотрел и пощупал одеяние пленного.

– Козлиная шкура, – объявил Вульфгар. – Просмоленная козлиная шкура. Он назвался Рагнаром. Мы схватили самого Лодброка. Рагнара Мохнатые Штаны.

– Не нам с ним разбираться, – произнес Годвин среди общего молчания. – Нужно отправить его к королю Элле.

Вмешался смуглый малый – тот, что расспрашивал рива.

– К королю Элле? – переспросил он. – Я думал, Нортумбрией правит Озберт.

С утомленной учтивостью Годвин повернулся к Вульфгару.

– Не знаю, как вы воспитываете своих норфолкцев, – заметил он. – Но брякни такое мой человек, я вырвал бы ему язык. Конечно, если он не из твоей родни.

Костяшки пальцев Вульфгара побелели на рукояти меча.

* * *

В темной конюшне никто не мог видеть смуглого юношу. Он уткнулся лицом в седло и обмяк. Спина горела огнем, заскорузлая от крови шерстяная рубаха причиняла боль при каждом движении. Никогда еще его не избивали так сильно, а доставалось ему часто, очень часто – и ремнем пороли, и веревкой хлестали, перегнув через лошадиные ясли во дворе дома, который он называл своим.

Юноша знал, за что наказан: за слова о родстве. Он надеялся, что чужаки не слышали его воплей. Под конец парень лишился дара речи. Сохранилось мучительное воспоминание о том, как он выполз на божий свет. Затем долго ехал через Уолдс, пытаясь держаться прямо. Что хорошего в Эофорвике? Легендарный город, обитель давно ушедших, но по-прежнему загадочных римлян и их легионов, воспламенял его живое воображение больше, чем победные песни менестрелей. И вот он здесь, но все, чего ему хочется, – бежать.

Когда же он избавится от отцовской вины? От ненависти отчима?

Шеф взял себя в руки и потянул за тяжелые ремни, расстегивая подпругу. Он был уверен, что вскоре Вульфгар переведет его в настоящие рабы, с железным ошейником, и, презрев жалкие протесты матери, продаст на рынке в Тетфорде или Линкольне за приличные деньги. В детстве Шефа тянуло к деревенской кузнице – там он скрывался от оскорблений и побоев. К тому же его привлекал огонь, да и нравилось помогать кузнецу – раздувать меха, держать клещи, лупить молотом по заготовке. Ковать свои собственные орудия. Собственный меч.

В рабстве обо всем этом придется забыть. Возможно, сейчас самое время податься в бега. Невольникам иногда удавалось скрыться. Чаще не удавалось.

Он снял седло и осмотрелся в незнакомой конюшне – куда бы положить? Дверь отворилась, впустила свет, за ним – свечу и знакомый холодный, пренебрежительный голос Альфгара.

– Еще не закончил? Бросай все, я пришлю грума. Отца призвали на совет с королем и важными особами. Ему нужен слуга, чтобы подливал эль. Мне это не с руки, а его свитские слишком горды. Ступай, живо. Тебя ждет королевский тан-камергер. Он скажет, что делать.

Шеф, слишком обессиленный, чтобы идти прямо, выбрался в сумерки весеннего вечера и поплелся во двор королевского дворца – величественного деревянного здания, построенного за старинным римским крепостным валом. И все же в сердце зародился жар волнения. Совет? Важные особы? Они будут решать судьбу пленника, могучего воина. Найдется что рассказать Годиве – такого в Эмнете не знает ни один умник.

– И помалкивай, – прошипели ему вслед из конюшни. – Иначе и впрямь останешься без языка. И еще запомни: сейчас король Нортумбрии – Элла. И ты не родня моему отцу.

Глава 2

– Итак, мы полагаем, что это Рагнар Лодброк? – обратился к совету король Элла. – Но не знаем наверняка.

Он свысока посмотрел на длинный стол, за которым расположилось с десяток мужей – все на низких стульях, за исключением самого короля, восседавшего на внушительном резном троне. Большинство было одето, как он или как Вульфгар, занявший место ошуюю Эллы: яркие цветастые плащи, которые защищали от сквозняков, проникавших через щели в затворенных ставнях и колебавших пламя просаленных факелов; злато и серебро на запястьях и крепких шеях; запоны, пряжки и тяжелые перевязи. Это была военная аристократия Нортумбрии, правители обширных земель на юге и востоке королевства – те самые люди, которые возвели на трон Эллу и свергли его соперника Озберта. Им было неудобно на стульях, как и любому, кто провел жизнь на ногах или в седле.

У противоположного края стола расположились еще четверо, как бы нарочно обособившись. Трое были одеты в черные сутаны с капюшонами, какие носили монахи-бенедиктинцы; четвертый был в пурпурно-белом епископском облачении. Они сидели непринужденно, навалившись на стол, готовые записать стилом на восковой табличке все, о чем пойдет речь, или же втайне поделиться друг с другом мыслями.

Ответить на королевский вопрос взялся Катред, начальник личной охраны.

– Мы не нашли никого, кто знал бы Рагнара в лицо, – сообщил он. – Все, кому выпало повстречаться с ним в бою, мертвы. Кроме примкнувшего к нам благородного тана короля Эдмунда, – учтиво добавил он. – Смерть этих людей не доказывает, что в наши руки угодил Рагнар Лодброк. Но я все же думаю, это он. Во-первых, пленник молчит. Я умею разговорить человека, и тот, кто упорно не раскрывает рта, не простой пират. Наш викинг явно считает себя важной птицей. Во-вторых, все сходится. Чем занимались эти разбойники? Они возвращались с юга; их снесло с курса; они много дней не видели ни солнца, ни звезд. Иначе такие мореходы – а бридлингтонский рив утверждает, что они знали свое дело, – не угодили бы в подобный переплет. И это были грузовые суда. А какие грузы возят на юг? Рабов. Там не нужны ни шерсть, ни меха, ни эль. Это были работорговцы, возвращавшиеся из южных краев. Наш забияка – работорговец с высоким положением, и это похоже на Рагнара. – Катред, утомленный своим ораторством, хорошенько приложился к кружке. – И есть еще одно обстоятельство, которое вселяет в меня уверенность. Что нам известно о Рагнаре? – Он оглядел собравшихся. – Правильно: он негодяй.

– Этот негодяй осквернял церкви, – подал голос с конца стола архиепископ Вульфхер. – Насиловал монахинь. Похищал Христовых невест. Грехи, несомненно, изобличат его.

– Разумеется, – согласился Катред. – Но вот что я слышал о нем, и только о нем, а не обо всех осквернителях и насильниках, какие сыщутся в мире. Рагнар отлично умеет добывать сведения. Он похож на меня: мастер развязывать языки. А делает он это, насколько я знаю, вот как. – В голосе капитана обозначился профессиональный интерес. – Поймав кого-нибудь, Рагнар не толкует с ним, не спорит, а сразу выкалывает глаз. Затем, все так же без слов, нацеливается на второй. Если бедняге приходит на ум что-то важное для Рагнара, пока тот примеривается, то его счастье. Если нет – дело плохо. Говорят, этак Рагнар извел прорву людей, но кто считает деревенщину? Для изверга лишь бы сберечь время и силы.

– И в ходе дружеской беседы двух умельцев наш пленник признался, что разделяет этот взгляд? – Это заговорил черный монах, и голос был исполнен высокомерия.

– Нет. – Катред хлебнул еще эля. – Но я видел его ногти. Все коротко острижены. Кроме того, что на большом пальце правой руки. Этот с дюйм. Твердый, как сталь. Я прихватил его. – Капитан бросил на стол окровавленный ноготь.

– Значит, это Рагнар, – молвил король Элла в наступившей тишине. – Как мы поступим с ним?

Воины озадаченно переглянулись.

– То есть голову отрубить мало? – дерзнул спросить Катред. – Лучше повесить?

– Или хуже? – вставил другой нобль. – Обойтись, как с беглым рабом? Может быть, монахи… Что там была за история со святым… как бишь его? Которого на решетке поджарили? – Фантазия иссякла, и он умолк.

– У меня другая мысль, – сказал Элла. – Мы можем его отпустить.

Все оцепенели. Король подался вперед со своего трона, поочередно обращая ко всем живое лицо и острый взгляд.

– Подумайте. Почему я король? Я король потому, что Озберт… – Запретное имя вызвало оторопь у внимавших и ввергло в дрожь слугу с исполосованной спиной, стоявшего за Вульфгаром. – Потому что Озберт не сумел защитить королевство от набегов викингов. Он сделал то же, чем мы занимались всегда. Велел всем и каждому держать ухо востро и обороняться самостоятельно. И мы полчили десять кораблей, с которых высадились полчища, творившие в городе все, что им вздумается. Остальные города и приходы бездействовали и молили Господа об избавлении от лютой участи. А что сделал я? Вы знаете: я вернул всех дозорных, оставив только заставы; обзавелся конницей, разместил в важнейших местах верховых рекрутов. Теперь, если на нас нападут, мы в состоянии ответить, пока враг не углубится в страну, и преподать ему урок. Я думаю, что нужно действовать по-новому. Мы можем отпустить Рагнара. Предлагаю заключить с ним сделку: пускай отправляется восвояси и впредь держится подальше от Нортумбрии, а вместо себя оставит заложников. До их прибытия будем содержать его как высокого гостя, а после отошлем с богатыми подарками. Нам это обойдется недорого, сбережем куда больше. К тому времени, когда его обменяют, он оправится от беседы с Катредом. Что скажете?

Воины переглядывались, удивленно вскидывая брови и качая головами.

– Может получиться, – буркнул Катред.

Вульфгар откашлялся с явным неудовольствием на побагровевшем лице, но заговорить не успел – вмешался черный монах:

– Милорд, так нельзя.

– Нельзя?

– Недопустимо. У вас есть и другой долг, помимо мирского. Наш преподобный отец и бывший брат архиепископ напомнил о гнусном разбое сего Рагнара. Злодейства, учиненные над нами как христианами и людьми, мы должны простить. Но за преступления, совершенные противу Святой Церкви, мы обязаны отомстить со всем пылом наших сердец. Сколько храмов спалил этот Рагнар? Сколько мужчин и женщин угнал, дабы продать язычникам и хуже – последователям Магомета? Сколько драгоценных святынь уничтожил? И сколько похитил священных даров? Ты согрешишь против своей души, если простишь сии дела. Обречешь на вечные муки всех, кто сидит за этим столом. Нет, король, отдай его нам. Дай показать, какая кара уготовлена тем, кто оскорбляет Мать-Церковь. И когда вести об этом достигнут язычников, этих заморских разбойников, да узнают они, что десница Матери-Церкви настолько же тяжела, насколько бесконечна ее милость. Позволь нам посадить его в змеиную яму. Пусть разойдется молва о гадах короля Эллы.

Король совершенно растерялся. Не успел он открыть рот, как остальные монахи с архиепископом во главе выразили решительное согласие, а воины загудели, исполнившись удивления, любопытства и одобрения.

– Ни разу не видел, как человека сажают к змеям, – признался Вульфгар, сияя от счастья. – Вот чего заслуживает всякий викинг. Я так и передам моему королю и восхвалю мудрость и изобретательность короля Эллы.

Встал черный монах, державший речь, – грозный архидиакон Эркенберт.

– Змеи готовы. Доставьте к ним пленника. И пусть придут все – советники, воины, слуги, – дабы узреть гнев и отмщение короля Эллы и Матери-Церкви.

Совет поднялся, и Элла тоже встал; его лицо еще туманилось сомнением, но быстро прояснилось при виде единства подданных. Нобли потянулись к выходу, сзывая слуг, друзей, жен и подруг полюбоваться на нечто новенькое. Шеф, уже собравшийся пойти за отчимом, в последний миг оглянулся и увидел, что черные монахи остались у стола.

– Зачем ты это сказал? – негромко осведомился у архидиакона архиепископ Вульфхер. – Мы же платили викингам дань, не нанося вреда нашим бессмертным душам. Зачем ты заставил короля отправить Рагнара к змеям?

Монах полез в кошель и, повторив жест Катреда, бросил на стол какой-то предмет. Затем второй.

– Что это, милорд? – спросил он.

– Монета. Золотая. С образами нечестивых служителей Магомета!

– Ее изъяли у пленника.

– Ты хочешь сказать, в Рагнаре слишком много зла, чтобы оставить его в живых?

– Нет, милорд. Я спрашиваю про вторую монету.

– Это серебряное пенни. Видишь, на ней мое имя: Вульфхер. Монета отчеканена здесь, в Эофорвике.

Архидиакон вернул обе монеты в кошель.

– Прескверное пенни, милорд. Серебра мало, а свинца много. Но это все, что нынче может позволить себе Церковь. Наши рабы бегут, крестьяне не платят десятину. Даже нобли смеют платить нам сущие гроши. А кошельки язычников набиты золотом, похищенным у истинно верующих. Церковь в опасности, милорд. Конечно, мы выстоим, как бы ни было тяжко, и язычникам не сокрушить ее. Но плохи наши дела, если язычники и христиане поладят, ибо тогда им откроется, что мы не нужны. Нельзя допустить, чтобы они договорились.

На это кивнули все, даже архиепископ.

– Быть посему. Бросить его к гадам.

* * *

Змеиная яма представляла собой древний каменный резервуар, сохранившийся с римских времен; над ним спешно воздвигли хилую крышу, защиту от дождя. Монахи из Минстера – монастыря Святого Петра, что в Эофорвике, – пеклись о своих питомцах, блескучих гадах. По их многочисленным вотчинам в Нортумбрии все лето гулял приказ: ищите ядовитых тварей, выслеживайте в вересковых пустошах, где они греются на солнышке; несите сюда. Солидная скидка по ренте, солидная скидка по десятине за футовую змею, а за полуторафутовую – еще больше, и несоизмеримо щедрее – за старых гадов, уже обзаведшихся внуками. Недели не проходило без того, чтобы custos viperarum – хранитель змей – не получал корчащегося мешка, за содержимым которого любовно ухаживали, кормили лягушками и мышами, а также другими змеями, дабы росли. «Дракону не стать драконом, пока не отведает сородича, – говаривал братьям змеевод. – То же, небось, и к нашим гадюкам относится».

Сейчас мирская братия расставляла по стенам каменного двора факелы, пламя которых разгоняло вечерние сумерки; вносила мешки с теплым песком и соломой для ямы, чтобы расшевелить и разозлить змей. И вот прибыл кастос, довольно улыбающийся и сопровождаемый артелью послушников, которые гордо – но и с опаской – несли шипящие жуткие кожаные мешки. Кастос брал их поочередно, показывал толпе, уже устроившей давку вокруг низкой стены резервуара, и медленно вываливал извивающихся обитателей в яму. Всякий раз он перемещался на пару шагов, чтобы змеи распределялись равномерно. Покончив с делом, кастос отступил на край прохода для знатных лиц, который оцепили крепкие ребята из личной охраны короля.

Наконец появились король, советники с телохранителями и в самой гуще – пленник. У воинов Севера существовало присловье: мужчина не должен хромать, пока ноги равной длины. Рагнар не хромал, и все же ему было трудно держаться прямо. Катред обошелся с ним сурово.

Дойдя до ямы, сильные мира отпрянули, и пленник увидел, что его ждет. Он оскалил сломанные зубы; запястья были стянуты за спиной, и дюжие стражи держали его за руки. Рагнар оставался в странном мохнатом одеянии из просмоленной козлиной шкуры, которому и был обязан прозвищем. К нему протолкнулся архидиакон Эркенберт.

– Это змеиная яма, – сообщил он.

– Орм-гарт, – поправил его Рагнар.

Духовное лицо перешло на простой английский, которым изъяснялось купечество:

– Имей в виду, у тебя есть выбор. Если станешь христианином, будешь жить. Рабом, конечно. Тогда никакого орм-гарта. Но ты должен принять христианство.

Викинг презрительно скривил рот. Он ответил на том же торговом языке:

– Вы жрецы. Знаю я вас. Говорите, я буду жить. Рабом, говорите. Как – не говорите, но я знаю. Ни глаз, ни языка. Жилы на ногах перерезаны, не ходить.

Он произнес нараспев:

– Я сражался тридцать зим, я всегда разил мечом. Четыреста мужей убил, тысячу женщин взял силой, много сжег монастырей, много приплода продал. Море слез пролилось из-за меня, я же сам никогда не лил слез. Вот я пришел к орм-гарту, как Гуннар, рожденный богом. Твори свое зло, пусть сверкающий гад ужалит меня в сердце. Я не попрошу милости. Я всегда разил мечом!

– Давайте живее! – рыкнул сзади Элла.

Стражи начали подталкивать пленника.

– Стойте! – вмешался Эркенберт. – Сперва свяжите ему ноги.

Рагнар не сопротивлялся; его туго связали, подтащили к краю, поставили на стену и – оглянувшись на толпу, которая напирала, но безмолвствовала, – столкнули. Он пролетел несколько футов и грузно приземлился в самый змеиный клубок. Гады сразу зашипели, набросились.

Человек в мохнатой куртке и кожаных штанах расхохотался.

– Да им не прокусить, – раздался разочарованный голос. – Одежда слишком толстая.

– Могут укусить в лицо или руку, – возразил змеевод, обидевшись за своих питомцев.

Одна здоровенная гадюка и впрямь находилась в считаных дюймах от лица Рагнара, и они смотрели друг другу в глаза, и раздвоенный змеиный язык чуть не касался человеческого подбородка. Затянулась пауза.

Затем пленник вдруг раскрыл рот и резко двинул головой. Забились кольца, брызнула кровь; змея лишилась башки. Викинг снова зашелся смехом. И начал медленно перекатываться, помогая себе связанными руками и ногами.

– Он давит змей! – в панике заверещал кастос.

Разозлившийся Элла шагнул вперед и щелкнул пальцами.

– Ты и ты. У вас прочные сапоги. Полезайте и вытащите его. Я этого не забуду, – тихо добавил он расстроенному Эркенберту. – Ты выставил нас на посмешище. – И снова принялся отдавать распоряжения: – Развяжите ему руки и ноги, срежьте одежду и снова свяжите его. Вы двое, ступайте за горячей водой. Змеи любят тепло. Если мы согреем ему кожу, они потянутся. И вот еще что. Сейчас он замрет, чтобы помешать нам. Примотайте одну руку к туловищу и привяжите к другой веревку. Тогда мы его расшевелим.

Пленника вынули из ямы, раздели и снова связали; он между тем улыбался и молчал. На сей раз спуском руководил сам король, выбиравший место, где змеи скопились погуще. Те мигом поползли к человеческому телу, от которого на морозце шел пар, и начали свиваться в кольца поверх. Женщины и слуги восклицали, глядя с отвращением, как жирные гадюки скользят по голой коже северянина.

Затем король дернул за веревку, еще и еще. Рука задвигалась, гадюки зашипели; потревоженные напали, вкусили плоти, атаковали опять, наполняя тело лежащего ядом. Устрашенные зрители смотрели, как его лицо медленно, очень медленно меняется: распухает, синеет. Когда же глаза полезли из орбит, а язык распух, викинг снова заговорил:

– Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi.

– Что он сказал? – зашумели в толпе. – Что это значит?

«Я не знаю норвежского, – подумал Шеф, глядя со своего места. – Но мне понятно, что добра ждать не следует».

* * *

«Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi». Спустя недели и за сотни миль на восток эти слова звучали в памяти могучего человека, который стоял на носу ладьи, мягко скользившей к зеландскому берегу. Услышаны они были по чистой случайности. Говорил ли Рагнар сам с собой? Или знал, что кто-нибудь услышит, поймет и запомнит? Было крайне маловероятно, чтобы при английском дворе нашелся человек, знающий норвежский – по крайней мере, знающий достаточно, чтобы понять эту фразу. Но умирающим свойственны прозрения. Быть может, человек, стоя на пороге смерти, способен видеть будущее. Не исключено, Рагнар знал или догадывался, какое действие возымеет сказанное им.

Но если эти судьбоносные слова были из тех, что всегда найдут, кому их произнести, то они выбрали причудливый путь до ушей силача. В толпе, скопившейся вокруг орм-гарта, стояла женщина, наложница английского нобля, – лемман, как называют таких англичане. И до того, как господин приобрел ее на лондонском невольничьем рынке, она занималась тем же при дворе ирландского короля Мэла Сехнейла, где многие говорили по-норвежски. Она услышала викинга и поняла. Ей хватило ума не доложить господину, ибо глупые лемман не доживали до лет, когда поблекла бы их красота; но она шепнула своему тайному любовнику – торговцу, отправлявшемуся на юг. Он передал эти слова команде судна. А в ней был беглый раб, в прошлом рыбак. Этот человек особо заинтересовался услышанным, так как был очевидцем пленения Рагнара на побережье. В Лондоне, сочтя себя в безопасности, раб сложил о поимке викинга историю, которую за кружку эля и ломоть ветчины рассказывал в прибрежных кабаках, где привечали всех, будь они англичанами или франками, фризами или датчанами, коль скоро их серебро было годным. И однажды притча достигла ушей северянина.

Раб был дураком, человеком без чести. Он видел в смерти Рагнара лишь необычное и забавное происшествие.

Бранд, великан из ладьи, увидел в ней гораздо больше. Поэтому он и принес новости.

Сейчас лодка скользила по длинному фьорду, направляясь к равнинной изобильной Зеландии – самому восточному из датских островов. Ветра не было; парус на рее был уложен, и тридцать гребцов вздымали весла ровно, без спешки, в манере опытных мореходов; рябь, порожденная их продвижением через морскую гладь, добегала до берега, лаская песок. В пышных лугах бродили коровы; вдалеке раскинулись густые посевы ржи.

Бранд понимал, сколь обманчивы эти идиллические картины. Он пребывал в покойном центре величайшей северной бури, и мир обеспечивался лишь сотнями миль истерзанного войной моря и пылающим побережьем. По пути сюда его трижды остановил морской патруль – тяжелые военные суда, не предназначенные для открытых морей и набитые людьми под завязку. Бранда пропускали, наблюдая с веселым интересом: занятно же посмотреть на человека, испытывающего судьбу. Даже сейчас следом шли два корабля вдвое больше его ладьи – чтобы не улизнул. И он, и его команда знали, что худшее впереди.

Позади кормчий передал кому-то рулевое весло и поспешил в носовую часть. Он постоял за спиной шкипера, едва достававшего великану до лопатки, после чего заговорил – негромко, чтобы не подслушали даже ближайшие гребцы.

– Ты знаешь, что я не из тех, кто спорит с решениями. Но раз мы здесь и засунули свое естество в самое осиное гнездо, то, может быть, скажешь зачем?

– Коль скоро ты до сих пор не спрашивал, – ответил Бранд так же тихо, – я назову три причины на выбор. Первая: мы можем покрыть себя неувядающей славой. Сочинители саг и поэты будут рассказывать об этом вплоть до Последнего Дня, когда боги сразятся с гигантами и в мир сойдет выводок Локи.

Кормчий усмехнулся:

– Ты славен и без того, первый среди мужей Холугаланда. А люди говорят, что с выводком Локи мы и так встретимся. Уж с одним из этого выводка – точно.

– Тогда вот тебе вторая причина: человек, который поведал нам эту историю, – бывший раб, сбежавший от христианских монахов. Ты видел спину этого несчастного? Его хозяева заслуживают всех скорбей мира, и я могу их наслать.

На сей раз кормчий громко, но почтительно рассмеялся:

– Ты видел хоть раз человека, уцелевшего после беседы с Рагнаром? А мы направляемся к тем, кто еще хуже. Особенно один. Пожалуй, он и монахи Христа достойны друг друга. Хорошо, что же еще?

– Стейнвульф, я назову тебе третью причину. – Бранд бережно приподнял висевший у него на шее серебряный амулет и снова уложил поверх котты: то был двуглавый молот с короткой рукоятью. – Меня попросили об этом под видом услуги.

– Кто попросил?

– Тот, кого мы оба знаем. Во имя того, кто явится с севера.

– Ах вот как. Что ж, для нас двоих это неплохо. Может быть, и для всех. Но я собираюсь кое-что предпринять, пока мы не слишком приблизились к берегу.

С этими словами кормчий демонстративно спрятал под котту собственный амулет и поднял ворот так, чтобы исчезла цепочка.

Бранд медленно сделал то же самое, повернувшись к экипажу. Устойчивый ритм работы весел мгновенно нарушился. Гребцы попрятали свои амулеты. Затем плеск возобновился.

Впереди уже виднелся мол, на котором сидели и ходили люди; они не смотрели на приближавшуюся боевую ладью и выказывали полнейшее безразличие. Дальше вздымалось огромное здание – «дракон-холл», похожий на перевернутое судно; позади и вокруг него теснились сараи, ночлежки, роульсы, лодочные доки, кузницы, лавки, канатные мастерские, загоны для скота и рабов. Здесь было сердце морской империи, обитель мужей, готовых осаждать королевства; временное пристанище воинов-бродяг.

Человек, сидевший на самой оконечности мыса, поднялся, зевнул, от души потянулся и глянул в другую сторону.

Опасность. Бранд повернулся, чтобы командовать. Двое его людей, стоявших у фалов, вознесли на мачту щит со свеженамалеванным белым символом мира. Еще двое бросились вперед, ослабили на носовых нагелях оскаленную драконью голову, осторожно отвернули ее от берега и укутали холстиной.

На берег вдруг высыпали еще люди; теперь все смотрели на ладью. Они не приветствовали гостей, но Бранд знал: если бы он пренебрег церемонией, прием оказался бы совершенно другим. При мысли о том, что могло случиться – что все еще может случиться, – у Бранда противно засосало внизу живота, как будто его мужское достоинство пыталось втянуться внутрь. Боясь выдать свою слабость, он отвернулся от берега. Едва он покинул колыбель, ему твердили: «Никогда не показывай страх. Никогда не показывай боль». Он ставил это правило превыше жизни.

Знал Бранд и то, что неуверенность сейчас крайне опасна. Он собирался раздразнить грозных хозяев, вовлечь их в свою игру и не просить, а дерзко требовать.

Он намеревался действовать столь возмутительно и при таком скоплении народа, что хозяевам ничего другого не останется, как принять вызов. Сей план не допускал полумер.

Когда ладья ткнулась в мол, взлетели канаты; они были пойманы и намотаны на швартовые тумбы с прежней нарочитой беспечностью. Со своего возвышения в ладью смотрел мужчина. Будь дело в торговом порту, он бы спросил, что за груз, как зовут владельца и откуда прибыло судно. Но он лишь вопросительно поднял бровь.

– Бранд. Из Англии.

– Мало ли на свете Брандов.

Два члена экипажа, повинуясь знаку шкипера, перебросили на мол сходни. Бранд сошел, заткнув большие пальцы за пояс, и остановился перед начальником порта. Теперь уже он смотрел свысока. Весьма свысока. Он с удовольствием отметил, как дрогнул взор хозяина порта, когда тот, сам не будучи из мелких, оценил массивную фигуру Бранда и осознал, что проиграет, по крайней мере один на один.

– Иногда меня называют Вига-Брандом. Я из норвежского Холугаланда, где народ покрупнее датчан.

– Убийца Бранд. Я о тебе слышал. Но и здесь хватает убийц. Для теплого приема одного имени мало.

– Я привез новости. Новости для братьев по крови.

– Лучше бы им оказаться важными, этим новостям, коль скоро ты беспокоишь братьев по крови, являясь без приглашения и пропуска.

– Новости важные. – Бранд посмотрел начальнику порта в глаза. – Приходи и послушай сам. И людей позови. Любой, кто не потрудится меня выслушать, будет проклинать себя за лень до конца своих дней. Но если вам всем дружно приспичило в отхожее место, то я, конечно, не помешаю вам спустить штаны.

Бранд покинул собеседника и молча пошел на столб дыма, поднимавшийся из внушительного «длинного дома», обители благородных сородичей – места, которого не видал ни один враг – а если и видал, то не мог об этом рассказать, поскольку не остался в живых. Это был сам Бретраборг. Команда сошла с ладьи и безмолвно последовала за Брандом.

Наконец губы начальника порта искривились в улыбке. Он подал знак, и его люди разошлись, прихватив припрятанные копья и луки. На заставе, что находилась в двух милях, приспустили флаг.

Многочисленные ставни были распахнуты настежь, и зал заливало светом, но Бранд, когда вошел, помедлил, чтобы приспособиться к освещению, осмотреться и уловить настрой собравшихся. Он знал, что сцена будет описана в песнях и сагах – если толково сыграть. Через несколько минут он либо прославит себя в веках, либо встретит лютую смерть.

В зале было полно людей, которые сидели, стояли, бродили, развлекались играми. Никто не взглянул ни на Бранда, ни на его свиту, молча просочившуюся следом. Но великан знал, что его присутствие замечено. Когда глаза попривыкли, он понял, что в зале не соблюдают чинов – напротив, тщательно притворяются, что все воины, все истинные дренгиры равны. Однако людские скопления неуловимо тяготели к единому центру. На другом конце зала был пятачок, куда никто не осмеливался ступить. Там расположились четыре человека, и казалось, они целиком поглощены своими делами.

Бранд направился к ним, и в наступившей тишине звучал лишь топот его мягких моряцких сапог.

– Приветствую! – сказал он четверке, повысив голос, чтобы слышали столпившиеся кругом. – Я привез новость для сыновей Рагнара.

Один оглянулся, продолжая обрабатывать ногти ножом:

– Должно быть, это серьезная новость, раз человек явился в Бретраборг без приглашения и пропуска.

– Так и есть. – Бранд набрал в грудь воздуха и выровнял дыхание. – Ибо это новость о смерти Рагнара.

Теперь тишина стала полной. Человек, обратившийся к Бранду, остался верен своему занятию. Брызнула кровь из рассеченного до кости пальца. Мужчина не шелохнулся и не издал ни звука.

Заговорил второй – могучий, широкоплечий, с сединой в волосах. Одновременно он взялся за шашку, чтобы сделать ход.

– Так расскажи нам, – молвил он, тщательно выверив голос и постаравшись не выдать постыдных для мужчины чувств. – Как умер наш престарелый отец Рагнар? Ибо он был в годах, и его смерти не приходится удивляться.

– Все началось на берегу Англии, где он потерпел крушение. Как я слышал, его схватили люди короля Эллы.

Бранд чуть изменил тон, не то подыгрывая притворной невозмутимости второго Рагнарссона, не то насмехаясь над ней.

– Не думаю, что Рагнар причинил много хлопот врагам, поскольку, как ты сказал, он уже был в годах. Возможно, он не сопротивлялся.

Седой так и держал шашку, все сильнее сжимая ее пальцами. Из-под ногтей выступила кровь и капнула на доску. Он поставил кругляш, передвинул его раз, другой, убрал побитые.

– Ем твои шашки, Ивар, – произнес он.

Заговорил его противник, с волосами почти белоснежными; они были отведены от бледного лица и перевязаны льняной лентой. Ивар посмотрел на Бранда бесцветными, как лед, немигающими глазами:

– Что они сделали с Рагнаром, когда захватили?

Бранд старательно выдержал этот взгляд. Он пожал плечами, по-прежнему изображая беспечность:

– Его доставили в Эофорвик, ко двору короля Эллы. Дело считали пустячным, потому что Рагнара приняли за простого пирата, не имевшего никакой ценности. Наверное, задали ему пару вопросов, немного позабавились с ним. А после решили, что можно и прикончить.

Бранд в мертвой тишине изучил свои ногти, понимая, что его глумление над Рагнарссонами достигло опасной черты. Он снова пожал плечами:

– В общем, его отдали служителям Христа. Наверное, сочли недостойным смерти от руки воина.

К щекам бледного мужчины прихлынула кровь. Казалось, он сейчас задохнется. Румянец загустел, и вот лицо стало алым. Ивар начал раскачиваться на стуле, в горле у него заклокотало. Глаза выпучились, алый цвет сменился лиловым, который выглядел в освещении зала чуть ли не черным. Качание постепенно прекратилось; было похоже, что он одержал победу в каком-то внутреннем поединке. Затих кашель, а на лице восстановилась жуткая бледность.

Четвертый человек, маячивший подле братьев и наблюдавший за игрой, опирался на копье. Он до сих пор стоял неподвижно, не говоря ни слова и держа очи долу. Теперь он медленно поднял взгляд и посмотрел на Бранда. Дюжий вестник впервые содрогнулся. В этих глазах было нечто, о чем он слышал, но не верил: поразительно черные зрачки с белым, как первый снег, кольцом радужной оболочки; чернота же была кромешной, как краска на умбоне щита. Глаза блестели, точно металл в лунном свете.

– И как же убили старика король Элла и Христовы жрецы? – спросил четвертый Рагнарссон, и его голос был тих, почти ласков. – Наверное, ты скажешь, что это не составило большого труда.

Бранд ответил со всей откровенностью, решив больше не лезть на рожон:

– Его бросили в змеиную яму, в гадов двор, орм-гарт. Насколько я понял, возникли известные трудности – сначала змеи не хотели кусать Рагнара, а потом он сам пустил в ход зубы. Но его все-таки изжалили, и он умер. Это была медленная смерть. Без единой боевой отметины, которой можно гордиться в Валгалле.

На лице человека с диковинными глазами не дрогнул ни один мускул. Наступила долгая пауза; общество напряженно ждало любого отклика – а лучше всего, если бы он выказал, как его братья, нехватку самообладания. Этого не произошло. Он наконец выпрямился и бросил копье, на которое опирался, ближайшему зрителю, после чего засунул за пояс большие пальцы и приготовился держать речь.

Тот самый зритель крякнул от удивления, и все взоры приковались к нему. Он молча воздел прочное ясеневое копье, на котором остались вмятины от пальцев Рагнарссона. По залу разнесся удовлетворенный гул.

Бранд воспользовался моментом и вмешался, не дав человеку с диковинными глазами заговорить. Он со значением дернул ус и заметил:

– Было еще кое-что.

– Да? Что же?

– Когда змеи искусали Рагнара, тот, умирая, заговорил. Его, конечно, не поняли, ибо он говорил на нашем языке, на norrœnt mál[6], но кто-то услышал, разнес, и мне посчастливилось узнать его слова. Вы правы, у меня нет ни приглашения, ни пропуска, но я счел узнанное достаточно важным.

– Так что же он сказал, наш умирающий старик?

Бранд повысил голос так, что тот заполнил весь зал – подобно голосу герольда, оглашающему указ.

– Он сказал: «Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi».

На этот раз переводить не пришлось. Слова Рагнара были понятны всему залу. «То-то расхрюкаются поросята, когда узнают, как умер старый вепрь».

– Вот почему я прибыл без приглашения, – объявил Бранд все так же громко и дерзко. – Хотя меня предупредили, что это опасно. Мне нравится хрюканье, и я отправился уведомить поросят. Как я понял, поросята – это вы. Ты, Хальвдан Рагнарссон, – кивнул он мужчине с ножом. – Ты, Убби Рагнарссон, – первому игроку. – Ты, Ивар Рагнарссон, известный своими снежными волосами. И ты, Сигурд Рагнарссон. Теперь мне ясно, почему тебя кличут Orm-i-Auga – Змеиный Глаз. Вряд ли вам понравилась моя новость. Но я надеюсь, что вы согласитесь: ее следовало принести.

Теперь все четверо были на ногах, развернулись к нему, и всякое напускное безразличие улетучилось. Они кивали, впитывая его слова. Не меняя выражения лиц, они заулыбались, впервые представ единой семьей, братьями, сыновьями одного человека. Они оскалили зубы.

В те времена монахи молились: «Domine, libera nos a furore normannorum» – «Избавь нас, Господи, от гнева норманнов». При виде этих лиц любой разумный монах не замедлил бы добавить: «Sed praesepe, domine, a humore eorum» – «Но тем паче, Господи, избавь нас от их веселья».

– Да, эту новость следовало до нас донести, – сказал Змеиный Глаз, – и мы благодарны тебе. Сначала мы решили, что ты не говоришь всей правды, и потому могли показаться недовольными. Но то, что ты сообщил в конце, – о да, это речь нашего отца. Он знал: кто-нибудь услышит. Он знал: кто-нибудь передаст нам. И знал, как мы поступим. Согласны, ребята?

Был подан знак, и кто-то выкатил вперед здоровенную дубовую колоду. Совместный рывок четырех братьев – и чурка прочно утвердилась стоймя. Дети Рагнара сошлись над ней лицом к своим людям, и каждый поставил на колоду ногу. Они заговорили дружно, как требовал ритуал:

– Вот попираем колоду и хвалимся, что мы…

– …пойдем на Англию мстить за нашего отца, – сказал Хальвдан.

– …захватим короля Эллу и замучаем насмерть за гибель Рагнара, – пообещал Убби.

– …поразим всех королей английских и покорим их страну, – поклялся Сигурд Змеиный Глаз.

– …обрушим мщение на черных воронов, Христовых жрецов, которые подсказали про орм-гарт, – добавил Ивар.

Они закончили хором:

– А если мы отступимся от этих слов, то пусть нас отвергнут с презрением боги Асгарда и пусть мы никогда не примкнем к нашему отцу и предкам в их обители.

Когда они договорили, прокопченные балки «длинного дома» содрогнулись под ревом четырехсот глоток – ярлы, нобли, шкиперы и кормчие всего пиратского флота бурно выражали одобрение. Окрест простолюдины повысыпали из своих лачуг и ночлежек, пихая друг дружку в волнении и предвкушении, – они узнали, что судьбоносное решение принято.

– Ну а теперь, – грянул Змеиный Глаз, перекрывая гвалт, – выставляйте столы, несите скамью! Никто не наследует отцу, пока не выпьет погребального эля! И мы будем пить, как герои саг, справляя тризну по Рагнару. А поутру призовем каждого человека, снарядим все корабли и пойдем на Англию, чтобы там нас запомнили навсегда и никто не укрылся! Но сейчас – пейте. А ты, чужеземец, садись к нам на скамью и расскажи еще о нашем отце. Тебе найдется место в Англии, когда она достанется нам.

* * *

Вдали от тех мест лежал на соломенном тюфяке смуглый юноша, пасынок Вульфгара. Сырая почва Эмнета еще дышала туманом, и Шефа защищало от сырости лишь старое тощее одеяло. В добротном же бревенчатом доме его отчим разлегся в покое и сытости, а то и любовной неге с матерью юноши, госпожой Трит. Альфгар тоже почивал в теплой постели в горнице по соседству с родительской спальней; спала и Годива, дочь наложницы от Вульфгара. По возвращении Вульфгара домой все они до отвала наелись жареного и пареного, печеного и перченого – гусей и уток с болот, миног и щук из реки.

Шеф набил живот пустой кашей и отправился в свою одинокую хижину возле кузницы, и там единственный друг перевязал ему свежие раны. Теперь парень качался на волнах сна. Если это был сон.

Он видел поле где-то на краю земли, освещенное лишь закатом. На поле лежали бесформенные груды ветоши, костей и шкур; белели черепа и ребра среди истлевших роскошных доспехов. Повсюду среди куч разбойничали птицы – огромные, черные, они яростно долбили клювами пустые глазницы и терзали суставы в поисках костного мозга или ошметков мышц. Но тела были уже много раз обглоданы, кости высохли; птицы раскаркались и набросились друг на дружку.

Затем они прекратили свару и стянулись к четырем черным птицам, стоявшим особняком. Прислушались к их карканью, еще более громкому и грозному. Затем вся стая взмыла в пурпурное небо, где выстроилась в круг, после чего медленно слилась в единое существо и устремилась прямо к нему, к Шефу. Вожак несся на юношу, и тот видел немигающие золотые глаза и клюв, нацеленный в лицо. Отпрянуть не удалось: он не мог шевельнуться, что-то крепко удерживало голову; он ощутил, как черный клюв глубоко погрузился в мякоть глазного яблока.

Он пробудился с воплем и вскочил с тюфяка. А придя в себя, завернулся в ветхое одеяло и всмотрелся в болотный рассвет через дыру в стене.

– Что случилось, Шеф? – спросил с подстилки его товарищ Хунд. – Чего ты всполошился?

Юноша ответил не сразу. Слова вырвались карканьем – он сам не понимал, о чем говорит:

– Вороны! Вороны летят!

Глава 3

– Ты уверен, что высадилась сама Великая армия?

К злобе в голосе примешивалась робость. Вульфгару не хотелось верить столь худой вести, но он не решался прилюдно спорить с гонцом.

– Сомнений нет, – ответил королевский тан Эдрич, доверенный слуга Эдмунда, короля восточных англов.

– И ею командуют сыновья Рагнара?

«А вот эта новость, – подумал Шеф, сидевший в глубине помещения и ловивший каждое слово, – еще страшнее для Вульфгара».

Оповещенные посыльными, в господский дом набились все фримены Эмнета. В Англии фримен мог лишиться всего – обычного права[7], права на землю, семейного права, – если не подчинялся законному призыву к оружию. Но зато в преддверии войны он мог участвовать в связанных с нею публичных обсуждениях.

Другой вопрос – имел ли на это право Шеф. Но ему еще не надели рабский ошейник, а фримен, что стоял в дверях и отмечал присутствие и отсутствие, был должен юному кузнецу за починенный плужный лемех. Этот человек с сомнением хмыкнул, взглянул на меч в потертых ножнах на боку Шефа и решил не перечить.

И вот Шеф стоит в последнем ряду, среди беднейших жителей Эмнета, слушает и мотает на ус и старается не привлекать к себе внимания.

– Мои люди говорили со многими керлами, которые видели норманнов, – сказал Эдрич. – Утверждают, что армию ведут четыре великих воина, сыновья Рагнара, все равные между собой. И воины каждый день собираются у большого знамени Ворона. Это знамя дочери Рагнара вышили за одну ночь – черный ворон расправляет крылья для победы и складывает при поражении. Таково грозное семейное предание. Слава сынов Рагнара гремит по всей Северной Европе, куда бы ни направлялись их корабли – в Англию, Ирландию, Францию, Испанию и даже в страны, лежащие за Средиземным морем, откуда разбойники вернулись несколько лет назад с богатой добычей. Так почему же они обратили свой гнев на бедное и слабое королевство восточных англов?

Вульфгар теребил длинные усы, и на лице все явственнее проступала тревога.

– А где их лагерь?

– На лугах у Стора, южнее Бедриксворда.

Королевский тан Эдрич явно терял терпение. Он слышал все это уже не однажды и в разных местах. С каждым мелким лендлордом повторялась одна и та же история: он не хотел узнать подробностей и выискивал лазейку, чтобы уклониться от долга. Но от этого человека тан ожидал большего – Вульфгар сам сказал, что ненавидит викингов и что он скрещивал мечи с самим Рагнаром.

– Итак, что же от нас требуется?

– Король Эдмунд желает, чтобы все фримены Восточной Англии, способные держать оружие, прибыли в Норидж. Все мужчины старше пятнадцати зим и младше пятидесяти. Мы уравняемся с норманнами в числе.

– А сколько их? – спросил арендатор из тех, что побогаче.

– Триста кораблей.

– А людей сколько?

– На корабле обычно три дюжины гребцов, – ответил королевский тан коротко и неохотно.

Это был опасный момент. Когда мужланы смекнут, с кем придется иметь дело, их будет трудно сдвинуть с места. Но не сказать правду он не мог.

Все задумались о вставшей перед ними опасности, и воцарилась тишина. Ее нарушил Шеф.

– Триста кораблей и три дюжины гребцов. Получается девятьсот дюжин. Десять дюжин – это длинная сотня. Больше десяти тысяч человек. И все воины, – добавил он скорее благоговейно, чем испуганно.

– Нам их не победить, – решительно произнес Вульфгар, отведя гневный взгляд от пасынка. – Мы должны выплатить дань.

Терпение Эдрича было на исходе.

– Это решать королю Эдмунду. И он заплатит меньше, если Великая армия увидит, что против нее выступает равное войско. Но я приехал не лясы точить, а огласить приказы, которые должны быть выполнены. Тебе и лендлордам Апуэлла и Аутуэлла и всех деревень между Или и Уисбеком король велит собраться и завтра же выступить в Норидж. Все военнообязанные деревни Эмнет должны выехать или подвергнуться наказанию от имени короля. Вот что обязан сделать я, и вот как надлежит поступить вам. – Он круто повернулся к недовольной гудящей толпе. – Каково ваше слово, фримены Эмнета?

– Да! – выпалил Шеф.

– Он не фримен! – рявкнул Альфгар, стоявший рядом с отцом.

– Должен быть фрименом, черт побери! Иначе ему здесь не место. Неужели вы ничего не решаете? Разве не слышали королевский приказ?!

Но слова Эдрича потонули в глухом недовольном ворчании. Шестьдесят глоток выразили согласие.

* * *

В лагере викингов близ Стора дела обстояли совершенно иначе. Здесь все решали сыны Рагнара. Они отлично знали друг друга и обходились кратчайшими совещаниями.

– Заплатят в конце концов, – сказал Убби.

Они с Хальвданом были очень похожи на остальных воинов как внешностью, так и темпераментом. Хальвдан был кровь с молоком, второй уже поседел, и оба были сильными и опасными бойцами – с такими людьми шутки плохи.

– Надо решать, и сейчас, – буркнул Хальвдан.

– В таком случае кто? – спросил Сигурд.

Все четверо ненадолго задумались. Дело требовало участия человека опытного и вдобавок из тех, без кого они смогут обойтись.

– Сигвард, – наконец изрек Ивар.

Его бледное лицо не дрогнуло, бесцветные очи остались прикованными к небу, и он произнес всего одно слово. Это было не предложение – ответ. Ивара звали Бескостным, хотя исключительно за глаза, и он никогда ничего не предлагал. Братья обдумали услышанное и согласились.

– Сигвард! – позвал Сигурд Змеиный Глаз.

В нескольких ярдах от них ярл Малых Островов играл в бабки. Он выполнил бросок, проявив должную независимость, но после выпрямился и подошел к кучке вожаков.

– Ты произнес мое имя, Сигурд, – с азартом проговорил он.

– У тебя пять кораблей? Хорошо. Мы думаем, что англичане со своим корольком Эдмундом пытаются дурить нам голову. Упираются, торгуются. Опасная и глупая игра. Мы хотим, чтобы ты выступил и дал им понять, с кем они имеют дело. Прогуляйся вдоль побережья и поверни на запад. Потом высадись, пройди вглубь острова и причини как можно больше вреда, сожги несколько деревень. Покажи им, что бывает, когда нас сердят. Ты знаешь, как надо действовать.

– Считай, что уже сделано. – Ярл помялся. – Но как насчет трофеев?

– Все, что захватишь, – твое. Но дело не в добыче. Устрой там что-нибудь особенное, чтобы им запомнилось. Возьми пример с Ивара.

Ярл снова ухмыльнулся, но неуверенно, как делали все при упоминании Ивара Рагнарссона Бескостного.

– Где высадишься? – спросил Убби.

– В местечке под названием Эмнет. Я там бывал. Нашел себе цыпочку.

На этот раз улыбку ярла пресекло внезапное движение Ивара. Сигвард сморозил глупость. Его нынешняя миссия не имела ничего общего с подвигами юности. Воину не к лицу ребячество, особенно в присутствии вождей.

Прошла минута. Ивар откинулся на стуле и выбросил этот эпизод из головы. Братья знали, что Сигвард не из лучших, – одна из причин, по которым его отсылали.

– Делай дело и не думай о цыпочках, – сказал Сигурд и махнул рукой: свободен.

* * *

По крайней мере, Сигвард знал свое ремесло. Спустя два дня, на рассвете, его драккары воспользовались приливным течением и незамеченными проскользнули в устье реки Уз. Затем шли на веслах в течение часа, сколько несла вода, покуда кили не царапнули песок. Драконовы носы ткнулись в сушу, воины высадились. Специальная корабельная охрана немедленно столкнула ладьи в прибрежный ил. А уже отлив унесет «деревья моря» туда, где до них не доберется местное ополчение.

Самые юные и резвые воины из отряда Сигварда тронулись в путь. Наткнувшись на табунок коней, они зарубили пастуха и уже верхом устремились на поиски новых скакунов. Захваченных лошадей отослали к основному войску.

Когда сквозь утренний туман пробилось солнце, двести двадцать человек двинулись к своей цели по извилистым и топким тропам.

Они ехали плотным, четким строем, без головного дозора и бокового охранения, рассчитывая внезапным и мощным ударом снести любой заслон. Как только тропа приводила к обитаемому месту – ферме, подворью или деревушке, – основной отряд задерживался ровно на то время, какое нужно мужчине, чтобы отлить. Всадники, что полегче и на лучших конях, окружали поселение, чтобы никто не вырвался и не поднял тревогу. Затем нападали главные силы, чьи задачи были просты – настолько, что Сигвард даже не трудился их повторять.

Викинги мгновенно убивали каждого встречного, будь то мужчина, женщина, даже дитя в колыбели, не задавая вопросов и не ища забавы. Затем рассаживались по седлам и ехали дальше. Пока без трофеев, их время еще не пришло. И без поджогов, ибо те были строжайше запрещены.

К полудню в мирной английской глубинке прорезался коридор смерти. В живых не оставили ни единой души. Далеко позади отряда люди замечали, что соседи не просыпаются; потом обнаруживали, что лошади исчезли, а по полям лежат трупы; и вот уже зазвучали церковные колокола и зажглись сигнальные костры. Но впереди никто не подозревал о смертоносном шествии викингов.

* * *

Отряд из Эмнета выступил намного позднее, чем люди Сигварда. Ополчению пришлось ждать, пока подтянется недовольное подкрепление из Апвелла, Аутвелла и лежащих дальше земель. Потом лендлорды долго приветствовали друг друга и обменивались тяжеловесными любезностями. Затем Вульфгар решил, что незачем ехать на голодный желудок, и щедро оделил предводителей выдержанным элем, а их подчиненных – слабым пивом. Солнце уж несколько часов как взошло, когда сто пятьдесят вооруженных людей, составивших ополчение от четырех приходов, отправились через болота по дороге, которая пересекала Уз и в конечном счете достигала Нориджа. Иные отстали уже на этом этапе – у кого-то подпруга лопнула, у кого-то живот схватило, третьим приспичило проститься с женами, своими или чужими. Отряд ехал, отбросив всякую осторожность и ни о чем не подозревая. Первым намеком на присутствие викингов стала плотная колонна воинов за поворотом, которая шла навстречу.

Шеф ехал сразу за вожаками – настолько близко к королевскому тану, насколько посмел подступиться. Эдрич расположился к нему после выступления на совете. Никто не отослал бы парня назад у Эдрича на глазах. И все же Шеф числился, как постарался разъяснить ему Альфгар, не фрименом, призванным на военную службу, а кузнецом. Спасибо, что у него хоть остался самодельный меч.

Шеф увидел чужаков одновременно с остальными, услышал тревожные возгласы предводителей:

– Кто эти люди?

– Викинги!

– Нет, не может быть! Они же в Суффолке. Еще ведутся переговоры.

– Это викинги, болваны вы этакие! Стащите свои разжиревшие задницы с лошадей и приготовьтесь к бою! Эй, там – спешиться, спешиться! Коноводы, в тыл! Снимите щиты и держите оборону!

Королевский тан Эдрич сорвался на визг, развернув коня и загнав его в самую гущу колонны, где царило смятение. До людей начало доходить, и они посыпались с седел. Англичане горько пожалели о том, что складировали оружие для удобства езды. Они потянулись кто вперед, кто назад, в зависимости от личных предпочтений, отваги или трусости.

Шеф, беднейший из бедняков, собирался недолго. Он бросил поводья клячи, которую с ворчанием одолжил ему отчим, снял со спины деревянный щит и вынул из ножен свое единственное оружие. Доспехом ему была кожаная куртка с теми железками, что удалось собрать и нашить. Юноша занял позицию позади Эдрича и приготовился к схватке. Сердце неистово колотилось, горло перехватывало от возбуждения, но все это перекрывалось неимоверным любопытством. Как будут драться викинги? Каким окажется бой?

Что до викингов, то Сигвард оценил ситуацию, как только увидел первых всадников. Упершись в стремена ногами, он привстал, обернулся и коротко скомандовал своим людям. Строй опытных викингов мгновенно распался, за миг все спешились. Каждый пятый, назначенный заранее, схватил поводья и отвел коней назад, чтобы там привязать к вбитому в землю колу. Сделав это, двадцать коноводов остались в тылу и сформировали резерв.

Войско задержалось на двадцать ударов сердца: одни угрюмо молчали, другие спешно перешнуровывали обувь, пили воду или мочились не отходя. Затем все дружно отвязали щиты и ослабили в ножнах мечи. В бросковую руку викинг брал метательное копье, а в другую – щит вместе с приложенным к его рукояти боевым топором. Без лишних слов воины построились в две шеренги, заняв дорогу до краев, переходивших в болото. Сигвард выкрикнул одно-единственное слово, и отряд мелким шагом двинулся вперед. Фланги отставали, пока строй не уподобился широкому и короткому клину, нацеленному на английскую конницу. На острие был сам Сигвард. Позади его сын Хьёрвард возглавил десяток отборных воинов – тех, кто после прорыва чужого строя атакует противника с тыла и обеспечит их разгром.

Англичане образовали неровную фалангу глубиной в три-четыре человека, тоже растянувшись на всю ширину дороги. С конями они разобрались просто: бросили, и те либо стали, либо затрусили прочь. Кое-кто из простолюдинов, что ехали верхом, тихо потянулись в тыл. Но таких было немного. За три поколения набегов и войн у многих англичан накопились личные счеты к викингам, да и никто не хотел опозориться перед соседями. Все, кого, как им казалось, обязывал к этому ранг, выкрикивали ободряющие призывы. Но не приказы.

Шеф, оглядевшись, понял, что остался совсем один позади облаченных в доспехи ноблей.

Когда клин викингов устремился к английской фаланге, ополченцы инстинктивно подались в стороны. Только самые решительные были готовы принять на себя первый удар – чья тяжесть окажется сокрушительной, если Вульфгар и его соратники не справятся со своей задачей.

Говорили, что боевой клин изобретен богом войны, которого почитают норманны. Что же будет, когда он врежется?

Со стороны англичан полетели копья. Одни не достигли цели, другие были отбиты щитами. Викинги вдруг скопом перешли на рысцу. Шаг, другой, третий – и вот передние отвели бросковые руки, после чего на английский центр обрушился град сулиц.

Шеф видел, как стоявший впереди Эдрич ловко подставил умбон под копье и оно улетело далеко за линию обороны; второе он сбил краем щита себе под ноги. Нобль, находившийся сбоку от Шефа, опустил щит, защищаясь от сулицы, которая грозила вонзиться в живот, но тут же захрипел и повалился на бок – другое копье вошло ему через бороду в горло. Третий лендлорд изрыгнул проклятие, когда в его надетый на руку щит воткнулось сразу три сулицы. Он попытался сшибить их мечом, затем бешено затряс рукой, чтобы стряхнуть превратившийся в обузу щит. Но не управился – подоспел клин викингов.

Шеф увидел перед собой вражеского вождя, который нанес могучий удар Вульфгару. Англичанин подставил щит и сделал выпад мечом. Но викинг успел отпрянуть и со всей мочи провел восходящий диагональный удар. Вульфгар вновь отразил атаку, и его клинок громко лязгнул о клинок противника. Но англичанин потерял равновесие. Викинг вдруг рванулся вперед, ударил в лицо навершием рукояти, впечатал в ребра умбон щита и отшвырнул противника в сторону. Когда он шагнул, готовый ткнуть мечом, Шеф прыгнул на него.

Вождь викингов при всей своей дородности двигался поразительно быстро. Он отпрыгнул на шаг и рубанул, целя в непокрытую голову юноши.

Шеф наблюдал за боем всего-то три удара сердца, но успел уяснить две вещи: во-первых, надо действовать в полную силу, без той неосознанной осторожности, что бывает на тренировках. И он использовал для отбива всю мощь своих мускулов, закаленных в кузнице. Во-вторых, нельзя медлить между ударами. Когда викинг замахнулся вновь, Шеф уже был наготове. В этот раз он отбивал удар выше. Хруст слился со звоном, и обломок клинка пролетел над его головой.

«Не мой, – подумал Шеф. – Не мой!» Он торжествующе шагнул вперед и сделал выпад, метя в пах.

Что-то ударило юношу, толкнув в сторону и назад. Он пошатнулся, восстановил равновесие и обнаружил, что Эдрич снова пихает его, неразборчиво крича в ухо. Оглянувшись, Шеф понял, что, пока он обменивался ударами с главарем, острие клина викингов проломило английский строй. С полдесятка ноблей лежало на земле.

Вульфгар оставался на ногах, но, похоже, был оглушен. Он пятился к Шефу, а перед тем уже возникла дюжина викингов, проникших через брешь в линии обороны. Юноша поймал себя на том, что орет и размахивает мечом, подзывая ближайшего. Мгновение они смотрели друг другу в глаза. Затем викинг повернул влево, выполняя приказ: ударить по англичанам с тыла, смять построение, загнать фланги в трясину.

– Беги! – завопил Эдрич. – Мы разбиты. Уже ничего не исправить. Надо спасаться.

– Это мой отец! – крикнул Шеф, метнувшись к Вульфгару, чтобы схватить его за пояс и утянуть назад.

– Поздно, ему конец!

Это была правда. Полубесчувственный тан получил новый сокрушительный удар по шлему и качнулся вперед, где его затопило волной врагов. Викинги еще теснили фланги, но могли в любой миг переключиться на центр и расправиться с теми немногими, кто там остался. Шефа едва не задушили: схватили за ворот и поволокли в тыл.

– Проклятые тупицы! Рекруты-недоучки! Чего от них ждать? По коням, малый!

Через считаные секунды Шеф помчался галопом туда, откуда пришел. Его боевое крещение состоялось.

И он сбежал с поля битвы, едва нанеся первый удар.

Глава 4

Болотные камыши чуть шевелились на утреннем ветру. Вот они качнулись вновь, и выглянул Шеф, чтобы осмотреть пустынную местность. Викинги ушли.

Юноша повернул назад и кое-как выбрался из камышей на тропу, которую обнаружил минувшим вечером. На островке, что скрывался за невысокими деревьями, королевский тан Эдрич насыщался холодными остатками вчерашнего ужина. Он вытер жирные пальцы о траву и вскинул брови.

– Крутом тихо, – сказал Шеф. – И ни единого дымка.

Никто не преследовал беглецов, когда они бросили лошадей и углубились в марь, где провели ночь – на удивление приятную для Шефа. Юноша размышлял о ней со смешанным чувством удовольствия и вины. Пусть и всего на один вечер, но он получил островок покоя в море бед и тревог. Ни работы, ни других обязанностей. Все, что требовалось от него и тана, – спрятаться понадежнее и разместиться со всеми возможными удобствами.

Шеф прошлепал вглубь болота и быстро нашел сухой клочок земли, куда никто не рискнул бы сунуться без крайней надобности. Шалаш легко получился из камыша, которым жители болотистого края стелили кровлю. В стоячей воде наловили угрей, и Эдрич, немного подумав, решил, что от костра не будет беды. У викингов хватает других дел, они не полезут в болото из-за какого-то дымка.

Но дымы закурились повсюду еще до захода солнца. Тан сказал, что налетчики, видно, повернули обратно и уже не скрывают своего присутствия.

Шеф осторожно спросил, приходилось ли раньше Эдричу бежать с поля боя. Его терзало беспокойство, которое усиливалось всякий раз, когда он вспоминал, как упал его отчим под натиском вражьей орды. Собеседник ответил, что такое случалось много раз. В этот необычный для него день он проникся столь же необычным чувством товарищества.

– И ты не думай, что побывал в бою. Это была всего лишь мелкая стычка. Убегал я часто, даже слишком. И если бы так поступали все, наши потери были бы меньше. Они невелики, когда мы держим строй, но если уж викинги прорвались, то выходит сущая бойня. Сам подумай: тот, кто покидает поле боя, сохраняет себя для следующего сражения, которое будет вестись уже на равных. Беда в том, – продолжил он с мрачной улыбкой, – что чем чаще это случается, тем меньше людям хочется попробовать снова. Они теряют боевой дух. А он важен. Вчера мы проиграли потому, что никто не был готов ни телом, ни душой. Если бы наши люди потратили на подготовку десятую часть того времени, что ушло на нытье, то мы бы и вовсе не потерпели поражения. Пословица гласит: «Каковы труды, таковы и плоды». Покажи-ка клинок.

С напускным безразличием Шеф извлек из потертых кожаных ножен меч и протянул Эдричу. Тот задумчиво повертел его в руках.

– Годится для работы в саду, – заключил он. – Или резать камыш. Это не оружие. Однако я видел, как об него сломался меч викинга. Что за притча?

– Клинок хороший, – ответил Шеф. – Может быть, лучший в Эмнете. Я сделал его сам, это слоеная ковка. В основном мягкое железо – с юга к нам привозят чушки. Но есть и слои каленой стали. Однажды я выполнил заказ тана из Марча, и он дал в уплату несколько хороших наконечников копий. Я их переплавил, а потом свил полосы железа и стали и выковал клинок. От железа он гибкий, от стали – прочный. Под конец я изготовил режущую кромку из самой твердой стали, какую нашел. Вся работа обошлась мне в четыре мешка угля.

– Столько трудов – и что в итоге? Недомерок с одним острым краем, похожий на рабочий инструмент. Рукоятка из простого воловьего рога, крестовины нет. А потом ты оставил меч под дождем, и он теперь ржавый.

Шеф пожал плечами:

– Если бы я шлялся по Эмнету с оружием воина на боку, которое сверкает змеистым узором, – как бы долго оно у меня пробыло? Ржавчины ровно столько, чтобы прикрыть лезвие. Я не даю ей въесться глубже.

– Тогда задам другой вопрос. Юный тан заявил, что ты не фримен. Ведешь себя так, будто кругом одни враги, но Вульфгара назвал в бою отцом. Тут какая-то тайна. Видит Бог, на свете полно танских бастардов. Но их никто не обращает в рабство.

Шефа часто спрашивали об этом, и он бы не ответил в иных обстоятельствах. Но среди болота, на острове, в беседе с глазу на глаз слова нашлись легко.

– Он не отец мне, хоть я его и называю отцом. Восемнадцать лет назад сюда пришли викинги. Вульфгар был в отъезде, но моя мать, госпожа Трит, осталась в Эмнете с малюткой Альфгаром – моим единоутробным братом, ее ребенком от Вульфгара. Ночью явились викинги, и слуга унес Альфгара, но мою мать схватили.

Эдрич медленно кивнул. Знакомая история. Но все же его вопрос остался без ответа. Такие случаи влекли за собой известную процедуру – по крайней мере, среди людей знатных. Спустя какое-то время до мужа непременно дошла бы весть, что на невольничьем рынке Хедебю или Каупанга торгуется такая-то госпожа за такую-то цену. Если не заплатить выкуп, то можно считаться вдовцом, жениться снова и украсить серебряными браслетами другую женщину, которая вырастит твоего сына. Бывало, правда, что такие сделки расторгались через много лет с прибытием старой карги, которая ухитрилась дожить до возраста, когда перестала быть нужной на севере, и бог ее знает за какую мзду пробралась на корабль, доставивший ее домой. Но это случалось редко. И всяко не проясняло личность юноши, сидевшего перед таном.

– Мать вернулась уже через несколько недель. Беременная мною. Она поклялась, что моим отцом был сам ярл. Когда я родился, она хотела наречь меня Халфденом, так как я наполовину датчанин. Но Вульфгар выбранил ее. Он заявил, что это геройское имя; имя короля, который положил начало роду Щитоносцев, от коих произошли короли Англии и Дании. Слишком звучное для такого, как я. И мне дали собачью кличку Шеф. – Юноша потупил взор. – Вот почему отец ненавидит меня и хочет обратить в рабство; вот почему у моего единоутробного брата Альфгара есть все, а у меня нет ничего.

Он умолчал о том, как Вульфгар третировал беременную жену и заставлял ее принимать змеиный корень, чтобы вытравить из утробы дитя насильника. Как сам он, Шеф, спасся лишь благодаря заступничеству отца Андреаса, который яростно обличил грех детоубийства, пусть даже дитя – отродье викинга. Как Вульфгар в своей исступленной ревности взял наложницу, родившую ему красавицу Годиву, так что в итоге в Эмнете стало расти трое детей: Альфгар, законнорожденный; Годива, дочь Вульфгара и рабыни-лемман; Шеф, отпрыск Трит и викинга.

Королевский тан молча вернул ему штучный клинок. Все равно непонятно, подумал он. Как удалось сбежать этой женщине? Викинги-рабовладельцы не отличались беспечностью.

– А как этого ярла звали? – спросил он. – Твоего…

– Моего отца? Мать говорит, что его имя было Сигвард. Ярл Малых Островов. Бог знает, где они находятся.

Они немного посидели в тишине, затем улеглись спать.

* * *

Поздним утром Шеф и Эдрич осторожно вышли из камышей. Сытые и невредимые, они приблизились к руинам Эмнета, которые угадывались уже издалека.

Все постройки налетчики сожгли: одни дотла, другие – до обугленных бревен. Не стало дома тана и частокола вокруг; исчезли церковь, кузница, глинобитные хижины фрименов, навесы и землянки рабов. Там и тут бродил немногочисленный люд; уцелевшие рылись в золе или присоединялись к тем, что уже столпились у колодца.

Вступив в деревню, Шеф окликнул одну из спасшихся – служанку матери.

– Труда! Расскажи, что случилось. Жив ли кто-то еще?

Ее трясло; она таращилась на юношу с изумлением и ужасом – целого и невредимого, с мечом и щитом.

– Иди… лучше к своей матери…

– Она здесь?

Шеф испытал слабую надежду. Может быть, отыщутся и другие. Удалось ли сбежать Альфгару? А Годиве? Что стало с Годивой?

Служанка двинулась прочь, и Шеф с Эдричем последовали за ней.

– Что это она так ходит? – пробормотал Шеф, глядя на ее мучительное ковыляние.

– Изнасиловали, – коротко произнес Эдрич.

– Но… Труда не девица.

– Изнасилование – совсем другое дело, – объяснил Эдрич. – Четверо держат, а пятый трудится, и все вошли в раж. Бывает, что кости ломают или рвут сухожилия. Если женщина сопротивляется, то может выйти еще хуже.

Шеф снова подумал о Годиве, и костяшки его пальцев побелели на рукояти щита. Не только мужчины расплачивались за проигранные сражения.

Они молча шли за Трудой, которая хромала к импровизированному убежищу из досок, наваленных на полуобгоревшие бревна и прислоненных к уцелевшему фрагменту частокола. Дойдя до места, она заглянула внутрь, произнесла несколько слов и жестом пригласила мужчин войти.

Госпожа Трит лежала на груде ветоши. По мрачному, измученному лицу и неуклюжей позе было ясно, что испытание, которое выпало Труде, не обошло и ее. Шеф преклонил колени и нащупал ее руку.

После пережитого ужаса она могла говорить лишь слабым шепотом.

– Нас не предупредили, мы не успели подготовиться. Никто не знал, что делать. Мужчины поехали после боя прямо сюда. Им было никак не договориться. Эти свиньи схватили нас, а они всё спорили. Мы даже не сразу поняли, что это викинги, – глядим, а те уже повсюду…

Она умолкла, слегка поморщилась от боли и подняла на сына пустые глаза.

– Это сущее зверье. Они перебили всех, кто мог сопротивляться. Потом согнали остальных к церкви. Уже начинался дождь. Сначала увели девочек, хорошеньких девушек и кое-кого из мальчиков. Для отправки на невольничий рынок. А потом… Потом они притащили пленных и… – Ее голос задрожал, и она поднесла к глазам грязный передник. – Потом они заставили нас смотреть…

Мать захлебнулась слезами. Через несколько мгновений она вдруг, словно вспомнив что-то, схватила юношу за руку и впервые взглянула прямо ему в глаза:

– Это был он, Шеф. Тот же, что в прошлый раз.

– Ярл Сигвард? – еле выговорил сын.

– Да. Твой… твой…

– Как он выглядел? Большой, с темными волосами и белыми зубами?

– Да. И золотые браслеты до самого плеча.

Шеф мысленно вернулся к поединку, вновь ощутив, как сломался меч, и вспомнив восторг, с которым он шагнул нанести удар. Неужто Бог уберег его от страшного греха? Но если так, то чем Бог занимался потом?

– Матушка, разве ярл не мог тебя защитить?

– Нет. Он даже не попытался. – Трит взяла себя в руки и заговорила жестко. – Когда разбойники разошлись после… представления, он разрешил им грабить и веселиться, пока не запоет рог. Они не издевались над рабами, просто связали их, но остальных… Труду и тех, кого не забрали… Нас просто пустили по рукам. Он узнал меня, Шеф! И вспомнил. Но когда я взмолилась, чтобы он сохранил меня для себя, его разобрал смех. Он сказал… сказал, что теперь я цыпочка, а не цыпленок, а цыпочки должны беречься сами. Особенно те, которые упорхнули. И они попользовались мною, как Трудой. И мне досталось больше, чем ей, потому что я госпожа, и некоторые решили, что это славная потеха.

Ее лицо исказилось от гнева и ненависти, и она позабыла на миг о боли.

– Но я сказала ему, Шеф! Сказала, что у него есть сын. И этот сын однажды найдет его и убьет!

– Я сделал все, что мог, матушка.

Шеф замялся, собираясь задать очередной вопрос, но Эдрич, стоявший сзади, опередил его:

– На что они заставили вас смотреть, госпожа?

Глаза Трит снова наполнились слезами. Не в силах говорить, она махнула в сторону выхода из укрытия.

– Идемте, – позвала Труда. – Я покажу вам милосердие викингов.

Мужчины вышли следом за ней, пересекли пепелище на месте сада и достигли второго шалаша, возведенного возле развалин танова дома. Снаружи стояла кучка людей. То один, то другой отлеплялся от остальных, заходил внутрь, смотрел и возвращался назад. Выражение лица не удавалось прочесть. Скорбь? Гнев? Пожалуй, обычный страх, подумалось Шефу.

Внутри стояли лошадиные ясли, наполовину наполненные соломой. Шеф мигом узнал светлые волосы и бороду Вульфгара. И хотя лицо было совершенно мертвецкое – белое, восковое, с заострившимся носом и выпирающими скулами, – отчим еще дышал.

Шеф не сразу осознал случившееся. Как же Вульфгар поместился в яслях? Он был слишком велик. Шесть футов ростом, а ясли – Шеф хорошо это помнил по поркам, которые ему задавали в детстве, – едва достигали пяти… Чего-то не хватало.

Вульфгар лишился ног. Ниже колен виднелись только тряпки, неуклюже намотанные на обрубки и пропитавшиеся кровью и гноем. Пахло горелым и тухлым мясом.

С растущим ужасом Шеф увидел, что нет и рук. Они были обрублены сразу под локтями, а культи, скрещенные на груди, тоже заканчивались повязками.

Сзади забормотали:

– Его вынесли к нам, уложили на колоду и давай рубить топором. Сначала ноги. Потом прижгли каленым железом, чтобы не истек кровью. Вульфгар проклинал их и вырывался, но потом стал умолять: оставьте хоть одну руку, чтобы есть самому. Они только смеялись. Громила, который у них ярл, заявил, что ему оставят самое нужное: глаза, чтобы видеть красавиц, и яйца, чтобы хотеть их. Но он уже никогда не сумеет спустить штаны.

«И ничего не сделает сам», – мысленно добавил Шеф.

Вульфгар будет во всем зависеть от окружающих – ни помочиться, ни поесть без посторонней помощи.

– Его сделали хеймнаром, – молвил Эдрич, воспользовавшись норвежским словом. – Живым трупом. Я слышал о таком, но никогда не видел. Ты не кручинься, юноша. Зараза, боль, потеря крови – долго ему не протянуть.

Невероятное дело: безжизненные глаза открылись. Они уставились на Шефа и Эдрича с незамутненной злобой. Губы разомкнулись, и вырвался змеиный шепот:

– Дезертиры… Ты бросил меня, сопляк, и скрылся. Я не забуду. И ты, королевский тан. Явился, уговорил нас, повел на сечу. Но где же ты был, когда она кончилась? Не бойся, я еще поживу и отомщу вам обоим. И твоему отцу, сопляк. Напрасно я взялся растить его помет и принял назад его шлюху.

Глаза закрылись, голос стих. Шеф и Эдрич вышли под морось, зарядившую вновь.

– Не понимаю, – сказал Шеф. – Зачем они это сделали?

– Этого я не знаю. Но скажу тебе одно: Эдмунд придет в ярость, когда узнает. Набег и убийства в условиях перемирия – это еще куда ни шло, но сделать такое с его бывшим соратником… Ему придется выбирать одно из двух. Быть может, сочтет, что лучше уберечь своих людей от подобной участи. Но ведь месть – дело чести. Решение дастся ему нелегко. – Он повернулся к Шефу. – Тут тебе больше нечего делать. Поедешь со мной, дружок, чтобы доставить королю новости? Здесь ты не фримен, но совершенно ясно, что ты боец. Побудешь моим слугой, пока не подыщем для тебя подходящее снаряжение. Раз ты не убоялся языческого ярла, король возьмет тебя на службу независимо от твоего положения в Эмнете.

К ним подошла леди Трит, тяжело опиравшаяся на палку. Шеф задал ей вопрос, терзавший его с того момента, как он увидел дым над разоренным Эмнетом:

– Годива? Что случилось с Годивой?

– Ее увез Сигвард в лагерь викингов.

Шеф повернулся к Эдричу. Он заговорил твердо и без тени вины:

– Меня называют дезертиром и рабом. Теперь я стану тем и другим. – Он отстегнул щит и бросил на землю. – Я отправляюсь к Стору, в лагерь викингов. Пусть у них станет одним рабом больше – может, возьмут. Я должен спасти Годиву.

– Ты не протянешь и недели, – с холодным гневом возразил Эдрич. – И умрешь предателем своего народа и короля Эдмунда.

Он круто развернулся и зашагал прочь.

– И самого благословенного Христа, – добавил отец Андреас, вышедший из укрытия. – Ты видел, каковы деяния язычников. Лучше быть рабом у христиан, чем королем у этих извергов.

Шеф понял, что поспешил с решением: возможно, стоило хорошенько подумать. Но дело сделано, и он связан словом. В голове роились мысли. «Я посягнул на жизнь родного отца и лишился отца приемного, который стал живым мертвецом. Мать ненавидит меня за отцовский поступок. Я потерял друга и шанс получить свободу».

Что толку от таких раздумий? Он сделал выбор ради Годивы. Теперь придется завершить начатое.

* * *

Годива очнулась. Трещала голова, в ноздри лез дым, а под нею кто-то ворочался. Она пришла в ужас и метнулась прочь. Девушка, на которой она только что лежала, захныкала.

Когда в глазах прояснилось, Годива поняла, что находится в тесном фургоне, который со скрипом катит по лужам. При свете, проникавшем через тонкий холщовый навес, было видно, что внутри полно людей: половина девушек Эмнета лежала поверх другой. Оконце в заднем торце фургона вдруг потемнело, и там возникла бородатая рожа. Всхлипы переросли в визг, и девицы прижались друг к дружке. Кто-то попытался спрятаться за подругами. Но рожа только осклабилась, сверкнув ослепительными зубами; затем голова предостерегающе качнулась и пропала.

Викинги! Годива мигом вспомнила все, что случилось: толпа мужчин, паника, она мчится к болоту, перед ней вырастает человек и хватает за подол; она в смертельном ужасе оттого, что впервые за всю свою незатейливую жизнь оказалась в руках взрослого мужчины…

Рука вдруг скользнула к бедрам. Что с нею сделали, пока она лежала без чувств? Но тело не саднило и не пульсировало, притом что все усиливалась головная боль. Годива осталась девицей. Ведь не могли же викинги изнасиловать ее так, чтобы она ничего не почувствовала?

Соседка, батрацкая дочь, подружка Альфгара по детским забавам, заметила это движение и не без злорадства произнесла:

– Не бойся. Они ничего нам не сделали, берегут для продажи. Тебя, непорченую, тоже. Вот найдут покупателя, тогда станешь как все.

Воспоминания продолжали выстраиваться. Площадь, полная жителей деревни и окруженная викингами. Отца волокут в середку, а тот кричит и предлагает договориться… Колода. Ужас, охвативший Годиву, когда отца распяли и подошел человек с топором. Да, точно. Она с воплем бросилась вперед, чтобы вцепиться в здоровяка. Но ее перехватил другой, которого тот назвал сыном. А что потом? Она осторожно ощупала голову. Шишка. И боль по другую сторону, от которой раскалывается череп. Но крови на пальцах не осталось. Она вспомнила, что викинг огрел ее мешочком с песком.

Так обошлись не только с ней: пираты торговали невольниками давно и привыкли иметь дело с людской скотиной. В начале набега они работали топором и мечом, копьем и щитом, истребляя способных оказать сопротивление. Другое дело – после: несподручно глушить добычу оружием. Даже если бьешь мечом плашмя или обухом топора, слишком велик риск попортить товар, раскроив ему череп или отрубив ухо. Опасен даже кулак, когда им наносит удар могучий гребец. Кто купит девку со сломанной челюстью или свернутой скулой? Может быть, скупердяи с внешних островов и соблазнятся, но только не испанцы и не разборчивые короли Дублина.

Поэтому в отряде Сигварда и многих других, ему подобных, выделялись специальные люди, которые занимались рабами. Они держали на поясе или крепили к изнанке щита «усмиритель» – длинную, прочно сшитую холщовую кишку, которую набивали сухим песком, старательно собранным в дюнах Ютландии и Сконе. Аккуратный удар – и товар лежит себе смирно, не причиняя хлопот. Без всякого ущерба.

Девушки перешептывались дрожащими от страха голосами. Они рассказали Годиве о судьбе ее отца. Затем о том, что случилось с Трудой, Трит и остальными. И наконец, как их погрузили в фургон и повезли по тракту к побережью. Но что будет дальше?

* * *

На исходе следующего дня Сигвард, ярл Малых Островов, тоже ощутил холодок в груди, хотя и по менее очевидной причине. Он удобно устроился в огромном шатре армии сыновей Рагнара, за столом ярлов. Была подана отменная английская говядина, в руке ярл держал рог крепкого эля. Он внимал своему сыну Хьёрварду, который рассказывал о набеге. Тот говорил хорошо, хотя и был молодым воином. Пусть остальные ярлы, а заодно и Рагнарссоны увидят, что у Сигварда есть сильный молодой сын, с которым в будущем придется считаться.

Что же не так? Сигвард был не из тех, кто копается в себе, но он прожил долгую жизнь и научился прислушиваться к внутреннему голосу.

Набег не осложнился ничем. Сигвард возвращался не той дорогой, что пришел, и сплавил добычу не по Узу, а по реке Нин. Тем временем охрана ладей на мелководье дождалась английских войск, немного поглумилась над ними, осыпала стрелами; посмотрела, как те медленно собирают флот из гребных лодок и рыбацких парусников, а в назначенный час снялась и, подхваченная течением, ушла к месту встречи, оставив позади бесновавшихся врагов.

И переход прошел успешно. Главное, Сигвард сделал именно то, что велел Змеиный Глаз. По факелу в каждую хижину и на каждое поле. И всюду трупы. Преподан урок, и весьма суровый. Викинги приколотили кое-кого из местных к деревьям, изувеченных, но не убитых, чтобы рассказали всем, кто будет мимо проходить.

Сделай как Ивар, сказал Змеиный Глаз. Что ж, Сигвард не питал иллюзий и не претендовал на равенство с Бескостным по части жестокости, но никто не скажет, что он не старался. Этому краю не оправиться многие годы.

Нет, его беспокоило вовсе не это, сама идея была хороша. Если что-то произошло, то в ходе осуществления задуманного. Сигвард неохотно признал, что встревожен поединком. Он четверть века сражался в первых рядах, убил сотню людей, покрылся двумя десятками шрамов. Ярл ждал обычной стычки, но она оказалась особой. Как бывало много раз, он прорвался через передовую линию англичан. Почти играючи, презрительно отшвырнул белокурого тана и достиг второго ряда – запаниковавшего, бестолкового.

И тут словно из-под земли вырос мальчишка. У него даже не было шлема и приличного меча. Простой вольноотпущенник или ничтожнейший батрацкий сын. Но он парировал два удара, и вот уже меч викинга разлетелся на куски, а сам ярл потерял равновесие и открылся. Сигвард пришел к нехитрому выводу: дерись они один на один, он был бы покойник. Его спасли теснившие друг дружку посторонние. Вряд ли кто-то заметил оплошность ярла, но если все-таки это случилось, может найтись какая-нибудь горячая голова, задира из первых рядов, то его могут вызвать на поединок уже сейчас.

Хватит ли ему сил? Достаточно ли крепок Хьёрвард, чтобы его мести боялись? Возможно, сам Сигвард чересчур стар, чтобы удерживать власть. Так оно, вероятно, и есть, коль скоро он не справился с плохо вооруженным мальчишкой, да еще англичанином.

По крайней мере, он правильно поступает сейчас. Заручается поддержкой Рагнарссонов, которая никогда не помешает.

Повесть Хьёрварда подходила к концу. Сигвард повернулся на стуле и кивнул двоим оруженосцам, ждавшим у входа. Те кивнули в ответ и поспешили прочь.

– …И мы сожгли повозки на берегу. Принесли жертву Эгиру и Ран, швырнув туда пару местных, которых мой отец благоразумно припас. Погрузились на драккар, дошли вдоль побережья до устья реки – и вот мы здесь! Мужи Малых Островов, ведомые славным ярлом Сигвардом! И я, его законный сын Хьёрвард, готовый служить вам, сыны Рагнара, и совершить большее!

Шатер взорвался рукоплесканиями, топотом, лязгом ножей, и каждый ударил рогом о стол. Война началась хорошо, и все были в приподнятом настроении.

Змеиный Глаз поднялся со словами:

– Ну что же, Сигвард, ты слышал, что вправе оставить добычу себе, и ты ее заслужил. А потому можешь похвастать удачей, ничего не боясь. Скажи нам, сколько ты взял? Хватит, чтобы уйти на покой и купить летний домик в Зеландии?

– Маловато! – ответил Сигвард под недоверчивый ропот. – Слишком мало, чтобы податься в фермеры. Жалкие крохи – чего еще ждать от сельских танов? То ли будет, когда великая, непобедимая армия захватит Норидж. Или Йорк! Или Лондон!

Теперь раздались одобрительные возгласы, а Змеиный Глаз улыбнулся:

– Монастыри – вот что нужно разграбить! Там полно золота, которое Христовы жрецы вытянули из южных дураков. Это не побрякушки из сельской глубинки! Но кое-что мы все-таки взяли, и я готов поделиться лучшим. Смотрите, какую мы нашли красоту!

Он повернулся и махнул своим присным. Те протиснулись к столам, ведя с собой человека, полностью закутанного в мешковину и с веревкой на поясе. Его толкнули к центральному столу, перерезали веревку и сорвали покров.

Годива заморгала на свету перед скоплением бородатых харь, разинутых пастей, стиснутых кулаков. Она отпрянула, попыталась отвернуться и встретила взгляд самого рослого из главарей, бледного, с бесстрастным лицом и немигающими ледяными глазами. Девушка вновь развернулась и чуть ли не с облегчением увидела Сигварда – единственного, кого смогла хотя бы узнать.

В этом свирепом обществе она напоминала садовый цветок среди бурьяна. Светлые волосы, нежная кожа, пухлые губы, чуть разомкнутые от страха и тем более привлекательные. Сигвард снова кивнул, и его воин разорвал на пленнице платье, а затем стащил его полностью, не внемля девичьим протестам. Годива осталась полностью обнаженной. Сгорая от страха и стыда, она прикрыла груди и понурила голову, ожидая дальнейшего.

– Не стану ее делить, – объявил Сигвард. – Она слишком ценна! Поэтому я уступаю ее! С благодарностью и надеждой отдаю девчонку человеку, который избрал меня для этого похода. Пусть пользуется ею долго, жестко и с огоньком! Я дарю ее мудрейшему в армии – тебе, Ивар!

Сигвард сорвался на крик и воздел рог. Он не сразу осознал, что ответных возгласов не последовало; до его слуха донесся только смятенный гул, исходивший от людей, которые сидели дальше всех – подобно ему самому, примкнувших к армии недавно и плохо знакомых с Рагнарссонами. Никто не поднял рог. Лица вдруг сделались у кого озабоченными, у кого растерянными. Мужчины смотрели в сторону.

Холодок вернулся. «Может быть, следовало сначала спросить?» – подумал Сигвард.

Наверное, он чего-то не знает. Но что тут может быть плохого? Он отдал часть добычи – долю, которой обрадуется любой мужчина, и сделал это прилюдно и с почестями. Что плохого в том, чтобы подарить прекрасную деву Ивару Рагнарссону? По прозвищу… О, помоги мне Тор – почему его так прозвали?

Ужасная мысль посетила Сигварда. Не скрывается ли в этой кличке намек?

Ивар Бескостный.

Глава 5

Пять дней спустя Шеф и его спутник укрылись в рощице. Они лежали и рассматривали через заливной луг земляные укрепления лагеря викингов, до которого была добрая миля. Пускай на миг, но они упали духом.

Они беспрепятственно выбрались из разоренного селения, хотя обычно это бывало труднейшим делом для беглых рабов. Но Эмнету хватало своих забот, и никто не мнил себя хозяином Шефа. Эдрич, возможно, считал своим долгом не подпускать никого к викингам, но он попросту умыл руки. Не встретив отпора, Шеф собрал свои скудные пожитки, прихватил из дальнего тайника скромный запас провизии и приготовился выступить в путь.

Но кое-кто все же наблюдал за ним. Стоя и размышляя, проститься ли с матерью, Шеф обнаружил, что рядом слоняется Хунд, друг детства, дитя рабов – наверное, самое ничтожное и презренное существо во всем Эмнете.

Однако юноша ценил его. Никто, даже Шеф, не знал болот лучше, чем Хунд. Тот бесшумно передвигался по топям и мог изловить куропатку прямо в гнезде. В убогой и тесной хижине, где он ютился с родителями и целым выводком детей, играли детеныши выдры. Рыба сама плыла к нему в руки, и он обходился без удочек и сетей. Что же касалось трав, то Хунд знал наперечет все названия и свойства. Он был на две зимы младше Шефа, но беднота уже потянулась к нему за снадобьями. Со временем он мог бы стать местной знаменитостью, лицом уважаемым, которого побаивались бы даже власти предержащие. Мог и попасть под расправу. Даже добрый отец Андреас, защитник Шефа, не раз косился на Хунда с сомнением. Мать-Церковь не жаловала конкурентов.

– Я хочу с тобой, – сказал Хунд.

– Это опасно, – ответил Шеф.

Хунд промолчал, как делал всегда, когда считал, что говорить больше не о чем. Оставаться в Эмнете тоже опасно. А вместе они повысят шансы на успех, каждый на свой лад.

– Тогда тебе придется снять ошейник, – взглянул Шеф на железо, которое Хунду навесили по достижении отрочества. – Сейчас самое время. До нас никому нет дела. Я принесу инструменты.

Они укрылись от чужих глаз на болоте. С ошейником пришлось повозиться. Шеф распилил его, подложив тряпки, чтобы не поранить шею, но, когда закончил, не смог подсунуть клещи и развести концы. Потеряв терпение, Шеф обмотал руки ветошью и разомкнул ошейник силой собственных мышц.

Хунд потер старые мозоли и свежие царапины и уставился на подкову, в которую превратился ошейник.

– Не каждый так сумеет, – похвалил он.

– Нужда заставит, – небрежно ответил Шеф.

Но втайне юноша был доволен. Он входит в силу; он сражался со взрослым воином; он волен идти куда вздумается. Шеф пока не знал, как можно освободить Годиву, но был уверен, что найдет способ, а после забудет о невзгодах, постигших его семью.

Без лишних слов они тронулись в путь. Но сразу начались неприятности. Шеф приготовился морочить голову немногочисленным дозорным и случайным рекрутам, едущим к месту сбора. В первый же день он обнаружил, что округа уподобилась растревоженному осиному гнезду. На всех дорогах стояли заставы. У каждой деревни караулила вооруженная стража, подозрительная к чужакам. Один такой отряд решил задержать их, не поверив байке про скот, который им якобы поручили пригнать от родственника Вульфгара, и пришлось бежать, уворачиваясь от копий.

Но нет худа без добра: стало ясно, что король изъявил свою волю и население Восточной Англии в кои-то веки подчинилось ему дружно и искренне. В воздухе витал гнев.

Последние два дня Шеф и Хунд крались полями и огородами, продвигаясь мучительно медленно, зачастую ползком в грязи. И все равно встречали дозоры, в том числе конные, под началом танов или королевских уполномоченных, тогда как другие – самые опасные – передвигались бесшумно, как они сами, пешком, обернув оружие и доспехи тканью, под водительством местных знатоков болот, и были вооружены луками и охотничьими пращами для нападения из засады. Шеф понял, что так они намеревались задержать викингов или хотя бы не допустить, чтобы те разбойничали мелкими группами. При этом местные с удовольствием изловят или убьют любого, кого заподозрят в намерении помогать викингам словом или делом.

Опасность встречи с чересчур рьяными соотечественниками исчезла только на последней паре миль пути, да и то, как вскоре поняли беглецы, лишь потому, что на этой территории хозяйничали уже вражеские патрули. Впрочем, обходить их было легче. Шеф и Хунд заметили отряд, безмолвно стоявший на опушке, – полсотни всадников, все в доспехах, с огромными топорами на плечах, ощетиненные смертоносными копьями. Уклониться от встречи – проще простого. Но чтобы побить этих воинов или изгнать, англичанам пришлось бы вступить в полноценный бой. Деревенский патруль не продержался бы и минуты.

Что ж, необходимо отдаться на милость этих людей. Так просто, как в Эмнете, не получится. Сперва у Шефа был смутный план явиться в лагерь и заявить о родстве с Сигвардом. Но риск, что его моментально узнают, был слишком велик, хотя они с ярлом виделись считаные секунды. Ему выпал уникальный шанс сойтись в бою с единственным человеком из вражеского лагеря, который мог принять его или отвергнуть. Но теперь Сигвард стал единственным человеком, которого следует всячески избегать.

Берут ли викинги рекрутов? Шефа мучило неприятное подозрение, что для этого понадобится много большее, чем желание биться в их рядах и кустарно изготовленный меч. Но уж рабы-то им наверняка нужны.

Шефа обуревали тягостные мысли. Сам-то он вполне сгодится, чтобы таскать плуг на ферме или ворочать весло на драккаре. Другое дело – Хунд, он выглядит убого. Отпустят ли его викинги, как рыбешку, слишком мелкую для жарки? Или не столь добросердечно избавятся от обузы?

Вчера вечером, очутившись в виду лагеря, зоркие юноши различили отряд, который вышел из ворот и начал копать яму. Чуть позже они безошибочно опознали груз, туда бесцеремонно сваленный, – десяток тел. Пиратские становища славились повышенной текучестью рабочей силы.

Шеф вздохнул.

– Сегодня не лучше, чем вчера, – произнес он. – Но когда-то же надо.

– Постой. – Хунд схватил его за руку. – Что-нибудь слышишь?

Юноши повернули головы на звук, и тот усилился. Гул. Пение. Большой мужской хор. Они поняли, что звук доносится из-за невысокого косогора, который виднелся слева ярдах в ста, где заливной луг переходил в нераспаханное поле.

– В Или, в большом монастыре, так поют монахи, – пробормотал Шеф.

Дурацкая мысль. Вокруг на двадцать миль ни одного монаха или священника.

– Посмотрим? – шепнул Хунд.

Шеф не ответил, но медленно и осторожно пополз на звук. Там могут быть только язычники. Но, пожалуй, легче подобраться к небольшой компании, чем к целой армии. Все лучше, чем просто шагать по равнине.

Ползком они покрыли половину расстояния, и вдруг Хунд вцепился Шефу в запястье. Он молча указал на пологий склон. В двадцати ярдах под огромным кустом боярышника стоял человек. Тучный, с толстой шеей, широкий в обхвате, он не шевелился и пристально рассматривал землю, опершись на топор в две трети своего роста.

«По крайней мере, он не бегун, – подумал Шеф. – И если в карауле, то встал не туда».

Юноши переглянулись. Пусть викинги великие моряки, но скрытности им следует поучиться.

Шеф осторожно скользнул наискосок от часового вкруг зарослей орляка, через утесник; Хунд дышал в спину. Впереди перестали петь и кто-то заговорил. Нет, не заговорил. Начал проповедь. «Есть ли среди язычников тайные христиане?» – озадачился Шеф.

Через несколько ярдов он бесшумно развел сломанные стебли и заглянул в лощину, ранее не доступную глазу. Там сорок или пятьдесят мужчин расселись на земле неровным кругом. Все с мечами и топорами; копья и щиты были составлены и сложены отдельно. Участок, на котором эти люди сидели, был огорожен веревкой, соединявшей десяток вонзенных в землю копий. С веревки через равные промежутки свисали гроздья алой, по осени спелой рябины. В середке горел костер. Рядом торчало острием вверх одинокое копье с посеребренным древком.

Оратор стоял у костра спиной к сидящим. Он говорил властно и в чем-то убеждал остальных. В отличие от них и от всех, кого повидал в жизни Шеф, этот человек был одет по-особому: штаны и рубаха не натурального цвета, какой бывает у домотканой материи, и не крашеные, серо-буро-зеленые, а ослепительно-белые, как яйцо.

В правой руке покачивался двуглавый кузнечный молот с короткой рукоятью. Зоркие глаза Шефа оглядели первый ряд сидевших. У каждого на шее была цепь. С цепи на грудь свисал амулет. Украшения были разные – он различил меч, рог, фаллос, лодку. Но добрая половина собравшихся носила знак молота.

Шеф решительно покинул свое укрытие и зашагал в лощину. Заметив его, пятьдесят мужчин мгновенно вскочили, обнажили мечи и грозно возвысили голоса. Сзади донесся недоуменный возглас, и под ногами затрещал орляк. Шеф понял, что это часовой. Юноша не обернулся.

Человек в белом медленно повернулся, и они смерили друг друга взглядом поверх веревки с ягодами.

– И откуда же ты взялся? – спросил человек в белом.

Он говорил по-английски с сильным, режущим слух акцентом.

«Что мне сказать? – подумал Шеф. – Из Эмнета? Из Норфолка? Это для них пустой звук».

– Я пришел с севера, – ответил он громко.

Выражение лиц изменилось. Что это – удивление? Узнавание? Подозрение?

Человек в белом подал знак, чтобы все умолкли.

– И какое же тебе дело до нас, последователей Asgarthsvegr – Пути Асгарда?

Шеф указал на его молоты – большой в руке и маленький на шее:

– Я тоже кузнец. Мое дело – учеба.

Теперь уже кто-то переводил его слова остальным. Шеф осознал, что слева возник Хунд, а позади над ними нависла грозная тень караульщика. Он сосредоточился на человеке в белом.

– Докажи свое ремесло.

Шеф извлек из ножен меч и протянул, как протягивал Эдричу. Молотоносец повертел его, всмотрелся; слегка попробовал на излом, отметив удивительную гибкость толстого единоострого клинка, и поскреб ногтем ржавое пятнышко. Затем осторожно сбрил несколько волос с запястья.

– Твой горн был недостаточно горяч, – изрек он. – Или тебе не хватило терпения. Плетение из стальных полос неровное. Но это хороший клинок. Он не такой, каким кажется. И ты сам не такой, каким кажешься. Теперь ответь мне, юнец, чего ты хочешь, и помни, что смерть караулит тебя за плечом. Если ты просто беглый раб, как твой приятель, – он показал на шею Хунда с красноречивыми отметинами, – то мы, возможно, отпустим тебя. Если трус, который хочет примкнуть к победителям, – возможно, убьем. Но может быть, ты что-то третье. Итак, чего тебе нужно?

«Вернуть Годиву», – подумал Шеф.

Он посмотрел языческому жрецу в глаза и произнес со всей искренностью, какую в себе нашел:

– Ты мастер кузнечного дела. Мне больше нечему учиться у христиан. Я хочу к тебе в ученичество. И в услужение.

Человек в белом хмыкнул и вернул Шефу меч костяной рукоятью вперед.

– Опусти топор, Кари, – велел он человеку, стоявшему позади чужаков. – Здесь нечто большее, чем видно глазу.

И он вновь обратился к Шефу:

– Я возьму тебя в подмастерья, юнец. И твоего товарища, если он что-то умеет. Сядьте в стороне и дайте нам закончить наше дело. Меня зовут Торвин, что означает «друг Тора», бога кузнецов. Как звать тебя?

Шеф покраснел от стыда и опустил глаза.

– Моего друга зовут Хунд, – сказал он. – Это значит «пес». И у меня тоже собачье имя. Мой отец… Его уже нет. Меня назвали Шефом.

Впервые на лице Торвина появилось удивление и даже больше.

– Безотцовщина? – пробормотал он. – И Шефом звать. Но это не только собачья кличка. Ты поистине пребываешь в неведении.

* * *

Когда они шли к лагерю, Шефа не отпускал страх. Он боялся не за себя, а за Хунда. Торвин усадил их в сторонке, и странное собрание продолжилось: сперва говорил оратор, потом началось что-то вроде обсуждения на каркающем норвежском, который Шеф почти понимал, а после по рукам церемонно пустили мех с каким-то питьем. В конце все мужчины разбились на небольшие группы и молча возложили руки на тот или иной предмет – молот Торвина, лук, рог, меч и нечто, похожее на высушенный конский уд. Никто не тронул серебряного копья, пока Торвин не разъял его надвое и не закатал в холстину. Через несколько секунд ограждение было убрано, костер потушен, копья разобраны, а участники осторожно и в разные стороны разошлись по четверо и пятеро.

– Мы последователи Пути. – Решив кое-что объяснить юношам, Торвин заговорил на своем выверенном английском. – Не каждый захочет прослыть таким в лагере Рагнарссонов. Меня они привечают. – Он прикоснулся к молоту на груди. – У меня есть умение. И у тебя есть умение, будущий кузнец. Может быть, это тебя защитит. А что твой друг? Что он может делать?

– Зубы драть, – неожиданно ответил Хунд.

Полдесятка людей, еще стоявших вокруг, удивленно загудели.

– Tenn draga, – произнес один. – That er ithrott.

– Он говорит, что это достижение – драть зубы, – перевел Торвин. – Правда, что ли?

– Правда, – ответил за друга Шеф. – Он считает, что важна не сила. Главное – знать, как растут зубы. И как правильно повернуть вывихнутое запястье. Он и лихорадку лечит.

– Рвет зубы, вправляет кости, лечит лихорадку, – перечислил Торвин. – Лекарю всегда найдется дело среди женщин и воинов. Он может сгодиться моему другу Ингульфу. Если доведем. Послушайте, оба. Когда мы доберемся до моей кузницы и палатки Ингульфа, все будет в порядке. До тех же пор… – Он покачал головой. – У нас много недоброжелателей. И совсем мало друзей. Рискнете?

Юноши молча последовали за Торвином. Но мудрое ли решение они приняли?

По мере приближения лагерь выглядел все жутче. Он был окружен высоким земляным валом, и каждая сторона достигала как минимум фарлонга в длину. «Великий труд, – подумал Шеф. – Лопатами поработали будь здоров. Означает ли это, что они обосновались надолго? Или для викингов постройка такой крепости обычное дело?»

Вал был увенчан частоколом из заостренных бревен. Фарлонг. Двести двадцать ярдов. Четыре стены. Но нет, вдруг понял Шеф, с одной стороны течет река Стор. Он даже рассмотрел ладейные носы, наставленные на мутный поток. Юноша недоумевал, пока не смекнул, что викинги вытащили корабли, свою величайшую драгоценность, на отмели, а после состыковали и превратили в стену. Насколько же велика крепость? Три стороны. Три раза по двести двадцать ярдов. Бревна, которые пошли на частокол, должны быть примерно в фут толщиной. Три фута – это ярд.

Ум, как часто бывало, занялся цифрами. Три раза по двести двадцать трижды. Наверняка разрешимо, но сейчас Шеф не мог прийти к ответу кратчайшим путем. Так или иначе, бревен много, больших в том числе; таких деревьев не найти на местных равнинах. Очевидно, викинги привезли эти толстые бревна с собой. Шеф смутно постигал незнакомое понятие «планирование». Он не мог подобрать названия. Заблаговременная подготовка? Обдумывание событий до того, как они произойдут? Для этого народа не существовало мелочей. Шеф понял вдруг, что викинги не сводили войну лишь к духу, славе, речам и унаследованным клинкам. Война – ремесло, где в ход идут лопаты и бревна, где ведется подготовка и извлекается прибыль.

Юноши плелись к валам, и на глаза попадалось все больше людей. Одни бесцельно бродили, другие жарили на костре мясо, третьи упражнялись в метании копья. При виде грубых шерстяных одежд Шеф решил, что норманны очень похожи на англичан. Но была и разница. Во всех мужских компаниях, какие раньше встречались Шефу, имелась толика негодных к военному делу: субъекты с переломанными и криво сросшимися ногами; увечные карлики; мужчины со зрением, нарушенным болотной лихорадкой, или старыми травмами головы, которые влияли на речь. Здесь ничего подобного не было. Шеф с удивлением увидел, что викинги, пусть и не сплошь богатыри, были крепкими, закаленными и готовыми к бою. Встречались отроки, но не ребятня. Попадались лысые и седые, но ни одного престарелого паралитика.

И то же самое с лошадьми. На равнине было целое море лошадей – все стреноженные, все на подножном корме. Для этой армии требовалось много коней и пропасть еды. В известном смысле это слабость. Шеф осознал, что думает как враг, выискивающий уязвимые места. Он не был ни таном, ни королем, но знал из опыта, что караулить такие табуны по ночам совершенно невозможно. Сколько ни выставь патрулей, горстка уроженцев болот подберется, разрежет путы и распугает коней. Может, и часовых перебьет. Интересно, как это понравится викингам – идти в караул, притом что дозорные взяли привычку не возвращаться?

У входа Шеф снова упал духом. Ворот не было, и это само по себе казалось зловещим. Дорога вела прямо к валу, где зиял проем в десять ярдов шириной. Викинги словно заявляли: «Наши стены защищают добро и не дают сбежать рабам. Но мы не прячемся за ними. Хотите сразиться – идите к нам. Посмотрим, как вы справитесь с часовыми. Нас берегут не бревна, а топоры, которые их обтесали».

У проема было человек сорок-пятьдесят – кто стоял, кто отдыхал лежа. Но было видно, что все они начеку. В отличие от тех, что снаружи, эти были одеты в кольчуги и кожу. Копья составлены в пирамиду, щиты под рукой. Отряд мог изготовиться к бою за считаные секунды, откуда бы ни нагрянул враг. Заметив Шефа, Хунда, Торвина и всю компанию числом в восемь душ, викинги уже не спускали с них глаз. Остановят?

Из самого же проема вышел детина. Задумчиво уставился на прибывших, давая понять, что приметил и запомнил новичков. Вскоре он кивнул и указал большим пальцем внутрь. Когда они вошли в лагерь, здоровяк обронил пару слов.

– Что он говорит? – прошептал Шеф.

– Что-то вроде «себе на погибель».

Они углубились в лагерь.

* * *

Внутри царил хаос, но при внимательном рассмотрении в нем угадывался порядок. Над всем главенствовала важная цель. Люди были повсюду – стряпали, беседовали, играли в бабки или сидели над шашечными досками. Холщовые палатки тянулись во все стороны, их оттяжки были закреплены замысловатыми узлами. Но дорога оставалась свободной и не пересекалась ни с чем. Она уходила прямо вперед, имея десять шагов в ширину, и даже выбоины были аккуратно засыпаны гравием. Следы колес едва виднелись на утрамбованной земле. Шеф снова подумал, что эти люди – великие труженики.

Скромная процессия продолжала путь. Через сто ярдов, когда она, по расчетам Шефа, должна была оказаться почти в середине лагеря, Торвин остановился и дал знак обоим подойти ближе.

– Я скажу шепотом, потому что здесь очень опасно. В лагере говорят на разных языках. Сейчас мы пересечем главную дорогу, которая идет с севера на юг. Справа, южнее, где река с кораблями, обосновались сами Рагнарссоны со свитой. Любой, кто в здравом уме, обходит их стороной. Мы перейдем через дорогу и двинемся прямо к моей кузнице, она у противоположных ворот. Пойдем прямо, даже не глядя вправо. На месте сразу зайдем внутрь. Мужайтесь, осталось немного.

При переходе через широкий тракт Шеф старательно смотрел под ноги, но его так и подмывало оглядеться. Он пришел ради Годивы – но где она? Хватит ли смелости спросить о ярле Сигварде?

Их вновь окружили толпы, и они медленно пробирались, пока не увидели почти прямо перед собой восточный частокол. Там, чуть поодаль от других, стояла грубая постройка. Открытая сторона была обращена к ним, и внутреннее убранство выглядело знакомо: наковальня, глиняный горн, трубы и мехи. Все это было окружено веревками с гроздьями алой рябины.

– Пришли, – повернулся к юношам Торвин и облегченно вздохнул.

Но вдруг побелел лицом, увидев что-то позади Шефа.

Тот оглянулся, уже решив, что пропал. Перед ним стоял высокий человек. Юноша осознал, что смотрит на него снизу вверх, а заодно понял, что в последние месяцы такое случалось редко. Но в этом мужчине хватало и других странностей.

На нем были такие же, как у всех, домотканые портки, но ни рубахи, ни овертуники. Взамен он кутался во что-то вроде широкого одеяла ярко-желтого цвета. Оно было подколото на левом плече, и правая рука оставалась голой. Из-за левого же плеча торчала рукоять огромного меча – тот волочился бы по земле, если бы висел на поясе. В левой руке мужчина держал небольшой круглый щит с ручкой в центре. Из середки торчал железный шип длиной в фут.

Позади столпился десяток людей в схожем облачении.

– Кто такие? – рыкнул великан. – Как вошли?

Шеф понял, несмотря на странный акцент.

– Их пустила стража, что у ворот, – ответил Торвин. – Они безобидны.

– Эти двое – англичане. Enzkir.

– В лагере полно англичан.

– Да. На цепи. Давай-ка их мне, я закую.

Торвин шагнул вперед, встав между Шефом и Хундом. Пятерка его товарищей рассредоточилась перед десятком людей в желтых накидках. Он схватил Шефа за плечо:

– Я взял его в кузницу подмастерьем.

На мрачном лице с длинными усами появилась презрительная усмешка.

– Ладный малый. Может, и по-другому используешь. А второй? – Здоровяк указал большим пальцем на Хунда.

– Он достанется Ингульфу.

– Еще не достался. У него был ошейник. Отдай его мне. Я выясню, не шпион ли.

Шеф поймал себя на том, что и сам медленно выступает вперед. Желудок сковало страхом. Он понимал, что сопротивляться бесполезно. Их много, и все вооружены. Любой из этих огромных мечей в мгновение ока оставит его без рук или снесет голову. Но он не мог допустить, чтобы забрали друга. Его рука скользнула к рукояти собственного короткого меча.

Рослый человек отпрянул и закинул руку. Шеф не успел моргнуть глазом, как длинный клинок уже был наготове. Вокруг сверкнули мечи, мужчины приняли боевую стойку.

– Стойте! – оглушительно крикнул кто-то.

Покуда Торвин и обладатель накидки вели беседу, их компания привлекла всеобщее внимание. Вокруг собралось человек шестьдесят, они смотрели и слушали. Из этого круга выступил великан, какого Шеф в жизни не видел: выше его на голову и полкорпуса; выше и намного шире, массивнее, чем человек в накидке.

– Торвин! – сказал он. – Мёрдох! – кивнул он тому, что диковинно вырядился. – Что за шум?

– Я забираю этого невольника.

– Нет! – Торвин вдруг схватил Хунда, втолкнул за веревочное ограждение и сомкнул его пальцы на ягодах. – Он под защитой Тора.

Мёрдох рванулся вперед с воздетым мечом.

– Стой! – На сей раз зычный голос прозвучал угрожающе. – Ты не имеешь права, Мёрдох.

– Тебе что за дело?

Медленно, нехотя великан пошарил за пазухой и выпростал серебряный амулет на цепочке. Молот.

Мёрдох выругался, убрал меч и сплюнул.

– Забирай, коли так! Но ты, малец, – он перевел взгляд на Шефа, – тронул при мне рукоять. Мы скоро встретимся, и я трону свою. Тогда ты покойник, малец. – Он кивнул на Торвина. – А Тор мне не указ. Он не лучше Христа с его матерью-потаскухой. И ты не задуришь мне голову, как задурил ему, – ткнул он большим пальцем в сторону великана.

После чего повернулся и, высоко держа голову, ушел по дороге самодовольной походкой человека, не желающего признать свое поражение. Его спутники побрели следом.

Шеф понял, что все это время не дышал, и сделал осторожный, трудный вздох.

– Кто они? – спросил юноша, глядя вслед удалявшейся компании.

Торвин ответил не по-английски, а по-норвежски, говоря медленно и подбирая слова, похожие в обоих языках:

– Это гадгедлары. Ирландцы-христиане, отрекшиеся от своего бога и народа и ставшие викингами. У Ивара Рагнарссона много таких, и он надеется с их помощью стать королем и Англии, и Ирландии. Потом же он и его брат Сигурд займутся родной страной – Данией, а заодно и Норвегией.

– Куда могут и не добраться, – добавил спасший их великан. Он опустил перед Торвином голову в странном, даже подобострастном поклоне и смерил взглядом Шефа. – Храбрый поступок, пастушок. Но ты разгневал могущественного человека. Я тоже это сделал, но я уже давно нарываюсь. Зови меня, Торвин, если понадоблюсь снова. Ты знаешь, что я при Рагнарссонах с тех пор, как доставил новости в Бретраборг. Долго ли это продлится, после того как я показал мой молот, мне неизвестно. Но свора Ивара меня все равно утомила.

Он пошел прочь.

– Кто это был? – спросил Шеф.

– Славный воин из Холугаланда, что в Норвегии. Его зовут Вига-Бранд. Убийца-Бранд.

– И он твой друг?

– Друг Пути. Друг Тора. И кузнецов.

«Не знаю, во что я влип, – подумал Шеф, – но мне нельзя забывать, зачем я здесь».

Его взгляд невольно оторвался от ограждения, за которым так и стоял Хунд, и устремился к средоточию опасности – южной речной стене лагеря викингов, стану самих Рагнарссонов. Он вдруг подумал, что Годива непременно окажется там.

Глава 6

В течение многих дней Шефу было некогда размышлять ни о Годиве, ни о чем-либо прочем. Торвин вставал на рассвете, а трудился, бывало, и за полночь – переплавлял, отбивал, закалял, точил. В таком большом войске не переводились те, у кого ослаб топор на топорище, кому понадобилось заклепать щит, кто вздумал заменить древко копья. Порой выстраивалась очередь человек в двадцать, тянувшаяся от кузницы до края участка и дальше, выходя на дорогу.

Случалось заниматься и более сложным, тяжелым трудом. Несколько раз приносили кольчуги, разорванные и окровавленные, с просьбой починить их, нарастить или подогнать под нового хозяина. Каждое звено приходилось тщательно скреплять с четырьмя другими, а те – еще с четырьмя.

«Носить кольчугу легко, и руки свободны, – сказал Торвин, когда Шеф наконец возроптал. – Но от сильного удара она не защитит, и это сущее проклятие для кузнецов».

Позднее Торвин все чаще предоставлял рутину Шефу, сосредоточившись на сложных и специальных заказах. Но отлучался редко. В самом начале он прибегал к мимике, а говорил по-норвежски и терпеливо повторял, пока не убеждался, что Шеф понял все. Юноша знал, что Торвин и в английском неплох, но кузнец никогда им не пользовался. Он настоял, чтобы подмастерье говорил по-норвежски, пусть даже лишь повторял услышанное. По правде сказать, языки были похожи и строем, и словарем. Спустя какое-то время Шеф разобрался в произношении, и тогда норвежский показался причудливым и корявым диалектом английского – достаточно имитировать, а не учить с азов. После этого дело пошло на лад.

Кроме того, беседы с Торвином хорошо помогали против скуки и тоски. От него и от людей, ждавших очереди, Шеф узнал массу вещей, о которых прежде не слыхивал. Похоже было, что все до единого викинги отлично осведомлены о намерениях и решениях своих вождей: все это обсуждалось и критиковалось без стеснения.

Вскоре стало ясно, что Великая армия язычников, наводившая страх на весь христианский мир, была далека от единства. Костяк составляли Рагнарссоны со своими приспешниками – примерно половина войска. К ним примкнуло множество группировок, которые объединились ради добычи и весьма разнились числом – от двадцати драккаров под предводительством ярла Оркнейского до отдельных команд из сканийских и ютландских деревень. Многие успели разочароваться. Они говорили, что началась-то кампания хорошо – высадились в Восточной Англии, построили крепость. Но замысел состоял в том, чтобы не оседать надолго, а добыть лошадей, найти проводников и внезапно, располагая надежным тылом в виде восточно-английского королевства, ударить по настоящему врагу и подлинной цели – королевству Нортумбрия.

«Почему было сразу не высадиться в Нортумбрии?» – спросил однажды Шеф, утерши пот и пригласив следующего заказчика.

Дюжий лысеющий викинг с помятым шлемом рассмеялся на это громко, но беззлобно. Он заявил, что самое трудное – начать кампанию. Провести корабли по реке. Найти место для стоянки. Раздобыть тысячи лошадей. Войска отстают, суются не в ту реку. «Будь у христиан, – сплюнул он с чувством, – хоть толика разума, нам бы не дали и начать – перебили бы сразу». – «Только не под командованием Змеиного Глаза», – заметил другой. «Может, и так, – согласился первый викинг. – Может, не со Змеиным Глазом, а с кем помельче. Помнишь, как было с франками, когда нас вел Олав Кетиль?» – «Да, – согласились с ним, – лучше освоиться понадежнее, а уж потом бить. Хорошая мысль. Но нынче вышло наоборот. Освоились слишком надежно и пустили корни».

Большинство заказчиков сошлись в том, что дело было в короле Эдмунде – Ятмунде, как они его называли, – и непонятно одно: почему он вел себя так глупо? «Легкая добыча – грабь себе, пока не сдастся». – «Но мы не собирались грабить Восточную Англию, – посетовали заказчики. – Слишком долго. Слишком мало. Во имя ада – почему бы королю не заключить разумную сделку, не заплатить нам? Он получил предупреждение».

«Перегнули палку, наверное, с этим предупреждением», – подумал Шеф, вспомнив бескровное лицо Вульфгара, лежавшего в лошадиных яслях, и осязаемый гнев народа, разлившийся по лесам и полям. Когда он спросил, зачем викингам так приспичило захватить Нортумбрию – крупнейшее, но всяко не богатейшее английское королевство, – собеседники покатились со смеху и долго не могли успокоиться. А потом он услышал жуткий рассказ о Рагнаре Лодброке и короле Элле; о старом вепре и поросятах, которые расхрюкаются; о Вига-Бранде и о том, как он издевался в Бретраборге над самими Рагнарссонами. Юноша вспомнил непонятные слова, услышанные от человека с посиневшим и распухшим лицом в змеиной яме архиепископа, которые тогда показались пророчеством.

Теперь он понял необходимость мести, но его интересовало кое-что еще.

– Почему вы поминаете ад? – спросил он у Торвина однажды вечером, когда они покончили с трудами и грели эль в кружке, поставленной на остывавший горн. – Разве вы веруете в место, где после смерти наказывают за грехи? В ад веруют христиане, но вы же не христиане.

– С чего ты взял, что «Hell», «ад», – христианское слово? – отозвался Торвин. – Что означает «Heaven»? – На сей раз он воспользовался английским словом «Heofon».

– «Небеса», что же еще, – недоуменно ответил Шеф.

– А также место, где христиане блаженствуют после смерти. Это слово существовало до христиан. Они просто позаимствовали его и наделили новым смыслом. То же самое с адом. Что означает «hulda»? – Теперь он употребил норвежское слово.

– Это значит «скрывать», «прятать». Как «helian» по-английски.

– То-то и оно. «Hell» – это то, что скрыто. То, что находится под землей. Простое слово, как и «Heaven». Ему можно придать какой угодно смысл. Но, отвечая на второй вопрос, скажу: да, мы верим в место, где после смерти наказывают за грехи. Некоторые из нас его видели.

Торвин помолчал, будто не знал, как далеко ему дозволено зайти в своих откровениях. Когда он нарушил тишину, его речь наполовину уподобилась пению, став медленной и монотонной, как у монахов из монастыря в Или на предрождественских бдениях – Шеф слышал их однажды, давным-давно.

Вот дом, не тронутый сияньем солнца,

На Бреге Мертвых; его двери глядят на север,

И с крыши каплет ядовитый дождь.

Клубки змеиные суть стены.

Там люди корчатся от страха и от скорби:

Убийцы-волки и отверженные,

Лжецы, что лгут, чтоб с женщиной возлечь.

Торвин тряхнул головой:

– Да, мы верим в наказание за грехи. Возможно, расходимся с христианами в том, что считать грехом.

– Кто это «мы»?

– Пора рассказать, пожалуй. Мне не раз приходила мысль, что ты призван знать.

Они потягивали теплый пряный эль в мерцании умиравшего огня; снаружи засыпал лагерь. И вот Торвин заговорил:

– Слушай, как это было…

И он рассказал, что все началось много поколений назад – с тех пор прошло лет полтораста. Тогдашний великий фризский ярл, который правил народом по другую от Англии сторону Северного моря, был язычником. Но он решил креститься, услышав предания из уст английских и франкских миссионеров и почитая чувство родства, существовавшее между его народом и нынешними англичанами-христианами.

По обычаю тех времен, крещение проводилось публично, на свежем воздухе, в большом водоеме, который миссионеры соорудили для всеобщего обозрения. После того как в нее окунется ярл Радбод, за ним должны последовать его придворные, а в скором будущем и все фризы, все ярлство. Не королевство – ярлство, ибо фризы были слишком горды и независимы, чтобы удостоить кого-либо королевским титулом.

И вот, разодетый в алые одежды и горностаевые меха поверх крестильной рубашки, ярл подошел к купели и опустил ногу на первую ступеньку. «Он и впрямь погрузил ее в воду», – заверил Торвин. Но затем Радбод обернулся и спросил предводителя миссионеров – это был франк, которого соотечественники звали Вульфхрамном или Вольфравеном, Волковороном, – правда ли, что едва он, Радбод, примет крещение, его предки, ныне томящиеся в аду среди прочих проклятых, будут выпущены и обретут дозволение дождаться своего потомка на небесах.

Вольфравен ответил, что нет, они суть язычники, которые не крестились, и потому не могут спастись. Что нет спасения помимо Церкви. Он подкрепил сказанное, повторив на латыни: «Nulla salvatio extra ecclesiam». А потому не будет искупления тем, кто очутился в аду. «De infernis nulla est redemptio».

«Но моим предкам никто не говорил о крещении, – возразил ярл Радбод. – Они и отказаться-то не могли! Зачем же их мучить за то, о чем они не имели понятия?»

«Такова воля Господа», – изрек франкский миссионер. Наверное, он пожал плечами. Тогда Радбод вынул ногу из купели и поклялся, что никогда не станет христианином. Он заявил, что если придется выбирать, то он лучше поселится в аду со своими невинными предками, чем в раю со святыми и епископами, которые ничего не смыслят в правде. И он начал великую травлю христиан по всему фризскому ярлству, возбуждая ярость франкского короля.

Торвин хорошенько приложился к кружке и тронул маленький молот, висевший на шее.

– Так все и началось, – сказал он. – Ярл Радбод был великим провидцем. Он понимал: коль скоро священство, книги и письменность будут только у христиан, то их учение в конце концов примут все народы. И в этом сила последователей Распятого и в то же время их грех. Они ни за кем не признают малейшей толики правоты, помимо себя. С ними нельзя будет договориться. Они не согласятся на полумеры. И чтобы сразить их или хотя бы удержать на расстоянии вытянутой руки, Радбод решил, что северные земли должны обзавестись собственными жрецами и собственными преданиями о том, что есть истина. Так был основан Путь.

– Путь, – подтолкнул Шеф, когда Торвин как будто утратил желание продолжать.

– Вот кто такие «мы». Жрецы Пути. Наш долг троякий, и так заведено с тех пор, как Путь пролег через земли Севера. Первая обязанность – служить древним богам-асам, Тору и Одину, Фрейру и Уллю, Тиру и Ньёрду, Хеймдаллю и Бальдру. Те, кто имеет глубокую веру в этих богов, носят амулет, как у меня; это знак того бога, которого они почитают превыше других: для Тира – меч, для Улля – лук, для Хеймдалля – рог. Или молот для Тора, как у меня. Этот знак носят многие.

Наша вторая обязанность – кормиться каким-то ремеслом, как я живу кузнечным делом. Ибо нам не дозволено уподобляться жрецам бога Христа, которые сами не трудятся, но берут десятину и подношения от тех, кто работает, и обогащаются, и набивают добром свои монастыри, так что земля стонет от их поборов.

Но третью обязанность растолковать нелегко. Мы должны размышлять о грядущем, о том, что произойдет в мире этом, а не будущем. Видишь ли, христианские жрецы считают сей мир всего-навсего остановкой на пути в вечность, а истинный долг человечества видят в том, чтобы пробыть здесь с наименьшим ущербом для души. Они думают, что этот мир и вовсе не важен. Он не интересует христианских священников. Они не хотят познавать земное бытие.

Но мы, жрецы Пути, верим: в самом конце состоится битва. Настолько великая, что человеческий разум не в силах ее вместить, – и все же она произойдет в этом мире, и наш общий долг – укреплять сторону богов и людей, пока не настанет роковой день.

Вот поэтому наша третья обязанность – не только оттачивать навыки и мастерство, но и множить их, совершенствуя. Мы всегда должны думать, как бы сделать что-то иначе, на новый лад. А самые почитаемые среди нас – те, кто способен создать и вовсе новое ремесло или искусство, о котором никто не то что не слышал, но даже не помышлял. Я далек от таких высот. И все-таки со времен ярла Радбода на Севере познали много нового.

О нас прослышали даже на юге. В Кордове и Каире – городах мавров, и в странах, где живут чернокожие, рассказывают о Пути и о том, что творится на севере у огнепоклонников – majus, как они называют нас. К нам присылают миссии для наблюдения и учебы.

Но христиане в наши края не едут, ибо по-прежнему уверены в своей исключительной правоте. Только они знают, что есть спасение и что есть грех.

– А сделать человека хеймнаром не грех? – спросил Шеф.

Торвин взглянул на него в упор:

– Этому слову я тебя не учил. Но я забыл, что тебе известно больше, чем мне казалось нужным. Да, это грех – превратить человека в хеймнара, в чем бы он ни провинился. Это работа Локи – бога, в честь которого мы поддерживаем огонь в своем жилище, рядом с копьем его отца Одина. Но знак Одина носят только немногие из нас, а знак Локи – никто.

Сделать человека хеймнаром? Нет. Этим занимается Бескостный – и не важно, лично или нет. Есть много способов победить христиан, и способ Ивара Рагнарссона – глупый. Он ни к чему не приведет. Но ты и сам уже понял, что мне не по душе наймиты и прихвостни Ивара. Теперь иди спать.

С этими словами Торвин осушил свою кружку и ушел в спальную палатку, а Шеф задумчиво последовал за ним.

* * *

Работа у Торвина не позволяла Шефу заняться поисками. Хунда почти сразу же увели к лекарю Ингульфу, который тоже был жрецом Пути, но поклонялся целительнице Идун. После этого они не виделись. Шеф выполнял обычные обязанности помощника кузнеца и старался не выходить из зоны заступничества Тора: самой кузницы, соседствовавшей с нею маленькой спальной палатки и двора с глубокой выгребной ямой. Все это было окружено веревками с гроздьями рябины.

– Не выходи за ограждение, – наказал ему Торвин. – Внутри ты пребываешь под защитой Тора, и твое убийство навлечет на душегубов месть. А снаружи, – пожал он плечами, – Мёрдох очень обрадуется, если застанет тебя одного.

Так Шеф остался на огороженной территории.

Хунд пришел следующим утром.

– Я видел ее. Заметил с утра, – шепнул он, проскользнув к сидящему на корточках Шефу.

Тот в кои-то веки остался один. Торвин пошел выяснить, не их ли очередь печь хлеб в общественных печах. Он поручил подмастерью молоть пшеницу на ручной мельнице.

Шеф вскочил на ноги, рассыпав муку и зерна по утоптанному полу.

– Кого? Ты говоришь о Годиве? Где? Как? Она…

– Умоляю, сядь! – Хунд принялся спешно сгребать рассыпанное. – Мы должны вести себя как обычно. Тут все просматривается. Будь добр выслушать. Плохо, что она женщина Ивара Рагнарссона – того, что прозвали Бескостным. Но ей не причинили вреда. Она жива и здорова. Я знаю это, потому что Ингульф – лекарь и бывает везде. Он увидел, что я умею делать, и теперь часто берет меня с собой. Несколько дней назад его позвали к Бескостному. Мне не позволили войти, все их шатры окружены усиленной стражей, но я заметил ее, пока ждал снаружи. Ошибиться было нельзя. Она прошла меньше чем в пяти ярдах, хотя меня не увидела.

– Как она выглядела? – спросил Шеф, одолеваемый мучительными воспоминаниями о матери и Труде.

– Смеялась. Она казалась… счастливой.

Юноши замолчали. Если судить по тому, что они слышали, было что-то зловещее в искреннем или мнимом счастье любого, кто находился в пределах досягаемости Ивара Рагнарссона.

– Но слушай дальше, Шеф. Она в страшной опасности, хотя сама этого не понимает. Она считает, что если Ивар любезен и не использует ее как шлюху, то ей ничего не грозит. Но с Иваром что-то неладно – либо в теле, либо в голове. Это можно подправить, и он изменится. Глядишь, однажды Годива и станет его шлюхой. Ты должен вызволить ее, Шеф, и поскорее. И первым делом надо сделать так, чтобы она тебя увидела. Я не знаю, как быть дальше, но если она поймет, что ты рядом, то сможет как-нибудь передать весточку. И вот что я услышал еще. Все женщины, которые принадлежат Рагнарссонам и высшему начальству, сегодня покинут шатры. Они жалуются, что им уже который месяц негде помыться, кроме как в грязной речке. Собираются выкупаться и постирать одежду. Примерно в миле отсюда есть заводь, туда они и пойдут.

– Мы сможем ее увести?

– Даже не думай. В войске тысячи мужчин, и все изголодались по женщинам. Там будет столько надежных конвоиров, что и щелочки не останется заглянуть. Самое большее, что можно сделать, – постараться, чтобы она тебя увидела. Теперь смотри, куда они собрались. – Хунд начал торопливо описывать местность, для верности тыча пальцем.

– Но как мне отсюда выбраться? Торвин…

– Я подумал об этом. Как только женщины начнут выходить, я приду и скажу Торвину, что хозяин зовет его подточить инструменты, которыми режут голову и живот. Ингульф творит чудеса, – добавил Хунд, восхищенно покачав головой. – Он лучше любого церковного лекаря. Торвин, конечно, пойдет со мной. А ты перелезешь через стену, обгонишь женщин и охрану и как бы случайно попадешься навстречу.

Хунд был прав насчет Торвина. Тот сразу согласился, как только выслушал просьбу.

– Иду, – сказал он, положив молот и озираясь в поисках оселков для правки с водой и маслом, для тонкой шлифовки.

И отправился сразу, как только собрал необходимое.

А дальше все пошло наперекосяк: явились два заказчика, и ни один не хотел ждать, так как оба отлично знали, что Шеф никогда не покидает кузницу. Едва юноша от них отделался, пришел третий, чрезвычайно болтливый и любопытный. Когда же наконец Шеф очутился за веревочным ограждением, он понял, что ему предстоит самое опасное занятие в лагере, полном наблюдательных глаз и праздных умов, – спешка.

И он поспешил, размашисто шагая по запруженным улочкам, не глядя на обращенные к нему лица и натыкаясь на растяжки пустых палаток. А дальше вырос вал с бревенчатым частоколом, и вот он, взявшись за острые колья высотой в человеческий рост, перемахнул через них единым мощным прыжком. Кто-то крикнул, его заметили, но шум не поднялся. Он не входил, а выходил, и не было причины голосить «держите вора».

Теперь на равнину, усеянную лошадьми и упражняющимися воинами. В миле видна полоска деревьев, за ними находится заводь. Женщины пойдут вдоль реки, но бежать за ними будет самоубийством. Ему необходимо попасть туда первым и как ни в чем не бывало пойти назад, а лучше стоять, пока они будут проходить мимо. Не может он приближаться и к входному проему: там часовые, замечающие все, что творится кругом.

Шеф пренебрег опасностью и побежал через луг.

Через десять минут он достиг заводи и пошел по грязной тропе вдоль берега. Никого еще не было. Ему осталось уподобиться воину на отдыхе. Непростая задача, ведь он отличался от остальных хотя бы тем, что сам по себе. Вне лагеря и даже внутри его викинги ходили корабельными дружинами или хотя бы прихватывали для компании дружка из гребцов.

У него не было выбора. Придется идти как есть. В надежде, что Годиве хватит зоркости увидеть его и ума – промолчать.

Шеф различил голоса впереди, женский говор и смех вперемешку с мужским. Он обогнул куст боярышника и обнаружил перед собой Годиву. Их взгляды встретились.

В тот же миг он увидел море шафрановых накидок и в панике огляделся. Так и есть: Мёрдох, находившийся в пяти шагах, устремился к нему с победным воплем. Не успел Шеф пошевелиться, как его крепко схватили за руки. Остальные столпились за вожаком, на миг позабыв о своих подопечных.

– А вот и наш птенчик, который петушился! – злорадно произнес Мёрдох, сунув большие пальцы за ремень. – Хватался передо мной за меч! Что, вылез на баб поглазеть? Это тебе дорого обойдется. Эй, ребята, отведите его в сторонку! – С леденящим шорохом он обнажил длинный клинок. – Негоже смущать дам видом крови.

– Я буду драться, – сказал Шеф.

– Ничего ты не будешь. Разве вождь гадгедларов ровня беглому рабу, который едва избавился от ошейника?

– Я никогда не носил ошейник, – прорычал Шеф.

Он ощутил нарастающий жар, изгнавший озноб паники. Шанс был мизерный. Если Шеф заставит этих людей обращаться с собой на равных, то, может, и выживет. В противном случае не пройдет и минуты, как он превратится в обезглавленный труп и будет брошен в кусты.

– Мое происхождение не ниже твоего. А по-датски говорю и получше!

– Это верно, – холодно молвил кто-то из гущи накидок. – Мёрдох, все твои люди смотрят на тебя. А должны – на женщин. Или вы сможете только скопом разобраться с этим малым?

Толпа перед Шефом расступилась, и он обнаружил, что смотрит прямо в глаза говорившему. Шеф подумал, что они светлы, как наледь на тончайшем, почти прозрачном кленовом блюде. Они не мигали и ждали, когда Шеф потупит свои. Он с усилием отвел взор. И обмер от страха, понимая, что смерть подступила вплотную.

– Ты недоволен, Мёрдох?

– Да, господин. – Ирландец тоже опустил глаза.

– Тогда дерись с ним.

– Но я же сказал, что…

– Тогда пусть дерется кто-нибудь из твоих людей. Выбери младшего. Пусть отрок сразится с отроком. Если твой победит, я дам ему это. – Ивар снял с руки серебряный браслет, подбросил и снова надел. – Отойди и освободи им место. Женщины тоже посмотрят. Никаких правил, сдаваться нельзя, – добавил он, сверкнув зубами в холодной невеселой улыбке. – Биться насмерть.

Спустя секунды Шеф снова перехватил взгляд Годивы – ее глаза округлились от ужаса. Она стояла в первом ряду двойного кольца, где женские платья смешались с яркими шафрановыми накидками, а кое-где виднелись алые плащи и золотые доспехи знатных воинов и ярлов, сливок армии викингов. В самой гуще Шеф заметил знакомую гигантскую фигуру Убийцы-Бранда. Повинуясь порыву, юноша, пока противника готовили к бою на другом краю круга, шагнул к великану со словами:

– Сударь, одолжите мне ваш амулет. Я верну – если смогу.

Воин-исполин бесстрастно протянул амулет Шефу.

– Разуйся, малец. Здесь скользко.

Шеф последовал совету. А еще задышал во всю силу легких. Он видел много поединков и знал, что это глубокое дыхание предотвратит секундный паралич, неготовность к бою, которая выглядит как страх. Рубашку он тоже снял, нацепил амулет, извлек меч и отшвырнул в сторону ремень и ножны. Круг широкий, подумал он. Понадобится скорость.

Противник уже вышел навстречу, тоже отбросив накидку и раздевшись, как Шеф, до пояса. В одной руке он держал меч гадгедларов, у́же обычного, зато длиннее на фут. В другой – такой же шипастый круглый щит, как у его товарищей. Поверх волос, охваченных тесьмой, сидел шлем. Он был ненамного старше Шефа, и будь у них борцовский поединок, тот бы не испугался. Но у ирландца были щит и меч, оружие в обеих руках. Он был воином, побывавшим в бою, сразившимся в десятке мелких стычек.

Откуда-то извне пришло видение. Шеф снова услышал мрачный напев Торвина. Он нагнулся, поднял с земли сучок и метнул противнику в голову, как дротик.

– Я отправлю тебя в ад! – крикнул он. – Я отправлю тебя на Берег Мертвых!

Толпа заинтересованно загудела, раздались ободряющие вопли:

– Давай, Фланн! Врежь ему кругляшом!

Никто не ободрил Шефа.

Ирландец мягко подступил и резко атаковал. Он притворился, будто целится Шефу в лицо, и перевел выпад в удар слева, метя в шею. Шеф поднырнул, шагнул вправо, отбил шипастый щит. Викинг подался вперед, размахнулся опять, на этот раз сверху вниз. Шеф снова отступил, как бы намереваясь уйти вправо, но шагнув влево. На миг противник оказался к нему боком, и можно было поразить голое правое плечо. Вместо этого Шеф отскочил и ринулся в середину круга. Он уже решил, что будет делать, и тело слушалось безупречно – невесомое как перышко, подстегнутое силой, которая раздувала легкие и гнала по жилам кровь. Вспомнилось, как сломался меч Сигварда, и юношу затопил свирепый восторг.

Фланн возобновил натиск, все быстрее размахивая мечом и пытаясь прижать Шефа к зрителям. Он был проворен. Но Фланн привык обмениваться ударами и отбиваться мечом и щитом-кругляшом. Он не знал, как вести себя с противником, который просто его избегал. Шеф делал высокие и длинные прыжки; пытаясь угнаться, ирландец сбивал дыхание. Армия викингов была набрана из моряков и всадников, которые были крепки в руках и плечах, но ходили мало, а бегали еще меньше.

Как только зрители разгадали тактику Шефа, их возгласы исполнились злобы. Того и гляди затеют сомкнуться и сузить кольцо. Когда Фланн прибегнул к излюбленному нисходящему диагональному удару слева – теперь чуть медленнее, чуть более предсказуемо, – Шеф впервые шагнул вперед и яростно отбил атаку, нацелясь основанием своего широкого клинка в острие длинного меча. Не хрустнуло. Но ирландец замешкался, и Шеф, отводя меч после отбива, ухитрился полоснуть по руке – брызнула кровь.

Шеф снова оказался вне досягаемости. Он не воспользовался преимуществом, метнулся вправо, а затем влево, сменив направление, как только надвинулся противник. В глазах ирландца мелькнуло изумление. Из его рабочей руки лилась кровь, и довольно сильно – достаточно, чтобы ослабить его за несколько минут, если он не успеет одержать победу.

Они оставались в центре круга долго, примерно сто ударов сердца. Фланн старался уже не только рубить, но и колоть, а Шеф не только увиливал, но и отражал удары, норовя выбить меч из окровавленной руки.

Заметив, что атаки противника утратили уверенность, Шеф вновь запорхал, подпрыгивая на неутомимых ногах и кружа вокруг Фланна, не жалея сил и неизменно двигаясь влево, чтобы очутиться за правой рукой ирландца.

Дыхание Фланна уподобилось всхлипам. Он направил щит в лицо Шефа, сопроводив это движение вспарывающим восходящим ударом. Но Шеф уже сидел на корточках, уперевшись в землю фалангами держащих меч пальцев. Он отбил чужой клинок, и тот прошел намного выше левого плеча. В мгновение ока Шеф выпрямился и глубоко всадил меч под обнаженные, мокрые от пота ребра. Когда раненый содрогнулся и шатко попятился, Шеф поймал его шею в борцовский захват и вонзил меч повторно.

Сквозь общий рев донесся голос Убийцы-Бранда:

– Добей! Отправь его в Настронд!

Шеф посмотрел в упор на перекошенное ужасом, еще живое лицо и испытал приступ ярости. Он протолкнул меч поглубже в грудную клетку и ощутил, как тело Фланна свела судорога. Шеф медленно стряхнул его с меча. И увидел бледное от гнева лицо Мёрдоха. Юноша шагнул к Ивару, который стоял теперь рядом с Годивой.

– Весьма поучительно, – заметил Ивар. – Приятно видеть того, кто работает головой не хуже, чем рукой. Вдобавок ты сохранил мне серебряный браслет. Но забрал человека. Чем думаешь заплатить?

– Я тоже человек, господин.

– В таком случае ступай на мои корабли. Будешь гребцом. Но не у Мёрдоха. Приходи вечером в мой шатер, и воевода найдет тебе место.

Ивар задумчиво глянул вниз:

– У тебя на клинке зазубрина. Я не заметил, чтобы ее оставил Фланн. Чей это был меч?

Шеф замялся. Впрочем, с такими людьми чем смелее, тем лучше. Он ответил громко и дерзко:

– Это был меч ярла Сигварда!

Ивар напрягся.

– Ладно, – молвил он. – Не ровен час, нашим женщинам не будет ни мытья, ни стирки. Займемся делами.

Он отвернулся, потянув за собой Годиву, хотя та на миг задержалась, и страдальческий взгляд был обращен к Шефу.

Юноша поймал себя на том, что взирает на исполинскую фигуру Вига-Бранда. Он медленно снял амулет.

Бранд подбросил его на ладони:

– В обычном случае я сказал бы: оставь себе, малец, заслужил. Когда-нибудь ты станешь великим воином – это говорю тебе я, Бранд, славный из мужей Холугаланда. Но мне сдается, что, хоть ты и кузнец, молот Тора – не подходящий для тебя знак. Я думаю, что ты человек Одина, которого еще зовут Бильейгом, Бальейгом и Бёльверком.

– Бёльверком? – повторил Шеф. – Разве я злодей?[8]

– Пока нет. Но можешь стать орудием злодея. Тебя сопровождает зло, – покачал головой гигант. – Однако для новичка ты справился хорошо. Как пить дать это твое первое смертоубийство – у меня чутье, как у гадалки. Смотри, ирландцы забрали труп, но оставили меч, щит и шлем. Они твои. Таков обычай. – Говоря, он смотрел на Шефа испытующе.

Тот медленно покачал головой:

– Я не могу наживаться на том, кого отправил в Настронд, на Берег Мертвых.

Он подобрал шлем и зашвырнул в мутный поток; щит бросил в кусты; наступил на длинный узкий меч и согнул дважды, трижды, приведя в негодность, после чего оставил лежать.

– Вот оно, – молвил Бранд. – Торвин тебя этому не учил. Это знак Одина.

Глава 7

Когда Шеф вернулся в кузницу и рассказал о случившемся, Торвин не удивился. Услышав же, что юноша вольется в воинство Ивара, он устало хмыкнул, но потом рассудил:

– Лучше не ходить туда в таком жалком виде, засмеют. Ты сорвешься, и будет еще хуже.

Из груды всякой всячины, сваленной в глубине хижины, он вытянул копье с недавно замененным древком и обитый кожей щит.

– Так будет приличнее.

– Это твое?

– Иногда приносят, чтобы я починил, а после не возвращаются.

Шеф принял дары и замялся, держа на плече скатанное одеяло и другие скудные пожитки.

– Я должен поблагодарить тебя за все.

– Делаю то, что велит мой долг перед Путем. По крайней мере, я считаю это своим долгом. Возможно, ошибаюсь. Но я не дурак. Уверен, тебе нужно что-то, о чем я не знаю. Я лишь надеюсь, что это не навлечет на тебя беду. Может быть, наши дороги еще пересекутся.

Они расстались без лишних слов. Шеф во второй раз выбрался за рябиновое ограждение и в первый – пошел по дорожке между палатками, ничего не боясь, глядя прямо и не косясь по сторонам. Он направился не к стойбищу Ивара и остальных Рагнарссонов, а к палатке лекаря Ингульфа.

Вокруг нее, как обычно, толпился народ, за чем-то наблюдая. Когда Шеф приблизился, все уже разошлись; последние отбыли с носилками, на которых лежал забинтованный. Хунд вышел навстречу другу, вытирая руки о тряпку.

– Чем ты занимался?

– Помогал Ингульфу. Мы творим поразительные дела. Этот человек боролся, неудачно упал – сломал ногу, представь. Что бы ты делал, случись это дома?

Шеф пожал плечами:

– Перевязал бы. Больше ничего не придумать. Рано или поздно заживет.

– Но такой человек не сможет нормально ходить. Кости срастутся как попало. Нога будет кривой и в шишках – как у Круббы, угодившего под лошадь. Ну а Ингульф, перед тем как перевязать, вытягивает ногу и давит, пока обломки не состыкуются. Потом укладывает ногу меж пары кольев и бинтует, чтобы не гнулась, пока заживает. Но случаи вроде сегодняшнего вообще потрясающие – бывает, что перелом совсем скверный и кости торчат наружу. И он, если нужно, обрезает кость и вскрывает ногу так, что удается затолкать ровно! Я и не думал, что можно выжить после такой резни. Но он работает очень быстро и точно знает, что делать.

– А ты сможешь так? – спросил Шеф, видя, как лицо его друга, обычно унылое и землистое, сияет от воодушевления.

– Если он объяснит хорошенько. И если сам руку набью. И кое-что еще требуется. Видишь ли, Ингульф изучает тела мертвых, чтобы узнать расположение костей. Что бы сказал на это отец Андреас?

– Значит, ты хочешь остаться у Ингульфа?

Беглый раб медленно кивнул. Он высвободил из-под рубахи цепочку с маленьким серебряным амулетом.

– Это от него. Яблоко целительницы Идун. Теперь я верую. В Ингульфа и Путь. А в Идун, может быть, и нет. – Хунд посмотрел на шею товарища. – Торвин не обратил тебя. Ты не носишь молот.

– Немного поносил. – Шеф коротко рассказал о случившемся. – Теперь, глядишь, мне удастся спасти Годиву и выбраться отсюда. Надеюсь, если я выжду достаточно долго, Бог будет добр ко мне.

– Бог?

– Или Тор. Или Один. Начинает казаться, что мне все равно. Может быть, кто-то из них следит.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет. – Шеф сжал плечо друга. – Возможно, мы больше не увидимся. Но если ты уйдешь от викингов, то надеюсь, что я однажды дам тебе приют. Пусть даже в хижине на болоте.

Он повернулся и направился к тому месту, куда он не отваживался даже взглянуть, когда они впервые вступили в лагерь викингов: к шатрам вождей.

Владения четверки Рагнарссонов простирались от восточной стены до западной на целый фарлонг вдоль реки. В самом центре стоял огромный шатер для собраний, где хватало места столам на сто человек. Рядом расположились узорные шатры самих братьев. Вокруг каждого сгрудились палатки женщин, иждивенцев и самых верных телохранителей. Дальше тянулись ряды походных воинских палаток, обычно по три-четыре на экипаж, среди которых попадались и меньшие – для капитанов, кормчих и воевод. Свиты братьев старались держаться особняком.

В подчинении у Змеиного Глаза состояли в основном датчане: вся армия знала, что Сигурд со временем вернется в Данию как претендент на престол в Зеландии и Сконе, принадлежавших его отцу, а затем выступит и с притязаниями на Данию от Балтийского моря до Северного – этот престол не доставался никому со времен короля Готфрида, воевавшего с Карлом Великим.

Убби и Хальвдан, не имевшие доли в наследстве и права ни на какой трон, кроме того, что добудут сами, набирали людей отовсюду – шведов, гаутов, норвежцев, жителей Готланда, Борнхольма и всех островов.

Ивар окружал себя изгоями того или иного сорта. Многие из них, несомненно, были убийцами, бежавшими от мести или правосудия. Но костяк его войска составляли морские бродяги из норманнов, которые на протяжении поколений стягивались на кельтские острова – Оркнейские и Шетландские, потом на Гебридские и на побережье Шотландии. Много лет эти люди закалялись в частых сражениях с жителями Ирландии, Мэна, Стратклайда, Галлоуэя и Кумбрии. Между собой они похвалялись – хотя их притязания яростно отвергались многими, особенно норвежцами, считавшими Ирландию своей вотчиной, которой им и распоряжаться, – что настанет день, когда Ивар Рагнарссон будет править самим Дуб-Линном, всей Ирландией из замка у черного пруда, а после поведет своих доблестных моряков на слабые королевства христианского Запада. «Уи Нейллы[9] еще скажут свое слово», – говорили друг другу гадгедлары на ирландском языке, до которого не опускались ни гебридцы, ни норманны. Но говорили тихо. При всей своей гордости они понимали, что соотечественники сильнее прочих ненавидят их самих – отступников от Христа, сообщников тех, кто подверг Ирландию огню и мечу. Ведь они совершили злодеяние ради денег и власти, а не для славы и удовольствия, как было в обычае ирландцев со времен Финна, Кухулина и великих воинов Ольстера.

В этот-то разношерстный лагерь, готовый взорваться от малейшей ссоры, и вошел Шеф, когда вокруг уже разводили костры для приготовления ужина.

Его встретил воевода, который выяснил его имя, выслушал рассказ, неодобрительно покосился на убогое снаряжение и хмыкнул. Он кликнул из толпы юношу, чтобы тот показал Шефу его палатку, спальное место и весло на корабле, а также ознакомил с обязанностями. Парень – Шеф не запомнил его имени, да и не хотел – сообщил, что новичку предстоит поочередно нести четыре караульные службы: при кораблях, воротах, загонах и, если понадобится, при палатке Ивара. Всем этим занимался в основном экипаж.

– Я думал, Ивара охраняют гадгедлары, – сказал Шеф.

Юноша сплюнул:

– Да, когда он на месте. Если уходит, гадгедлары сопровождают его. Но ценности и женщины остаются. За ними нужно присматривать. Да и всяко гадгедларам не поздоровится, если они отойдут от Ивара слишком далеко, – на них точат зуб Кетиль Плосконосый со своими людьми, Торвальд Глухой и еще десяток вождей.

– И нам доверят караулить палатку Ивара?

Юноша косо посмотрел на Шефа:

– Почему бы и нет? Скажу тебе вот что, enzkr[10]: если подумываешь о богатствах Ивара, то лучше выброси эти мысли из головы. Целее будешь. Ты слышал, что Ивар сделал в Науте с ирландским королем?

Он на ходу подробно расписал все, что Ивар сделал с королями и фигурами помельче, которые вызвали его неудовольствие. Шеф слушал вполуха, с огромным интересом рассматривая лагерь. Было ясно, что новичка нарочно запугивают байками.

Слабым звеном он счел корабли. Для того чтобы втащить их на отмели, требовалось свободное место, поэтому там не было укреплений. Но в то же время корабли были главным достоянием викингов. Если отряд противника проберется мимо речной стражи, то окажется среди ладей с факелами и топорами – и тогда быть беде.

Другое дело – часовые у ворот. Их трудно застать врасплох. Любая схватка будет происходить на ровной почве и при равных условиях, а огромные топоры и метательные копья викингов принесут им легкую победу. Любому, кто прорвется через заслон, останется лишь прорубаться сквозь строй за строем в лабиринте палаток и канатов.

Теперь загоны… Их собственный находился у восточной стены: хлипкая ограда из кольев и кожаных веревок. За ними ютились люди под холщовым навесом, защищавшим лишь от дождя. Они были скованы по рукам и ногам кандалами, однако, как приметил Шеф, друг с другом соединены только ремнями. Цепи стоили слишком дорого. Но к тому моменту, когда человек перегрызет кожаные путы, спохватится даже самый непутевый стражник, а за малейшее неповиновение рабов жестоко наказывают. Проводник Шефа обронил, что если сильно изувечить раба, то его уже не продать, а потому лучше прикончить в назидание остальным.

Заглянув через ограду в загон, Шеф заметил знакомую голову. Человек пребывал в глубоком отчаянии, уткнувшись взглядом в землю; в его белые кудри въелась грязь. Альфгар, единоутробный брат, трофей из Эмнета. Голова шевельнулась, словно почувствовав взгляд, и Шеф мгновенно опустил взор, как бывало на охоте, когда он выслеживал олениху или кабана.

– Вы так и не продали ни одного раба с тех пор, как прибыли?

– Нет. Слишком опасно везти их морем, у англичан повсюду засады. Эти принадлежат Сигварду. – Юноша снова выразительно сплюнул. – Он ждет, пока кто-нибудь расчистит ему путь.

– Расчистит путь?

– Через два дня Ивар заберет половину армии на бой с корольком Ятмундом – у вас его зовут Эдмундом. Пусть сражается, иначе его страну разорят. Мы бы действовали попроще, но уже потеряли слишком много времени. Поверь, Ятмунду несдобровать, когда до него доберется Ивар…

– А что же мы? Останемся или выступим?

– Наша команда останется. – Юноша вновь посмотрел на Шефа не то озадаченно, не то сердито. – Зачем, по-твоему, я все это рассказываю? Будем охранять от зари до зари. Жаль, что я не пойду. Хочется посмотреть, как наши разделаются с этим королем, когда поймают. Я же сказал тебе про Наут. Ну, зато я был на реке Бойн, когда Ивар грабил гробницы покойных королей, а жрец Христа вздумал остановить нас. И вот что сделал Ивар…

Эта тема захватила юношу и его товарищей на весь ужин, состоявший из похлебки и соленой свинины с капустой. Еще был бочонок эля, которому проломили крышку топориком или боевым топором, и все угостились вволю. Шеф хватил лишку, и события дня перемешались в его голове. Он усердно обдумывал все, что узнал, пытаясь составить хотя бы черновой план. До своего ложа добрался вконец измученный. Гибель от его руки ирландца казалась мелочью, событием далекого прошлого.

Наконец Шеф погрузился в сон – в нечто большее, чем сон.

* * *

Он выглядывал из окна, приотворив ставни. Была лунная ночь, настолько светлая, что быстрые тучи даже во мраке отбрасывали тусклую тень. И вдруг сверкнуло.

Рядом стоял человек, невнятно объяснявший, что это было. Но Шеф не нуждался в объяснениях. Он знал. В нем нарастало тупое чувство обреченности. Ей противостоял прилив гнева. Юноша пресек объяснения.

«Это не утренняя заря, – молвил Шеф-который-был-не-Шеф. – И не дракон, и не горящая кровля дома. Сверкают обнаженные мечи тайных врагов, идущих сразить нас во сне. Ибо проснулась война, которая принесет бедствие всем людям. Поэтому поднимайтесь, мои воины, помыслив о доблести; охраняйте двери, сражайтесь геройски».

Во сне позади него зашумели воины – они вставали, подхватывали щиты, застегивали ремни с мечами.

Но во сне и над сном, не в зале дворца, не в строках геройской саги, которая разворачивалась у него на глазах, Шеф услышал могучий глас – слишком зычный для человеческого горла. Он знал, что это глас бога. Но не такой, каким представляется божий глас любому человеку. Без всякого достоинства и благородства. Насмешливый, язвительный.

«О, полудатчанин, который не из полудатчан! – произнес он. – Не слушай отважного воина. Не выходи на бой, когда придет беда. Ищи землю. Ищи землю».

* * *

Шеф резко очнулся, почуяв чад. Еще не одолев сонливость, он несколько секунд гадал: странный запах, что-то едкое вроде смолы, почему горит смола? А потом все вокруг пришло в движение; его пнули в живот, и он мигом пришел в себя. В палатке царил кавардак, люди искали одежду и оружие в кромешной тьме; затем стал виден огонь снаружи. Шеф осознал вдруг, что отовсюду несется рев. Крики, треск дерева и над всем – оглушительный лязг клинков о клинки и клинков о щиты. Грохот нешуточной битвы.

В палатке орали и бестолково метались. Снаружи кричали по-английски, и вдруг голоса зазвучали всего в нескольких ярдах. Шеф вдруг понял, о чем говорил мощный глас, еще отдававшийся в ушах. Он бросился на землю и протиснулся в середину, подальше от стен. Едва он это сделал, как бок палатки просел и внутрь сунулось блестящее копье. Юноша, который наставлял Шефа, полуобернулся, все еще путаясь ногами в одеяле, и получил сильнейший удар в грудь. Шеф подхватил тело и уложил поверх себя, вторично за считаные часы ощутив предсмертную судорогу.

Палатка рухнула, и по ней затопали, вонзая копья в извивавшихся людей, которые оказались в ловушке. Тело в объятиях Шефа дернулось еще и еще; во тьме – в каких-то дюймах – раздался крик боли и страха; клинок погрузился в землю, задев выставленное колено Шефа. Затем топот прекратился, голоса переместились вдаль, и в десяти ярдах по направлению к центру лагеря вновь зазвенели клинки и раздались вопли.

Шеф понял, что произошло. Английский король принял вызов викингов, атаковал их лагерь среди ночи и, показав отменную организацию и воспользовавшись самоуверенностью врагов, прорвался либо через строй кораблей, либо через вал с частоколом и устремился к шатрам вождей. Шеф схватил штаны, обувь, пояс с мечом и выбрался из-под тел своих временных товарищей наружу. Там оделся и, пригибаясь, побежал.

Вокруг на двадцать ярдов не было никого на ногах. Между Шефом и частоколом лежали поваленные палатки и поверженные воины, иные слабо звали на помощь или пытались встать. Английские налетчики пронеслись по лагерю, истребляя все, что двигалось. Уцелели под их ударом немногие.

Прежде чем викинги оправятся и изготовятся к бою, противник далеко углубится в их лагерь, и тогда ничьей не бывать – только победа или поражение.

Горело и дымилось все побережье; пламя, встречавшее парус или свежепросмоленный каркас, исправно вспыхивало; в огне плясали демоны, метавшие копья и размахивавшие мечами и топорами. При первом натиске англичан сопротивление не могло быть яростным. Но те викинги, которые оказались ближе других к кораблям, сплотились, чтобы отчаянно защищать своих «скакунов моря». Что же творилось у палаток Рагнарссонов? «Не пора ли вызволять Годиву?» – подумал Шеф с холодной расчетливостью, не оставлявшей места сомнениям.

Нет. Бой явно не затихал, и обе стороны свирепо бились. Если викинги отразят атаку, Годива останется рабыней, наложницей Ивара. Но если нет, а Шеф окажется рядом, чтобы спасти ее…

Он побежал не к месту сражения, где лишнему слабовооруженному человеку не найти ничего, кроме скорой смерти, а в сторону противоположную, к валам с частоколом, где пока было темно и тихо. Не совсем тихо. Шеф осознал, что бой идет не только поблизости, но и вдали, возле валов, усаженных кольями. Во мраке летали копья, над бревнами взмывали языки пламени. Король Эдмунд напал сразу со всех сторон. Каждый викинг спешил к ближайшему опасному месту. Пока норманны сообразят, где жарче всего, Эдмунд либо одержит верх, либо проиграет.

Шеф тенью помчался к невольничьим загонам. Когда он приблизился, навстречу во тьме, разрываемой сполохами, заковылял человек с почерневшим от крови бедром и повисшим в руке мечом.

– Fraendi! – Человек назвал Шефа другом. – Пособи мне, останови кровь…

Шеф ударил снизу, провернул клинок, выдернул.

«Один готов», – подумал он, подобрав меч.

Стража осталась на месте, она сбилась в кучу перед воротами загона и явно намеревалась воспротивиться любому натиску. Над кольями по всей длине ограды маячили головы – привязанные рабы пытались увидеть происходящее. Шеф перебросил длинный меч через ближайшую стену и молнией последовал за ним. Охрана взвыла, заметив его, но не тронулась с места – не рискнула оставить ворота.

Шеф очутился в вонючей, цепкой толпе. Он ругался по-английски, расталкивая пленников. Одному перерубил кожаные путы на руках и ногах, сунул в руки длинный меч.

– Режь остальные, – прошипел он, спешно повернувшись к следующему и выхватив из ножен собственный меч.

Увидев, что происходит, к нему протянули руки; потом схватились за ножные путы и подняли выше, чтобы легче было резать. Сердце ударило раз двадцать, а он освободил уже десяток рабов.

Ворота со скрипом отворились, охрана решила войти и обуздать пришельца. Стоило появиться первому стражу, как его схватили за руки и за ноги, в лицо впечатался кулак. В следующий миг он лежал на земле, лишившись топора и копья; удары же обрушились на его товарищей, которые всем скопом ввалились со света во мрак. Шеф, исступленно кромсавший ремни, вдруг увидел Альфгара; лицо единоутробного брата исказилось от изумления и ярости.

– Мы должны найти Годиву.

Альфгар кивнул.

– Ступай со мной. Эй, вы! – Шеф сорвался на крик. – Оружие у ворот, разрежьте путы. Все, кто вооружен и хочет сразиться за Эдмунда, – через стену и за мной!

Он зачехлил меч, шагнул к стене, схватился за острия кольев и снова преодолел ограду мощным прыжком. Альфгар присоединился мигом позже, пошатываясь; он еще не пришел в себя от внезапного освобождения. За ним последовало два десятка полуголых; другие еще только карабкались через стену. Некоторые опрометью бросились в спасительную темноту, кто-то обратил свой гнев на охранников, все бившихся у ворот. Шеф побежал обратно мимо поверженных палаток, сопровождаемый дюжиной людей.

Оружие было повсюду – упавшее там, где погибли его владельцы, или сложенное на ночь. Шеф отшвырнул палаточный лоскут, перескочил через труп, забрал копье и щит. Последовала долгая пауза, пока его люди вооружались. Юноша рассмотрел их, тяжело дыша. В основном крестьяне, но озлобленные и отчаянные, доведенные до безумной ярости жестоким обращением. Правда, тот, который стоял впереди и пытливо смотрел на него, был сущая гора мускулов и держался как воин.

Шеф указал вперед, где продолжалась битва за нетронутые палатки викингов-военачальников.

– Король Эдмунд там, пытается убить Рагнарссонов, – сказал он. – Если преуспеет, то викинги будут разбиты, обратятся в бегство и никогда не оправятся. Если проиграет, нас снова переловят и все деревни и шайры будут в опасности. Мы свободны и вооружены. Давайте присоединимся к нашим и прорвемся вместе.

Освобожденные рабы дружно устремились к месту сражения.

Альфгар задержался:

– Тебя не было с королем Эдмундом, ты полуголый и плохо вооружен. Откуда знаешь, где искать Годиву?

– Заткнись и не отставай.

Шеф снова побежал, пробираясь через столпотворение к палаткам, где жили женщины Ивара.

Глава 8

Король Эдмунд, сын Эдвольда, потомок Редвальда Великого, последний из Вуффингов[11], а ныне Божьей милостью король восточных англов, в досаде и гневе смотрел через прорези своей боевой маски.

Еще один натиск, и отчаянное сопротивление викингов будет сломлено, Рагнарссоны погибнут в огне и крови, а остатки Великой армии откатятся в ужасе и смятении. Но если они выстоят… Он знал, что в этом случае опытные викинги вскоре смекнут: их периметр осаждают ничтожные керлы с факелами, а настоящая атака – здесь, здесь… И тогда они выиграют битву на берегу, одолеют числом; англичане же уподобятся крысам, которые спрятались на последнем нескошенном пятачке пышного луга.

У Эдмунда не было сыновей. Все будущее его рода и королевства зависело теперь от этой сумятицы, полной крика и лязга, где с каждой стороны билось человек сто – уцелевшие отборные воины Восточной Англии против костяка личного воинства Рагнарссонов. Одна сторона надрывалась, стараясь пробиться на ограниченный рекой участок с палатками Рагнарссонов; другая, уверенно стоявшая в хитросплетении растяжек, стремилась продержаться пять минут, чтобы войско викингов оправилось от немыслимого шока, вызванного нападением англичан.

И норманны держались. Рука Эдмунда напряглась на окровавленной рукояти меча, и он подался вперед, будто готовый устремиться в атаку. С обоих боков мгновенно придвинулись могучие тени – старшие телохранители заслонили его собой и щитами. Королю не дадут броситься в рукопашную. Они очутились рядом, как только закончилось избиение спящих и начался бой.

– Не горячись, повелитель, – буркнул Вигга. – Смотри, там Тотта с ребятами. Они перебьют эту сволочь.

При этих словах центр битвы сместился: сперва на несколько футов вперед, когда викинг рухнул и англичанин ринулся в брешь. Потом назад, назад. Над шлемами и поднятыми щитами вращался боевой топор, и глухие удары, с которыми он раскалывал липовые доски, переходили в скрежет рвущихся кольчуг. Из колыхавшейся толпы исторглось тело, разрубленное от горла до грудины. На миг Эдмунд узрел гиганта, который раскручивал топор, как пращу, и подзывал англичан. Они свирепо устремились на клич, и королю осталось смотреть на их напряженные спины.

– Должно быть, мы прикончили уже тысячу этих скотов, – сказал Эдди, стоявший с другого бока.

Эдмунд знал, что кто-то из них вот-вот произнесет: «Повелитель, вам пора убираться отсюда!» – и его уведут. Если удастся уйти. Бо́льшая часть его войска, состоявшая из сельских танов и их рекрутов, уже отступала. Они свое дело сделали: ворвались через ограду вслед за королем и его отборными воинами, умертвили спящих, одолели корабельную стражу и подожгли столько ладей, сколько смогли. Но никто не требовал от них держать строй и обмениваться ударами с опытными воинами Севера; они и не собирались. Застать викингов врасплох, спящими и без доспехов, – извольте. Драться же с бодрствующими и разъяренными лицом к лицу – найдите кого получше.

«Всего один натиск, – взмолился Эдмунд. – Всемогущий и вечный Господь – один только натиск на этом участке, и мы прорвемся и атакуем со всех сторон! Война закончится, и язычники лягут костьми. Не будет больше ни зарубленных отроков на лугах, ни утопленных в колодцах младенцев. Но если противник продержится еще минуту, если косарь подточит косу… Тогда сокрушат нас и меня постигнет участь Вульфгара».

Мысль об искалеченном тане так ускорила его сердце и расперла грудь, что чуть не лопнула кольчуга. Король отпихнул Виггу и устремился вперед с мечом наголо, выискивая брешь в рядах бойцов. Он крикнул во все горло, аж задрожало забрало старинного шлема:

– На прорыв! На прорыв! Клянусь, тот, кто сокрушит их ряды, получит сокровища Редвальда! И пять сотен тому, кто принесет мне голову Ивара!

* * *

В двадцати шагах от него Шеф собрал свой скромный отряд недавних узников. На реке уже пылало множество просмоленных кораблей, и поле боя озарялось мертвящим светом. Все походные палатки были повалены и затоптаны англичанами, их обитатели лежали кто мертвый, кто раненый. Лишь впереди устояло восемь шатров из десяти – жилища Рагнарссонов, их воевод, телохранителей и женщин. Вокруг кипело сражение.

Шеф повернулся к Альфгару и мускулистому тану, стоявшим на шаг впереди горстки полувооруженных, запыхавшихся керлов.

– Нам нужно пробиться вон к тем палаткам. Там Рагнарссоны.

«И Годива», – подумал он.

Но здесь только Альфгару и самому Шефу небезразлична ее судьба.

При свете пламени тан осклабился в невеселой улыбке.

– Смотри, – указал он.

И снова, едва прояснилось, обозначились два черных силуэта; казалось, языки пламени всякий раз застигают этих воинов в новой скрюченной позе. Мечи мелькали; всегда клинок налетал на сильную часть клинка; удары сыпались сверху, сбоку, под любыми углами, неизменно наталкиваясь на своевременный отбив. Воины уклонялись и наседали, воздевали щиты, подскакивали при подсечках, после каждого удара меняли позу для следующего выпада, старались использовать даже вражеские атаки для получения мизерного преимущества, выгадать пользу от усталости чужого запястья, от нагрузки, от колебания.

Тан произнес почти любовно:

– Погляди на них, на обе стороны. Это королевские воины и лучшие пираты. Они дренгиры, здесь таких называют чемпионами[12]. Сколько мы продержимся против них? Я, может быть, и займу одного на полминуты. Ты – не знаю. А из этих мигом сделают фарш. – Он указал большим пальцем на стоявших позади керлов.

– Уходим отсюда, – резко сказал Альфгар.

Керлы заволновались.

Тан вдруг поймал Альфгара за плечо, стиснул:

– Нет. Слушайте! Это голос короля. Он обращается к своим верным людям. Слышите, чего он хочет?

– Он хочет голову Ивара, – прорычал керл.

Внезапно они гурьбой пошли вперед – копья наперевес, щиты наготове, и тан среди них.

«Он знает, что ничего не выйдет, – понял Шеф, – а я знаю, как надо действовать!»

Он выскочил перед строем, жестикулируя, направляя. Люди опешили, но потом до них дошло. Они развернулись, побросали оружие и двинулись к ближайшей горевшей ладье.

* * *

Зов короля перекрыл лязг стали, и викинги тоже вняли ему и поняли. Многие из них годами владели наложницами-англичанками, и так же их отцы.

– Король Ятмунд хочет твою голову! – крикнул один из ярлов.

– А мне ни к чему голова Ятмунда! – откликнулся Ивар. – Он нужен живым!

– Зачем?

– Я хорошенько подумаю. Устрою что-нибудь новое. Что-то поучительное.

Что-то, способное вернуть его людям боевой дух.

Ивар, метавшийся с края на край, отметил, что бой чересчур приблизился. Он в жизни бы не подумал, что такому мелкому королевству хватит духу напасть на Великую армию в ее собственном лагере.

– Ладно, – негромко сказал он гадгедлару из личного резерва, ждавшему за чертой боя. – Дальше тянуть незачем. Им не прорваться. Как только скажу, мы начнем наступать. Проберись между палатками, в драку не лезь. Я хочу, чтобы ты захватил их королька. Видишь Эдмунда? Вон там коротышка в боевой маске.

Ивар набрал в грудь воздуха, чтобы бросить сквозь грохот битвы насмешливый вызов Эдмунду: «Двадцать унций! Двадцать унций золота тому, кто приведет ко мне английского короля! Но только не убивайте. Возьмите его живым!»

Но не успел он исторгнуть эти слова, как Мёрдох и его ирландцы, стоявшие вокруг, разинули рты от изумления.

– Смотрите!

– На нас идет огненный крест!

– Mac na hóige slán![13]

– Помилуй нас, Матерь Божья!

– Что это, во имя Одина?

Возвышаясь над сражавшимися мужами, к ним неслось нечто чудовищное – громадный пламенеющий крест. Ряды англичан расступились; Убийца-Бранд выпрыгнул, подняв топор. Огромное бревно повалилось вперед, отчасти направленное приплясывавшими людьми, которые его несли.

Бранд отскочил, споткнулся о веревку и с грохотом рухнул. Ивара чем-то ударило по плечу, и оно враз онемело. Гадгедлары бросились кто куда, едва провощенные палатки занялись пламенем. К шуму сражения добавился женский визг. И в тот же миг с лицом яростным и восторженным возник полуголый керл; на его запястье болтались кандалы. Он вторгся в расстроенные ряды своих поработителей.

Ивару метнули в лицо копье. Не думая, он махнул мечом, срубив острие в ту же секунду, когда плечо пронзило болью. Керл подскочил, развернул свое неуклюжее оружие и ударил Ивара по виску.

Несущаяся навстречу земля, падение в огнедышащие шкуры и вощеную ткань… «Сражен деревенщиной, – пронеслось в мозгу Ивара перед тем, как сознание объяла тьма. – Но я же великий воин Севера!»

Из пламени выпрыгивали все новые фигуры. «Тот самый парень, – подумал Ивар, – который был у запруды. Но ведь он из моих…»

Босая нога опустилась на его пах, и тело перестало сопротивляться.

* * *

Шеф бежал вдоль дымящейся мачты. Его обожженные руки распухли и покрылись пузырями. Перевязывать их было некогда. Едва только керлы вытащили из огня мачту, где сохранилась рея, Шеф, Альфгар и тан подхватили ее за верхушку и устремились к побоищу, отчаянно стараясь удерживать ношу торчком, чтобы обрушить в гущу воинов. Но стоило это сделать, как их едва не затоптала толпа разъяренных керлов. За ними же, он знал, шли лучшие воины короля Эдмунда, остервенев от гнева, страха и страстного желания убивать.

Сначала нужно добраться до Годивы.

Керл, топтавшийся перед ним, колотил древком копья ошеломленного викинга. Под ногами Шефа кто-то стонал и ворочался. Еще один керл упал, сраженный ударом сбоку. Желтые накидки развевались повсюду: гадгедлары спасались бегством, охваченные суеверным ужасом перед огненным крестом, который явился покарать их за отступничество. И слышались пронзительные женские вопли.

Шеф мигом свернул налево к раздутой палатке: кричали оттуда. Он обнажил меч, нагнулся и вспорол ее на уровне колена, после чего схватил ткань и дернул что было сил.

Женщины хлынули наружу, как вода через сломанную плотину, – в рубахах, платьях; по меньшей мере одна была голая со сна. Где же Годива? Вон она, в платке! Шеф схватил ее за плечо, развернул к себе, сорвал платок. Россыпь соломенных волос, казавшихся медными от небесного пламени; бешеные светлые глаза – ничего общего с серыми, которые у Годивы. Кулак ударил в лицо, и он отшатнулся, испытав потрясение и постыдную боль: схлопотать по носу среди повальной геройской смерти!

Потом женщина скрылась, и Шеф заметил знакомый силуэт. Эта наложница не семенила, как остальные, а мчалась, точно юная серна. В самое пекло.

Теперь англичане были повсюду; они проникли на особо охранявшийся участок и разили врагов спереди и с тыла, вознамерившись истребить пиратскую верхушку за те немногие секунды, что у них были, прежде чем помощь и месть подоспеют из основного лагеря. Они рубили все, что двигалось, обуянные страхом, торжеством и давней жаждой расплаты.

Шеф метнулся вперед и поймал ее: обхватил за бедра и перебросил через плечо, как неистовый воин. Заметив движение позади, он резко развернулся и махнул мечом на уровне пояса.

Двое откатились в сторону в путанице ног, одежды, скрюченных пальцев, и над ними завязалась новая драка. Потом Шеф обхватил свою пленницу и поволок в тень шатра, где были только трупы.

– Шеф!

– Да, я. – Он прикрыл ей ладонью рот. – Слушай! Надо убираться, сейчас же! Другой возможности не будет. Здесь все погибнут. Если прорвемся через сечу, то выйдем к реке. Поняла? Теперь идем.

Держа в одной руке меч, а другой прижимая к себе Годиву, Шеф крадучись шагнул в потемки и вгляделся, ища путь через полсотни разрозненных поединков.

* * *

Эдмунд подумал, что бой закончен. И он проиграл. Да, он прорвал последнее кольцо викингов благодаря толпе деревенщины, которая выскочила невесть откуда с полуголым юнцом во главе. За последние минуты он нанес серьезный ущерб ядру Великой армии, которая уже никогда не будет прежней – во всяком случае, не сможет без содрогания вспомнить лагерь на Сторе. Но он пока не видел ни одного мертвого Рагнарссона. Небольшие группы еще сражались спиной к спине, и Рагнарссоны наверняка были там. Победа была бы верной только при том условии, что Эдмунд удержал бы этот участок и перебил всех до единого.

Такая возможность ему не представится. Король чувствовал, как остывает в нем кровожадная ярость, сменяясь неспешным холодным расчетом. Шум, доносившийся из-за палаток Рагнарссонов, из главного лагеря, ослаб, и это был зловещий признак. Осыпаемые стрелами из-за частоколов, сбитые с толку ложными атаками королевских воинов и нападением с тыла вооруженных ножами керлов, викинги бросили Рагнарссонов на произвол судьбы. Но этих опытных бойцов не удастся дурачить долго. Они не останутся в стороне, когда истребляют их вожаков.

Эдмунд приметил, что за огненной чертой собираются люди. Им отдавали приказы. Кто-то готовился обрушить на него отряд в тысячу человек, как боевой молот на лесной орех. Сколько осталось у короля людей, не разбежавшихся и способных держать оружие? Пятьдесят?

– Пора уходить, повелитель, – буркнул Вигга.

Эдмунд кивнул, понимая, что протянул до последнего. Путь к отступлению все еще свободен, и у него осталась горстка доблестных соратников, которые отшвырнут разрозненных врагов, что окажутся между ним и восточным частоколом.

– Назад, – приказал он. – Туда, откуда начинали. Убивайте всех, даже лежачих. Даже своих! Не оставляйте их Ивару.

* * *

Сознание возвращалось медленно: то ли есть оно, то ли его нет. Пришлось судорожно хвататься за него, вытаскивать. Надвигалось что-то жуткое. Он чувствовал, как земля сотрясается от тяжелого топота. Это был драугр, великан – раздувшийся и посиневший, как трехдневный покойник; сильный, как десяток мужчин, что обитают в Чертоге Могучих, но возвращаются на землю докучать своим потомкам. Или мстить за свою смерть.

Ивар вспомнил, кто он такой. А в следующий миг смекнул, что это за драугр. Ирландский король Мэл Гуала, несколько лет назад принявший смерть от его руки. Ивар хорошо запомнил лицо кельта, мокрое от пота и искаженное болью и яростью; помнил и то, как Мэл Гуала бесстрашно осыпал Рагнарссона проклятиями, когда колеса провернулись и сильнейшие мужи армии налегли на рычаги. Короля сгибали на камне все круче, пока внезапно…

Едва воссоздался хруст сломанного хребта, Ивар очнулся полностью. Что это на лице – шкура, ткань? Может, его уже завернули в погребальный плащ? Невольное движение отозвалось сильнейшей болью в правом плече, но она улетучилась вместе с заполнявшим голову туманом. Он резко сел, и в черепе стрельнуло, но не с правой стороны, а с левой – противоположной той, куда нанесли удар. Значит, ушиб. Знакомая история. Надо отлежаться, но не сейчас; он понял, где находится.

Ивар медленно поднялся, испытав приступ тошноты и головокружения. Меч остался в руке, и викинг попробовал поднять его. Не получилось. Он опустил клинок и тяжело оперся на рукоять, ощутив, как острие утонуло в утрамбованной почве. Взглянул на запад промеж распоротых палаток, где человек тридцать еще продолжали отчаянно биться, чтобы выгадать время да уничтожить врагов – и увидел свою судьбу, уже подступавшую.

Не драугр, а король. Прямо на Ивара, пригнувшись, явно спасаясь бегством, шел невысокий, коренастый человек в боевой маске. Английский королишка Ятмунд. С боков и сзади его сопровождало полдюжины гигантов-силачей не хуже викингов, не хуже Вига-Бранда – очевидно, личные телохранители короля, цвет королевской рати; чемпионы, как называли их англичане. Они старательно рубили и кололи на ходу, действуя расчетливо и умело, не пропуская ни одного лежачего. Просто работали. С одним Ивар мог бы помериться силами, будь он цел, невредим и готов послужить примером для своего воинства. А он едва держал оружие, не говоря уже о том, чтобы разить им. Викинг попытался встать к врагам лицом, чтобы впоследствии никто не посмел сказать, будто Ивар Рагнарссон, великий воин Севера, был застигнут врасплох или пал при попытке бежать. В тот же миг к нему повернулась боевая маска.

Раздался вопль узнавания, взлетела рука, наставился указующий перст. Англичане дружно перешли на бег, вскинув мечи; телохранители тщетно пытались опередить своего короля.

Как только Эдмунд атаковал, Шеф, перебегавший из тени в тень и державшийся в стороне от бучи, увидел между поваленными палатками брешь, отчаянно втолкнул туда Годиву и напрягся для последнего броска к свободе.

Девушка без предупреждения вырвалась и помчалась впереди него. Она схватила за руку раненого человека, чтобы его поддержать. Христос милосердный! Это был Ивар! Обессиленный, жалкий, еле стоявший на ногах!

Губы Шефа растянулись в зловещем оскале, и он прыгнул как леопард: скачок, другой, а меч опущен до уровня бедра и нацелен ниже подбородка, туда, где голое место.

Тогда Годива выросла перед юношей и вцепилась в руку. Он попытался отшвырнуть ее, но она уперлась и принялась колотить его кулаком в голую грудь. При этом истошно кричала:

– Сзади! Сзади!

Шеф стряхнул ее, развернулся и увидел, что меч уже летит к его шее. Тот натолкнулся на клинок и ушел вверх. Второй удар последовал сразу. Шеф поднырнул и услышал свист, с которым лезвие рассекло воздух; одновременно он осознал, что Годива находится позади и ему придется прикрывать ее телом.

И он попятился к лабиринту растяжек, теснимый полудюжиной бойцов, которые шли за коротышкой в причудливой позолоченной боевой маске. То был король. Но его ранг и число подручных потеряли значение, ибо на миг остались только двое, лицом к лицу: пес и раб Шеф – и король восточных англов.

– Прочь с дороги, – шагнул вперед Эдмунд. – Ты англичанин. Это ты приволок мачту и сломал вражий строй. Я видел! За тобой стоит Ивар. Убей его или дай мне убить, и получишь обещанную награду.

– Женщина, – сбивчиво произнес Шеф.

Он хотел сказать: «Оставь мне женщину». Но не успел.

Слишком поздно. Проход между палатками расширился, и воины Эдмунда увидели свой шанс. Один из них мгновенно вырос подле короля и сделал яростный выпад, целясь в полуголого сопляка; укол, направленный снизу вверх, преобразился в рубящий удар, и щит взметнулся, когда не удалось перерубить ни ребро, ни запястье. Шеф отступил, пригнулся, увернулся, как в поединке с ирландцем Фланном, не делая попытки ни отбиться, ни контратаковать.

– Забирайте его! – крикнул он.

Он отбил выпад, поднырнул под щит, отчаянно вцепился в волосатую кисть, вывернул и швырнул славного Виггу через бедро, как бывало в борьбе на деревенской лужайке.

Шеф метнулся на землю. Вокруг замелькали ноги; зазвучали крики и лязг. На защиту вождя примчался десяток викингов с Вига-Брандом во главе. И вот уже они истребляют свиту, сомкнувшуюся вокруг монарха, а Ивар без умолку заклинает пощадить Ятмунда, потому что королек нужен живым.

Не обращая внимания на толчею, Шеф перекатился и увидел, что Годива стоит в нескольких шагах от сражающихся и панически озирается по сторонам. Он схватил девушку за руку и поволок к затухающим кострам и мутным водам Стора. Позади лежало в руинах английское королевство, а если пираты схватят Шефа еще раз, его участь будет ужасна.

Но Годива жива и здорова. Он спас ее.

Хотя она спасла Ивара.

Глава 9

Позади на востоке бледнели звезды. Юноша и девушка осторожно пробирались сквозь лесную чащу. Оглядываясь, Шеф видел верхушки деревьев, которые чернели на фоне неба и чуть подрагивали на том неощутимом внизу ветерке, что всегда бывает перед рассветом. Ноги омывала роса, когда случалось пересекать поляну, образовавшуюся после падения дуба или ясеня.

День будет жарким, подумал Шеф. Богатое на события лето подходило к концу.

Скорее бы он наступил.

Оба продрогли. На Шефе были только башмаки и шерстяные штаны, прихваченные в момент нападения англичан. Годива была в одной рубахе. Платье она сняла перед тем, как погрузиться в воду близ горевших драккаров. Она плавала не хуже выдры, и им обоим, подобно выдрам, приходилось выныривать, проплыв под водой сколько хватало сил; над водой же они старались двигаться бесшумно: ни вздоха, ни всплеска.

Десять вздохов и сто медленных гребков сквозь водоросли, против неспешного течения. Когда голова над водой, легкие наполняются до отказа воздухом, а глаза осматривают частокол, за которым могли остаться дозорные. Потом глубокий нырок – и снова долгий путь под водой, и снова, и так на протяжении четверти миль, пока Шеф не решает наконец, что можно безбоязненно выйти на сушу.

Его не знобило, когда он бежал из лагеря; обожженная кожа едва ощутила первое погружение в воду. Но теперь юношу охватила неукротимая дрожь, его трясло с головы до пят. Шеф понял, что может лишиться чувств, если не ляжет вскоре и не даст отдых мускулам. А еще необходимо примириться со случившимся в последние сутки. Он убил человека – нет, двоих. А еще увидел короля – такое в обычной жизни могло случиться раз, от силы два. Но и король заметил юношу, даже заговорил с ним! И Шеф стоял лицом к лицу с Иваром Бескостным, великим воином Севера. Шеф знал, что убил бы его, не вмешайся Годива. Он стал бы героем всей Англии, всего христианского мира.

А после он предал своего короля, задержал его и чуть не отдал во власть язычникам. Если кто-нибудь узнает…

Шеф отмахнулся от этой мысли. Они убежали. Об Иваре он спросит Годиву потом. И выяснит, что у нее с викингом.

Когда рассвело, Шеф различил едва заметную тропу. Она успела зарасти, и это хорошо. В последний раз по ней ходили, когда высадились викинги. Но в конце тропы должно быть что-то – хижина или сарай. Все, что уцелело, сейчас дороже золота.

Лес поредел, и впереди замаячила не хижина – косой навес из жердей. Должно быть, лесники хранили здесь свои инструменты и заготовки – колья для заборов, черенки для лопат, сохи для хлипких крестьянских мазанок.

Там не было ни души. Шеф заставил Годиву повернуться к себе лицом, взял за руки и заглянул в глаза.

– Мы потеряли все, – произнес он. – Надеюсь, когда-нибудь у нас появится настоящий дом, и мы будем жить, никого не боясь. Вот почему я пришел за тобой к викингам. Днем идти опасно. Давай-ка хорошенько выспимся до вечера.

* * *

Под крышей из грубой дранки лесники соорудили желоб из древесной коры. Он вел к большому треснувшему кувшину, который до краев наполнился дождевой водой: еще одно доказательство того, что сюда не заглядывали неделями. На хворост было навалено старое тряпье. Закоченевшие беглецы легли вплотную друг к другу, укутались и мгновенно провалились в сон.

Шеф проснулся, когда сквозь ветви просочилось солнце. Он встал, стараясь не потревожить девушку, и слез с ложа. Под хворостом нашел кремень и огниво. Рискнуть и развести костер? Лучше не надо. Они отогрелись, и у них есть вода, но нет пищи. Не стоило бежать из лагеря с пустыми руками. Только сейчас Шеф задумался о будущем. Когда на тебе одни штаны, любые пожитки кажутся драгоценными.

Шеф сомневался, что их с Годивой побеспокоят. Если это и случится, то не сегодня. Они все еще в пределах досягаемости викингов – тех самых патрулей, которые он видел по пути в лагерь, – но викингам сейчас не до беглецов. Пираты собрались в лагере, считают потери и решают, что делать дальше. Возможно, передерутся из-за начальственных постов. Выжил ли Сигурд Змеиный Глаз? Если да, то даже ему будет трудно восстановить власть над потрепанным войском.

А что же англичане? Шеф знал: когда они с Годивой выбрались из реки и углубились в лес, вокруг находились и другие люди, дезертиры из армии короля Эдмунда – те, что сбежали сразу или решили отступить до перелома в сражении. Все они спешно растеклись по домам. Шеф сомневался, что теперь в радиусе пяти миль от лагеря викингов есть его соотечественники. Они наверняка смекнули, что атака их повелителя захлебнулась и тот погиб.

Шеф надеялся, что Эдмунд мертв, поскольку помнил россказни своего проводника о том, как поступал с побежденными королями Ивар.

Он расслабленно лежал на одеяле, грелся на солнце. На бедре подрагивала мышца. Шеф ждал, пока перестанет, и рассматривал пузыри на руках.

– Давай проколю.

Годива в рубахе опустилась на колени, держа длинный шип. Шеф кивнул.

Когда девушка занялась его левой кистью и по руке покатились слезы, он сжал ее теплое плечо.

– Скажи, – произнес он, – зачем ты встала между мной и Иваром? Что у вас было?

Она не сводила глаз с его пузырей.

– Меня подарили ему на пиру, при всех. На мне… не было ничего, кроме этого. Некоторые из них творят со своими женщинами ужасные вещи – Убби, например. Говорят, он берет женщину перед строем и если остается недоволен, то пускает по кругу. Ты же знаешь, что я была девственницей, – я и сейчас такая. Мне стало очень страшно.

– Ты все еще девственница?

Она кивнула:

– Ивар тогда ничего не сказал, но вечером меня привели к нему в палатку и он поговорил со мной. Он объяснил… что не похож на других мужчин. Нет, он не мерин. У него есть дети, если верить его словам. Но он сказал, что другие мужчины испытывают желание при одном виде женской плоти, а ему нужно… что-то еще.

– И что же? – резко спросил Шеф, припомнив намеки Хунда.

– Не знаю, – замотала головой Годива. – Я не понимаю. Но он говорит, что мужчины поднимут его на смех, если проведают, в чем дело. В юности его прозвали Бескостным за то, что он не мог делать так же, как все. Но он убил много людей за насмешки и обнаружил, что ему это нравится. Теперь все весельчаки мертвы, и только самые приближенные воины догадываются, что́ с ним не так. Будь это известно всем, Сигвард не посмел бы подарить меня прилюдно. Ивар говорит, что теперь его зовут Бескостным, потому что боятся. Сказывают, будто ночами он становится не волком и не медведем, как другие оборотни, а драконом, огромным змеем, который выползает на охоту. Многие в это верят.

– А ты веришь? – осведомился Шеф. – Помнишь, что он сделал с твоим отцом? Это твой отец, не мой, но даже мне жаль его. И хотя Ивар не собственными руками изувечил Вульфгара, приказ отдал он. Вот чем он занимается. Да, он пощадил тебя, не стал насиловать, но кто знает, что у него на уме? Ты говоришь, у Ивара есть дети. А кто-нибудь видел матерей?

Годива перевернула кисть Шефа, чтобы проколоть пузыри на ладони.

– Не знаю. С мужчинами он крут, но это потому, что боится. Они более мужественны, чем он. Но как выказывают эту мужественность? Истязают слабых, наслаждаются их мучениями. Может быть, Бог послал Ивара в наказание за мужские грехи?

– Хочешь, чтобы я оставил тебя у него? – посуровел Шеф.

Годива отложила шип и медленно склонилась над ним. Он ощутил, как ее щека коснулась его голой груди, а руки скользнули по бокам. Он притянул ее к себе, и просторная рубаха соскользнула с плеча. Шеф поймал себя на том, что приковался взглядом к обнаженной груди с девственно розовым соском. Единственной женщиной, которую он видел до этого вот так близко и обнаженную, была потаскуха Труда – тучная, с землистым лицом и шершавой кожей.

Загрубевшие руки начали гладить кожу Годивы с несказанной нежностью. Если Шеф и помышлял об этом – а так бывало, и часто, когда он лежал в рыбацкой хижине или пустой кузнице, – то исключительно в грезах о будущем, когда они подыщут себе место для жилья, после того, как он заслужит ее и построит надежный дом. Но сейчас, на лесной поляне, в лучах солнца, без благословения священника и согласия родителей…

– Ты лучше, чем Ивар, Сигвард и все мужчины, каких я встречала, – всхлипнула Годива, уткнувшись в его плечо. – Знала, ты придешь за мной. Только боялась, что тебя убьют.

Он задрал на ней рубаху, и она легла на спину, подогнув ноги.

– Мы оба уже должны быть мертвы. Как хорошо быть живой, с тобой рядом…

– Мы не родня по крови, у нас разные отцы и матери…

Купаясь в солнечном свете, он вошел в нее. Из кустов за ними следили, не дыша от зависти.

* * *

Час спустя Шеф лежал на мягкой траве, на которую лились лучи теперь уже жаркого солнца, пробиваясь сквозь дубовые ветви. Он полностью расслабился, но не спал. А может, и спал, но на каком-то смутном уровне бодрствовал и сознавал, что Годива потихоньку отошла. Он размышлял о будущем; о том, куда им податься. В болота, думал Шеф, вспоминая ночь, проведенную с королевским таном Эдричем. Он понимал, что солнце греет кожу, и чувствовал мягкую мураву под собой, но все это казалось далеким. Так уже бывало – в лагере викингов. Его сознание высвободилось из тенет сердца, покинуло тело и взмыло над поляной…

* * *

Ему был голос – суровый, грубый и властный.

«У сильных мужей отобрал ты деву», – молвил он.

Шеф знал, что находился где-то еще. Он был в кузнице. Там все казалось знакомым: шипение горячих клещей, ручки которых он обернул влажной тряпкой; напряжение в спине и плечах, когда вынул из самого пламени докрасна раскаленный металл; трение кромки кожаного фартука о грудь; то, как он тряхнул головой, привычно уворачиваясь от полетевших в волосы искр. Но это была не родная кузница в Эмнете и не кузница Торвина в окружении гроздьев рябины. Шеф чувствовал вокруг себя бескрайнее пространство, какой-то огромный открытый зал, настолько высокий, что не видать потолка – лишь массивные колонны, вознесшиеся в окутанную дымом даль.

Он взял тяжелый молот и обрушил на бесформенную массу, которая дышала огнем на наковальне. Что будет выковано, он не ведал. Но руки знали, ибо двигались будто по собственной воле: орудовали клещами, переворачивали болванку, ударяли с разных сторон. Это не наконечник копья и не головка топора, не лемех и не резак плуга. Изделие напоминало колесо, но с множеством острых, как у собаки, зубов.

Шеф завороженно смотрел, как обретает форму под его ударами эта вещь. В душе он знал, что занимался невозможным делом. Никто не в силах смастерить такое изделие, если заготовка извлечена прямо из горна. И все же он понимал, как можно этого добиться: надо выковать зубцы отдельно и после приладить к колесу. Вот только зачем это все? Ну, допустим, если насадить два колеса на оси так, чтобы одно вращалось стоя, а другое лежа над ним, то верхнее, лежачее, при вращении задевает зубцы стоячего и заставляет его вращаться…

Но какова задача? А ведь она есть. Это как-то связано с огромной, в два человеческих роста, конструкцией, что высится у стены и тонет во мгле.

Когда все чувства прояснились, Шеф понял, что к нему обращены и другие силуэты – огромные, под стать помещению. Он видел их нечетко и не смел оторваться от дела, чтобы лишний раз глянуть вверх, но безошибочно угадал чужое присутствие. Они стояли друг подле друга и наблюдали за ним, даже как будто обсуждали его. Это были боги Торвина, боги Пути.

Ближе всех к нему находился кто-то широкий и могучий, как многократно увеличенный Вига-Бранд; под рубахой с коротким рукавом перекатывались чудовищные бицепсы. «Это, должно быть, Тор», – подумал Шеф. Выражение лица исполина было укоризненным, враждебным, слегка встревоженным. За ним маячил другой бог с пристальным взором и острыми чертами лица; засунув большие пальцы за серебряный пояс, он взирал на Шефа со своего рода сдержанным одобрением, как на выставленного на продажу коня – породистого скакуна, которого дурак-владелец отдает по бросовой цене.

«Этот на моей стороне, – подумал Шеф. – Или считает, что я – на его».

Другие столпились за первыми двумя: самым высоким и стоявшим дальше всех был бог, опиравшийся на внушительное копье с треугольным наконечником.

Шеф осознал еще две вещи. Ему подрезали поджилки. Когда он передвигался по кузнице, ноги не слушались, и надо было перебирать руками, чтобы перейти с места на место. Высокие стулья, колоды и скамьи стояли вокруг на первый взгляд беспорядочно, однако в действительности, как он сообразил, служили ему опорами для перемещения. Он мог утвердиться на ногах и стоять, балансируя, как на ходулях, но мышцы бедер и голеней наотрез отказывались подчиняться. Выше колен распространялась тупая боль.

И за ним наблюдал кто-то еще: не великан, а карлик, скрытый в тенях задымленного зала. Торвин! Нет, не Торвин – этот человек был меньше и тщедушнее, с проницательным выражением на вытянутом лице: то и другое подчеркивалось редевшими волосами, отведенными назад с высокого лба. Но одет он был, как Торвин, сплошь в белое, с гроздьями рябины на шее. И в выражении лица имел что-то общее с мастером – задумчивость и пристальный интерес, но также осторожность и опаску. Этот маленький человек пытался говорить с Шефом.

– Кто ты, юноша? Странник из царства людей, угодивший во владения Вёлунда? Как ты попал сюда и по какому везению нашел Путь?

Шеф помотал головой, притворившись, что просто уворачивается от летящих в глаза искр. Он бросил колесо в ведро с водой и взялся за следующую заготовку. Три быстрых и легких удара, перевернуть, еще трижды стукнуть – и вот сияющий предмет плюхается в холодную воду, а на наковальне мгновенно возникает очередной. Шеф не понимал, что делает, но занятие наполняло его диким волнением, ввергало в неистовый раж, как узника, который знает о своем скором освобождении и не хочет выдать ликования перед тюремщиками.

Шеф заметил, как один из великанов идет к нему – самый высокий, с копьем. Человек-мышка тоже увидел это и юркнул в тень, обратился в пятнышко чуть светлее окружающего мрака.

Палец, похожий на ясеневый ствол, подцепил и приподнял подбородок Шефа. Глаз косо уставился с лица, подобного лезвию колуна, – лица с прямым носом, выступающей челюстью, остроконечной седой бородой и широкими скулами. В сравнении с ним лицо Ивара здорово выигрывало, оно, по крайней мере, было понятным, испорченным всего лишь людскими страстями: завистью, ненавистью, жестокостью. Это же было совершенно иным: Шеф знал, что достаточно прикоснуться к мыслям, скрывавшимся за этой маской, и тогда не выдержит самый крепкий человеческий рассудок.

И все-таки лицо не казалось совсем уж враждебным – скорее, задумчивым и оценивающим.

– Тебе предстоит дальний путь, человечек, – молвил великан. – Но начал ты хорошо. Молись, чтобы я не призвал тебя к себе слишком скоро.

– Зачем ты призовешь меня, Высочайший? – спросил Шеф, цепенея от собственной дерзости.

Лицо осклабилось – как будто от ледника отломился огромный кусок.

– Не вопрошай, – сказал гигант, наставив палец на Шефа. – Мудрый не суетится и не подглядывает в щелку, как служанка в поисках любовника. Он, свирепый серый волк, даже сейчас глядит во врата Асгарда.

Палец упал; ручища смела все, как ореховую скорлупу с простыни: горн, наковальню, инструменты, скамьи, ведра и саму кузницу. Шеф, кувыркаясь и теряя фартук, взлетел, и последнее, что ему запомнилось, – это крохотное, похожее на лицо пятно, которое следило за ним из теней.

* * *

В мгновение ока он вернулся на лесную опушку и понял, что лежит на траве под необъятным небом Англии. Но солнце сместилось, оставив его в тени. Ему вдруг стало холодно и страшно.

Куда подевалась Годива? Она потихоньку отошла, а потом…

Шеф полностью очнулся, вскочил на ноги и огляделся в поисках врага. Кусты ходили ходуном, там кто-то боролся и сдавленно звучал женский голос – так бывает, когда зажимают рот и обхватывают шею.

Едва Шеф бросился на звук, как поднялись люди, таившиеся за деревьями, и заключили его в роковое кольцо. Вперед вышел гадгедлар Мёрдох со свежим рубцом через всю физиономию, на которой читалось едва сдерживаемое злорадство.

– Ты чуть не удрал, мальчишка, – произнес он. – Надо было бежать дальше, а не устраивать привал с женщиной Ивара. Но горячий отросток – не друг благоразумию. Ничего, сейчас он у тебя остынет.

Шеф рванулся к кустам в отчаянной попытке найти Годиву, но его крепко схватили за плечи.

Она тоже в плену? Как их нашли? Остался след?

Болтовню гадгедларов перекрыл глумливый смех. Шеф узнал его, хоть и занят был в этот момент борьбой – настолько свирепой, что в драку с ним вступили все викинги. Это был смех англичанина. Его единоутробного брата Альфгара.

Глава 10

Шеф был почти без сознания, когда Мёрдох с подручными тащили его обратно к частоколу. Юношу измотал побег, до смерти напугало возвращение в плен, и вдобавок викинги не церемонились с ним – когда тащили через лес, щедро осыпали пинками и тумаками, при этом не забывая посматривать по сторонам, не прячутся ли среди деревьев англичане Эдмунда. Выйдя же на луг и увидев своих товарищей, которые собирали оставшихся лошадей, они на радостях еще несколько раз сбили пленника с ног.

Ирландцы здорово натерпелись страху в эту ночь, и трофеи, которыми еще предстояло поделиться с Иваром, ничуть не окупали их потерь. Сквозь ужас и изнеможение к Шефу пришла смутная догадка: эти люди намерены хорошенько отыграться на нем за свои страхи и лишения.

Но не успел он задуматься о собственной горькой участи, как его затащили в загон и избили до потери чувств. Пока это происходило, он мечтал об одном: чтобы уже не очнуться.

Его бросили за частокол поздним утром. Он пролежал без сознания весь долгий и теплый осенний день. Когда же наконец разодрал склеенные кровью веки, на нем не оставалось живого места, зато изнеможения и головокружения как не бывало. Но Шеф продрог до костей и ослаб от голода; во рту пересохло; его томил смертельный страх.

Когда стемнело, он огляделся. Никакой лазейки. Железные ножные оковы крепились к прочным колышкам, руки были связаны спереди. Со временем он бы и колышки выдернул, и сыромятные ремни перегрыз, но часовой рычал на него и пинал при малейшем движении.

Шеф понял, что викингам почти некого сторожить. В ночной сумятице освободилось большинство невольников, набранных за время похода; они исчезли, а с ними и надежда на прибыль. В загоне на земле сидело лишь несколько свежих, точно так же обездвиженных.

Их слова не утешили Шефа. Это были лучшие люди короля Эдмунда, они сражались до конца, пытаясь уничтожить Рагнарссонов и обезглавить армию викингов. Все были ранены, многие тяжело. Они ждали смерти и спокойно переговаривались между собой. Если о чем и жалели, так лишь о том, что не сумели перебить врагов в первые минуты атаки. Но признавали, что не надеялись проникнуть в самый центр Великой армии, не встретив сопротивления. Они хорошо потрудились: сожгли часть кораблей, истребили команды.

– Мы покрыли себя славой, – сказал один. – Как орлы, сидящие на мертвой добыче, мы не станем сокрушаться и гадать, когда умрем – сейчас или позднее.

– Я лишь об одном жалею – что им достался король, – прохрипел его товарищ после паузы.

Ему было трудно говорить с пропоротым легким. Все удрученно кивнули и уткнулись взглядом в угол загона.

Шеф содрогнулся. Он не хотел предстать перед поверженным королем Эдмундом. Юноша вспомнил, как король просил его уйти с дороги – его, безродного бродягу и трэлла. Послушайся Шеф, и эта ночь стала бы для англичан победной. И сейчас Шеф не сидел бы в кандалах и не ждал бы, когда на его голову падет гнев Ивара. Даже в полуобморочном состоянии он слышал посулы врагов – те подробно расписывали, что сделает с пленником их вождь. Он вспомнил придурковатого малого, который накануне показывал ему эти загоны и разглагольствовал о расправах Ивара над неугодными. А он, Шеф, похитил у свирепого предводителя женщину, угнал и плотски познал – испортил ценный товар…

«Что с ней случилось?» – вяло подумал Шеф.

Годиву не притащили заодно с ним. Кто-то увел ее. Но по-настоящему бояться за нее у юноши не было сил. Хватало забот о собственной участи. Превыше страха смерти, превыше стыда за предательство был страх перед Иваром. «Замерзнуть бы насмерть», – снова и снова загадывал Шеф. Он не хотел дожить до утра…

Пинок в спину вывел его из ступора. Светало. Шеф сел, прежде всего прочего осознав, насколько высох и распух его язык. Охрана резала путы и выволакивала тела: некоторым было даровано то самое, чего желал себе вечером Шеф.

Перед ним присел на корточки тщедушный человек в грязной рубахе, с усталым землистым лицом. Это был Хунд. Он держал кувшин с водой. Шеф несколько минут не думал ни о чем другом, покуда друг бережно, с мучительными и частыми паузами поил его. Лишь ощутив блаженную полноту под грудиной и позволив себе погонять лишний глоток во рту и сплюнуть на траву, Шеф осознал, что Хунд пытается говорить с ним.

– Шеф, да приди же в себя! Нам нужно кое-что выяснить. Где Годива?

– Не знаю. Я увел ее. А потом, кажется, на нее кто-то напал. Но я не успел вмешаться – самого скрутили.

– Как ты думаешь, кто ее забрал?

Шеф вспомнил смех в лесу и ощущение чужого присутствия, которое он испытал и которым пренебрег.

– Альфгар. Он знатный следопыт. Должно быть, шел за нами.

Шеф снова умолк, стряхивая с себя оцепенение, вызванное холодом и усталостью.

– Выследив нас, он вернулся за Мёрдохом и его людьми, – продолжил Шеф. – Похоже, они сговорились. Им достался я, а ему – она. А может, он просто уволок Годиву, пока ирландцы возились со мной. Их было слишком мало, и, если он успел далеко уйти, преследовать они не решились. Все-таки крепкую трепку им задали наши.

– Тогда слушай. Ивара больше интересуешь ты, чем она. Но он знает, что ты увел ее из лагеря. Это плохо. – Хунд нервно потеребил редкую бороденку. – Вспомни, Шеф, кто-нибудь видел, как ты собственноручно убивал викингов?

– Я прикончил только одного. Было темно, и я управился быстро; никто этого видеть не мог. Но кто-то мог видеть, как я лез в загон и освобождал пленных, в том числе Альфгара. – Шеф скривился. – А еще я горящим бревном проломил строй викингов, когда с этим не справились королевские воины.

Шеф повертел обожженные кисти перед глазами, разглядывая белые пятна мертвой кожи с крошечными отверстиями от шипа.

– Да. Однако это не повод для кровной мести. За нынешние ночь и день мы с Ингульфом помогли многим. Если бы не наше лечение, иные воеводы уже испустили бы дух или остались калеками на всю жизнь. Представь, он даже кишки сшивает, и человек иногда выкарабкивается, если достаточно крепок, чтобы вытерпеть боль, а в рану не попала отрава.

Шеф еще раньше заметил бурые пятна на котте товарища, а теперь присмотрелся к ним.

– Вы с Ингульфом пытаетесь меня выторговать у Ивара?

– Да.

– Но какое дело Ингульфу до меня?

Хунд окунул в оставшуюся воду черствую краюху и протянул Шефу.

– Торвин говорит, это дело Пути и надо тебя выручить. Не знаю почему, но он совершенно одержим этим. Кто-то поговорил с ним вчера, и он сразу примчался к нам. Ты что-то сделал, о чем я не знаю?

Шеф улегся поудобнее, насколько позволяли путы.

– Много чего, Хунд. Но в одном я уверен: никто не спасет меня от Ивара. Я отнял у него женщину. Как это искупить?

– По обиде и выкуп. – Хунд налил в кувшин воды из меха, положил рядом хлеб и протянул Шефу грязный сверток, который принес под мышкой. – В лагере плохо с едой, а половина одеял пошла на саваны. Это все, что я нашел. Растяни, не ешь сразу все. Если хочешь расплатиться – подумай, чем может быть полезен король.

Хунд указал подбородком на угол загона, где сидели умиравшие воины, затем сказал что-то охране, поднялся и вышел.

«Король, – подумал Шеф. – Какой выкуп потребует Ивар?»

* * *

– Есть ли надежда? – сдавленно произнес сидящий за столом Торвин.

Убийца-Бранд взглянул на него с легким недоумением.

– Что за речи я слышу от жреца Пути? Надежда? Надежда – слюна, которая стекает с клыков волка Фенрира, скованного до дня Рагнарёка. Если мы начнем действовать лишь потому, что вообразили какую-то надежду, то, право слово, кончим не лучше христиан, поющих гимны своему Богу в расчете на лучшую долю после смерти. Ты забываешься, Торвин.

Бранд с интересом посмотрел на свою правую руку, вытянутую на грубом столе возле горна Торвина. Она была почти до запястья рассечена мечом между вторым и третьим пальцем. Над ней склонился Ингульф, который промывал рану теплой водой со слабым запахом трав. Вот лекарь медленно, осторожно развел края раны. Мелькнула белая кость, но ее мигом залила кровь.

– Лучше бы ты пришел ко мне сразу, а не тянул полтора суток, – сказал лекарь. – Со свежей раной управиться проще. А с такой, закрывшейся, куда больше возни. Можно рискнуть и зашить как есть. Но неизвестно, что было на рубанувшем тебя клинке.

На лбу у Бранда выступил пот, но голос оставался спокойным и ровным.

– Валяй, Ингульф, делай свое дело. Я повидал слишком много загнивших ран, чтобы рисковать. Боль можно и потерпеть, а если испортится кровь, мне точно конец.

– И все же надо было прийти раньше.

– Я полдня пролежал среди трупов, пока какой-то умник не заметил, что все остыли, а я – нет. А когда я понял, что хуже раны у меня и впрямь не бывало, оказалось, что у нашего лекаря есть дела посерьезнее. Правду говорят, что ты вынул из старого Бьора потроха, сшил их и затолкал обратно?

Ингульф кивнул и вдруг решительно выдернул щипцами костный отломок.

– Говорят, он теперь называет себя Тертым Бьором и клянется, что видел врата ада.

Торвин шумно вздохнул и придвинул кружку к левой руке Бранда.

– Хватит, ты достаточно наказал меня болтовней. Теперь говори: есть ли шанс?

Бранд побледнел, но ответил прежним сдержанным тоном:

– Не думаю. Ты же знаешь Ивара.

– Знаю, – сказал Торвин.

– Бывают обстоятельства, когда его трудно вразумить. Я говорю не о прощении – мы не христиане, чтобы прощать оскорбления или плюхи. Если Ивар в бешенстве, он никого не слушает и не желает думать о пользе дела. Юнец увел у него наложницу. Забрал женщину, на которую у Ивара были виды. Если бы болван Мёрдох привел ее назад, то, глядишь… Нет, все равно сомневаюсь, потому что девица пошла добровольно. Это означает, что малый сделал что-то такое, чего не смог Ивар. Стало быть, должна пролиться кровь.

– Наверняка можно найти какой-нибудь довод, чтобы Ивар передумал и согласился на возмещение ущерба.

Лекарь принялся зашивать рану. Он колол и тянул; игла взлетала над его правым плечом.

Торвин положил руку на серебряный молот, висевший у него на груди.

– Клянусь, Бранд, это будет величайшая услуга, какую мы с тобой можем оказать Пути. Ты знаешь, что некоторые из нас обладают даром видения?

– Ты говорил, – подтвердил Бранд.

– Они путешествуют в царства Могучих, самих богов, и возвращаются рассказать об увиденном. Иногда это просто образы, которые не лучше слов, своего рода поэзия. Но они наблюдают одно и то же. Во всяком случае, иногда. Чаще бывает так, что они видят разные части одного целого. О давешней битве можно по-разному рассказать, и кто-то скажет, что одержали верх англичане, а кто-то – что мы, и все будут правы и выскажутся об одном и том же. Если их слова сходятся, то это не может быть неправдой.

Бранд хмыкнул – не то от недоверия, не то от боли.

– Мы уверены, что есть другой мир и люди могут туда проникать. Ну так вот: не далее как вчера произошло нечто очень странное. Ко мне пришел Фарман. Тот Фарман, который служит в этой армии Фрейру, как я служу Тору, а Ингульф – Идун. В отличие от меня, он много раз посетил Иномирье. Он говорит… что побывал в самом Великом Зале, где боги вершат судьбы девяти миров. Он находился на полу – крошечная тварь, мышь, прогрызшая дырку в деревянной обшивке. Фарман видел совет богов. И моего ученика Шефа. У него нет никаких сомнений в этом. В том видении мальчишка был в кузнице, одетый как охотник в лесах нашего Ругаланна или Холугаланда. И плохо стоял, будто ему… перебили ноги. Но лицо было точно его. И с ним говорил сам Отец богов и людей. Если Шеф вспомнит, что он сказал… Страннику в Иномирье, – заключил Торвин, – редко удается хотя бы увидеть бога. Боги тоже редко замечают пришельца и еще реже снисходят до беседы с ним. Но чтобы случилось и то и другое… И вот еще что. Тот, кто дал юноше имя, не ведал, что творил. Сейчас это собачья кличка, но так было не всегда. Ты слышал о Скьёльде?

– Это родоначальник Скьёльдунгов, древних датских королей. Тех, кого бы вытеснили Рагнар и его сыновья, если бы могли.

– Англичане зовут его Скильдом Скевингом, Щитом-со-Снопом, и рассказывают глупую сказку о том, как он переплыл океан на щите, держа при себе сноп, и так получил это имя. Но любой скажет, что «Скевинг» – это «сын Скева, или Шифа», а не человек «со снопом»[14]. Так кто же такой Шиф? Кем бы ни был, именно он отправил по волнам величайшего короля и научил его всему, что знал, чтобы улучшить и прославить жизнь людей. Это имя сулит неслыханную удачу, особенно если дано по неведению. «Шеф» – просто его разновидность; так произносят «Шиф» тамошние англичане. Мы должны спасти этого юношу от Ивара. Бескостного, да будет тебе известно, тоже видели по ту сторону. Но он не имел человеческого обличья.

– Он многолик, – согласился Бранд.

– Он из потомства Локи и послан сеять в мире раздор. Мы должны забрать у него моего ученика. Как это сделать? Если он не прислушается к нашим просьбам, то нельзя ли его подкупить? Чего он хочет сильнее, чем мести?

– Не знаю, что и думать об этих россказнях про Иномирье и странников, – ответил Бранд. – Тебе же известно: я, как и наш Ингульф, придерживаюсь Пути из-за знаний, которые он дает, а еще потому, что не люблю ни христиан, ни безумцев вроде Ивара. Но паренек совершил отважный поступок, явившись в лагерь за девицей. Для этого надо иметь храброе сердце, уж я-то знаю. Я отправился в Бретраборг, чтобы соблазнить Рагнарссонов этим походом по велению твоих соратников, Торвин.

– Вот я и желаю этому юноше добра, но не знаю, чего хочет Ивар, – да и кто знает? Зато могу сказать, в чем он нуждается. Ивар, наверное, тоже это понимает, даже если безумен. Но если не понимает, ему объяснит Змеиный Глаз.

Он продолжал свою речь, и двое собеседников задумчиво кивали.

* * *

Когда за Шефом пришли, тот сразу понял, что это не люди Ивара. Он пробыл в лагере викингов недолго, но успел разобраться хотя бы в простейших знаках различия, принятых у язычников. Это были не гадгедлары; в них не замечалось и ничего норманнского или полунорманнского, присущего островитянам с Мэна или Гебридов, где Ивар навербовал пропасть народа; они не отличались даже той неопределенно вольной и малопочтенной наружностью, что была свойственна его многочисленной норвежской дружине, чей костяк составляли младшие сыновья и изгои, оторванные от родных общин, бездомные и не знавшие другой жизни, кроме бродячей. Мужчины, явившиеся в загон, были крепки сложением и зрелы годами, волосы уже тронула седина. На этих людях сверкали серебряные пряжки ремней, золотые браслеты и гривны, свидетельствуя о годах, а то и десятилетиях славных побед.

Когда часовой пресек их самоуверенную поступь и велел поворачивать восвояси, Шеф не расслышал ответ. Похоже, говоривший не считал нужным повышать голос. Часовой снова рявкнул и указал на разоренный лагерь, должно быть имея в виду сожженные палатки Ивара. Но не успел он закончить фразу, как прозвучали глухой удар и стон.

Вожак пришельцев посмотрел на лежащего, словно прикидывал возможность дальнейшего сопротивления, вернул в рукав мешочек с песком и зашагал дальше, даже не оглянувшись.

На лодыжках у Шефа перерезали ремни, его рывком поставили на ноги. Сердце безудержно забилось – неужели конец? Его вытащат из загона, найдут свободное место, поставят на колени и срубят голову? Юноша с силой закусил губу. Нет, он не будет молить о пощаде, не даст варварам повода посмеяться над смертью англичанина. Он заковылял, храня угрюмое молчание.

Всего несколько ярдов. За ворота, вдоль ограды загонов и дальше. Резкая остановка перед другими воротцами. Шеф осознал, что предводитель незнакомцев глядит ему прямо в глаза, в самую их глубину, словно хочет внушить тугодуму какую-то крайне важную мысль.

– Ты понимаешь по-норвежски?

Шеф кивнул.

– Тогда пойми вот что. Твои слова никому не интересны. Но если заговорит он, то, возможно, ты останешься жив. Ответить придется за многое, и от этих ответов будет зависеть, выживешь ты или умрешь. В любом случае тебе скоро понадобится товарищ. На суде, на месте казни. Умереть можно по-разному. Ну все. Забросьте его внутрь да хорошенько прикуйте.

Шеф очутился в кутке, отгороженном внутри загона. С прочного шеста свисало кольцо, от которого тянулась цепь к другому. Юноше мигом надели ошейник, в отверстия протолкнули штырь из ковкого железа. Пара ударов молотком, быстрый осмотр, еще удар. Мужчины повернулись и потопали прочь. Ноги у Шефа были свободны, но руки остались связанными. Цепь позволяла отойти лишь на несколько шагов.

Шеф понял, что находится здесь не один. Его сосед был в таких же оковах, и цепь уходила во мрак. Рассмотрев лежащего, Шеф исполнился стыда и страха.

– Господин? – молвил он неуверенно. – Господин? Ты король?

Человек шевельнулся:

– Я Эдмунд, сын Эдвольда, король восточных англов. Но кто такой ты, говорящий, как уроженец Норфолка? Тебя не было среди моих воинов. Прибыл с рекрутами? Схвачен в лесу? Повернись, чтобы я видел лицо.

Шеф повернулся. Лучи солнца, уже склонявшегося к западу, через распахнутую дверь упали ему на голову, когда он прошел, сколько хватило цепи. Юноша со страхом ждал, что скажет король.

– Вот оно как… Я помню: это ты встал между мной и Иваром. У тебя не было ни оружия, ни доспехов, но ты десять ударов сердца удерживал моего славного Виггу. Когда бы не ты, эти мгновения стали бы последними в жизни Бескостного. Зачем англичанину спасать Ивара? Ты убежал от хозяина? Был рабом Церкви?

– Моим хозяином был Вульфгар, твой тан, – ответил Шеф. – Когда пришли пираты… Ты знаешь, что они сделали с ним?

Король кивнул. Глаза Шефа привыкли к свету, и он различил обращенное к нему лицо. Оно было мрачным и решительным.

– Викинги забрали его дочь, мою… мою молочную сестру. Я пришел за ней, а защищать Ивара даже не думал, но твои люди хотели убить обоих, заодно со всеми. Если бы ты позволил мне увести ее из лагеря! Тогда я присоединился бы к тебе. Я не викинг – сам прикончил двоих. И помог тебе, когда…

– Да, так и было. Я звал на помощь, просил кольцо прорвать, и ты это сделал. Откуда ни возьмись явился с оравой керлов, и у вас была корабельная мачта. Если бы это придумал Вигга, или Тотта, или Эдди, или любой другой, я сделал бы его богатейшим человеком в королевстве. – Он молча покачал головой, затем посмотрел на Шефа. – Знаешь, какая расправа меня ждет? Они возводят алтарь для своих языческих богов. Завтра меня выведут и положат на него. Потом за дело возьмется Ивар. Умерщвление королей – его ремесло. Часовой мне сказал, что присутствовал при казни мунстерского короля. Люди Ивара все затягивали веревку, и на шее у ирландца вздувались жилы, и он призывал проклятия всех святых на голову Рагнарссона. А потом захрустел и сломался на каменной плите хребет. Они все это помнят.

Но на завтра Ивар готовит нечто новое. Мне сказали, что он припас эту казнь для того, кто убил их отца, для Эллы, короля Нортумбрии. А теперь пираты сочли, что я заслуживаю ее не меньше.

Меня выведут и уложат ничком на алтарь. Ивар приставит меч к спине. Потом… Ты ведь знаешь, ребра крепятся к хребту и вместе с ним образуют клетку. Ивар отсечет их все до единого, начиная с нижних. Говорят, меч ему нужен только для первого надреза. После он берется за молоток и зубило. Перерубив же все кости, срезает плоть, а потом сует руки внутрь и выдергивает ребра.

Надеюсь, что к этому времени я умру. Говорят, можно продержать человека живым до этой минуты, если не резать слишком глубоко. Но сердце обязательно разрывается, когда вынимают ребра. Покончив с этим, из спины выдирают легкие, а ребра выворачивают, как крылья ворона или орла. Они так и называют это дело: вырезать кровавого орла.

Хотелось бы знать, что я почувствую, когда к моей спине прикоснется меч. Знаешь, пастушок, мне кажется, если дотерплю до этой минуты, не сойду с ума от ужаса, дальше будет легче. Но ощущать кожей холодную сталь еще до всякой боли…

Вот уж не думал – не гадал, что смерть моя будет такой лютой. Я защищал мой народ, выполнял все клятвы, заботился о сиротах.

Известно ли тебе, юный керл, что произнес Христос, когда умирал на кресте?

Проповеди отца Андреаса обычно касались лишь добродетелей и необходимости жертвовать Церкви. Шеф молча помотал головой.

– «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

Король надолго умолк.

– Впрочем, я понимаю, почему Рагнарссон так поступает, – произнес он наконец. – Ведь я тоже король, знаю, что нужно его людям. Армия викингов пережила нелегкие месяцы. Они намеревались здесь лишь размяться, а потом пойти на Йорк и ударить всерьез. Так бы и вышло, не учини они расправы над твоим приемным родителем. С тех пор они ничего не добыли, рабов взяли мало, сражались за каждого бычка. А теперь… Пусть говорят что угодно, но их уже намного меньше, чем было две ночи назад. Многие их товарищи умерли от ран, многие сидят и ждут гибельного загнивания плоти. Без знатного зрелища войско упадет духом и корабли отчалят в потемках. Ивару нужно представление. Торжество. Казнь. Иначе…

Шеф вспомнил предупреждение человека, втолкнувшего его в загон.

– Не слишком откровенничай, повелитель. Они хотят, чтобы ты говорил, а я слушал.

Эдмунд издал лающий смешок. Солнце почти скрылось за горизонтом, хотя долгие английские сумерки еще держались.

– Так слушай же. Я посулил тебе сокровища Редвальда, если прорвешь оборону викингов, и ты выполнил задачу. Поэтому я отдам награду, и ты сыграешь собственную игру. Тот, кто вручит сокровища викингам, получит жизнь, и не только. Я мог бы стать ярлом, если бы так поступил. Но Вигга и остальные предпочли умереть, только не выдать тайну. Негоже королю, потомку Вуффингов, убояться и отступить. Другое дело – ты, мальчик. Как знать? Может, ты что-то и выгадаешь. Теперь слушай и запоминай. Я открою тебе тайну сокровищ Вуффингов и клянусь Богом, что мудрый человек их найдет. Внимай же, и я скажу.

Голос короля понизился до хриплого шепота, и Шеф напряг слух.

Где в ивах брод и деревянный мост,

Над кораблями – королей погост.

На страже спят они глубин.

Четыре пальца чуть торчат из-под земли.

Могила с севера, и Вуффа, отпрыск Веххи[15],

Там упокоился навеки.

Хранит он клад. Отважный да найдет…

Король умолк. А потом снова обратился к юноше:

– Это моя последняя ночь, пастушок. Может быть, и твоя. Подумай крепко, как уберечься завтра. Но вряд ли викинги легко разгадают загадку англичан. А если ты неотесанная деревенщина, то и тебе не пойдет во благо тайна королей.

Король не произнес больше ни слова, хотя Шеф какое-то время предпринимал вялые и безнадежные попытки его разговорить. Прошла целая вечность, и вот избитого, изнуренного Шефа тоже сморила тяжелая дрема. Во сне слова короля повторялись сами собой, переплетаясь и сливаясь подобно резным драконам на горящем форштевне.

Глава 11

Великая армия, как и предвидел король Эдмунд, пришла в расстройство и неуверенность. Она была атакована в собственном лагере войском мелкого государства под водительством жалкого царька, о котором никто и не слышал. И пусть дело закончилось сравнительно благополучно, слишком многие воины понимали, что одержана пиррова победа – если это вообще победа. Мертвых похоронили, раненым оказали помощь, безнадежно искалеченные суда выволокли на сушу. Вожди договорились о продаже и аренде кораблей, о переводе и обмене людей для пополнения экипажей. Но воины – рядовые гребцы и топорники – также нуждались в ободрении. Надо было как-то показать им, что предводители не потеряли уверенность. Требовался некий обряд, способный продемонстрировать, что Великая армия северян, наводящая ужас на христианский мир, осталась непобедимой.

Спозаранку люди столпились за лагерем, на отведенном для тинга участке: здесь люди могли выразить свое согласие с решением вождей посредством вапна такра – ударов мечами о мечи и щиты. Или, в редких случаях и при беспечных вождях, – несогласие.

Еще даже раньше, задолго до наступления дня, предводители викингов составили план собрания, учтя расстановку сил и предусмотрев мнения, способные качнуть в ту или иную сторону настроение их опасных и непредсказуемых подчиненных.

Когда за Шефом пришли, тот был готов – по крайней мере, физически. Его точил голод, жажда вновь иссушила язык и губы, но он был в полном сознании и начеку. Юноша знал, что Эдмунд тоже бодрствует, хоть и лежит не шевелясь, с закрытыми глазами. Потревожить его Шефу помешал стыд.

Появление подручных Змеиного Глаза, как и накануне, походило на лихую атаку. Один из них подскочил к Шефу и сомкнул клещи на штыре. Тот вышел легко, ошейник соскочил, и сильные руки увлекли Шефа в холодный сумрак осеннего утра. По реке еще стлался туман, покрывавший навес орляк был сплошь в росе. Шеф жадно смотрел на нее секунду-другую – вот бы слизнуть.

– Вы разговаривали вчера. Что он тебе сказал?

Шеф помотал головой и указал связанными руками на кожаную бутыль, висевшую у мужчины на поясе. Тот молча отдал. Она была наполнена мутным, густым от ячменной шелухи пивом, – должно быть, набирали с самого дна бочки. Шеф ровными глотками опустошил ее, запрокинул голову и высосал последние капли. Он вытер рот, чувствуя, что раздулся от пива, как мех, и вернул бутылку. Пираты, следившие за его лицом, развеселились.

– Понравилось, да? Пиво хорошее. Жизнь тоже хороша. Лучше скажи, если хочешь еще того и другого. Скажи нам все, что говорил он.

Немигающие глаза викинга по имени Дольгфинн пытливо взирали на Шефа и видели сомнение, но не страх. А также упрямство. И знание. «Парень пойдет на сделку, – решил он. – Если та будет справедливой».

Он повернулся и подал условный знак. От группы, стоявшей чуть в стороне, отделился могучий воин с золотой гривной на шее и подошел, держа руку на серебряном навершии меча. Шеф моментально узнал его. Это был тот самый громила, с которым он сразился на дороге. Сигвард, ярл Малых Островов. Его отец.

Другие отступили, оставив их один на один. Несколько секунд двое изучали друг друга, ощупывая взором с головы до пят, и старший оценивал сложение младшего, а тот всматривался в отцовское лицо. «Он глядит на меня так же, как я на него, – подумал Шеф. – Пытается увидеть себя во мне, как и я себя в нем. Он знает».

– Мы встречались, – заметил Сигвард. – На дороге в болотах. Мёрдох сказал, что здесь отирается молодой англичанин и похваляется, будто побил меня. Теперь мне говорят, что ты мой сын. Помощник лекаря, вот кто говорит, – малый, который пришел с тобой. Это правда?

Шеф кивнул.

– Хорошо. Ты крепкий парень и неплохо сражался в тот день. Послушай, сын. – Сигвард шагнул вперед, положил на бицепс Шефа широкую ладонь и слегка сжал. – Ты встал не на ту сторону. Я знаю, что твоя мать – англичанка. В нашем войске половина таких, как ты, – англичане, ирландцы, франки, финны, лопари. Но кровь передается по отцу. И мне ведомо, что воспитали тебя англичане – тот дурень, которого ты пытался спасти. Но что они сделали для тебя? Узнай англичане, что ты мой сын, тебе наверняка пришлось бы тяжко.

Он вопросительно хмыкнул, заглянул Шефу в глаза и понял, что попал в точку.

– Сейчас ты думаешь, что я бросил тебя, и это правда, так я и сделал. Но я ничего о тебе не знал. Я не знал, каким ты вырос. Но вот ты здесь, и вижу, каков ты стал, – что ж, полагаю, тебе есть за что меня благодарить. И весь наш род. Решай же. Я готов признать тебя родным сыном. Получишь те же права, как если бы ты родился на Фальстере. Оставь англичан. Оставь христиан. Забудь свою мать. И я заступлюсь за тебя перед Иваром, как за сына. И Змеиный Глаз не откажет мне. Ты попал в беду. Давай из нее выбираться.

Шеф посмотрел поверх отцовского плеча, размышляя. Он вспомнил лошадиные ясли и побои. Вспомнил проклятие, наложенное отчимом, и обвинение в трусости. Вспомнил никчемность английских танов, их нерешительность, раздражающую Эдрича спесь – и заколебался. Как победить с такими людьми?

Поверх отцовского плеча ему был виден молодой человек, стоявший перед группой викингов, от которой отделился Сигвард, и смотревший на них, – юноша в узорных доспехах, с бледным лицом и мощными лошадиными зубами. «Он тоже сын Сигварда, – подумал Шеф. – Еще один единоутробный брат. И ему не нравится происходящее».

Шеф вспомнил смех Альфгара, звучавший из зарослей.

– Что я должен сделать? – спросил он.

– Рассказать обо всем, что услышал от короля Ятмунда. Или выведать у него нужные нам сведения.

Шеф прицелился, возблагодарив выпитое пиво за утоление жажды, и плюнул на отцовский кожаный сапог.

– Ты отрубил Вульфгару руки и ноги, пока его держали. Ты позволил изнасиловать мою мать после того, как она родила тебе сына. Ты не дренгр[16]. Ты ничтожество. Я проклинаю твою кровь, текущую во мне.

В мгновение ока меж ними выросли люди Змеиного Глаза. Они оттеснили Сигварда, держа его за руки и не давая вытащить меч. Шеф подумал, что тот не сильно противился. Его отгоняли, а он все смотрел на сына со своего рода недоуменной тоской. «Он думает, будто не все еще сказано, – подумал Шеф. – Глупец».

– Ты сделал выбор, – обронил Дольгфинн, посланник Змеиного Глаза, дернув пленника за сыромятный ремень, которым были связаны руки. – Хорошо. Ведите его на тинг. И вытащите королька – посмотрим, не образумился ли он в ожидании встречи с войском.

– Бесполезно, – буркнул один из его приспешников. – Эти англичане не умеют драться, но им не хватает ума уступить. Теперь им займется Ивар, а к ночи – Один.

* * *

Армия викингов собралась за восточным частоколом неподалеку от места, где всего три дня назад перелезал Шеф, чтобы увидеть Годиву и умертвить гадгедлара Фланна. Она заняла три стороны пустой площадки; четвертая, ближайшая к частоколу, была отведена только для ярлов, воевод, Рагнарссонов и их ближайших соратников. Остальные люди толпились за своими шкиперами и кормчими, переговариваясь между собой, перекликаясь с членами других экипажей и беспрепятственно делясь мнениями и советами. В армии действовала своеобразная демократия: да, иерархия и субординация были важны, особенно при дележке добычи. Но если кто-нибудь отваживался оскорбительно высказаться, ему не затыкали рот наглухо.

Когда Шеф и его конвоиры проталкивались к площадке, поднялся рев многочисленных глоток, сопровождаемый лязгом оружия. Викинги гнали в угол, к колоде, рослого человека, чье лицо выделялось в толпе. Все прочие лица были обветрены, как свойственно тем, кто много времени проводит на воздухе, пусть даже английским летом. Верзила же – и Шеф это различил аж с тридцати ярдов – был смертельно бледен. Пленника без церемоний толкнули к колоде; один из викингов сгреб его волосы, обнажая шею. Мгновенный блеск металла, глухой удар – и голова откатилась.

Шеф глядел на нее как зачарованный. Он уже видел обезглавленные тела в Эмнете, а за последние дни повидал еще, и немало. Но ни разу при свете дня – так, чтобы рассмотреть.

«Когда они примут решение, будет поздно, – подумал он. – Я должен приготовиться, как только загремят оружием».

– Кто это? – спросил он, кивнув на голову, которую швырнули в кучу других.

– Английский воин. Кто-то сказал, что он доблестно сражался за своего повелителя и стоило бы взять за него выкуп. Но Рагнарссоны решили, что нынче надобно не выкупить, а проучить. Теперь твой черед.

Воины вытолкнули Шефа вперед и оставили в десяти шагах от вождей.

– Кто скажет о нем? – воззвал один из них голосом, который мог бы потягаться с бурей на Северном море.

Гвалт постепенно ослаб, превратился в гул. Из строя вождей выступил Ивар Рагнарссон. Правая рука покоилась на перевязи. «Ключица сломана, – подумал Шеф, отметив угол, под которым висела рука. – Вот почему он не поднял меча на воинов Эдмунда».

– Я скажу, – молвил Ивар. – Это не враг, а вероломный предатель. Он человек не Ятмунда, а мой. Я взял его в отряд, дал пищу и кров. Когда пришли англичане, он за меня не бился. Он вообще не сражался. Улучил момент, проник в мой шатер и похитил девку. Ее так и не вернули. Она потеряна для меня, хотя я владел ею по праву, данному мне ярлом Сигвардом перед всеми мужами. Я назначаю за девушку выкуп, а он не может заплатить. Даже если бы заплатил, я все равно убил бы его за нанесенное мне оскорбление. Но дело хуже: его обвиняет в измене все войско. Кто поддержит меня?

– Я поддерживаю, – объявил плотный седеющий человек, стоявший рядом с Иваром. Должно быть, Убби – или Хальвдан? Во всяком случае, один из Рагнарссонов, но не вожак, не Сигурд, который безучастно наблюдал из середины толпы. – Я согласен с тобой. У него была возможность доказать, что он наш, но не тут-то было. Он проник в наш лагерь как лазутчик, вор и похититель женщин.

– Какого наказания ты требуешь? – вновь прогремел глашатай.

– Смерти мало! – крикнул Ивар. – Мне нужны его глаза в зачет оскорбления! Яйца – в зачет женщины! Руки – в зачет измены нашему делу! А после этого пусть живет!

По спине прошел лютый холод; Шеф содрогнулся. Вот-вот раздастся рев, забренчит оружие, и не успеет его сердце ударить десять раз, как он окажется у колоды, под занесенным ножом.

Из строя медленно вышел тучный бородач, одетый в кожу. Его ручища была обмотана белой тряпкой, сквозь которую проступила темная кровь.

– Я Бранд. Меня знают многие.

Грянул подтверждающий рев.

– Я скажу две вещи. Во-первых, где ты взял эту девушку, Ивар? Или как она очутилась у Сигварда? Если Сигвард похитил ее, а этот малый вернул, что в этом плохого? Ты должен был убить его, когда он пытался завладеть ею. Но раз ты этого не сделал, теперь слишком поздно взывать о мести. И второе, Ивар. Когда на тебя надвинулись воины Ятмунда, я пошел к тебе на помощь – я, Бранд, славный среди воинов Холугаланда. Я двадцать лет сражался в первых рядах. Кто посмеет сказать, что я отступил, когда дрались копьеносцы? Вот она, рана, которую я получил, когда тебя ранили самого. Ответь, солгу ли я, если скажу, что английский король, который со своими людьми пустился в бегство, как только бой подошел к концу, наткнулся на тебя? Ты был ранен и не владел мечом. Твои люди были мертвы, а у меня работала только левая рука, и рядом не было никого. Кто, как не этот юноша, заслонил тебя? У него был меч, и он сдерживал врагов, пока мы с Арнкетилем и его отрядом не захватили короля. Скажи, Арнкентиль, неужели я лгу?

С другого края площадки донеслось:

– Так и было, Бранд. Я видел Ивара, видел англичан, видел мальчишку. Думал, что в суматохе его убили, и сожалел. Он держался отважно.

– Итак, Ивар, расплата за женщину отпадает. Обвинение в измене не может быть правдой. Ты обязан ему жизнью. Не знаю, что у него с Ятмундом, но скажу: если он ловок в похищении девок, то для него найдется место в моей команде. Нам требуется пополнение. А коли ты, Ивар, не можешь уберечь своих женщин, при чем тут армия?

Шеф увидел, как Ивар шагнул к Бранду, прожигая его взглядом и по-змеиному облизывая губы бледным языком.

В толпе проснулся интерес, и гул уже не казался враждебным. Воины Великой армии любили поразвлечься, а тут наметилось нечто занятное.

Бранд не стронулся с места, но выразительно засунул левую руку под ремень, рядом с рукоятью широкого меча. Когда Ивар приблизился на три шага, бородач воздел перевязанную кисть, чтобы было видно толпе.

– Когда твоя рука заживет, я припомню тебе эти слова, Бранд, – пообещал Ивар.

– Я напомню тебе об этом, когда срастется твое плечо.

Позади них заговорил холодным, как айсберг, голосом Сигурд Рагнарссон, Змеиный Глаз:

– У армии есть дела поважнее, чем болтовня о мальчишках. Так говорю я. Мой брат Ивар лишился женщины и должен сам добиться возмещения ущерба. В уплату за свою жизнь он мог бы сохранить юнцу его собственную и не калечить его насмерть. Но этот малый пришел в лагерь как один из наших. Когда на нас напали, он повел себя не по-товарищески, а подумал прежде всего о своей выгоде. Прежде чем он войдет в команду Убийцы-Бранда, следует его проучить. Руку отнять нельзя, без нее он не сможет сражаться. И не яйцо, потому что о краже женщины речь не идет. Но армия заберет глаз.

Шеф устоял с великим трудом, услышав пока еще нестройные согласные крики.

– Не оба глаза. Один. Что скажет армия?

Рев одобрения. Клацанье оружия. Руки, волокущие Шефа не к колоде, а в противоположный угол. Люди, которые расступаются, толкаются, чтобы лучше лицезреть действо. Жаровня с тлеющими углями и Торвин, раздувающий меха.

Со скамьи поднялся бледный от переживаний Хунд.

– Держись, – прошептал он по-английски, когда мужи поставили Шефа на колени и заставили запрокинуть голову.

Шеф смутно осознал, что сильные руки, сжимавшие его голову как тиски, принадлежат Торвину. Он попытался вырваться, крикнуть, обвинить в предательстве. В рот затолкали тряпку, оттеснив язык от зубов. Игла, раскаленная добела, все ближе и ближе; палец оттянул веко, а Шеф еще пытается взвыть, отвести голову, зажмурить глаза.

Неумолимая хватка. Остается лишь горячее острие, неуклонно приближающееся к правому глазу. Дикая боль, и вот мозг до последних пределов заполняется белым огнем, который расходится от глазного яблока; по лицу текут слезы и кровь. И все это под смутное шипение горячей стали, погруженной в бадью.

* * *

Он висел в воздухе. Глаз был пронзен гвоздем, и жгучая боль понуждала гримасничать и напрягать шею, чтобы ослабить ее. Но боль не проходила и не уменьшалась, она была постоянной. И все же казалось, что это не важно. Рассудок не пострадал, он продолжал размышлять, не отвлекаясь от мучительных ощущений.

Уцелел и второй глаз. Он все время оставался открытым, ни разу даже не моргнув. Неведомо из каких миров он созерцал бескрайнюю панораму. Шеф находился высоко, очень высоко. Под ним лежали горы, равнины, реки, а по морям были рассеяны мелкие скопления цветастых парусов – флот викингов. На равнинах клубилась пыль: это маршировали огромные армии, там шла непрекращающаяся война между христианскими королями Европы и степными кочевниками-язычниками.

Он чувствовал, что если определенным образом прищурить глаза – единственный глаз, – то можно сосредоточиться на чем угодно, читать по губам командиров и всадников, воспринимать слова греческого императора или татарского хана в тот самый миг, когда они произносились.

Он осознал, что между ним и нижним миром парили огромные птицы, ни разу не ударившие крылом, лишь чуть подрагивали перья. Две пролетели вблизи, глядя яркими желтыми бусинами умных глаз. Их блестящие перья были черны, а грозные клювы – замараны: во́роны. Вороны, явившиеся выклевать глаза у повешенных. Он смотрел на них не мигая, как и они на него; они поспешно легли на крыло и отлетели прочь.

Гвоздь, засевший в глазу. Это что же, только он и держит на высоте? Похоже, так и есть. Но чем объяснить, что Шеф при этом жив? С гвоздем, забитым в дерево через череп и мозг? Прижатый к коре, он ощущал биение сока, устойчивый ток жидкости от невообразимо глубоких корней к далеким – человеку нипочем не добраться – ветвям.

Глаз снова пронзила боль, и Шеф скорчился; его руки по-прежнему висели, как у покойника. Вернулись вороны – любопытные, жадные, трусливые, хитрые, дожидающиеся малейшего признака слабости. Они устремились к человеку, хлопая крыльями; внезапно подлетели и тяжело приземлились на плечи. Однако он знал, что сейчас не нужно бояться клювов. Птицы льнут к нему в поисках защиты. Король на подходе.

Перед Шефом вдруг появилась человеческая фигура, вознеслась над земной поверхностью, от которой он отвел взор. Подлинное чудовище: обнаженное, с кровоточащими чреслами, с искаженным страшной мукой лицом. Разъятая спина вздыбилась, как вороновы крылья; грудная клетка съежилась и втянулась, с сосков свисало что-то губчатое. В руке это существо держало собственный хребет.

На миг они зависли лицом к лицу. Шеф сообразил, что существо узнало его. Узнало – и прониклось жалостью. Но оно направлялось за пределы девяти миров, чтобы исполнить какое-то новое предназначение, и вряд ли кто-нибудь мог последовать за ним. Почерневший рот дрогнул.

– Помни, – изрек несчастный. – Помни стих, которому я тебя научил.

* * *

Боль в глазу усилилась вдвое, и Шеф истошно крикнул и дернулся на своем гвозде, в путах, не позволявших ему шевельнуться, – мягких, заботливых, неподвижных руках. Он открыл глаз и увидел не девять миров, что лицезрел миг назад с огромного ясеня, а лицо Хунда, который держал иглу. Шеф снова взвыл, вскинул руку, и та подчинилась, с отчаянной силой вцепившись Хунду в плечо.

– Тише, тише, – сказал Хунд. – Все позади. Никто тебя не тронет. Теперь ты карл и зачислен в войско, в команду Бранда из Холугаланда, а прошлое забыто.

– Но я должен вспомнить! – воскликнул Шеф.

– Вспомнить что?

Оба глаза наполнились влагой – здоровый и пустая глазница.

– Я не помню, – прошептал Шеф. – Я забыл слова короля.

Книга 2

Карл

Глава 1

Тракт тянулся по плоской, хорошо осушенной земле на много миль, уходя от хамберских болот и пересекая южную половину обширной Йоркской равнины. Но Великая армия все равно продвигалась с трудом, ибо насчитывала восемь тысяч воинов, столько же лошадей, а еще были сотни обозников: ездовых, шлюх, торговцев да рабов на продажу. После них даже знаменитые каменные дороги римлян превращались в топкие тропы, где лошади по брюхо проваливались в грязь. Что до обычных английских тропинок и дорог, по которым гуртовщики перегоняли скот, то на их месте оставалось настоящее болото.

Бранд, славный из мужей Холугаланда, поднял забинтованную руку, и его отряд – длинная сотня и еще пятеро, три корабельные команды – ослабил поводья. Замыкающие – самые плохие воины в армии – немедленно обернулись и всмотрелись в серую влажную хморь, которую уже покидал свет осеннего дня.

Двое, что ехали в авангарде, разглядывали то, что открывалось впереди: вконец размытую дорогу шириной в четыре маховые сажени, которая сворачивала, должно быть, к очередной речушке. В нескольких сотнях ярдов опять начиналась возвышенность с неогороженным трактом. Но в промежутке, вдоль русла, тянулся густой лес, где мощные дубы и каштаны, подступившие к самой обочине, шумели на крепчающем ветру бурой листвой.

– Что думаешь, юный воевода? – осведомился Бранд, сграбастав бороду здоровой рукой. – Ты видишь одним глазом дальше, чем большинство – двумя.

– Колчерукий, я и половиной глаза вижу, – парировал Шеф, – что конский навоз на обочине уже не дымится. Основное войско уходит. Мы слишком медленно ползем. У йоркширцев полно времени, чтобы зайти и сзади, и спереди.

– И как бы ты поступил, малолетний обидчик Ивара?

– Я бы перестроился правее и дальше так и ехал. Они, возможно, ждут, что мы подадимся влево, щитами к деревьям, за которыми может быть засада. Едем к ручью. Когда доберемся – трубить во все рога и мчаться, как на приступ. Если там никого нет, мы будем выглядеть глупо. Если засада, то мы ее снесем. В любом случае надо пошевеливаться.

Бранд с некоторым раздражением покачал массивной головой:

– Ты, малый, не дурак. Правильный ответ. Но это ответ слуги твоего одноглазого покровителя Одина, Предателя Воинов, а не карла Великой армии. Наша задача – подбирать отставших, чтобы никто не угодил в руки англичан. Змеиному Глазу плевать, что в лагерь каждое утро бросают головы. Зато обеспокоены люди. Они считают, что важен каждый из них – плохо, когда кого-то убивают случайно, а не в бою. Если сойдем с дороги, то можем иного и потерять, а его товарищи потом обязательно хватятся и спросят. Придется рискнуть – будем ехать, как ехали.

Шеф кивнул, снял со спины щит, продел руку под ремень и стиснул рукоять за умбоном. Сзади донесся шорох и лязг: сто двадцать пять человек взяли оружие на изготовку и тронули коней. Шеф понимал, что Бранд натаскивает его и приучает мыслить, как подобает вождю. Он не огорчился из-за отвергнутого совета.

Но в глубине души он боролся с мыслью, что эти мудрые мужи, эти великие и опытные воины ошибаются – и славный Бранд, и Ивар Бескостный, и даже непревзойденный Змеиный Глаз. Они поступают неправильно. Эта неправильность сокрушила не только крохотную Восточную Англию, но и все королевства, против которых выступили норманны.

Однако Шеф, бывший некогда трэллом, прикончивший двух человек и ни разу не стоявший на линии боя дольше десяти ударов сердца, все равно был уверен, что лучше знает, как выстроить армию.

Открылось ли это в видениях? Было ли это знание, как постоянно намекал ему Бранд, послано из Валгаллы Богом Отцом, Изменником Одином, Богом Повешенных, Предателем Воинов?

«Какой бы ни была причина, – подумал Шеф, – будь я воеводой, то устраивал бы привал по шесть раз на дню и трубил, чтобы на флангах и в тылу знали, где я нахожусь. И с места бы не сошел, пока не услышал бы ответный зов».

Еще лучше, если бы каждый знал точное время, когда прозвучит труба. «Но как это сделать, если нам не видно друг друга? Откуда черные монахи в монастырях знают, когда служить службу?»

Шеф размышлял об этом, пока ехал среди деревьев. На тропу уже ложились тени. Все эти дни юношу одолевали разнообразные идеи, мысли о трудностях, которые казались неразрешимыми в его эпоху. Так и чесались руки вновь взяться за молот и поработать у горна. Казалось, он скорее выкует решение на наковальне, чем выносит его в голове.

Впереди на дороге стоял человек. Услышав топот копыт, он обернулся и опустил меч, когда узнал ехавших.

– Я Стуф, – назвался он. – Из отряда Хумли, что из Рибе.

Бранд кивнул. Мелкий отряд данов, не очень дисциплинированный. Из тех, где боец пропадет, и никто не спросит, куда он делся, пока не будет слишком поздно.

– Мой конь охромел, и я отстал. Потом решил отпустить его и идти пешком.

Бранд снова кивнул:

– У нас есть свободные лошади. Я выделю тебе одну, обойдется в серебряную марку.

Стуф открыл было рот, желая воспротивиться и приступить к привычному для лошадников торгу, но Бранд уже махнул своим людям, чтобы трогались. Пеший воин схватил за поводья лошадь, которую вел всадник.

– Ты дорого просишь, – упрекнул он. – Но спорить, пожалуй, не время. Я чую, что англичане рядом.

При этих словах Шеф краем глаза уловил какое-то движение. Шевельнулась ветка. Нет, целое дерево согнулось в красивую дугу, и вдруг показались веревки – привязанные к верхушке, они натянулись. В следующий миг ожил весь лес по левую сторону дороги.

Шеф вскинул щит. Глухой удар, и стрела пробила мягкую липовую древесину в каком-то дюйме от его кисти. Позади раздались крики, лошади начали пятиться и лягаться. Он уже соскочил со своей и присел, прячась за ее корпусом от засады. Его сознание молниеносно отметило десяток обстоятельств, сработав намного быстрее всяких слов.

Дерево подрублено уже после того, как проехала Великая армия. Арьергард отстал еще больше, чем казалось Шефу и Бранду. Противник атаковал слева с намерением оттеснить норманнов в лес. Дорога перекрыта: спереди – поваленным деревом, сзади – мятущейся толпой лошадей и людей.

Делай то, чего от тебя не ждут!

Шеф обежал лошадь, прикрылся щитом и бросился с копьем наготове прямо на крутой откос, тянувшийся слева от дороги. Прыжок, второй, третий, и без задержек, чтобы не увязнуть в топкой земле. Вот и сделанный наспех завал из веток, откуда на него уставилось лицо англичанина, который нащупывал в колчане стрелу. Шеф ударил горизонтально, на уровне паха, и лицо исказилось в муке; человек скорчился и опрокинулся. Шеф провернул копье, высвободил рывком, дотянулся до раненого, толчком опрокинул на завал. Затем вонзил копье в землю, опираясь на него, перелетел через тело и ветки, мгновенно развернулся и принялся направо и налево разить неприятеля.

Он вдруг осознал, что горло саднит от крика. В унисон ревел голос куда более зычный: Бранд, оставшийся на дороге и не способный толком драться из-за раны, гнал растерянных викингов на откос, в проделанную юношей брешь.

Вмиг рядом оказалось с десяток врагов, и он, отбиваясь, неистово тыкал копьем во все стороны. Затем в его спину врезался локоть. Шефа бросило вперед, и отовсюду посыпались люди в кольчугах, а англичане торопливо попятились, а затем и вовсе обратились в бегство.

Керлы, сообразил Шеф. Кожаные джеркины, охотничьи луки и секачи. Эти люди привыкли травить вепря, а не сражаться. Если бы викинги оправдали их расчет и углубились в лес, то угодили бы в ямы и сети, где и остались бы барахтаться, пока не пригвоздят копьем. Но эти англичане не умеют держать позицию и обмениваться ударами поверх липовых щитов.

Понятно, что бессмысленно преследовать их в родном лесу. Викинги прилежно зарезали и зарубили тех немногих, кого удалось схватить, дабы никто не выжил и не смог похвастаться нынешней схваткой.

Тяжелая рука хлопнула Шефа по спине.

– Ты правильно сделал, парень. В засаде нельзя стоять столбом. Либо убегай, либо бросайся прямо на врага. Но откуда ты это знаешь? Может быть, Торвин не ошибается насчет тебя?

Бранд сжал висевший на груди молот и снова начал раздавать приказы. Он велел своим людям поскорее обойти поваленное дерево, снял с убитых и покалеченных лошадей упряжь да наскоро осмотрел человек десять-двенадцать, пострадавших в бою.

– С такого расстояния, – произнес он, – эти короткие луки пробивают кольчугу, но и только. Меж ребер или в брюхо стрела уже не войдет. Никто еще не выигрывал битву луками и стрелами.

В последних лучах осеннего дня колонна пересекла речку и стала подниматься на холм, оставив позади лес.

Впереди на дороге лежал какой-то предмет. И не один. Когда викинги подъехали ближе, Шеф узнал воинов Великой армии, отставших, как Стуф. Их было двое, одетых в грубое сукно бывалых участников долгих походов. И было что-то еще, что-то страшное, уже знакомое…

Шеф с тем же потрясением, что испытал в Эмнете, понял: люди слишком малы. Руки отрублены по локоть, ноги – по колено; вонь же горелой плоти объясняет, почему они выжили. Да, они все еще жили. Один, когда приблизились всадники, приподнял голову и всмотрелся в ошеломленные и гневные лица.

– Берси, – произнес он. – Из команды Лысого Скули. Fraendir, vinir[17], – взмолился он, – друзья, сделайте, что должны! Дайте нам умереть воинами.

Побледневший Бранд соскочил с лошади и левой рукой извлек кинжал. Другой, перебинтованной, он сочувственно погладил калеку по щеке. Затем прижал к земле его голову и с силой воткнул клинок ниже уха. То же самое проделал со вторым норманном, которому посчастливилось лишиться чувств.

– Уберите их с дороги, – распорядился он, – и едем дальше. Хеймнары, – добавил он, обратившись к Шефу. – Хотел бы я знать, у кого англичане этому научились.

Шеф не ответил. Далеко впереди на небольшой возвышенности виднелись желтые каменные стены теснящихся домов, едва различимые в косых, почти горизонтальных лучах солнца, что проникали меж облаков. По земле стелился дым тысячи очагов. Юноша уже видел эту картину.

– Эофорвик, – произнес он.

– Йоврвик, – повторил ближайший викинг, не совладав с чуждыми согласными и дифтонгом.

– Да чтоб ему провалиться, – сказал Бранд. – Зови просто Йорком.

* * *

С наступлением темноты люди, стоявшие на городской стене, видели бессчетные мерцавшие точки. То были костры Великой армии. Наблюдатели находились на круглом бастионе в юго-восточном углу внушительной и старой квадратной римской крепости, где раньше, северянам на страх, размещался Шестой легион. Позади громоздился монастырь Святого Петра – настоящая крепость, занимавшая триста двадцать акров и некогда слывшая самой известной и просвещенной обителью северного мира. В этих стенах также располагались королевские палаты, сотня домов для вельмож и тесно составленные казармы их танов, военных слуг и наемников. А кроме них – опора власти: кузницы, арсеналы, оружейные лавки, сыромятни. Снаружи на реке Уз раскинулся город с его складами и пристанями. Но им можно было пожертвовать. Значение имело лишь то, что находилось за стенами – старыми крепостными и той, что окружала монастырь Святой Марии за рекой, на месте римской колонии; там селились отставные легионеры и, по своему обыкновению, выстраивали стены для защиты от гнева местного населения.

Король Элла угрюмо смотрел на бесчисленные костры, прикрываемый дюжим Катредом, начальником его охраны. Рядом стоял архиепископ Йоркский Вульфхер, неизменно одетый в белое и пурпур, а подле него чернел силуэт архидиакона Эркенберта.

– Их не пришлось долго ждать, – сказал Элла. – Я думал, они увязнут в болотах Хамбера, но им удалось проскользнуть. Я надеялся, что у них кончатся припасы, но непохоже, что они голодают.

Он мог бы помянуть и свой расчет на то, что врагов остановит Эдмунд и восточные англы, – приходило немало слухов об их отчаянном налете. Но эта мысль повергла Эллу в дрожь. Все истории заканчивались описанием страшной казни короля. И Элла знал с того момента, как викинги объявились в Англии, что для него Рагнарссоны припасли нечто худшее. Восемь тысяч человек, сидящие у походных костров, явились по его душу. Если Элла сбежит, они пустятся в погоню. Если спрячется, они назначат награду за его труп. У Вульфгара и даже у Катреда есть надежда пережить поражение. Элла же знает, что должен либо победить Великую армию, либо умереть.

– У них большие потери! – заявил архидиакон Эркенберт. – Против них выступили даже крестьяне – задерживают продвижение армии, отрезают обозы и истребляют продовольственные отряды. Викинги, должно быть, уже потеряли сотни человек, а то и тысячи. Все наши подданные встают на защиту страны.

– Это верно, – согласился Катред. – Но ты знаешь, кому мы этим обязаны.

Группа дружно повернулась к диковинному сооружению, стоявшему в нескольких ярдах. Оно смахивало на носилки и представляло собой узкий короб, благодаря длинным ручкам имевший сходство с носилками. Между одной парой ручек установили два колеса на оси – можно было катить. В коробе лежал человеческий обрубок.

Сейчас короб поставили прямо, и калека мог, как все, смотреть через бойницу. Бо́льшая часть его веса приходилась на широкую лямку, которая охватывала грудь и уходила под мышки. Обитый мягким валик между ногами служил дополнительной опорой. Вульфгар старался держаться на забинтованных культях.

– Я служу предостережением, – громыхнул густой бас, который жутко было слышать от такого коротышки. – Когда-нибудь послужу и отмщением – за все, что сделали со мной язычники.

Остальные промолчали. Они знали, сколько шума наделал изувеченный тан восточных англов, и помнили его почти триумфальное путешествие, когда он, опережая армию, останавливался во всех деревнях подряд и рассказывал керлам об участи, которую уготовили враги им и их женщинам.

– Что толку от этих стычек? – уныло спросил король Элла.

Катред наморщил лицо, подсчитывая:

– Не задержали. Перебили мало. Заставили их сплотиться. Может быть, даже закалили. Их все равно восемь тысяч.

– Мы можем собрать в округе половину от этого числа, – возразил архидиакон Эркенберт. – Мы не восточные англы. В самом Эофорвике живет две тысячи пригодных к ратному делу мужчин. И мы сильны поддержкой небесного воинства.

– Вряд ли нам этого хватит, – медленно проговорил Катред. – Даже если нас будет три к двум, это только выглядит красиво. В бою на равнине получится один к одному. У нас есть воины, ничуть не уступающие викингам, но их мало. Если выйдем за стены, обязательно проиграем.

– Значит, не выступим?

– Будем держать оборону. Им придется лезть на стены.

– Они разорят наши владения! – возопил Эркенберт. – Вырежут скот, заберут в полон молодежь, вырубят фруктовые сады! Сожгут урожай! Хуже того, до Михайлова дня не будет никакого оброка с церковных земель. Никто еще не заплатил. Деревенские и так прячут деньги в чулках и кубышках, а если увидят, что власть прячется за стеной и не защищает их от грабителей, согласятся ли они платить? – Он театрально простер руки. – Случится неслыханное бедствие! Все Божьи обители в Нортумбрии разорятся, и слугам Господа придется голодать!

– Не проголодаются, если лишатся годовой ренты, – проворчал Катред. – Из прошлогодней сколько вы припрятали в монастыре?

– Есть другой выход, – произнес Элла. – Мы можем заключить с Рагнарссонами мир. Предложим дань, скажем, это вира за их отца. Выкуп должен быть крупным, чтобы они соблазнились. На каждого викинга в Нортумбрии приходится десять дворов. Десять крестьянских хозяйств в состоянии откупиться от карла. Десять танских хозяйств могут откупиться от одного знатного. Может, кто-то и не захочет, но, если сделаем предложение публично, нас поддержит большинство и заткнет несогласных. Будем просить перемирия на год. Они непременно вернутся, но за этот год мы натаскаем всех, кто способен держать оружие, и они выстоят хоть против Ивара Бескостного, хоть против самого дьявола. Тогда, пожалуй, и выйдет три к двум – как думаешь, Катред? Да если и один к одному, все равно у нас будут шансы на победу.

Здоровяк озадаченно крякнул:

– Смело сказано, повелитель, и замысел недурен. Мне по душе. Вот только… – Он распустил поясной кошель и вытряхнул содержимое на ладонь. – Посмотри на эту дрянь. Я продал коня, когда был на юге, и получил лишь несколько приличных серебряных пенни. Остальное – подделка со здешнего архиепископского монетного двора; в основном свинец, если не медь. Не знаю, куда подевалось серебро, у нас его прежде было полно. В последние двадцать лет по всему северу его все меньше и меньше. У нас-то архиепископские деньги в ходу, но южане их не берут, и приходится расплачиваться товарами. Неприятельская армия эти деньги не примет, уж будь уверен. А медовыми сотами да зерном от нее не откупишься.

– Надо найти то, что придется по нраву викингам, – сказал Элла. – У Церкви должны быть запасы золота и серебра…

– Хочешь умаслить викингов церковными сокровищами? – задохнулся от возмущения Эркенберт. – Вместо того, чтобы двинуться на них ратью, как велит христианский долг? Твои слова кощунственны, губительны для Церкви! Когда крестьянин крадет серебряную тарелку из малейшей Божьей обители, с него спускают шкуру и приколачивают к церковным воротам! А то, что предлагаешь ты, в тысячу раз хуже.

– Лишь помышляя об этом, ты уже подвергаешь опасности свою бессмертную душу! – пылко добавил архиепископ.

Эркенберт прошипел, как гадюка:

– Не для того мы сделали тебя королем…

И снова загремел голос хеймнара Вульфгара:

– Вы что, позабыли, с кем имеете дело?! Это не люди, а исчадия ада – все до единого. С ними не договориться. Мы не можем терпеть их присутствие месяцами, необходимо уничтожить… – На бледных губах показалась пена, и Вульфгар приподнял плечо, чтобы стереть ее, но тут же бессильно уронил культю. – Язычники не люди, господин мой король. У них нет души.

«Полгода назад, – подумал Элла, – я повел бы войска Нортумбрии в бой. Они ждут такого приказа. Если я распоряжусь иначе, во мне разочаруются. Никто не пойдет за трусом. Эркенберт сказал понятнее некуда: если я не сражусь, попы вернут на трон простофилю Озберта, он все еще прячется где-то на севере. Этот благородный дурак покорно отправится воевать. Но Эдмунд показал, что бывает, когда сражаешься на ровной местности, пусть даже застал противника врасплох. Я проиграю, воюя на прежний манер. Никаких сомнений, что мы потерпим поражение, а я погибну. Надо предпринять что-то другое. То, с чем согласится Эркенберт. Но он не пойдет на открытую уплату дани».

Элла заговорил с внезапной решимостью и королевской властностью:

– Мы постараемся выдержать осаду и измотать противника. Катред, проверь укрепления и запасы продовольствия, избавься от бесполезных ртов. Господин архиепископ, я слышал, в твоей библиотеке есть ученые римские книги и там рассказывается о военном деле, особенно насчет осады. Взгляни, не помогут ли они справиться с викингами.

Он ушел со стены, сопровождаемый Катредом и вельможами помельче. Двое крепких трэллов унесли по каменной лестнице носилки с Вульфгаром.

– Тан восточных англов прав, – шепнул своему архиепископу Эркенберт. – Мы должны прогнать язычников, пока они не лишили нас ренты и не испортили наших трэллов, а то и ноблей. Я знаю, что некоторые соблазнятся и вообразят, будто обойдутся без нас.

– Поищи Вегеция, – ответил Вульфхер. – Книга называется «De re militari». Не знал, что наш повелитель настолько учен.

* * *

– Он в кузнице уже четыре дня, – заметил Бранд.

Небольшая компания – он сам, а также Торвин, Хунд и Ингульф, учитель Хунда, – стояла в нескольких шагах от пламеневшего горна. Викинги нашли эту кузницу, полную угля, в деревушке Осбалдвик, в нескольких милях от Йорка. Шеф немедленно завладел ею и потребовал срочно предоставить ему людей, железо и топливо. Четверо смотрели на него через распахнутые настежь двери.

– Четыре дня, – повторил Бранд. – Он почти не ел. И не спал, пока люди не возмутились: пусть-де он сам не ложится, но им-то надо. Заставили его прекратить ковку на несколько ночных часов.

– Не сказать, чтобы это сильно ему повредило, – заметил Хунд.

Действительно: его друг, в котором он все еще видел мальчика, отрока, разительно переменился за лето. Он не был широк в кости и этим не отвечал суровым стандартам Великой армии, где преобладал рослый народ. Но не было у юноши и малой толики лишней плоти.

Шеф разделся до пояса, несмотря на обычный для английского октября резкий ветер. Когда он ходил вокруг горна, выковывая что-то мелкое и сложное, и брал раскаленный металл клещами, отрывисто наказывая помощнику-англичанину с железным ошейником, чтобы посильнее раздувал мехи, его мускулы перекатывались под кожей, как шары. Рывок, в бадье шипит металл, из огня извлекается очередная болванка. В багровом свете он казался не человеком, а древней бронзовой статуей.

За тем исключением, что он не обладал красотой античной статуи. Пустая правая глазница казалась гнилостной впадиной даже в тусклом свете горна. На спине отчетливо виднелись рубцы от порки. Многие в армии носили позорные отметины трэлла, но немногие решались выставлять их напоказ.

– Телесного вреда, возможно, нет, – ответил Торвин, – но за рассудок не ручаюсь. Знаешь, что сказано в «Песни о Вёлунде»? «Сидит он, не спит он, все молотом бьет – скоро скует он для Нидуда ковы»[18]. Не знаю, что за мудреную штуковину задумал наш друг – или тот, для кого он ее делает. Я надеюсь, что Шефу повезет больше, чем Вёлунду, и он преуспеет в своих сокровенных чаяниях.

– Чем же он занимался четыре дня? – сменил тему Ингульф.

– Начал вот с этого. – Торвин поднял шлем.

Шлем выглядел диковинно. Он был слишком велик и имел форму луковицы, как голова огромного насекомого. Вокруг шел обод, заточенный спереди до бритвенной остроты. Защитная планка для носа переходила в решетку, прикрывавшую щеки. Сзади раструбом расширялась металлическая пластина, защищавшая шею.

Самой удивительной оказалась изнанка – кожаная подкладка, крепившаяся ремешками. Если надеть такой шлем, то подкладка плотно обхватит голову, но металл ее не коснется. Вся конструкция удерживалась на месте широким ремнем с застежкой.

– В жизни не видел ничего подобного, – сказал Бранд. – Если ударить по металлу, то череп останется цел. Но лучше, конечно, без этого обойтись.

Пока они разговаривали, грохот в кузнице стих и стало видно, как Шеф старательно соединяет мелкие фрагменты. И вот он подошел – весь в поту, улыбаясь до ушей.

Бранд повысил голос:

– Я тут толкую, о юный побудчик-воинов-раньше-времени, что если избегать ударов, то и шлем не нужен. А это что у тебя такое, во имя Тора?

Шеф снова осклабился и взял с наковальни странного вида оружие.

Четверо всмотрелись, а он положил изделие тем местом, где дерево соединялось с металлом, на кисть руки и чуть покачал.

– И что это будет? – осведомился Торвин. – Копье-секач? Или топор на пике?

– Бородовидный топор, как у смердов-пахарей? – предположил Бранд. – Не вижу в нем проку.

Шеф взял Бранда за перевязанную руку и осторожно закатал рукав. Затем приложил рядом собственное предплечье.

– Хороший из меня мечник? – спросил он.

– Плохой. Не обучен. Имеются кое-какие способности.

– А если меня натаскают, то разве я справлюсь с таким, как ты? Да никогда. Полюбуйся на наши руки. Во сколько раз твоя будет толще – в полтора? А то и в два? И ведь я не из слабых. Но иначе сложен, а ты настоящий мечник, и даже больше – топорник. Ты размахиваешь оружием, как мальчишка, который сшибает палкой репьи. Мне это не по силам. Сойдись я в бою с воином вроде тебя… А это когда-нибудь случится. Может быть, этим воином окажется Мёрдох. Или кто-нибудь хуже.

Все слушавшие молча кивнули.

– Вот я и решил уравнять возможности. Смотри, как получается… – Шеф начал медленно вращать оружием. – Можно сделать выпад. Можно рубить с плеча. Можно ударить слева без разворота. Я могу перехватить топор под лезвием и садануть древком. Могу отразить удар с любой стороны. Могу держать двумя руками. Мне не нужен щит. А главное, если бить такой штуковиной, даже у меня получится не хуже, чем у Бранда, и мало кто выживет.

– Но руки-то открыты, – заметил Бранд.

Шеф подал знак, и англичанин нервно засуетился в кузнице. Он принес еще два металлических предмета. Юноша передал их товарищам.

Это были латные рукавицы с кожей на ладонях и кожаной подбивкой, с длинными металлическими раструбами до половины предплечья. Но самое удивительное открылось после, когда мужчины присмотрелись. Металлические части были подвижны. На каждом пальце было пять пластин, скрепленных между собой маленькими заклепками. Пластины побольше прикрывали костяшки и тыл кисти, но тоже смещались.

Шеф надел рукавицы и медленно сжал кулаки, потом сомкнул и разомкнул пальцы на древке оружия.

– Похоже на чешую дракона Фафнира, – проговорил Торвин.

– Фафнира пырнули в брюхо, снизу. Надеюсь, меня будет труднее убить. – Шеф повернулся. – Я бы не управился вовремя без помощи Халфи. Он хороший кожевенник – правда, медлит с мехами.

Шеф знаком велел англичанину встать на колени и начал спиливать ошейник.

– Вы скажете, что бесполезно расковывать раба, все равно моментально изловят и опять закуют. Но я, как стемнеет, выведу Халфи за сторожевые костры, а его хозяин засел в Йорке. Если у парня есть хоть капля ума или везения, он убежит далеко и больше не попадется.

Англичанин поднял глаза, когда Шеф стал осторожно снимать с его горла ковкое железо.

– Вы же язычники, – опешил он. – Священник сказал, что вам неведома милость. Тану отрубили руки и ноги – я сам его видел! Как же вы можете отпустить человека, которого держали в рабстве служители Христа?

Шеф заставил Халфи подняться на ноги. До этого юноша говорил по-норвежски, но сейчас ответил по-английски:

– Люди, которые искалечили тана, поступили плохо. Но я помолчу о христианах и язычниках, скажу лишь, что злые люди есть везде. А тебе посоветую вот что. Если не знаешь, кому довериться, попробуй обратиться к человеку с амулетом…

Он указал на четырех мужчин, которые, слушая его речь, молча приподняли свои серебряные фигурки: Бранд и Торвин – молоты, Ингульф и Хунд – молодильные яблоки Идун.

– Амулеты бывают разные. У Ньёрда – лодка, у Тора – молот, у Фрейра – уд. Я не обещаю, что тебе помогут. Но с тобой будут обращаться как с человеком, а не как с лошадью или телкой.

– У тебя нет амулета, – заметил Халфи.

– Я не знаю, какой носить.

Вокруг будничный гул лагеря перерастал в гам по мере того, как распространялись новости, и воины переходили на крик, общаясь друг с другом. Собравшиеся в кузнице обратили взоры на человека из команды Бранда, который явился с широкой улыбкой в нечесанной бороде.

– Снимаемся! – воскликнул он. – Ярлы, Рагнарссоны и Змеиный Глаз устали выслушивать дозорных, ломать голову и чесать задницу. Завтра идем на приступ! Берегитесь, бабы и девки!

Шеф мрачно посмотрел на воина, не находя в его словах ничего смешного.

– Мою девушку звали Годивой, – сказал он. – Это означает «Божий дар». – Он надел латные рукавицы и взмахнул алебардой. – Я назову эту штуку «Возмездием трэлла», платой раба, – задумчиво проговорил юноша. – Настанет день, когда она отомстит за Годиву. И за других девушек.

Глава 2

Когда забрезжило серое утро, Великая армия уже пробиралась узкими улочками в застроенное лачугами предместье Йорка. Все три главных моста через Уз находились под прикрытием стен старой колонии, расположенной на южном берегу реки, но это не смутило опытных корабелов и лесорубов, которых среди викингов хватало. Они снесли несколько хижин, а заодно и стоявшую на отшибе церковь; разжились крупными бревнами и перекинули через реку широкий мост рядом с собственным лагерем. Армия перешла на другой берег и устремилась, подобно селю, к желтым стенам цитадели в центре города. Никто не спешил и не выкрикивал команды. За исключением отрядов, которые остались охранять лагерь, восемь тысяч воинов сосредоточенно продвигались к своей цели.

Они с грохотом шествовали по улицам, и мелкие группы отделялись от общего строя, чтобы вышибить двери или выломать ставни. Шеф с трудом повернул голову, обремененную непривычной тяжестью шлема, и вопросительно посмотрел на Бранда, который мирно вышагивал рядом и разминал только что разбинтованную руку.

– Сплошное дурачье, – заметил Бранд. – Беженцы говорят, что король давно приказал очистить местность: мужчинам укрыться в крепости, всем остальным – уйти куда-нибудь в холмы. Но всегда найдутся умники, которые думают, что их беда не коснется.

В подтверждение его слов впереди поднялась суматоха: крики, женский визг, резкий удар. Перешагивая через обломки дверей, из дома вышли четверо. Они ухмылялись; в руках у них корчилась и билась чумазая молодая растрепа. Другие воины, поднимавшиеся на холм, остановились позубоскалить.

– Тости, ты не сможешь воевать! Силенок не останется! Охолони, после найдешь себе новую пышку.

Один из мужчин задрал девушке платье, поднял его над головой так, что получился мешок, не давший ей шевельнуть руками и заглушивший вопли. Двое других схватили ее за голые ноги и грубо их раздвинули. Настроение у шагавшей мимо орды переменилось. Люди останавливались посмотреть.

– Эй, Скакул! Там еще останется место, когда закончишь?

Руки Шефа, упрятанные в латные рукавицы, сомкнулись на древке «Возмездия трэлла», и он тоже повернулся к подвижному, шумному клубку человеческих тел. Бранд деликатно придержал его свой лапищей.

– Брось это, малец. Начнется драка, девку точно пришибут ненароком. Так всегда бывает – кто слаб, того валят первым. Пусть делают что хотят – может, потом и отпустят. Нас ждет бой, и вряд ли они задержатся.

Шеф нехотя отвел глаза и продолжил путь, стараясь не внимать звукам, доносившимся сзади и с других сторон. Ему пришла мысль, что город – как осенняя нива. Выглядит пустым, но с продвижением жнецов все меньше остается нетронутых колосьев. Все чаще попадаются на глаза жители – охваченные страхом и смятением, разбегающиеся кто куда от голосов и клинков.

«Зря они не послушались и не ушли, – подумал он. – Королю надо было проследить. Почему всюду бестолочи?»

Дома кончились, и перед викингами открылась усеянная щебнем пустошь, за которой ярдах в восьмидесяти высилась желтая стена римской постройки. Отряд Бранда вышел из проулка и увидел сновавших по стене людей. Сверху донеслись глумливые оклики. Короткий свист – и в саман ближайшей хижины впилась стрела. Прилетела еще одна, и викинг свирепо выругался, глядя на торчавшее из бедра древко. Бранд выдернул стрелу, осмотрел и швырнул через плечо.

– Ранен, Арндор?

– Только кожу пробила. Попади она выше дюймов на шесть, отлетела бы от куртки.

– Пустяк, – заключил Бранд. – И все же не пяльтесь на этих ребят, а то, чего доброго, глаз кому-нибудь вышибут.

Шеф тяжело пошел дальше, стараясь, как все, не обращать внимания на посвист и тюканье стрел.

– Тебе уже приходилось штурмовать стены? – спросил он.

Бранд остановился и то же самое велел сделать отряду. Он повернулся к стене и быстро присел на корточки.

– Такие большие – нет. Но сегодня мы просто исполним то, что нам поручено. Рагнарссоны говорят, что у них есть план и они возьмут город, если каждый займет свое место и ударит куда нужно. Поэтому мы будем ждать и наблюдать. Уж если кто-то и знает свое дело, так это они. Тебе известно, что их отец, старик Рагнар, пытался захватить франкский город? Это было лет двадцать назад. Город называется Париж. Так что Рагнарссоны с тех пор много думали о штурме каменных стен. Впрочем, это тебе не плюгавая крепостица в каком-нибудь Килкенни или Мите. Любопытно взглянуть, как парни управятся.

Шеф оперся на алебарду и огляделся. Перед ним возвышалась зубчатая каменная стена. Люди были распределены по ней беспорядочно, они больше не тратили стрелы на толпу, остановившуюся на краю пустыря, но были готовы воспрепятствовать ее малейшему продвижению.

«Удивительно, насколько мала дальность обстрела даже с высокой крепостной стены», – подумал Шеф.

Люди, стоявшие на высоте тридцати футов, были неуязвимы. Но при этом лучники ничего не могли поделать с противником, который расположился напротив. Находиться на расстоянии пятидесяти ярдов было опасно, на расстоянии десяти – верная смерть. Дистанция в восемьдесят ярдов позволяла стоять спокойно и без помех готовиться к бою.

Шеф присмотрелся к стене внимательнее. В двухстах ярдах слева она заканчивалась округлой башней, позволявшей вести обстрел по всей длине стены – по крайней мере, насколько достанут луки. Под башней бежал мутный Уз, а на другом берегу, сразу от уреза воды, поднимался частокол, который отгораживал от реки колонию – Мэристаун, как называли ее местные. Там тоже выстроились англичане, тревожно следившие за приготовлениями столь близких и совершенно недосягаемых варваров.

Армия, выстроившаяся в шеренги по шесть-восемь бойцов, ждала на пятистах ярдах земли перед стеной. Викинги толпились у выходов из улиц и переулков, и в воздухе клубился пар от их дыхания. Тусклый металл, грубая шерсть и кожа и лишь кое-где раскрашенные щиты. Воины хранили спокойствие, напоминая терпеливых батраков в ожидании хозяина.

Затем ярдах в пятидесяти-шестидесяти справа от Шефа, в самой середке войска, затрубили рога. Юноша запоздало сообразил, что ему следовало изучить ворота в центре стены. От них отходила широкая улица, которая хоть и терялась в грязи меж домов с покосившимися плетнями, но явно была главной дорогой на восток. Сами ворота оказались слишком новыми и массивными для римской работы. Их построили из выдержанных дубовых бревен, которые были не ниже башен, стоявших по бокам. Огромные железные петли казались вершиной творения английских кузнецов.

Однако ворота были не настолько прочны, как каменные стены. И вот к ним зашагали четверо – Рагнарссоны. Шеф выделил самого высокого, чуть ли не хрупкого в соседстве с могучими братьями. Ивар Бескостный был одет в алый плащ и травянисто-зеленые штаны; из доспехов – длинная кольчуга и посеребренный шлем; щит тоже отделан серебром.

Он остановился, махнул ближайшим соратникам и удостоился ответного рева. Рога затрубили вновь, и англичане ответили градом стрел, которые свистели, глухо вонзались в щиты, отлетали от кольчуг.

Теперь махнул Змеиный Глаз, и сотни людей – отборные воины Рагнарссонов – устремились вперед. Первая шеренга несла щиты, но не обычные круглые, а большие прямоугольные, которые прикрывали тело от шеи до щиколоток. Эти бойцы пробежали сквозь тучу стрел и перестроились в клин, нацеленный на ворота. Во второй и третьей шеренгах были лучники. Они тоже бегом переместились вперед, присели за щитами и принялись стрелять поверх. С обеих сторон появились потери, люди падали с пробитой головой или шеей. Шеф видел, как корчились иные присевшие, пытаясь выдернуть стрелу, которая на сей раз пронзила кольчугу и вошла глубоко в плоть. Из рядов викингов в тыл потянулась цепочка раненых.

Но задачей этой первой атаки было только расчистить зубчатую стену.

Из улочки поползло на приступ сосредоточенное там воинство, гордость Рагнарссонов. Шефу, который смотрел, как раздвигаются ряды, на миг померещился чудовищный вепрь. Ног не было видно. Имея двадцать футов в длину, это войско со всех сторон прикрылось тяжелыми щитами внахлест, а сверху громоздились другие.

Внутри прятался дубовый таран, подвешенный железными цепями к раме. Пятьдесят отборных силачей катили его на восьми колесах вдвое больше тележных. Спереди торчало железное рыло. По мере того как оно тяжко продвигалось вперед, воины с обеих сторон приходили в буйный восторг и присоединялись к процессии, не обращая внимания на английские стрелы. Рагнарссоны шли по бокам от тарана, маша своим бойцам, чтобы отступили и выстроились в подобие колонны.

Шеф мрачно взглянул на поток шафрановых накидок. Мёрдох тоже был там; его длинный меч еще сидел в ножнах, а сам он, как и все, размахивал руками и бранился.

– Вот, стало быть, каков их план, – проговорил Бранд, даже не потрудившись встать. – Таран проломит ворота, и мы войдем.

– А получится?

– Мы для того и сражаемся, чтобы выяснить.

Таран был уже в каких-то двадцати ярдах от цели. Он поравнялся с передовыми лучниками и резко ускорил ход, как только толкавшие увидели ворота через переднюю щель. На стене вдруг появились люди, и викинги-лучники подвергли их бешеному обстрелу. Англичане опустили луки, и со стены понеслись ответные горящие стрелы, с чавканьем впиваясь в деревянный таран.

– Не выйдет, – сказал Бранд. – Может, в других краях и получилось бы, но в Англии? После жатвы? Здешнее дерево надо целый день высушивать в твоей кузнице, чтобы занялось.

Пламя шипело и гасло. Таран приблизился к воротам, но разгоняться не перестал, пока не врезался. Наступила пауза: стенобитчики побросали веревки и взялись за ручки на самом таране. Все сооружение сдвинулось, как только воины отвели бревно на цепях; затем оно понеслось вперед, ускоренное сотней рук и собственной тяжестью. Ворота дрогнули.

Шеф заметил, что войско пришло в боевой кураж и даже Бранд уже на ногах. Все понемногу продвигались вперед. Он и сам переместился шагов на десять.

Крепость не отвечала; докучливый обстрел прекратился, так и не собрав свою дань.

Теперь внимание обеих сторон сосредоточилось на воротах. Викинги попятились, и массивная рама с бревном откатилась. И снова натиск, сопроводившийся ударом, заглушивший даже гул многотысячной орды. Опять вздрогнули массивные ворота.

Чем же заняты англичане? Если они позволят стенобитчикам продолжать, то створки вскоре развалятся и армия хлынет в крепость.

И вот над башнями по бокам от ворот показались головы бойцов, презревших град стрел и копий. Должно быть, там собрались изрядные силачи, – каждый держал по огромному камню. Валуны посыпались на щиты, уложенные над тараном внахлест. Промахнуться было нельзя. Щиты трещали и раскалывались. Но они были прочно закреплены на раме, образуя скаты, по которым и съезжали камни.

Шеф уже находился рядом со строем лучников; задние воины напирали с охапками подобранных стрел. Что там такое? В башнях появились канаты; люди, не досягаемые для стрел, натягивали их изо всех сил. Промелькнул кто-то из Рагнарссонов, – похоже, это был Убби, кричавший на воинов, которые ломились вперед. Он приказывал метать сулицы через стены, целя в предполагаемые скопления канатчиков. Ему подчинились немногие – копья были слишком ценны, чтобы бросать их вслепую.

Канаты трещали от напряжения.

Над воротами показался огромный цилиндр, медленно накатывавшийся на край. Это был обрезок каменной колонны римских времен. Если такая глыба рухнет с тридцатифутовой высоты, то никакая рама не выдержит.

Шеф передал «Возмездие трэлла» Бранду и помчался вперед, бессвязно крича. Закрытые щитами стенобитчики не знали о происходящем над их головами, но остальные видели все. Видели, но не знали, что делать.

Когда Шеф добежал до тарана, несколько человек уже отступили и сгрудились, призывая товарищей взяться за веревки и откатить раму в безопасное место. Другие звали на помощь Мёрдоха и его штурмовиков. Как только те обступили таран, английские лучники осыпали их градом стрел, теперь уже с убийственной дистанции.

Шеф отпихнул одного воина, другого и пролез к тарану сзади. Его моментально окутал туман, в котором смешались пот и пар от зловонного дыхания. Пятьдесят изнуренных героев задыхались и пребывали в смятении; одни уже схватились за волочильные веревки, другие отворачивались от качающегося массивного тарана.

– Нет! – гаркнул Шеф во все горло. – Снова беритесь за ручки!

На него тупо уставились, люди налегли на веревки.

– Не надо оттаскивать всю махину, отведите таран…

Шефа толкнули в спину, и он полетел вперед; сзади навалились другие тела; кто-то сунул ему в руку веревку.

– Тяни, бесполезный потэх[19], пока я тебе потроха не выпустил! – заорал ему в ухо Мёрдох.

Шеф почувствовал, как задрожала рама; позади него закрутилось колесо. Он изо всех сил потянул веревку. Такую громадину откатят от ворот на пару футов, может, на три, но этого все равно мало…

Сокрушительный удар, треск, еще один яростный толчок в спину, и Шеф приложился головой о таран. Внезапно раздался визг, страшный, похожий на женский, и он все не стихал…

Шеф кое-как встал и огляделся. Викинги действовали слишком медленно. Каменная колонна, которую сотни рук наконец перевалили через ворота, упала точнехонько на железное рыло тарана, впечатав его в землю, оборвав цепи и выдернув крепежные болты. Она сокрушила и переднюю часть бревна, а еще придавила ниже пояса одного из команды. Это он визжал – огромный седой мужчина за сорок. Еще трое-четверо упали замертво, сбитые цепью или бревном. Их отпрянувшие в страхе товарищи теперь стыдливо отводили глаза. Все они молчали, и выл только один. Шеф понял: скоро они очнутся и залопочут, но сейчас удобный момент, чтобы подчинить их своей воле. Он знал, что нужно делать.

– Уйми его, Мёрдох.

Бешеные глаза уставились на Шефа, словно не узнавая. Затем ирландец шагнул вперед, вытаскивая из-за пояса длинный кинжал.

– Всем остальным откатить таран. Недалеко, на шесть футов. Хватит! Теперь… – Шеф встал спереди, оценивая ущерб. – Десять человек, снаружи! Берите обломки, древки – что угодно – и катите эту колонну к воротам. Она всего несколько футов в обхвате; если подведем впритык переднее колесо, то сумеем раскачать таран. Дальше надо разобраться с цепями. Мне нужен молоток… нет, два молотка. Таран надо оттащить назад, беритесь прямо за петли…

Время понеслось вскачь. Шеф сознавал, что на него таращатся; заметил, как сзади сунулся под панцирь и снова исчез серебряный шлем; видел Мёрдоха, вытиравшего кинжал. Ему не было до этого дела. Шесты и цепи, гвозди и сломанные брусья превратились в светящиеся линии, которые сдвигались так, как он считал нужным. Он точно знал, что надо делать.

Внезапно донесся возбужденный рев, это армия приставила к якобы беззащитным стенам импровизированные лестницы. Но англичане дружно нахлынули и повалили их. Под панцирем кряхтели и перешептывались: «Это одноглазый кузнец. Делайте, как он велит».

Готово. Шеф отступил и махнул силачам, чтобы снова взялись за веревки. Таран с грохотом устремился вперед, он ехал, пока колеса не уперлись в колонну, а головная часть, теперь лишенная железной оснастки, не столкнулась с воротами – дуб против дуба. Воины снова схватились за ручки, дождались команды, отвели таран подальше назад и послали вперед. И еще раз. Они затянули песню гребцов, вкладывая в удары свой немалый вес, действуя бездумно и без указки. Шеф выбрался из-под щитов на божий свет.

Пустошь – еще утром бесполезная земляная плешь – преобразилась в поле боя: трупы лежали как попало, раненые брели в тыл; иных уносили; лучники подбирали чужие стрелы. Встревоженные лица обращались сперва к Шефу, затем к воротам.

А те уже поддавались. Наверху забегали. После атаки один столб высился немного не вровень с другим. Люди под панцирем приноравливались, чтобы ударить вернее. Еще пятьдесят вздохов – может быть, сто, – и ворота падут. Доблестные воины Нортумбрии хлынут наружу, размахивая мечами с позолоченными рукоятками, навстречу славным воинам Дании и Вика с примкнувшими ирландскими изменниками.

Шеф поймал себя на том, что смотрит в лицо Ивара Бескостного, который находился всего в нескольких шагах. Светлые глаза глядели в ответ, полные ненависти и подозрения. Затем Ивар отвлекся, тоже сообразив, что в битве наступает перелом. Он повернулся и махнул обеими руками. Получив условный знак, из домов подле Уза потекла орда. Воины несли длинные лестницы – уже не хлипкие, наспех сделанные, а добротные, припасенные загодя. Свежее пополнение знало, что делать. Когда англичане бросят лучшие силы на защиту ворот, Ивар направит его к оголенной угловой башне.

«Англичанам конец, – подумал Шеф. – Их оборона трещит в двух местах. Теперь армия прорвется. Зачем же я так поступил со своими? Почему помог тем, кто выжег мне глаз?»

Из-за шатавшихся ворот донесся странный звук, как будто лопнула на арфе струна, но гораздо громче; он был хорошо слышен даже в грохоте битвы. Взлетел огромный камень – такой не поднять и десятерым.

«Это попросту невозможно», – подумал Шеф.

Но тот продолжал набирать высоту, и Шефу пришлось запрокинуть голову, чтобы не потерять его из виду. Вот камень вроде бы завис на миг – и полетел вниз.

Он приземлился точно на таран, сокрушив щиты, опоры и раму, как детский шалаш из древесной коры, и отшвырнув бревно, словно издыхающую рыбину. Послышались хриплые крики боли.

Тем временем викинги приставили лестницы и полезли наверх; одну англичане столкнули, остальные стояли прочно. В двухстах ярдах на другом берегу Уза ожил частокол Мэристауна: там что-то происходило. Люди суетились вокруг какой-то машины.

На сей раз это был не камень. Что-то стремительно перелетело через реку в направлении лестниц. Смельчак, уже добравшийся до самого верха ближайшей к Шефу лестницы и взявшийся за каменный зубец, не успел перелезть на стену. Его швырнуло вперед, будто великан толкнул в спину. Удар был настолько силен, что подломилась лестница. Человек повернулся с раскинутыми руками, и Шеф увидел массивный штырь, торчащий у него из спины. Воин прогнулся назад, сложился пополам и медленно полетел на головы толпящихся внизу товарищей.

Стрела? Едва ли. Ни один человек не согнет лук, способный отправить в воздух такую штуковину, и не раскрутит пращу, чтобы запустить ту глыбу. Тем не менее это произошло. Шеф медленно подошел и рассмотрел камень, лежавший среди обломков тарана. Оттуда неслись крики о помощи, и кто-то делал жалкие попытки выбраться, но Шеф не обращал внимания.

Все это сделано при помощи машин. И каких машин! Должно быть, за стенами крепости – возможно, среди бенедиктинцев – есть умелец, мастер, каких свет не видывал. Придется выяснить. Сейчас, однако, Шеф понял, почему помог Рагнарссонам и их армии: не вынес неправильного обращения с механизмом. Но оказалось, что машины были у обеих сторон.

Его схватил Бранд, сунул в руки «Возмездие трэлла» и погнал прочь, злобно рыча:

– Стоишь как чурбан, а они вот-вот попрут!

Шеф увидел, что, кроме них двоих, на поле боя почти никого не было. Все остальные отступили с холма так же быстро, как поднялись.

Атака Рагнарссонов на Йорк провалилась.

* * *

Действуя крайне осторожно, высунув язык от усердия, Шеф опустил на нить острое лезвие ножа. Та лопнула. Груз на конце деревянной планки упал, другой конец подскочил. Голыш лениво перелетел через горн.

Шеф сел и вздохнул.

– Вот как оно устроено, – сказал он Торвину. – Короткое плечо с тяжелым грузом и длинное – с меньшим. Все понятно.

– Я рад, что ты наконец доволен, – ответил Торвин. – Ты забавлялся с деревяшками и струнами два дня, пока я работал. Может, теперь пособишь?

– Пособлю, но это тоже важно. Мы, приверженцы Пути, должны искать новые знания.

– Ты прав, новые знания нам нужны. Но и обыденной работой пренебрегать не следует.

Торвин увлекался опытами не меньше, чем Шеф, но после нескольких неудач смекнул, что только мешает пылкой фантазии своего бывшего подмастерья, и вернулся к горе железа, которое натащила к своим оружейникам армия.

– Ты уверен, что это знание новое? – спросил Хунд. – Ингульф умеет делать такое, что и не снилось англичанам. Он учится на собственном опыте, например потрошит покойников. Ты тоже ставишь опыты, но учишься тому, что уже известно черным монахам. А они на такие игрушки, – кивнул Хунд на планку с нитью, – не размениваются.

– Ты прав, – кивнул Шеф. – Я зря теряю время. Теперь понятно, что именно они сделали, но есть еще уйма вопросов. Допустим, у меня имеется груз вроде того, которым они выстрелили; спрашивается, какой надо приложить к другому плечу? Намного тяжелее; его не поднимут и десять человек. А если он настолько тяжелый, то как управиться с длинным, бросающим плечом? Видимо, нужен ворот. Как бы то ни было, я знаю, что это был за звук. Кто-то перерезал веревку, чтобы полетел камень. И вот что еще не дает мне покоя. Они швырнули ту глыбину и разломали таран. Если бы не попали с первого раза, ворота бы рухнули и всем мастерам пришел бы конец. Должно быть, они не сомневались в успехе.

Внезапно он стер все линии, которые чертил на земляном полу.

– Это напрасная трата времени. Торвин, ты понимаешь? Должно существовать какое-то умение, ремесло, которое и без моих опытов покажет людям, что к чему. Я был потрясен, когда впервые увидел частокол вокруг вашего лагеря на Сторе. И все гадал: откуда вожди викингов узнали, сколько надо притащить бревен, чтобы ограды хватило на всю армию? Но теперь мне понятно, как действовали Рагнарссоны. Каждый корабль – палочка с десятью насечками. Их раскладывают по числу стен – трех, четырех или сколько понадобится. Величайшие в мире воители и мореходы считают по кучкам палочек! Но в этом городе они столкнулись с наукой римлян, которые писали цифрами так же запросто, как буквами. Если я научусь писать римскими цифрами, то построю машину!

Торвин положил клещи и задумчиво посмотрел на серебряный молот, красовавшийся у него на груди.

– Не думай, что римляне знали все на свете, – возразил он. – Кабы знали, по сей день правили бы Англией из Йорка. Как ни крути, они были всего лишь христианами.

Шеф нетерпеливо вскочил на ноги:

– Да полно! А как ты объяснишь второй выстрел? Какая машина способна бить огромными стрелами? Я чуть мозги не вывихнул. Нельзя изготовить лук такой величины, дерево треснет. Но из чего стрелять, как не из лука?

– Тебе нужен перебежчик из города или из Мэристауна, – высказался Хунд. – Тот, кто видел эту машину в действии.

– Может, кто и появится, – кивнул Торвин.

Наступило молчание, которое нарушалось лишь возобновившимся стуком его молотка и вздохами мехов под руками рассерженного Шефа. О перебежчиках лучше было не заикаться. После неудачного штурма разъяренные Рагнарссоны направили свой гнев на окрестные селения – беззащитные по той причине, что все их доблестные воины, таны и нобли были заперты в Йорке вместе с королем Эллой. «Раз город не взять, так разорим предместья!» – воскликнул Ивар. И те подверглись разорению.

– Меня уже мутит, – признался Шефу Бранд после очередного набега на несчастные деревни. – Не думай, что я слабак или христианин. Я хочу разбогатеть и ради денег готов почти на все. Но то, что мы делаем, не приносит ни гроша. Даже на потеху не тянет! Если будем и дальше подражать Рагнарссонам, гадгедларам и прочим подонкам, то просто зря потратим время. Экое удовольствие – ездить по деревням, где они уже побывали! Я понимаю, что тут живут всего-навсего христиане, они заслужили такую судьбу своим раболепием перед распятым богом и его жрецами. Но все равно не делом мы занимаемся. Рабов ловим сотнями, товар первосортный. Да только где их продать? На юге? Для этого нужен мощный флот, а еще придется быть начеку. Нас недолюбливают в тех краях, и я виню в этом Рагнара и его отродье. В Ирландии? Она далеко, и много воды утечет, пока получишь выручку. А кроме рабов, ничего и нет. Церковники переправили злато-серебро в Йорк еще до нашего прихода. А у керлов и танов какие деньги? Странно. Любому видно, что это богатый край. Куда подевалось все серебро? Так мы никогда не разбогатеем. Иногда я жалею, что доставил в Бретраборг весть о смерти Рагнара, и наплевать на внушения жрецов Пути. Я выручил слишком мало.

Но Бранд все же повел отряд в поход, наметив церковь в Стренсолле и надеясь разжиться там золотом или серебром. Шеф решил не ехать, так как устал от зрелищ и звуков, которыми сопровождалось победное шествие Рагнарссонов и их приспешников. Те мечтали показать, как они умеют добывать важные военные тайны и припрятанные сокровища у керлов и трэллов, на самом деле не имевших ни тайн, ни сокровищ.

Бранд помолчал, недобро скалясь.

– В армии мы все заедино, – молвил он наконец. – То, что решается сообща, на открытом сходе, так же сообща и делается, даже если это кому-то не по душе. Малец, мне не нравится ход твоей мысли – будто армию можно в чем-то принять, а в чем-то и нет. Ты теперь карл, а карлов заботит общее благо. Вот почему у нас есть право голоса.

– Я и заботился о благе всей армии, когда сломался таран.

Бранд недоверчиво хмыкнул и проворчал:

– В своих личных целях…

Но он оставил Шефа с Торвином и большущей грудой покореженного оружия в охраняемом лагере, откуда викинги пристально следили за Йорком, всегда готовые отразить вылазку. Шеф сразу занялся своими экспериментами, конструируя в воображении гигантские луки, пращи и молоты. По крайней мере одну проблему он решил – пусть не на практике и даже не в теории.

За кузницей раздался топот бегущих ног и учащенное, натужное дыхание. Все трое дружно метнулись к широкому дверному проему. В нескольких футах от входа Торвин поставил шесты и натянул нить с гроздьями рябины, обозначив священные границы своих владений. За один из шестов держался запыхавшийся человек. Его статус был ясен по железному обручу на шее. Затравленный взгляд перебегал с лица на лицо, но при виде молота на мощной шее Торвина раб явно испытал облегчение.

– Санктуарий, – прохрипел он. – Дайте мне санктуарий.

Он говорил по-английски, но употребил латинское слово.

– Что такое санктуарий? – осведомился Торвин.

– Убежище. Он ищет твоей защиты. У христиан принято, что если беглец постучится в церковь, то вплоть до суда будет находиться под покровительством епископа.

Торвин медленно покачал головой, увидев полдесятка преследователей. На вид гебридцы, а этот народ крайне охоч до рабов. Они замедлили бег, углядев свою добычу.

– У нас такого обычая нет, – произнес кузнец.

Раб взвыл от ужаса, увидев его жест и ощутив погоню. Он крепче вцепился в тонкую жердь. Шеф вспомнил, как сам шагнул на территорию Торвина, не зная тогда, выжить ему суждено или умереть на месте. Но он мог назваться кузнецом, собратом по ремеслу. Этот же выглядел простым работягой, не обладавшим ценными навыками.

– А ну-ка, пойдем с нами! – Вожак гебридцев съездил беглецу по уху и принялся отрывать его пальцы от шеста.

– Сколько ты за него хочешь? – спросил Шеф, повинуясь внезапному порыву.

Гебридцы загоготали.

– Зачем он тебе, одноглазый? Нужен мальчонка для утех? У меня есть получше в загоне.

– Сказал же, что покупаю. Смотри, деньги есть.

Шеф повернулся к «Возмездию трэлла» – меч торчал из земли у входа в кузницу. На нем висел кошель с несколькими монетами, которые Бранд выделил юноше из скудной добычи.

– Не выйдет. Хочешь раба – приходи к загонам, продам любого. А этого приведу обратно в назидание остальным. Там слишком много таких, кто удрал от одного хозяина и вообразил, будто и от другого сбежит. Хочу показать им, что не тут-то было.

Раб что-то понял из его тирады и снова заскулил, на этот раз отчаяннее. Когда его схватили за руки и стали отрывать от ограды, стараясь не повредить ее, он забился и уперся.

– Амулеты! – крикнул он. – Мне сказали, что у людей с амулетами безопасно!

– Мы не в силах помочь, – ответил Шеф, вновь перейдя на английский. – Зря ты не остался у хозяина-англичанина.

– Моими хозяевами были черные монахи. Сам знаешь, как они обращаются с рабами. А хуже всех архидиакон Эркенберт, который делает машины…

Взбешенный гебридец потерял терпение, сорвал с пояса кишку с песком и ударил. Он промахнулся и попал не по виску, а по нижней челюсти. Послышался хруст, и она выскочила вперед; из уголка рта заструилась кровь.

– Эренерт! Он дяфол… Деаэт мафыны…

Шеф торопливо натянул латные рукавицы и приготовился выдернуть алебарду. Клубок боровшихся людей откатился на несколько шагов.

– Послушайте! – произнес Шеф. – Это ценный человек. Больше не бейте его.

«Десяток слов, – подумал он. – Мне может хватить и десяти слов. Тогда я выясню, как устроен большой лук».

Раб, отбивавшийся с яростью пойманного хорька, исхитрился высвободить ногу и пнуть. Гебридец изрыгнул глухое проклятие и склонился над ним.

– Ну все! – проскрежетал главарь.

Шеф подался вперед, но тот выхватил нож, шагнул и пырнул сбоку. Раб, удерживаемый гебридцами, выгнулся и обмяк.

– Болван! – вскричал Шеф. – Ты убил человека, который знал про машины!

Главарь повернулся к нему, кривя рот от злости. Он собрался что-то сказать, и Шеф ударил его в лицо бронированным кулаком. Гебридец рухнул навзничь. Повисла мертвая тишина.

Главарь медленно поднялся и выплюнул на ладонь зуб, потом второй. Он посмотрел на своих людей, пожал плечами. Те оставили труп раба, развернулись и зашагали к своему стойбищу.

– Ну вот и доигрался, малец, – обронил Торвин.

– О чем ты?

– Теперь осталось только одно.

– И что же?

– Хольмганг.

Глава 3

На соломенном тюфяке у жаркого горна Шеф спал тревожным сном. Торвин заставил его плотно поужинать, – казалось, о чем еще можно мечтать после многодневного недоедания? В лагере кормили с каждым днем все хуже, поскольку он целиком зависел от фуражировки в окрестностях.

Но ржаной хлеб и жареное мясо лежали в желудке тяжким грузом. Еще тяжелее были мысли. Шефу объяснили правила хольмганга, и они разительно отличались от импровизированного поединка, в котором он несколько месяцев назад убил ирландца Фланна. Юноша понял, что положение у него аховое. Но ничего не поделать: о ссоре узнала вся армия, и теперь она ждет знатной потехи. Он угодил в ловушку.

И все-таки Шеф больше размышлял о машинах. Каково их устройство? Можно ли улучшить его? Как проломить стены Йорка?

Юноша медленно соскользнул в мутную дрему.

* * *

Он находился на какой-то далекой равнине. Перед ним вздымались чудовищные стены, в сравнении с которыми йоркские и любые другие, построенные смертными, казались карликовыми. Высоко наверху маячили фигуры, уже встречавшиеся ему в снах, которые Торвин называл видениями. Массивные существа с лицами, похожими на лезвие топора, и суровыми до жестокости выражениями на этих лицах. Но сейчас они выказывали еще и тревогу, беспокойство. Шеф увидел, что к стенам двигалась еще одна фигура, превосходившая ростом даже богов, такая огромная, что была вровень со стенами, где стояли боги. Но она не обладала людскими пропорциями и выглядела откровенно по-шутовски: култышки ног, пухлые руки, раздутое брюхо и щербатый рот. Выродок из тех, кого в Эмнете, не поспеши вмешаться отец Андреас, тайком топили в болоте сразу после рождения. Исполин понукал огромную лошадь, себе под стать, которая была впряжена в повозку, нагруженную каменным блоком величиной с гору.

Шеф понял, что блок предназначен для стены, уже почти достроенной. Солнце клонилось к горизонту в этом странном мире, и он знал, что если строительство завершится до заката, то случится нечто непоправимое. Вот почему тревожились боги, а великан поторапливал лошадь – жеребца, как рассмотрел Шеф, – азартными возгласами.

Сзади послышалось ржание. Еще одна лошадь, на сей раз обычных пропорций, – гнедая кобыла с челкой, спадающей на глаза. Она снова заржала и скромно отвернулась, будто не догадываясь, какое действие способен возыметь ее клич. Но жеребец услышал. Он вскинул голову, шевельнулся в постромках. Его орудие начало расчехляться.

Великан гаркнул, ударил жеребца по голове, попытался прикрыть ему глаза. Тот яростно раздул ноздри, но призывное ржание повторилось – теперь уже близко; игриво зацокали копыта. Жеребец встал на дыбы, готовый обрушиться на великана и сбросить упряжь. Повозка опрокинулась, камень вывалился, раздосадованный великан заметался. Жеребец высвободился и устремился к кобыле, спеша пристроить свой уд длиною в мерную цепь[20]. Но коварная соблазнительница отпрянула, подначивая его пуститься вдогонку. Лошади закружили и вдруг перешли на полный галоп; жеребец начал медленно сокращать расстояние, но в следующий миг они уже скрылись. Позади уморительно подпрыгивал негодующий великан.

Солнце зашло. Одна из фигур на стене мрачно шагнула вперед, натягивая металлические рукавицы.

«Расплата», – подумал Шеф.

Он снова стоял на равнине перед городом. Тот был велик, и его стены намного превосходили йоркские, но все же теперь казались творением человеческих рук, как выглядели человеческими тысячи фигур, сновавшие внутри и снаружи. Те, что находились вне стен, тащили чудовищное сооружение – не вепря, каким представал таран Рагнарссонов, а гигантского коня. Деревянного. «Какая польза от деревянного коня? – подумал Шеф. – Кого им обманешь?»

Никто и не обманулся. Стрелы и метательные снаряды летели то в коня, то в людей при колесах. Они попадали, выбивали возчиков, но на место упавших становились сотни новых. Конь подкатил к стенам, будучи выше них. Шеф понял, что сейчас разрешится нечто стародавнее, длившееся годами, унесшее тысячи жизней, и это еще не предел, погибнет еще столько же. Кто-то сказал ему, что это событие зачарует людей на многие поколения, но мало кто поймет его суть и потомки предпочтут сочинять притчи по своему вкусу.

В голове раздался вдруг голос, который Шеф уже слышал. Тот, что предупредил его перед ночной битвой на Сторе, звучал с прежней ноткой глубинного, заинтересованного веселья.

– Давай смотри, – молвил он. – Смотри!

Конь распахнул пасть и положил язык на стену. Из пасти же…

* * *

Торвин безжалостно потряс Шефа за плечо. Тот сел, все еще силясь постичь значение сна.

– Пора вставать, – сказал мастер. – Впереди трудный день. Будем надеяться, что ты доживешь до его конца.

* * *

Архидиакон Эркенберт, засевший в своей башенной келье над большим залом Минстера, придвинул подсвечник. Там были три свечи, все из лучшего пчелиного воска. Они не воняли салом, и свет их был ясен. Священник удовлетворенно взглянул на них и вынул из чернильницы гусиное перо.

Перед ним в беспорядке лежали клочки исписанного, исчерканного и вновь исписанного пергамента. Сейчас, вооружившись пером, Эркенберт взял чистый, красивый лист. На нем начертал:

* * *

* * *

Список рос и рос. В конце архидиакон подвел под недоимками черту, перевел дух и приступил к муторным вычислениям. «Octo et sex, – забормотал он, – получается quattordecim. Et novo, sunt… viginta tres. Et septem»[21]. Для удобства он рисовал палочки на уже использованном листе, которые перечеркивал, как только набирался десяток. Еще, ведя по списку пальцем, он делал пометки между XL и VIII, L и IX[22], чтобы не забыть, чего не трогать, а что добавить. Наконец разделался с первой частью и жирно вывел итог: CDXLIX. После этого взялся за те цифры, которые ранее пропустил. «Quaranta et triginta sunt septuaginta. Et quinquaginta. Centum et viginta»[23]. Послушник, который десять минут спустя робко заглянул в глазок, желая узнать, не надобно ли чего, вернулся к своим товарищам в благоговении.

– Он произносит числа, каких я и не слыхивал!

– Удивительный человек, – проговорил другой бенедиктинец. – Дай Бог, чтобы это темное чародейство не причинило вреда.

– Duo milia quattuor centa nonaginta[24], – произнес Эркенберт и записал: MMCDXC.

А дальше пошла настоящая мука – сумма недоимок по ренте за квартал. Сколько же наберется за год, если Господь позволит викингам, этому Божьему бичу, и впредь разорять изнемогающих Божьих рабов? Даже среди арифметиков нашлись бы многие, кто предпочел бы более легкий путь и просто четырежды повторил эту цифру. Но Эркенберт был выше таких уловок. Он, будучи человеком дотошным, приступил к самой сложной дьявольской премудрости: умножению римских чисел.

Когда же все было кончено, он уставился на цифру, не веря глазам. Такого итога он еще не видал. Забрезжил серый рассвет, и Эркенберт дрожащими пальцами загасил свечи. После заутрени придется обратиться к архиепископу.

Сумма оказалась слишком велика. Такие потери недопустимы.

* * *

Далеко от тех мест, в ста пятидесяти милях южнее, тот же рассвет разбудил женщину, которая свернулась калачиком в гнезде, сооруженном из тюфяков и шерстяных одеял. Она пошевелилась, подвинулась. Ее рука коснулась теплого голого бедра лежавшего рядом мужчины и отдернулась, словно наткнулась на чешую здоровенной гадюки.

«Это же мой единоутробный брат, – подумала женщина в тысячный раз. – Сын моего отца. Мы совершаем смертный грех. Но как я могла признаться? Я не сказала даже священнику, который нас обвенчал. Альфгар доложил ему, что мы согрешили плотью, когда бежали от викингов, и ныне он просит Господа смилостивиться и благословить наш союз. Его здесь считают святым. И даже короли Мерсии и Уэссекса внимают всему, что он говорит об угрозе, исходящей от викингов; о том, что они сделали с его отцом; как он сразился за меня в их стане… Он стал героем. Его обещают произвести в олдермены и наградить уделом, а также доставить домой его несчастного искалеченного отца, который до сих пор отбивается от язычников в Йорке… Но что скажет отец, когда увидит нас вместе? Вот был бы жив Шеф…»

Едва Годива мысленно произнесла это имя, из-под ее сомкнутых век выступили слезы. Они стекли на подушку, как бывало каждое утро.

* * *

Шеф шел по грязной улице между рядами шатров, которые викинги установили к приходу зимних холодов. Алебарда покоилась на плече, и латные рукавицы тоже были на месте, но шлем остался в кузнице Торвина. Ему объяснили, что на хольмганг не ходят в кольчуге и шлеме. Дуэль – дело чести, и меркантильные соображения о выживании и убийстве врага идут побоку.

Это не означает, что тебя не убьют.

На хольмганг выходило четверо. Дуэлянты поочередно наносили друг другу удары под прикрытием щитоносцев – от их сноровки и зависела жизнь главных участников.

У Шефа не было помощника. Бранд со своими людьми еще не вернулся. Торвин рвал на себе бороду и ударял в землю молотом, но как жрец Пути не мог участвовать в поединке. Предложи он помощь, судьи отвергли бы ее. То же самое относилось и к Ингульфу, хозяину Хунда. Только Хунда и оставалось просить, и тот согласился бы без малейших колебаний. Но Шеф запретил ему вмешиваться. Помимо прочих соображений, он был уверен, что в самый ответственный момент Хунд отвлечется на болотную цаплю или тритона, пропустит удар и тем самым погубит их обоих.

– Сам разберусь, – заявил Шеф жрецам Пути, которые, к удивлению юноши, собрались со всего лагеря, чтобы наставить его.

– Не для того мы просили за тебя перед Змеиным Глазом и спасали от мести Ивара, – резко ответил Фарман, жрец Фрейра, прославившийся скитаниями в иных мирах.

– Неужели вам так хорошо ведомы пути рока? – парировал Шеф, и жрецы умокли.

Но если сказать по правде, то он, пока шел на хольмганг, тревожился вовсе не из-за исхода схватки. Шефа беспокоило, позволят ли ему судьи сражаться самостоятельно. Если нет, то он второй раз в жизни отдастся на милость коллективного суда армии, вапна такра. Он холодел, вспоминая рев глоток и лязг оружия, которыми сопровождались приговоры.

Шеф вышел за частокол и достиг утоптанного луга возле реки, где собралось войско. С его приходом поднялся гул и толпа расступилась. В центре был круг всего десяти футов в диаметре, огороженный ивовыми прутьями. Торвин сказал, что по традиции хольмганг проводится на островке посреди реки, но поскольку поблизости не нашлось ничего подходящего, символический пятачок выделили на суше. Хольмганг не допускал маневров: дуэлянты стояли и рубились, пока один не падал замертво, или предлагал выкуп, или бросал оружие, или выходил за черту. В двух последних случаях он отдавал себя в руки противника, который мог потребовать для него смерти или увечья. Если боец проявлял трусость, то судьи обязательно распоряжались о том или другом.

Шеф увидел, что враги уже встали возле ивового ограждения. Имя гебридца, которому юноша выбил зубы, тот уже знал: Магнус. Воин держал широкий меч – до того надраенный, что змейки, выбитые на клинке, как бы свивались кольцами и ползали в тусклом сером свете. Рядом маячил щитоносец – высокий, дюжий, средних лет и со шрамами. У него был большущий раскрашенный деревянный щит с металлическим ободом и умбоном. Шеф едва глянул на этих людей и демонстративно осмотрелся в поисках судей.

У него екнуло в груди, когда он безошибочно выделил из скромной четверки Бескостного, который так и расхаживал в зеленом и алом, но без серебряного шлема. Светлые очи из-под невидимых бровей вперились прямо в глаз Шефа. Однако сейчас в них не было настороженности, они излучали высокомерную насмешку: Ивар заметил невольный страх Шефа и притворную невозмутимость.

Ивар зевнул, потянулся, отвернулся.

– Я отказываюсь судить, – заявил он. – Мы с этим петушком еще не сочлись за прежнее. Не хочу, чтобы он заявил, будто я воспользуюсь преимуществом и стану судить несправедливо. Пусть его гибель будет делом рук Магнуса.

Ближайшие зрители согласно загудели и взялись передавать услышанное по рядам. Шеф убедился лишний раз, что в Великой армии все решения принимаются публично. И лучше, когда общественное мнение на твоей стороне.

После самоотвода Ивара остались трое, все из вождей, отменно вооруженные и сплошь в серебре, которое подчеркивало их высокое положение. В стоявшем посередине Шеф узнал Хальвдана, старшего из Рагнарссонов, известного своей лютостью: он дрался по любому поводу, не обладал мудростью Сигурда и не умел наводить страх, как Ивар, но был беспощаден к слабым.

– Где твой щитоносец? – нахмурился Хальвдан.

– Он мне не нужен, – ответил Шеф.

– У тебя должен быть щитоносец. Ты не можешь драться на хольмганге без него и без щита. Если выходишь один, то это все равно что сдаться на милость противника. Магнус, что ты хочешь с ним сделать?

– Мне это ни к чему! – теперь уже выкрикнул Шеф и шагнул вперед, ударив в землю древком алебарды. – У меня есть щит. – Он поднял левое предплечье с квадратной железной пластиной, прочно крепившейся к запястью и локтю. – Я дерусь не доской с палашом, а этим и вот этим! Мне не нужен щитоносец. Я англичанин, а не дан!

После таких слов публика гудела, и не без веселья. Шеф знал, что войску нравятся драмы. При хороших ставках правилами можно и поступиться. Воины поддержат неправого, если он покажет себя достаточно дерзким.

– Что скажете? – обратился Хальвдан к двум другим судьям. – Мы не можем на это пойти.

Сзади раздался шум, и кто-то, протолкнувшись в кольцо, подступил к Шефу. Еще один дюжий малый, увешанный серебром. Гебридцы, стоявшие чуть в стороне, набычились. Шеф был потрясен, увидев, что это Сигвард. Тот глянул на сына и повернулся к судьям. Он развел свои мощные руки в лукавом примиряющем жесте:

– Я хочу быть щитоносцем этого человека.

– Он просил тебя?

– Нет.

– Тогда какое тебе дело до него?

– Я его отец.

Снова рокот, теперь возбужденный. Зимой в лагере скучно и холодно, а тут намечается лучшее развлечение со дня неудачного штурма. Воины Великой армии, как дети, не хотели ускорить финал. Они приступили ближе, напрягая слух и передавая услышанное тем, кто стоял в задних рядах. Поведение зрителей повлияло на судей, и тем пришлось учитывать не только требования обычая, но и настроение толпы.

Они начали совещаться, и Сигвард резко повернулся к Шефу. Он подошел ближе, склонился на пару дюймов, чтобы быть вровень, и с ноткой мольбы произнес:

– Послушай, мальчик, ты уже однажды отверг мою помощь, когда угодил в беду. Согласен, для такого нужно мужество. Посмотри, во что это обошлось. Глаза лишился! Не делай так больше. Прости меня за мать. Если бы я знал, что у нее такой сын, я поступил бы иначе. Многие говорили мне о твоем подвиге при осаде, как ты управился с тараном – вся армия гудит. Я горжусь тобой. И потому – прими мой щит. Я в этом деле не новичок. Я лучше Магнуса, лучше его дружка Кольбейна. С таким щитоносцем тебе ничего не сделается. А ты… ты уже побил этого гебридского дурня, как шелудивого пса! Давай повтори! Мы прикончим эту парочку.

Он стиснул плечо сына. Глаза горели гордостью, смущением и чем-то еще – Шеф решил, что жаждой славы. Невозможно двадцать лет быть удачливым воином, ярлом, военачальником, если в тебе нет жгучего желания сражаться в первых рядах, на виду у всех, мечом добывая победу.

Юноша вдруг успокоился, сосредоточился и даже задумался о том, как отказаться от отцовской помощи, не заставив его потерять лицо. Он уже знал, что его худшие опасения не сбудутся: судьи позволят сразиться в одиночку. Иное решение совершенно не устроит зрителей.

Шеф отступил от отца, который чуть ли не обнимал его.

– Я благодарен ярлу Сигварду за готовность держать мой щит на этом хольмганге. Но между нами пролилась кровь – он знает чья. Я верю, что он бы честно помог мне в поединке, и его предложение много значит для столь молодого воина, как я. Но я не проявил бы дренгскарпа, приняв его помощь.

Шеф употребил слово, которое означало воинскую честь, боевую доблесть, борьбу без подлых уловок. В этом слове был вызов. Если воин претендовал на дренгскарп, его противник тоже не мог ударить в грязь лицом.

– Повторяю: у меня есть щит, есть оружие. Если это меньше, чем положено, то тем лучше для Магнуса. Я же говорю, что это больше. А коли ошибаюсь, пусть нас рассудит сеча.

Хальвдан Рагнарссон взглянул на братьев, увидел согласные кивки и присовокупил свой. Гебридцы немедленно вступили в ивовый круг и встали плечом к плечу; они понимали, что армия осудит всякую нерешительность или дальнейшие пререкания. Шеф вышел и остановился перед ними, отметив, что младшие судьи заняли свои места с обеих сторон, пока Хальвдан, стоявший посередине, повторял правила поединка. Краем глаза он видел, что Сигвард так и маячит впереди всех, но теперь в обществе юноши, которого Шеф уже встречал раньше, – того самого, с лошадиными зубами. «Хьёрвард сын ярла, – подумал он отрешенно. – Единоутробный брат».

Сразу за ними стояла шеренга людей с Торвином в центре. Как Шеф ни старался сосредоточиться на объяснениях Хальвдана, он рассмотрел серебряные молоты, вывешенные напоказ. Торвину все-таки удалось убедить сподвижников, – возможно, их поддержка не будет лишней.

– …Противники наносят удары поочередно. Если кто-то ударит дважды, пусть даже застигнув врага врасплох, то проиграет хольмганг и поступит в распоряжение судей. И приговор не будет мягким! Итак, начинайте. Первым бьет Магнус как потерпевшая сторона.

Хальвдан отступил назад с мечом наголо, готовый пресечь незаконный удар. Шеф оказался лицом к лицу с двумя противниками посреди мертвой тишины.

Он приподнял топор и выбрал точку на лице Магнуса, левой рукой сжав древко ниже тяжелой и вычурной головки. Правая рука, опущенная, была готова схватить черенок и отбить удар с любой стороны. Магнус нахмурился, сообразив, что будет вынужден переступать вправо-влево и этим выдавать направление атаки. Он шагнул вперед и правее, вплотную к разделительной черте, которую провел в грязи Хальвдан. Удар был простейшим из всех возможных: рубящий, по голове. «Хочет поскорее закончить», – подумал Шеф, молниеносно вскидывая левую руку и принимая меч на железную пластину.

Звон, отскок. На пластине осталась вмятина по всей длине. Кузнец в Шефе содрогнулся при мысли, во что превратилась режущая кромка меча.

Магнус отступил от черты, и выдвинулся Кольбейн со щитом. Держа топорище обеими руками, Шеф поднял алебарду над правым плечом, шагнул к черте и сделал колющий выпад, направленный Магнусу прямо в сердце. Треугольная пика прошла через липовую древесину, будто сквозь сыр, но Кольбейн взметнул щит, и острие не задело щеку Магнуса. Шеф дернул за алебарду, провернул, потянул снова и рванул ее так, что полетели щепки. В ярко-голубом щите зазияла дыра, и Кольбейн с Магнусом мрачно переглянулись.

Магнус вернулся на позицию, поняв, что не следует бить со стороны пластины. Он ударил слева, но опять с прицелом в голову, так как по-прежнему считал, что без приличных меча и щита враг практически беззащитен. Не перехватывая древка, Шеф отвел алебарду на восемнадцать дюймов в сторону и поймал меч не на лезвие, а на тыльную часть – железный шип в палец толщиной.

Меч вылетел из руки Магнуса и приземлился далеко на половине Шефа. Все взоры устремились к судьям. Юноша отступил на шаг-другой и устремил взгляд в небо. Видя, что происходит, публика одобрительно загудела, и шум все нарастал по мере того, как зрители посмышленее осознавали возможности оружия Шефа и затруднение, с которым столкнулись гебридцы.

Магнус, окаменев лицом, прошел вперед, поднял свой меч, замялся, потом коротко отсалютовал им и вернулся на свою половину круга.

На этот раз Шеф размахнулся слева и ударил, как лесоруб, так что левая рука скользнула по рукояти, благодаря чему сила бойца и вес семи футов металла сосредоточились в полуярдовом лезвии. Кольбейн, спасая напарника, решительно бросился вперед и поднял щит высоко над головой. Топор, лишь слегка отклонившись, когда налетел на железный обод, прорубил два фута липовой древесины и с чавканьем утонул в грязи. Шеф выдернул его и вернулся в стойку.

Кольбейн взглянул на притороченную к руке половину щита и что-то буркнул Магнусу. Хальвдан Рагнарссон невозмутимо вошел в круг, подобрал отрубленный полуовал и отшвырнул прочь.

– Щиты заменяются при согласии обеих сторон, – заметил он. – Бей.

В глазах Магнуса поселилось нечто, похожее на отчаяние. Он шагнул и рубанул – коварно, без предупреждения, метя чуть выше колен. Мечник ответил бы прыжком – во всяком случае, попытался бы подпрыгнуть, так как высота была почти посильной для человека. Шеф шевельнул правой рукой и намертво остановил удар закованным в железо древком. Магнус едва успел отступить за щит помощника, как Шеф сделал шаг и ударил снизу, обухом вперед. Раздался треск, и остатки щита распались; металл снова встретил сопротивление, но уже не только дерева. Кольбейн уставился на футовый шип, который прошел через щит и предплечье, расколов локтевую и плечевую кости.

Рука Шефа скользнула к головке алебарды, сжала древко и дернула. Кольбейна швырнуло вперед; он ступил за черту, тут же опомнился и выпрямился, бледный от потрясения и боли. Едва его стопа коснулась чужой земли, раздался дружный многоголосый вопль, сменившийся беспорядочными выкриками:

– Перешел черту! Бой кончен!

– Он ударил щитоносца!

– Он целил в мечника! Если щитоносец сам подставляет руку…

– Кузнец первый пустил кровь, делайте ставки!

– Хорош, хорош! – крикнул Торвин.

Но его заглушил рев Сигварда:

– Дайте им сразиться до конца! Это воины, а не девки, чтобы хныкать из-за царапины!

Шеф посмотрел на Хальвдана, который был угрюм, но увлечен зрелищем, и тот махнул его противникам, чтобы продолжали.

Кольбейна шатало. Он возился с застежками уже бесполезного щита, явно не имея сил его удерживать. Побледнел и Магнус. Едва не угодив под смертельный удар алебарды, он теперь остался без защиты. Но выхода не было, он не мог ни убежать, ни сдаться.

Вот он исполнился отчаянной решимости и, шевеля бескровными губами, шагнул вперед, занес меч и рубанул сверху. Любой проворный человек с легкостью увернулся бы от такого удара, но хольмганг обязывал стоять столбом. Впервые Шеф повернул левую кисть, и алебарда понеслась навстречу мечу, чтобы встретить его на рубящую кромку. Широкий клинок не проделал и полпути, как был отброшен в сторону, а Магнус потерял равновесие. Встав же прочно, он глянул на свое оружие. Оно не сломалось, но искривилось, и лезвие было прорублено до середины.

– Мечи меняются только по согласию сторон, – пропел Хальвдан.

Лицо Магнуса исказилось отчаянием. Он попытался собрать волю в кулак и встретить неизбежный смертельный удар. Кольбейн чуть выдвинулся вперед, поддерживая раненую руку здоровой.

Шеф посмотрел на свою алебарду и провел большим пальцем по свежей зазубрине. «Придется поработать напильником», – подумал он.

Оружие было названо «Возмездием трэлла», а дрался он потому, что трэлла-то и убил его противник. Настало время отомстить за этого беднягу и, несомненно, за многих прочих.

Но он ударил гебридца не за убийство раба. Причина была в том, что этот раб понадобился ему, Шефу. Он хотел узнать о машинах, которые тот соорудил. Расправа над Магнусом не даст этих сведений. К тому же теперь юноша уже кое-что знал.

Стояла гробовая тишина. Шеф отступил, вонзил алебарду в грязь, отстегнул и бросил пластину. Он повернулся к Хальвдану и громко, чтобы слышало все войско, объявил:

– Я прекращаю этот хольмганг и прошу судей вынести решение. Я сожалею, что в гневе ударил Магнуса Рагнальдссона и выбил ему два передних зуба. Если он освободит меня от хольмганга, я предлагаю ему мое покаяние за это увечье, равно как и за нанесенное только что его соратнику Кольбейну. Я прошу его быть моим другом и поддерживать меня во всех делах.

Разочарованный стон смешался с одобрительными возгласами. Мнения разделились, и толпа разошлась вовсю, крича и толкаясь. Хальвдан и судьи принялись совещаться и через несколько секунд пригласили к участию обоих гебридцев. Толпа постепенно угомонилась в ожидании решения, которое ей предстояло утвердить или отвергнуть. Шеф не испытывал страха, и его не мучили воспоминания о том, как он в прошлый раз ждал приговора. Он знал, что правильно оценил настроение толпы, против которой не посмеют пойти судьи.

– Мы трое пришли к единому решению, что этот хольмганг был проведен на славу и по всей справедливости, без малейшего бесчестья для участников, а ты, Шеф, – Хальвдан запнулся на английском имени, – Скьеф, сын Сигварда, имел право не бить в свой черед и обратиться к суду. – Хальвдан огляделся и повторил громче и четче: – Не бить в свой черед. Коль скоро Магнус Рагнальдссон готов принять решение суда, мы объявляем, что этот поединок может быть прекращен и ни одна из сторон не понесет наказания.

Гебридец Магнус выступил вперед:

– А я объявляю, что принимаю покаяние Скьефа Сигвардссона за увечья, причиненные мне и Кольбейну Кольдбрандссону, и мы оцениваем ущерб в полмарки серебром каждому…

Ничтожная сумма, назначенная островитянами, чья алчность была общеизвестна, вызвала свист и улюлюканье.

– …при одном условии. Скьеф Сигвардссон изготовит для нас обоих такое же оружие, как у него, по цене полмарки серебром штука. И мы после этого явим ему нашу дружбу и поддержку во всех делах.

Магнус тронулся с места, оскалясь перед рукопожатием, и Кольбейн поплелся с ним. Хунд был уже в круге; он поймал распухшую руку щитоносца, быстро закатал набрякший рукав. Сигвард топтался позади дуэлянтов, пытаясь что-то сказать. Сквозь гомон прорвался ледяной голос:

– Вы обо всем договорились, что тут скажешь. Если собирались прекратить бой с первыми каплями крови, то могли бы управиться за выгребной ямой и не тратить время всей армии. Но ты мне вот что скажи, петушок с навозной кучи: как ты рассчитываешь добиться моей дружбы и поддержки во всех делах?

Слова Бескостного разносились теперь среди всеобщего молчания, а сам он шагнул вперед, сверкая глазами.

– Не слышу! Между нами тоже есть кровь. Что ты предложишь взамен?

Шеф повернулся и возвысил голос, снова приправив его толикой дерзости и презрения, чтобы армия осознала: он не боится Ивара.

– Я могу дать тебе кое-что, Ивар Рагнарссон. То, что однажды уже пытался дать. То, чего сам ты не добудешь, как всем нам известно. Нет, я говорю не о бабьих подолах…

Ивар отшатнулся, не сводя с Шефа глаз, и юноша понял: эти слова никогда не будут прощены и его не оставят в покое, пока один из двоих не простится с жизнью.

– Выдели мне пятьсот человек, и я дам тебе то, что пригодится всем. Это будут машины помощнее, чем у христиан. Оружие лучше, чем примененное мною сегодня. А когда у меня все это будет, ты получишь еще кое-что. Я вручу тебе Йорк!

Последнюю фразу он прокричал, и армия взревела в унисон, восторженно бряцая оружием.

– Славная похвальба, – ответил Ивар, обведя взглядом Сигварда, гебридцев и Торвина с его молотоносцами, которые дружно поддержали Шефа. – Но она дорого обойдется этому юнцу, если он не выполнит обещанного.

Глава 4

«В английскую зиму не угадаешь, когда рассветет», – подумал Шеф.

Приникшие к земле тучи сыпали дождем и снегом. Солнцу, где бы оно ни было, приходилось пронзать их слой за слоем, и только потом светлело. Без солнца Шеф не различал ни англичан, ни своих. Пока не рассветет, можно только ждать.

Он шевельнулся под толстой рубахой из пропотевшей шерсти, под слоем вываренной кожи – единственным доспехом, которым он успел разжиться. Все тело ныло. После тяжелого многочасового труда холодный пот пробирал до костей. Больше всего на свете хотелось сорвать с себя все и завернуться в сухую накидку. Люди, затаившиеся в темноте позади него, наверняка испытывали те же неудобства.

Но каждому из них полагалось думать о чем-то одном, выполнять какую-то конкретные задачу, и эти обязанности втолковывались им усердно, с повторами и тумаками. И только Шеф имел полное представление о предстоящих событиях, знал, из каких фрагментов сложится картина боя. Он не боялся увечья и смерти, его не страшили боль, позор и немилость – обычные издержки войны. Страху нет места в пылу сражения. Юноша опасался лишь вещей неожиданных и непредвиденных – сломанной спицы, скользких листьев, неизвестного механизма.

Искушенный ярл пиратов решил бы, что Шеф уже допустил все возможные ошибки. Людей-то построили, но они продрогли, устали и плохо понимают происходящее.

Однако им предстояло сражение нового типа, которое не зависело от самочувствия и боевого искусства. Особые навыки и старания не потребуются – главное, чтобы каждый просто выполнил порученную ему задачу. Мужества и геройства здесь нужно не больше, чем на поле при пахоте или корчевке.

Шеф разглядел огонек. Да, так и есть. Еще одна искра, за ней другая – и вот уже виден громадный рой пламенных светляков. Обозначились силуэты построек, над которыми вился дым. Пламя высветило длинную восточную стену с воротами; двумя неделями раньше их штурмовали Рагнарссоны. Дома, стоявшие напротив, вспыхивали один за другим. И вот уже дым клубится тучей, а сквозь него устремляются люди с лестницами – внезапное нападение со свистом стрел, ревом боевых рогов и топотом новых воинов, что бегут на смену отступающим.

Вся эта беготня в огне совершенно безобидна, и скоро английские военачальники смекнут, что идет ложная атака, и обратят внимание на другое. Но Шеф не забыл гибельную медлительность рекрутов из Эмнета, их склонность к панике; там, где действуют англичане, соображения вождей мало что значат. Он искренне надеялся, что к тому моменту, как военачальники убедят своих людей не верить глазам, бой будет выигран викингами.

Пламя, дым. На бастионах трубят тревогу, и вот уже видно, что на стенах зашевелились люди. Пора начинать.

Шеф повернулся направо и демонстративно зашагал вдоль длинного ряда домов, непринужденно помахивая алебардой. Четыре раза по сотне двойных шагов. Досчитав до сорока, он увидел огромный квадратный массив первой боевой машины, экипаж которой столпился на выходе из проулка, куда доставил ее ценой неимоверных трудов.

Юноша кивнул воинам и тронул концом алебарды мужчину, стоявшего впереди, – хэрсира[25] Эгила из Сконе. Эгил серьезно кивнул в ответ и сосредоточенно затопал на месте, усердно считая про себя прикосновения левой стопы к земле.

Добиться от викингов такой пунктуальности оказалось труднее всего. Это не по-военному, дренгиры так себя не ведут, их могут засмеять. Да и какой человек способен считать до стольки?

Шеф выдал Эгилу пять белых камешков, по одному на сотню пар шагов, и один черный – на шестьдесят. Эгил тронется с места, когда досчитает до пятисот шестидесяти – если не собьется и если его не поднимут на смех. К тому времени Шеф дойдет до конца, развернется и возвратится на свое место в центре.

Он не думал, что людям Эгила будет смешно. Все десять – прославленные воины. Им известно, что такое достоинство.

«В этом и заключается задача командира в сражении нового типа, – подумал Шеф на обратном пути. – Отобрать людей, как плотник выбирает бревна для постройки дома…»

Он досчитал до восьмидесяти, увидел вторую боевую машину, дотронулся до Лысого Скули и двинулся дальше, как только тот сграбастал камешки и начал отсчет. Шагая, Шеф опять же, как плотник, складывал воедино фрагменты своего замысла.

«Наверняка можно сделать и проще, – сказал он себе, миновав третью и четвертую машины. – Римляне с их числовой наукой справились бы легко».

Но Шеф не знал достаточно жаркого горна, чтобы выковать себе такое умение.

Тремя следующими машинами ведали отряды Бранда. Дальше стояли гебридцы, и среди них полдесятка сжимало новенькие алебарды.

Странно, но это были одни добровольцы. После хольмганга Шеф попросил у Сигурда Змеиного Глаза пятьсот человек. Вообще, ему было нужно тысячи две: не только для диверсионных рейдов и обслуживания машин, но в первую очередь для лесозаготовок, обработки древесины, поиска или ковки больших гвоздей; для подъема громоздких сооружений по грязному и топкому склону реки Фосс. Но те люди, которые выполняли работу, были присланы не Сигурдом и не Иваром. Рагнарссоны вообще уклонились от этого дела и несколько дней держались в стороне.

Под начало к Шефу пришли воины, состоявшие в мелких отрядах, не связанные обязательствами и отиравшиеся на периферии Великой армии. Многие из них носили амулеты Пути.

Шеф с беспокойством отмечал, что соображения, которые имели на его счет Торвин и Бранд, распространяются в войске. Он стал популярен.

Если все пройдет хорошо, то скоро викинги сложат новую сагу.

Он дошел до четвертой машины, когда досчитал до четырехсот двенадцати, после чего развернулся и зашагал быстрее, ибо счет подошел к концу. Быстро светало, по-прежнему поднимался дым, а гвалт на восточной стене достиг своего апогея.

Вне всякой связи на память пришел английский стишок из детства:

Где в ивах брод и деревянный мост,

Над кораблями – королей погост.

Нет, не так! «Пыль – в небеса, в поля – роса, и длится ночь…» – вот как правильно. А в том, другом стихотворении…

Он замер и вдруг согнулся, словно схваченный судорогой. Что-то ужасное пришло на ум – в ту самую минуту, когда ему было недосуг разбираться. Шеф кое-как выпрямился и увидел, что к нему идет встревоженный Бранд.

– Я сбился со счета.

– Не важно. На сорок шагов и так видно. Мы тронемся вместе с Гумми. Но только вот что. – Бранд нагнулся и зашептал Шефу на ухо: – Из тыла пришел человек. Он говорит, что Рагнарссоны за нами не пошли.

– Значит, сами справимся. Но помяни мое слово: Рагнарссоны не Рагнарссоны, а кто не сражается, тот не участвует в дележе!

– Все, тронулись.

Шеф вернулся к своей машине и вдохнул приятный запах свежей щепы. Он забрался в собственный куток, повесил алебарду на обломок гвоздя, забитый накануне вечером, встал на положенное место у заднего рычага и навалился всем весом. Машина со скрежетом поползла к стене. Английским дозорным почудилось, что обрели ход дома, но не те глинобитные приземистые хижины, к которым привыкли их глаза. Из поднимавшегося тумана к крепости покатили дворцы, колокольни и башни. Часовые неделями наблюдали за происходящим со своей стены. Теперь постройки надвигались, будучи с ними вровень. Что это – тараны? Замаскированные лестницы? Ширмы для какой-то дьявольщины? Залп сотни арбалетов не возымел действия. Всем было понятно, что стрелами эти махины не остановишь.

Но у англичан имелось оружие и получше. Тан северных ворот зарычал и толчком вернул на место побелевшего фирдмана – рекрута на службе у какого-то мелкого лендлорда. Затем поймал раба на побегушках и скомандовал:

– Живо на восточную башню! Скажи ребятам при машинах, чтобы стреляли! Теперь ты! – ткнул он пальцем в другого. – То же самое для западной башни. Следующий! Дуй на площадь, где катапульта! Скажи тамошним, что к северной стене идут машины. Так и передай: машины! Не перепутай! Что бы там ни творилось, это не ложный штурм. Бегом!

Когда посыльные бросились врассыпную, тан занялся собственными людьми. Те, застигнутые врасплох, растаскивали по позициям лестницы, показывали друг другу на подкатывающиеся громадины и голосили.

– Делом своим занимайтесь! – заорал тан. – Ради бога, смотрите вниз! Не важно, что это за штуковины – к стене им не подобраться! И как только подъедут ближе, их уничтожат орудия святых отцов!

Шеф подумал, что если бы в крепости находились римские воины, то вокруг нее сохранился бы глубокий ров; пришлось бы завалить его, прежде чем штурмовать стены. За века небрежения он заполнился отбросами, образовалась покрытая дерном насыпь в пять футов высотой и такой же ширины. Если взбежать на нее, то все равно окажешься на дюжину футов ниже частых бойниц. Защитники крепости не видели в этом серьезной угрозы. Они и сами не знали, что насыпь стала дополнительным препятствием для врага.

Когда осадная башня подкатила к стене, авангард взревел и толкачи перешли на трусцу. Машина устремилась вперед, налетела на разбухший вал и резко остановилась. Из-за нее немедленно выскочил десяток воинов. Половина прикрылась от стрел тяжелыми квадратными щитами. Остальные несли кирки и лопаты. Без лишних слов они начали прорывать ход шириной с колесную пару, расшвыривая землю, как барсуки.

Шеф протиснулся через толпу потных мужчин и заглянул в щель между досками на передней стороне машины. Вес, вот в чем проблема. По сути, башня представляла собой немудреный прямоугольный каркас на шести тележных колесах, имея восемь футов в ширину, двенадцать – в длину и тридцать – в высоту. Она была неустойчивой и громоздкой, ее нижнюю часть собрали из самых массивных балок, какие нашлись в хижинах и церквях Нортумбрии. Это должно было защитить от тяжелых стрел, выпускаемых английскими машинами. Надо было облегчать башню, и Шеф решил убрать вес с передней стенки. Она получилась не толще щита. Едва юноша выглянул, в нее впились стрелы и пробили насквозь. В считаных дюймах от стенки трудились не покладая рук землекопы, старавшиеся выгадать для колес еще пару футов.

Ну, вот и началось. Когда Шеф собрался отдать приказ толкачам, позади него поднялся гвалт, сопроводившийся страшным треском. Шеф резко повернулся, душа ушла в пятки. Выстрелили копьем или валуном? Или камнем? Нет, не настолько плохо. Какой-то дюжий англичанин сбросил со стены камень не меньше пятидесяти фунтов. Тот проломил состроенный из щитов панцирь и отскочил в переднюю часть машины, расколов доски. Пустяки. Но там лежал человек по имени Эйстейн, его нога попала под левое колесо. Он судорожно хватал ртом воздух и таращился на нависшую конструкцию.

– Стоять!

Толкачи, напрягшиеся для последнего рывка, грозившего превратить ногу Эйстейна в месиво, ненадолго расслабились.

– Подождите! Стубби, оттащи его. Вот так. Землекопы, в укрытие! Теперь поднажмем, ребята, и хорошенько. Готово, она на месте! Бранд, забей колья, чтобы не откатилась. Ставьте лестницы. Лучники, наверх! Штурмовой отряд, за мной!

Пара лестниц – и вот тяжеловооруженные воины поднялись на двенадцать футов. Они задыхались от нагрузки, но были предельно возбуждены. Новые лестницы, еще двенадцать футов позади. Кто-то протянул Шефу забытую в спешке алебарду. Он схватил ее, наблюдая за сгрудившимися на верхней площадке людьми. Вровень ли они со стеной?

Да! Он увидел внизу зубцы, немногим выше колена. Какой-то англичанин пустил стрелу, она отыскала щель между досок, но застряла, недобрав дюйма до здорового глаза Шефа. Он отломил наконечник и бросил. Люди были готовы, ждали сигнала.

Шеф приложил лезвие алебарды к канату и резанул с оттяжкой.

Тут же пришел в движение перекидной мост, отягощенный спереди мешками с песком. Он тронулся медленно, но обрушился, как исполинский молот. Песок из лопнувшего мешка разлетелся по ветру, и вот над головой Шефа запела одна, вторая, третья тетива: это лучники пытались расчистить стену.

Затем раздался рык, и могучий Бранд пронесся по мосту, воздев бородовидный топор. Шеф хотел последовать, но чьи-то руки обхватили его сзади. Оглянувшись, он увидел Ульфа, корабельного повара, самого дюжего малого в трех командах, если не считать Бранда.

– Бранд сказал, что сейчас ты не пойдешь. Велел придержать тебя на пару минут.

Войско хлынуло мимо: сначала выделенный штурмовой отряд, затем основной экипаж машины, без промедления взлетавший по лестницам и мчавшийся через перекидной мост. Последними на штурм ринулись землекопы. Шеф бился в объятиях Ульфа, не достигая ногами дна, и слышал громыхание оружия, сливавшееся с ревом многочисленных глоток.

Когда за лестницу взялись уже совершенно незнакомые воины из других отрядов, Ульф отпустил своего пленника. Шеф выскочил на мост и увидел наконец, как воплощается в жизнь его замысел.

В утреннем сером свете пустошь между крепостной стеной и городскими постройками была заполнена увечными исполинами, будто неведомые чудовища сползлись туда умирать. Вон та башня, должно быть, потеряла колесо или сломала ось на ухабе или в древней выгребной яме. А та, что позади Шефа, гебридская, успешно достигла стены, и по перекидному мосту двинулся в бой отряд. Двинулся – но до цели не добрался. Канат перерубили, и мост рухнул, не достав до стены какого-то фута. Будто огромный язык свисает с безглазого лица, а под ним у стены лежат тела в кольчугах.

Шеф сошел с моста, пропуская новую волну штурмовиков, и начал считать. Три башни не добрались до стены; двум доехавшим не удалось разгрузиться. Значит, успеха добились не больше пяти. Этого хватит. «Действуй мы медленнее, потерь было бы больше, – подумал Шеф. – И то же самое случилось бы, если бы мы атаковали не одновременно».

Наверняка существует правило на этот счет. Как бы его выразить? Может, по-норвежски: höggva ekki hyggiask. Бей не раздумывая. Один мощный удар вместо многих слабых. Бранду понравится, если ему объяснить.

Шеф поднял взгляд и увидел в небе кошмар, который неделями преследовал его в сновидениях: гигантский булыжник, взмывший со сверхъестественной легкостью и все набиравший высоту, хотя рассудок твердил, что камень должен остановиться, достичь предела. Но вот этот камень полетел вниз. Не на Шефа. На башню.

Шеф отпрянул, убоявшись не смерти, а чудовищного крушения, когда разломятся и разлетятся все балки, оси и колеса, над которыми он трудился в поте лица. Викинги на мосту тоже съежились и вскинули бесполезные щиты.

Земля содрогнулась от глухого удара. Шеф ахнул, не веря собственным глазам: шагах в двадцати от башни глыба упокоилась в почве, будто лежала там с Сотворения мира. Враги промахнулись на ярды. Он и не думал, что такое возможно.

Детину в кольчуге, стоявшего перед ним, рвануло в сторону.

Брызнула кровь, и словно дрогнула басовая струна гигантской арфы. Тело воина пронзила молния, за которой не уследишь.

Шеф шагнул к стене и взглянул на изувеченное тело, распростершееся у его ног. К машине камнеметной подключилась стрелометная. Одна промахнулась, и обе опоздали. Их необходимо захватить.

– Шевелитесь! Что, обалдели, как девки при виде быка? – Шеф гневно махнул воинам, столпившимся на выходе из башни. – Они будут целый час заряжать свои машины! Бегом за мной, и ничего у них не выйдет!

Он повернулся и размашисто зашагал по проходу, тянувшемуся вдоль зубцов. Ульф следовал за ним по пятам, как исполинская нянька.

* * *

Бранда они нашли сразу за воротами, уже распахнутыми настежь, где все открытое пространство было усеяно обычными отходами войны: расколотыми щитами, погнутыми мечами, трупами; нелепо выглядел рваный сапог, каким-то образом потерявший хозяина. Бранд запыхался и потирал царапину на голом плече, выше латной рукавицы, но в остальном был цел и невредим. Люди еще толпились в воротах, и шкиперы разгоняли их в стороны, действуя по какому-то согласованному плану. Все совершалось в неимоверной спешке.

Бранд подозвал двух воинов старшего ранга и лаконично распорядился:

– Суммарфугль, возьми шесть человек и обойди трупы. Раздень англичан и сложи все, что найдешь, вон у того дома. Кольчуги, оружие, цепи, украшения, кошельки. Не забудь заглянуть под мышки. Торстейн, возьми еще шестерых и займись тем же вдоль стен. Не рискуй и сильно не отрывайся. Сложи барахло в ту же кучу, что Суммарфугль. Когда закончите, разберитесь с нашими ранеными и мертвыми. Теперь… О, вот и Торвин!

Жрец миновал ворота, ведя в поводу вьючную лошадь.

– Собрал пожитки? Побудь здесь, пока мы не овладеем Минстером, и подходи, как только я пришлю за тобой. Поставишь там свой горн и займешься переплавкой добычи. Трофеи! – Глаза Бранда горели восторгом. – Я уже чую, как пахнет в Холугаланде моя ферма! Поместье! Удел! Ладно, пора приниматься за работу.

Он повернулся кругом, но Шеф шагнул вперед и придержал его за локоть:

– Бранд, мне нужно двадцать человек.

– Зачем?

– Захватить копьеметалку в угловой башне, а потом заняться камнеметалкой.

Богатырь поворотился, не отводя глаз от картины разгрома. Он осторожно сжал плечо Шефа огромными железными пальцами:

– Юный безумец, вот ты кто. Молокосос. Сегодня ты совершил великое дело. Но помни, что люди воюют ради денег. Денег! – Он употребил норвежское слово «fe», которое обозначало всякое добро – деньги, металл, товары и скот. – Так что забудь на денек свои машины, зеленый молотобоец! Идем, пора нам разбогатеть!

– Но если у нас…

Пальцы силача чуть не сломали юноше ключицу.

– Я сказал, и будет по-моему. И помни, что ты все еще карл: находишься в армии и ничем не отличаешься от нас. Вместе деремся, вместе и делим добычу. И грабить будем сообща, клянусь знатными грудями девы Герды![26] Становись в строй!

Через несколько секунд пятьсот человек двинулись плотной колонной к одной из улиц внутреннего города, взяв курс на Минстер. Шеф посмотрел на спины в кольчугах, подхватил свою алебарду и тоскливо оглянулся на мелкие отряды, оставшиеся позади.

– Давай же, шагай! Не бойся, Бранд выделил достаточно людей охранять добычу. Ничего с ней не сделается, вся армия это знает. У них одна задача – не подпускать отбившихся англичан.

Колонна ускорила шаг почти до трусцы, одновременно перестроившись в клин, памятный Шефу еще по первой стычке. Она дважды наталкивались на сопротивление: то были наспех возведенные на узкой улице баррикады, и отчаявшиеся нортумбрийские таны бросались рубить липовые щиты, а их воины и керлы обрушивали с ближних крыш град сулиц и камней. Викинги отбивались, атаковали, врывались в дома, укладывали лучников и копейщиков, сносили внутренние стены, чтобы напасть на англичан с тыла или фланга, и все это делалось без проволочек и команд, с убийственной целеустремленностью. При каждом столкновении Шеф не упускал случая сразиться в первых рядах, ориентируясь на широкую спину Бранда.

«Пусть забирают Минстер», – подумал он.

Но может быть, после того, как викинги поделят драгоценное наследие веков, ему удастся заполучить несколько человек для захвата машин. А главное, надо держаться поближе к военачальникам, чтобы спасти жизнь пленных – ученых людей, познавших числа.

Викинги снова перешли на трусцу, и Бранд был всего в паре рядов от Шефа. Очередной поворот узкой улицы; воины, находившиеся в середке, замедлили ход, дожидаясь товарищей с флангов; и вот он, Минстер, – внезапно навис над ними, как строение великанов, и оказался всего в шестидесяти шагах, обособленный от сонма зданий поменьше.

И там тоже были нортумбрийцы, с отчаянием обреченных готовые защитить обитель своего Господа.

Викинги приостановились и воздели щиты. Шеф, так и рвавшийся вперед, внезапно увидел, что поравнялся с Брандом, а к его шее понесся, как метеор, широкий нортумбрийский меч.

Не думая, он отразил удар, уловил знакомый лязг сломанного клинка и сделал выпад пикой алебарды; затем провернул ее и дернул на себя, разламывая вражеский щит. Встав же с Брандом спина к спине, он рубанул вслепую, сколько хватило длины рук и древка. Пространство вокруг него расчистилось. Лезвие алебарды свистнуло в воздухе; Шеф перехватил древко и ударил в обратную сторону, когда противник попытался поднырнуть. Мимо и снова мимо; но викинги тем временем перестроились. Клин устремился вперед, широкие мечи принялись рубить под всеми мыслимыми углами; Бранд шагал впереди, опуская топор с плотницкой точностью.

Единым валом обрушились викинги на англичан и смяли их. Шефа вытолкнуло на открытый участок перед Минстером, в ушах у него стоял победный вой.

На миг ослепленный солнцем, он различил впереди шафрановые накидки, среди которых – невероятно! – замаячила знакомая фигура Мёрдоха. Тот осклабился и воткнул пику в землю. Этих пик уже набрался целый ряд, и все они были связаны, напоминая ограду с гроздьями рябины вокруг кузницы Торвина. Ликующие возгласы вскоре стихли.

– Шустрые вы ребята! Но дальше нельзя. Ни шагу за веревку, понятно?

Бранд двинулся вперед, и Мёрдох отступил, раскинув руки.

– Спокойно, мо́лодцы. Ваша доля от вас не уйдет, уж поверьте. Но уговор состоялся без вас. Да ладно – провались ваш штурм, вы всяко получили бы свое!

– Они вошли сзади! – крикнул Шеф. – Мы их утром в глаза не видели! Они вломились в западные ворота, пока мы брали северные!

– Вломились, как же, – свирепо прорычал кто-то. – Их впустили. Смотрите!

Из Минстера, подтянутый, как всегда, и в тех же алых и травянисто-зеленых одеждах выступил Ивар. С ним был человек в облачении, которого Шеф не видел за прошедший со смерти Рагнара год: пурпурная с белым мантия, диковинная высокая шапка и позолоченный посох слоновой кости в руке. Другую руку он как бы машинально воздел, благословляя собравшихся. Это был сам архиепископ епархии Эофорвик, Вульфхер Eboracensis[27].

– Мы заключили сделку, – объявил Ивар. – Христовы слуги предложили впустить нас в город при условии, что мы не тронем Минстер. Я пообещал. Мы можем распоряжаться чем угодно – городом, шайром, королевским имуществом, но только не Минстером и не прочим имуществом Церкви. А слуги Христа будут нам друзьями и научат, как дочиста опустошить этот край.

– Но ты же войсковой ярл! – взревел Бранд. – Ты не имеешь права заключать сделки без нашего участия!

Ивар театрально повел плечом и преувеличенно сморщился от боли:

– Вижу, твоя рука зажила, Бранд. Когда я тоже буду в порядке, нам найдется что обсудить. Но за веревку не заходи! И придержи своих людей, иначе они поплатятся. Детишек тоже, – добавил он, взглянув на Шефа.

Из-за Минстера хлынуло полчище личных приспешников Рагнарссонов – сотни полностью вооруженных, свежих, уверенных, холодно взиравших на своих потрепанных товарищей. Из их рядов выступил Змеиный Глаз с братьями по бокам – Хальвдан был мрачен, а Убби в кои-то веки стыдливо потупил взор.

– Вы молодцы, что прорвались, – сказал он. – Простите за такую неожиданность. Все объяснится на общем сходе. Но Ивар прав. Не заступайте за эту веревку. Держитесь подальше от Минстера. Наживайтесь сколько влезет, только не за его счет.

– Не очень-то разгуляешься! – возмутился кто-то. – Как будто здесь осталось золото после Христовых жрецов!

Змеиный Глаз не ответил. Его брат Ивар повернулся и подал знак. За Рагнарссонами возник шест, который плотно вогнали в утоптанную почву перед дверями Минстера. Веревка дрогнула, и вот на сыром ветру затрепетало знаменитое личное знамя братьев с победно раскинувшим крылья вороном.

Отряд, еще недавно сплоченный, штурмовавший стену и пробивавшийся через город, медленно побрел прочь, раскалываясь на мелкие группы, глухо ропща и подсчитывая потери.

«Ладно, пусть хозяйничают в Минстере, – пробормотал под нос Шеф. – Но мы все же можем заполучить машины».

– Бранд, – позвал он. – Бранд! Ну а теперь-то мне можно взять двадцать человек?

Глава 5

В голой рощице за стенами Йорка расположилась группа мужчин. Светило бледное зимнее солнце. Копья, соединенные веревкой, с которой свисали гроздья рябины, образовали круг. То был совет жрецов – всех служителей Пути Асгарда, сопровождавших армию Рагнарссонов. И сели там Торвин за Тора и Ингульф за Идун, но не только они. Пришли еще мореход Вестмунд, умеющий прокладывать путь по звездам, и жрец хозяина морей Ньёрда, и боевой летописец Гейрульф, служитель Тира, и толмач Скальдфинн, служитель Хеймдалля. Наибольшим почетом за свои путешествия и прозрения в Иномирье пользовался Фарман, которому покровительствовал Фрейр.

Возле священного костра Локи торчало посеребренное копье Одина. Однако никто не собирался взваливать на себя великую ответственность за это оружие. Не было среди присутствующих и служителя Локи, хотя о существовании последнего никогда не забывали.

В круге сидели и два мирянина, хотя они разместились порознь и молчали: воитель Бранд и ученик Ингульфа Хунд. Им предстояло свидетельствовать и, если спросят, дать совет.

Фарман оглядел собравшихся и заговорил:

– Настало время обдумать наше положение.

Последовали безмолвные кивки. Эти люди не говорили без нужды.

– Всем нам известно, что история мира, heimsins kringla[28], не предопределена. Но многим из нас нередко являлся тот мир, которому якобы надлежит быть. Мир, где высший бог – Христос. Где люди тысячу лет и больше поклоняются только ему и его жрецам. Когда же минует тысячелетие, начнутся пожары и голод. И все эти годы будет идти война – война за людей, чтобы они остались неизменными; им будет велено забыть сей мир и думать лишь о грядущем. Как будто итог Рагнарёка, когда боги, люди и гиганты сойдутся на брань, уже известен и люди не сомневаются в победе. – Лицо Фармана, взиравшего на жреческий круг, окаменело. – Это тот самый мир, против которого мы выступили; будущее, которое хотим предотвратить. Вы помните, что о смерти Рагнара Мохнатые Штаны я проведал случайно, когда был в Лондоне. Затем мне было явлено во сне, что она стала одним из тех моментов в истории мира, которые принято считать поворотными. И я попросил Бранда, – он махнул в сторону здоровяка, присевшего на корточки в стороне, – принести эту весть сыновьям Рагнара, да так, чтобы те не отвергли вызов. Мало кто мог выполнить это поручение и остаться в живых. Но Бранд сумел, сослужив большую службу и нам, и тому, в кого мы веруем. Тому, кто явится с севера и наставит мир на истинный путь.

Жрецы почтительно прикоснулись к своим амулетам.

Фарман продолжил:

– Я полагал, что сыновья Рагнара обрушатся на христианские королевства Англии, сломят их владычество и станут могучим подспорьем для нас и для Пути. Я был глуп, вообразив, будто могу познать замыслы богов. Глупо также было надеяться, что зло Рагнарссонов способно породить добро. Они не христиане, но их поступки усиливают христиан. Они пытают, насилуют, превращают людей в хеймнаров.

Вмешался Ингульф, хозяин Хунда:

– Ивар произошел от семени Локи и послан вредить земле. Его встречали на другой стороне – и не в образе человека. Он не тот, кого можно использовать в благих целях.

– Как и мы видим теперь, – отозвался Фарман. – Ибо он не только не сокрушил Церковь бога Христа, но и заключил с ней союз. Поступил Ивар так ради собственной выгоды, и верит ему только дурак-архиепископ. Тем не менее сейчас они вместе и потому укрепились.

– А мы обеднели! – буркнул Бранд, выйдя за рамки приличий.

– Но стал ли богаче Ивар? – спросил Вестмунд. – Я не вижу никакой пользы от этой сделки ни для Бескостного, ни для его братьев. Кроме того, что они вошли в Йорк.

– Тут я отвечу, потому что хорошо разобрался в этом деле, – подал голос Торвин. – Всем нам известно, что деньги у них аховые – чуток серебра и много свинца и меди. Куда подевалось все серебро? Я вам скажу: его забрала Церковь. Мы просто не понимаем – даже Ивар не знает, – насколько богата Церковь в Нортумбрии. Она существует здесь уже двести лет и все это время собирала дары – серебро, золото, земли. А из земли попы добывают новое серебро, и еще больше из той, которая им не принадлежит. Когда обрызгивают ребенка водой, когда венчают новобрачных; когда, в конце концов, хоронят в освященной земле и отводят угрозу вечных мук – не за грехи, а за неуплату церковного налога.

– Но что они делают с этим серебром? – спросил Фарман.

– Украшения для своего бога. Серебро лежит в Минстере, такое же бесполезное, каким было в почве. Драгоценные металлы перелиты в их потиры, в огромные распятия и крестные перегородки, в убранство алтаря и раки для мощей их святых – все это берется из монет. Чем богаче Церковь, тем хуже для чеканки. – Он с омерзением покачал головой. – Церковь ничего не отдаст, а Ивару даже невдомек, что попало ему в руки. Жрецы пообещали изъять из обращения все монеты, что ходят по королевству, и расплавить их. Они-де возьмут себе преобладающий дешевый металл, а ему оставят чистое серебро. А после отчеканят новые монеты – для Ивара Победоносного, короля Йорка. И Дублина также. Богаче Рагнарссоны могут и не стать, но они сделаются сильнее.

– А Бранд, сын Барна – беднее! – раздался негодующий рык.

– Значит, добились мы одного: свели Рагнарссонов со служителями Христа, – подытожил Скальдфинн. – Крепко ли, Фарман, ты веришь теперь в свой сон? И как насчет истории мира? И его будущего?

– Есть человек, который мне тогда не привиделся, – ответил Фарман. – Но после он пришел в мои сны. И это тот самый малый по имени Скьеф.

– Шеф, – вставил Хунд.

Фарман согласно кивнул:

– Подумайте сами. Он бросил вызов Ивару, победил на хольмганге, взял стены Йорка. Вспомните, как несколько месяцев назад парень явился к Торвину и объявил, что пришел с севера.

– Он просто хотел сказать, что прибыл из северной части королевства, из Норфолка, – возразил Хунд.

– Он думал одно, а боги – другое, – сказал Фарман. – Не забывай, что я видел его по ту сторону, в самой обители богов. И вот еще одна странность. Кто его отец? Ярл Сигвард считает таковым себя. Но это подтверждается лишь словами его матери. Сдается мне, этот юноша даст начало великим переменам, он центр круга, хотя никто об этом не догадался. А потому я должен задать вопрос его друзьям и знакомым. Безумен ли этот малец?

Все взгляды медленно обратились к Ингульфу. Тот вскинул брови:

– Безумен? Лекари не употребляют это слово. Но поскольку ты выразился именно так, я отвечу. Да, молодой Шеф, несомненно, безумен. Судите сами…

* * *

Хунд знал, где искать своего товарища, и не ошибся: тот стоял над грудой головешек и железяк в северо-восточной башне, что над Олдуарком, в окружении людей с амулетами, немало заинтересованных происходящим. Хунд угрем юркнул промеж них.

– Ну что, разобрался? – спросил он.

Шеф поднял взгляд:

– По-моему, я нашел ответ. При каждой машине состоял монах, обязанный уничтожить ее во избежание захвата. Люди, что подожгли вот эту, убрались в Минстер. Оставшиеся не хотели ждать, пока догорит. Этого раба изловили. – Он кивнул на англичанина в ошейнике, окруженного викингами. – Он рассказал, как она действовала. Я не пробовал восстановить, но теперь понимаю ее устройство.

Он указал на кучу обугленных балок и металлических деталей.

– Эта машина метала большие стрелы. Смотри, – ткнул пальцем Шеф. – Пружина находится не в дереве, а в веревке. В перекрученной веревке. Вот этот вал вращается, увеличивая нагрузку на тетиву и концы лука. В нужный момент тетиву отпускают…

– Бум! – произнес один викинг. – Здо́рово, елдак-убивец!

Другие заржали. Шеф показал на зубчатые колеса, прикрепленные к раме.

– Видите ржавчину? Они стары как мир. Может быть, их изготовили сразу после ухода римлян, а то и раньше – лежали где-нибудь в арсенале. Но, так или иначе, их сделали не в Минстере. Здешний люд умеет только пользоваться машиной.

– А как насчет камнеметной?

– Ее-то и вовсе сожгли дотла. Но я знал, как она устроена, еще до того, как мы одолели стену. Раб говорит, что у минстерцев все было написано в книге, а части машины хранились с незапамятных времен. Жаль, конечно, что сгорели. И мне хотелось бы заглянуть в книгу о постройке машин. А еще в ту, где изложена наука о числах!

– Эркенберт понимает в числах, – вдруг подал голос раб, разобравший норвежское слово, которое Шеф произнес с остаточным английским акцентом. – Он арифметик.

Несколько викингов опасливо схватились за амулеты. Шеф рассмеялся:

– Арифметик или не арифметик, а я построю машину получше! Много машин. Трэлл говорит, что слышал однажды, как монах назвал христиан – и римских, и здешних – карликами на плечах гигантов. Ну так и пусть они погоняют своих великанов со всеми их книгами, машинами и стенами, оставшимися от былых времен. Карлики есть карлики! Зато мы…

– Молчи, – вмешался викинг и шагнул вперед. – Не произноси этого несчастливого слова, Скьеф Сигвардссон. Мы не гиганты, не iötnar, которые суть враги богов и людей. Думаю, тебе это известно. Разве ты их не видел?

Шеф медленно кивнул, вспомнив сон о недостроенных стенах и неуклюжем гиганте с жеребцом. Окружающие загудели и начали переглядываться.

Шеф бросил на пол железные детали:

– Стейнульф, отпусти раба в награду за его рассказ. Покажи ему, как убраться отсюда подальше, чтобы Рагнарссоны не поймали. Теперь мы справимся с машинами и без него.

– А успеем? – спросил викинг.

– Нам нужно только деревом разжиться да кое-что смастерить в кузнице. До войскового сбора еще целых два дня.

– Это новое знание, – добавил один из внимавших. – Торвин одобрит.

– Соберемся здесь завтра, с утра, – решительно произнес Шеф.

Когда все повернулись к выходу, один из викингов сказал:

– Для короля Эллы это будут долгие два дня. Христианский пес, архиепископ-изменник, совершил черное дело, выдав его Рагнарссонам. Ивар хорошо подготовился к этой встрече.

Шеф проводил удалявшиеся спины взглядом и снова обратился к другу:

– Зачем ты пришел?

– Снадобье от Ингульфа принес.

– Мне не нужно снадобье. Какой с него прок?

Хунд замялся:

– Он говорит, что это освободит ум. И… вернет тебе память.

– Что не так с моей памятью?

– Послушай, Шеф, Ингульф и Торвин считают… что ты забыл даже про то, как лишился глаза. Торвин держал тебя, Ингульф накалил иглу, а потом игла была у меня. Мы сделали это только потому, что не хотели отдавать тебя какому-нибудь мяснику из подручных Ивара. Но ты упорно молчишь об этом, и они считают, что это противно естеству. Думают, ты забыл, как тебя ослепили. И Годиву забыл, за которой отправился в лагерь.

Шеф воззрился на маленького лекаря с амулетом в виде серебряного яблока.

– Передай им, что я все помню и ни на миг не забывал. Впрочем, постой. – Он протянул руку. – Я возьму снадобье.

* * *

– Он взял, – доложил Ингульф.

– Шеф похож на птицу из старой притчи, – произнес Торвин. – Из той, что рассказывают христиане о крещении северных англичан. Когда король Эдвин созвал совет, чтобы обсудить, отречься ли ему и его королевству от веры отцов и принять новую, жрец асов ответил на это: почему бы и нет, если от старых богов не было никакой пользы. Но тут поднялся другой советник, и его слова кажутся более достоверными: он сравнил мир с королевским дворцом. Зимним вечером там тепло и светло, но снаружи холодно и не видно ни зги. Представьте, сказал советник, как в эти покои влетает птица, которая на миг согревается и радуется свету, а после выпархивает обратно, во мрак и стужу. И еще он сказал, что если бог Христос способен вернее открыть нам то, что происходит до и после человеческой жизни, то его учение заслуживает внимания.

– Хорошая притча, и не без толики истины, – согласился Ингульф. – Я понимаю, почему Шеф кажется тебе похожим на эту птицу.

– На нее… или на кого-то другого. В видении Фармана, когда тот посетил Асгард, Шеф занял место бога-кузнеца Вёлунда. Ты, Хунд, не знаешь этого предания. Вёлунда схватил и поработил коварный король Нитхад, который перерезал ему жилы, чтобы не сбежал, но сохранил способность трудиться. А Вёлунд заманил в кузницу королевских сыновей, убил их, смастерил из глазных яблок броши, а из зубов – ожерелья и передал украшения их отцу, своему господину. Еще заманил туда же королевскую дочь, опоил пивом, изнасиловал…

– Зачем же он это сделал, если все равно был в плену? – спросил Хунд. – Если так охромел, что не мог убежать?

– Он был великий кузнец, – ответил Торвин. – Когда королевская дочь очнулась, она кинулась к отцу и все рассказала. Тот пришел в кузницу, чтобы предать раба мучительной смерти, но Вёлунд надел крылья, которые изготовил тайком. И улетел, смеясь над теми, кто счел его искалеченным.

– И чем же похож на Вёлунда Шеф?

– Он видит то, что вверху и внизу. Прозревая пути, недоступные взору прочих. Великий дар, но я боюсь, что это дар Одина. Одина Отца Всех Богов. Одина Бёльверка, Одина Злодея. Твое снадобье погрузит его в сон, Ингульф. Но что случится в этом сне?

* * *

Пока угасало сознание, Шеф силился понять привкус. Снадобье Ингульфа отдавало медом и этим отличалось от обычного вонючего варева, которое тот стряпал вместе с Хундом. Но под сладостью таилось нечто другое: плесень? Что-то сухое и гнилостное скрывалось под заправкой. Шеф знал: как только допьет, ему придется нелегко.

И все-таки сон начался приятно, как многие прежние, когда еще не пошли испытания и он, тогдашний трэлл, не ведал их цели.

* * *

Он плыл в болотной заводи. Все дальше и дальше, но с каждым рывком его сила удваивалась, и вот уже скрылась из виду суша, а он разогнался, как лихой скакун. Вдруг он оторвался от воды и начал подниматься в воздух, более не гребя, но карабкаясь; когда же страх покинул его, он уподобился птице, взлетая все выше и выше. Земля под ним зеленела и дышала весенней свежестью, повсюду распускались листья, а луг исправно восходил к залитому солнцем нагорью. Внезапно стало темно. Перед ним возник столп, сотканный из непроглядной мглы. Он знал, что бывал там раньше. Но прежде находился внутри столпа или на столпе, откуда смотрел вовне; он не хотел вновь увидеть то, что ему открылось: измученное и скорбное лицо короля Эдмунда, сжимавшего в руке свой хребет. Если влететь осторожно, не озираясь по сторонам и не оглядываясь назад, то, может быть, на сей раз он не увидит мученика.

Странствующая душа медленно, опасливо приникла к колоссальному черному стволу. Ему уже было известно, что там приколочен человек с торчащим из глаза гвоздем. Он пристально заглянул в лицо – не его ли собственное?

Нет, не его. Невредимый глаз был закрыт. Казалось, распятый ничуть не заинтересовался появлением пришельца.

Над распятым парили две черные птицы с черными клювами: во́роны. Они обратили к пришельцу яркие глаза и с любопытством склонили головы. Крылья еле заметно подрагивали, без всяких усилий поддерживая воронов на лету. На столпе висел Один, или Вотан, и вороны были его неизменными спутниками.

Как же их звали? Это было важно. Он где-то слышал их имена, звучавшие по-норвежски… вот так: Хугин и Мунин. По-английски – Hyge и Myne. Хугин – Hyge – «Ум». Это была не та птица, которую он хотел расспросить.

Один из воронов, как будто получив разрешение, слетел вниз и сел хозяину на плечо.

Мунин, или Myne, означает «память». Вот что ему нужно. Но за память придется заплатить. Насколько он успел понять, среди богов у него был покровитель, но вовсе не Один, что бы ни думал Торвин. Значит, придется расплачиваться. Он догадывался, какова цена. И снова вне всякой связи на память пришли стихи, опять на английском. В них говорилось о висельнике, который раскачивался со скрипом, приманивая птиц, не в силах шевельнуть рукой, чтобы защититься, а черные во́роны тем временем прибыли…

…За его глазами. За одним глазом. Внезапно птица оказалась рядом – так близко, что закрыла собою все, и черный клюв, подобный стреле, замер в дюйме от его ока. Впрочем, не от здорового. От увечного. Того, которое он уже потерял. Но это было воспоминание из той поры, когда глаз еще находился в глазнице. Руки повисли плетьми, не пошевелить. Это Торвин его держал. Нет, сейчас он физически мог защищаться, но не имел права. И не собирался.

Птица поняла, что он не шелохнется. С победным криком она устремилась вперед и вонзила клюв, как пику, в глазное яблоко и глубже, в самый мозг. Едва его прошила раскаленная молния, на память пришли слова обреченного короля:

Где в ивах брод и деревянный мост,

Над кораблями – королей погост.

На страже спят они глубин.

Четыре пальца чуть торчат из-под земли.

Могила с севера, и Вуффа, отпрыск Веххи,

Там упокоился навеки.

Хранит он клад. Отважный да найдет…

Он исполнил свой долг. Птица оставила его в покое. Он моментально сорвался со ствола и полетел, кувыркаясь, к далекой земле. Впереди уйма времени на раздумья о том, что делать дальше. Руки скованы, но они и не нужны. Можно было менять ориентацию в пространстве движениями корпуса; он так и делал, пока опять не вознесся к солнцу, а после осторожно спускался кругами туда, где и должен был находиться, где покоилось на соломе его тело.

С головокружительной высоты в двадцать миль ему было странно видеть землю, где наступали и отходили армии, и многие люди очень суетились, но при этом как бы не двигались с места. Он видел торфяники и морские берега, могильные курганы и зеленые покатые холмы. Он запомнит увиденное и обдумает после. Сейчас есть более важная задача, которой он займется, едва душа воссоединится с телом, уже различимым на тюфяке…

* * *

Шеф освободился от сонных пут одним рывком.

– Я помню, но не сумею написать, – произнес он растерянно.

– Я сумею, – ответил Торвин.

Он сидел на стуле в шести шагах, смутно видимый в отсветах пламени.

– Правда? Знаешь, как пишут христиане?

– Да. Но я умею и по-норвежски, а также как жрец Пути. Я знаю руны. Что нужно записать?

– Скорее приступай, – сказал Шеф. – Я выкупил это у Мунина, за боль.

Не поднимая глаз, Торвин взял буковую дощечку, нож и приготовился вырезать.

Где в ивах брод и деревянный мост,

Над кораблями – королей погост.

– Трудно писать рунами по-английски. – Но это было сказано почти неслышно.

* * *

За три недели до того дня, когда христианам предстояло отпраздновать рождение своего бога, Великая армия, охваченная унынием и недоверием к вождям, собралась на открытом участке за восточной городской стеной. Для семи тысяч человек нужно много места, особенно если они вооружены до зубов и одеты во все, что можно, ради защиты от ветра, который то и дело сопровождался дождем и мокрым снегом.

Поскольку Шеф спалил на этой стороне все оставшиеся дома, места хватило, и войско выстроилось в неровный полукруг от стены до стены.

В его центре стояли Рагнарссоны и их приспешники, позади колыхался Воронов стяг. В нескольких шагах ждал своей участи чернявый человек – бывший король Элла; его окружала стража в трепавшихся на ветру шафрановых накидках. Шеф, стоявший в полукруге шагах в тридцати, отметил, что лицо пленника белее вареного яйца.

Элла был обречен. Армия еще не сказала своего слова, но сомневаться в решении не приходилось. Скоро король услышит бряцание оружия, которым викинги выражают согласие. А после за него возьмутся мастера заплечных дел, как брались за Шефа, короля Эдмунда, короля Мэла Гуалу и других ирландских вождей, которым выпало несчастье прогневить Ивара. У него нет шансов спастись. Он посадил Рагнара в орм-гарт. Даже Бранд, даже Торвин признали, что сыновья имеют право на соразмерную месть. Больше чем право – долг. Армия чинно следила, чтобы дело было сделано справно и на воинский лад.

Когда солнце достигло точки, сходившей в английскую зиму за зенит, Сигурд призвал воинов к вниманию.

– Мы Великая армия! – выкрикнул он. – Мы собрались обсудить совершенное и то, что предстоит совершить. Мне есть что сказать. Но я слышал, в армии не все довольны тем, как мы взяли этот город. Готов ли кто-нибудь открыто выступить перед всеми?

Из строя вышел человек. Он дошагал до середины первой шеренги и повернулся так, чтобы слышали все – и его сторонники, и Рагнарссоны. Это был Лысый Скули, который повел на стену вторую башню, но сломал ее и не добрался до цели.

– Нарочно наняли, – буркнул Бранд. – Заплатили, чтобы сказал, но не слишком резко.

– Я недоволен, – объявил Скули. – Я двинул мои отряды на стену этого города! Я потерял десяток людей, включая моего зятя, хорошего человека! Мы все-таки перебрались через стену и пробились до самого Минстера. Но нам не дали его разорить, хотя мы имели право! И мы обнаружили, что напрасно потеряли людей, потому что город уже взят. Мы не получили ни добычи, ни возмещения ущерба. Зачем же ты, Сигурд, позволил нам, как последним дурням, штурмовать стену, коли знал, что это ни к чему?

Гул одобрения и разрозненный свист из отрядов Рагнарссонов. Настала очередь Сигурда. Он шагнул вперед и махнул рукой, чтобы замолчали.

– Я благодарен Скули за эти слова и признаю его правоту. Но скажу две вещи. Первое: мы не были уверены, что проникнем внутрь. Что, если жрецы обманули бы нас? Или король прознал об их затее и поставил у ворот своих людей? Если бы мы сказали об этом всей армии, какой-нибудь раб мог бы подслушать и донести. Вот мы и держали замысел в тайне. Теперь второе: я не рассчитывал, что Скули с его людьми переберется через стену. Мы никогда не видели таких машин, этих самых башен. Я решил, что это игрушки – охотники постреляют, попотеют да и отступят. Иначе запретил бы Скули рисковать жизнью и терять людей. Я ошибся, и я виноват.

Скули с достоинством кивнул и вернулся на место.

– Этого мало! – завопил кто-то из толпы. – А где возмещение? Где вергельд[29] за наши потери?

– Сколько вы получили от жрецов? – крикнул другой. – И почему не поделились со всеми?

Сигурд снова поднял руку:

– Это уже лучше. Я спрашиваю армию: ради чего мы здесь?

Бранд вышел, взмахнул топором и заорал так, что от натуги побагровел затылок:

– Ради денег!

Но даже его голос потонул в дружном реве:

– Денег! Богатства! Золота и серебра! Дани!

Когда гвалт стих, Сигурд крикнул в ответ. Он отлично управлялся со сборищем. Все развивалось по плану, и даже Бранд сплясал под его дудку.

– А для чего вам деньги? – вопросил Сигурд.

Смятение, сомнение, выкрики вразнобой, похабщина.

Змеиный Глаз надвинулся на викингов:

– Я вам скажу. Вы хотите купить дома на родине, чтобы на вас пахали, а сами вы больше не прикасались к плугу. И вот я говорю вам, что здешних денег на это не хватит. Хороших денег, – насмешливо добавил он и швырнул на землю горсть монет.

Собравшиеся сразу признали бесполезные медяки, которые попадались им часто.

– Но это не значит, что мы их не получим. Просто понадобится время.

– Для чего тебе время, Сигурд? Чтобы припрятать нахапанное?

Змеиный Глаз сделал шажок вперед, выискивая в толпе наглеца своими странными зрачками с белой каймой. Рука легла на рукоять меча.

– Я знаю, это открытый сбор и все говорят свободно. Но если кто-нибудь обвинит меня или моих братьев в деяниях, не подобающих воинам, то мы призовем его к ответу особо, когда совет завершится! Теперь послушайте. Да, мы взяли с Минстера выкуп. Те из вас, кто штурмовал стену, тоже пошарили в домах и обобрали мертвых. Добычей за пределами Минстера разжились все.

– Но все золото было в Минстере! – Это не унимался Бранд, и он стоял совсем близко к Сигурду – ни с кем не спутаешь.

Сигурд злобно зыркнул, но ответил сдержанно:

– Все, что нами добыто, – выкуп, барахло и прочее – будет сложено и разделено между командами, по неизменному обычаю армии. А после обложим королевство и шайр новой данью, пусть доставят ее до конца зимы. Ясно, что они расплатятся дурным металлом. Но мы возьмем его, выплавим серебро и отчеканим заново. И вот уже его разделим так, чтобы каждый получил свою долю. Для этого нам понадобится монетный передел. – Незнакомое словосочетание породило гул. – Нужны люди, которые будут чеканить монеты, и инструменты для этого. А они в Минстере. Христианские жрецы и есть эти люди. Я этого не говорил, но говорю сейчас. Пусть работают с нами, мы должны их заставить.

На сей раз мнения широко разошлись, от желающих выступить с сумбурной речью не было отбоя. До Шефа постепенно дошло, что Сигурд предложил нечто заманчивое людям, уставшим от бесплодного грабежа, и тем отчасти достиг своей цели. Однако было и решительное сопротивление: его оказали приверженцы Пути и те, кто просто не любил христиан и не доверял им, да те еще, кому не давал покоя ускользнувший из рук Минстер.

Спор не утихал. Насилие на совете было делом почти неслыханным, и за него полагались крайне суровые кары. Тем не менее толпа была полностью при оружии и даже в доспехах, в шлемах и со щитами; все эти люди привыкли зачинать драки, и возможность взрыва существовала всегда. «Змеиному Глазу, – подумал Шеф, – придется как-то обуздать орду».

В тот же миг один из воинов – это был Эгил из Сконе, который подвел башню к стене, – завладел вниманием армии и разразился яростной диатрибой о предательской сущности христиан.

– И еще! – орал он. – Мы знаем, что христиане часто давали нам слово и ни разу его не сдержали, они же считают, что жить после смерти будут только верующие в их бога! Но я скажу вам, что еще опаснее. Они и других заставляют забыть о слове! Чтобы те подумали, будто сегодня можно сказать одно, а завтра другое, а потом признаться жрецу, получить прощение и стереть прошлое, как матка вытирает у малого дитяти дерьмо! И я говорю о вас! О вас, сыны Рагнара!

Он повернулся к сбившимся в кучку братьям и вызывающе подступил ближе. «Отважный человек, – подумал Шеф. – И злой».

Эгил отбросил полу плаща, чтобы показать серебряный рог Хеймдалля, блестевший поверх рубахи.

– Так-то вы помните вашего отца, который принял смерть в орм-гарте, в этом самом городе?! Так-то вы помните, как похвалялись в Роскилле, когда встали на колоду и принесли обеты Браги? В том мире, в который мы веруем, что происходит с клятвопреступниками? Иль вы забыли?

Из толпы его поддержал густой и торжественный голос. Шеф сообразил, что это Торвин начал читать священные стихи:

…Вброд

через тяжкие воды

клятвопреступники,

и душегубы,

и те, кто чужих

жен соблазняли,

идут, и холодные

трупы гложут

Волк и Нидхёгг.

Еще мне вещать? Или хватит?[30]

– Вероломы! – крикнул Эгил и пошел на свое место, показав Рагнарссонам спину.

Но те не выглядели рассерженными, они даже как будто испытывали облегчение. Знали, что кто-нибудь обязательно произнес бы эти слова.

– Нам брошен вызов! – впервые подал голос Хальвдан Рагнарссон. – Давайте ответим. Мы хорошо помним, что было сказано в Роскилле, и вот какие там прозвучали слова. Я поклялся пойти на Англию и отомстить за отца…

Четыре брата сплотились и принялись дружно выкрикивать:

– И я это сделал! А Сигурд поклялся…

– …победить всех королей английских и покорить их страну! Двое теперь мертвы, и эта же участь ждет остальных!

Рев одобрения из рядов сторонников Рагнарссонов.

– А Ивар поклялся…

– …обрушить мщение на черных воронов, Христовых жрецов, которые придумали бросить Рагнара в орм-гарт.

Мертвая тишина; слово за Иваром.

– И я этого не сделал. Но месть не закончена и не забыта. Помните: черные вороны отныне в моих руках. Я сам решу, когда скрутить им голову.

Армия молчала. Ивар продолжил:

– Но мой брат Убби поклялся…

И братья снова грянули в унисон:

– …захватить короля Эллу и предать лютой смерти за гибель Рагнара!

– И мы это сделаем! – вскричал Ивар. – Итого два обета – долой, и двое из нас чисты перед Браги, богом клятв. А два других обета еще предстоит исполнить. Ведите сюда пленника!

Мёрдох и его орава поволокли короля вперед. Шеф понял, что Рагнарссоны на это и рассчитывали, стремясь переменить настрой толпы. Он вспомнил юношу, который показывал загоны для рабов в лагере на Сторе и говорил о зверствах Ивара. В любой толпе найдутся впечатлительные люди. Но предсказать поведение толпы, в которой стоял Шеф, вряд ли было возможно.

Эллу вывели на всеобщее обозрение и принялись забивать в землю толстый кол. В лице у короля не было ни кровинки, белизну кожи подчеркивала чернь бороды и кудрей. Ему не вставили кляп, и рот был открыт, но не издавал ни звука. Сбоку на шее виднелась кровь.

– Ивар перерезал ему голосовые связки, – догадался Бранд. – Так делают свиньям, чтобы не визжали. А для чего жаровня?

Гадгедлары, обмотавшие руки тряпьем, выставили жаровню, полную углей. Из нее зловеще торчали чугунные прутья, раскаленные докрасна. Толпа заколыхалась и зашумела; одни напирали, чтобы лучше видеть; другие чуяли, что их отвлекают от главного дела, но не понимали, как этому помешать.

Мёрдох вдруг сорвал с несчастного накидку, и тот остался обнаженным, не имея даже клочка ткани, чтобы прикрыть чресла. Послышались гогот, насмешки; иные воины неодобрительно загудели. Четыре гадгедлара схватили короля. Вперед шагнул Ивар, в его руке сверкнул нож. Он склонился над животом Эллы, перекрыв обзор ужаснувшемуся Шефу, который находился в каком-то десятке ярдов. Отчаянная судорога; руки и ноги яростно дернулись, но были безжалостно удержаны четверкой изменников.

Ивар отступил, держа в руке какой-то сизый скользкий клубок.

– Распорол брюхо и выпустил кишки, – откомментировал Бранд.

Ивар дошел до кола, аккуратно разматывая внутренности и с улыбочкой наблюдая за лицом короля, которое исказилось в отчаянии и муке. Он взял молоток и приколотил конец кишки к колу.

– Сейчас, – объявил он, – король Элла пойдет вокруг столба, и будет ходить, пока не вырвет себе сердце и не умрет. Давай, англичанин. Чем быстрее начнешь, тем скорее все кончится. Но обойти придется несколько раз. По моему подсчету, ты прошагаешь десять ярдов. Разве я о многом прошу? Поторопи его, Мёрдох.

Главарь гадгедларов ткнул обреченного короля в ягодицу раскаленным прутом. Тот посерел лицом, содрогнулся всем телом и сделал шажок.

«Худшая смерть для мужчины, – подумал Шеф. – Ни гордости, ни достоинства. Единственный выход – повиноваться врагам и подвергаться за это глумлению. Зная, что должен идти до последнего, и все же не будучи в силах управиться быстро. А сзади понукают горячим железом, и даже скорость не выверить самому. Нельзя и крикнуть. И все это время из тебя вытягиваются кишки».

Он молча передал алебарду Бранду и стал пробираться назад сквозь волнующуюся толпу. С башни смотрели его люди, которых он оставил присматривать за машиной. Они поняли, чего хочет Шеф, и сбросили канат. Скорее на стену, к привычным чистым запахам свежей древесины и расплавленного железа.

– Он трижды обошел вокруг шеста, – доложил на башне викинг с фаллическим амулетом Фрейра. – Негожая для мужчины участь.

Стрела была на месте, машина развернута – вчера они поставили нижнюю раму на пару прочных колес. Острие находилось точно посередине направляющей части, до цели было триста ярдов. Высоковато, но сойдет.

Шеф навел стрелу на рану в основании живота короля, когда тот, подгоняемый раскаленными прутьями, похромал на четвертый круг и обратился лицом к стене. Шеф медленно надавил на спуск.

Глухой звук. Стрела взлетела и устремилась вниз, аккурат Элле в грудь, прямиком в изнемогшее сердце, и, пройдя навылет, вонзилась в землю чуть ли не между ног Мёрдоха. Короля отшвырнуло, и Шеф успел заметить, как изменилось его лицо. Оно умиротворенно расслабилось.

По толпе прошла рябь. Все до единого повернулись к башне, с которой прилетела стрела. Ивар склонился над трупом, но миг спустя выпрямился, стиснул кулаки и посмотрел туда же, куда и все.

Шеф взял одну из новеньких алебард и двинулся по стене к орде, желая быть узнанным. Он вспрыгнул на зубчатый полукруг бастиона.

– Я всего-навсего карл, а не ярл! – крикнул он. – Но я хочу сказать армии три вещи. Во-первых, сыновья Рагнара исполнили эту часть их клятвы Браги потому, что им не хватило духу разобраться с оставшейся. Во-вторых, Змеиный Глаз волен говорить что угодно, но, когда он прокрался в Йорк с заднего хода, который жрецы держали для него распахнутым настежь, он думал не о благе армии, а только о своем собственном и благе братьев. Он не собирался ни воевать, ни делиться.

Послышались гневные возгласы; гадгедлары засуетились в поисках ближайших ворот и лестницы. Но их не пустили, придержали за накидки. Шеф загремел еще громче, перекрывая шум:

– И третье! В том обращении, которому они подвергли короля Эллу, мужчину и воина, нет никакого дренгскарпа. Я называю это нидингсверком!

Нидингсверк – поступок нидинга, человека без чести, без законных прав, хуже изгоя. Будь ты хоть карл, хоть ярл, для тебя нет большего позора, чем брошенное в лицо слово «нидинг». И уж совсем плохо, когда это происходит перед армией и армия не протестует.

Нашлись люди, которые поддержали Шефа громкими возгласами. Он различил Бранда, готового драться, вскинувшего топор; его отряд сомкнулся позади, отпихивая щитами людей Рагнарссонов. С другой стороны полукруга к ним поспешил отряд во главе с Эгилом, служителем Хеймдалля. А это кто? Сигвард, багровый от гнева, ревет на какого-то задиру. Убби что-то кричит Лысому Скули, который топчется у трупа Эллы.

Все войско пришло в движение. По нему пробежала трещина. Через сто ударов сердца оно раскололось надвое, и обе группы расходились все дальше. Рагнарссоны возглавили дальнюю; во главе ближней встали Бранд, Торвин и еще несколько человек.

– Путь против остальных, – негромко произнес служитель Фрейра за плечом Шефа. – И к нему примкнули твои друзья. У нас вдвое меньше людей, чем у Рагнарссонов.

– Ты расколол армию, – сказал гебридец из команды Магнуса. – Великий, но опрометчивый подвиг.

– Машина была заряжена, – ответил на это Шеф. – Мне оставалось лишь выстрелить.

Глава 6

Когда войско начало отход от стен Йорка, с безветренного неба снялись первые хлопья снега. Уходила не Великая армия. Она перестала существовать. Часть некогда грозной силы отказалась подчиняться Рагнарссонам и больше не собиралась жить с ними в мире – двадцать длинных сотен душ, две тысячи четыреста по римскому исчислению. С ними был обоз из вьючных коней и мулов да пятьдесят повозок с тяжелым грузом награбленного добра: железо и бронза, кузнецкие инструменты и точильные камни, а также сундуки, набитые дрянной монетой, и жалкая кучка чистого серебра, доставшаяся после раздела. Обременяли войско раненые, мешавшие как быстрому пешему маршу, так и езде на лошадях.

С городских стен за ними наблюдали оставшиеся воины. Молодые и дикие улюлюкали, насмехались и даже выпустили несколько стрел вдогонку, постаравшись, впрочем, никого не задеть. Но их гонор утонул в молчании уходившей колонны и их собственных вожаков на стене. Они поплотнее запахнулись в плащи и стали смотреть на низкое хмурое небо и подмороженную траву на склонах холмов, радуясь тому, что сами имеют кров, дрова, ставни на окнах и прочные стены, не пропускающие сквозняков.

– До рассвета снег повалит вовсю, – буркнул Бранд, шагавший в хвосте колонны, где было опасно, пока они не ушли далеко за пределы досягаемости Рагнарссонов.

– Вы же норманны, – отозвался Шеф. – Я думал, вам снег нипочем.

– Это когда мороз, – сказал Бранд. – А если сначала снег, а после оттепель, как бывает в здешних краях, то нам придется топать по грязи. Люди выматываются, животина тоже устает, и повозки еле тащатся. И еще нужно больше есть, коли шагаешь в таких условиях. Знаешь, за сколько времени стадо съедает свой вес? Но мы должны оторваться от тех, что остались. Мало ли что им взбредет на ум.

– Куда идем? – спросил Шеф.

– Не знаю. Да и кто ведет это войско? Все считают, что ты.

Шеф опешил и ничего не ответил.

* * *

Когда последние навьюченные люди и кони скрылись из виду среди развалин внешнего Йорка, стоявшие на стене Рагнарссоны переглянулись.

– Попутного ветра, – сказал Убби. – Меньше ртов, меньше загребущих рук. В конце концов, что такое несколько сот радетелей Пути? Белоручки, слюнтяи…

– Никто и никогда не называл Вига-Бранда белоручкой, – возразил Хальвдан, который после хольмганга не спешил присоединиться к нападкам братьев на Шефа и его сторонников. – И далеко не все они радетели Пути.

– Не важно, кто они по своей сущности, – процедил Сигурд. – Достаточно знать, что теперь это наши враги. Но сейчас мы не можем с ними сразиться. Необходимо удержать…

Он указал большим пальцем через плечо на кучку людей, стоявших в нескольких ярдах, – архиепископа Вульфхера в окружении бенедиктинцев, среди которых выделялся костлявый и бледный архидиакон Эркенберт, ныне начальник монетного двора.

Ивар вдруг рассмеялся. Братья встревоженно посмотрели на него.

– Нам незачем драться с ушедшими, – произнес он. – С ними шагает их собственная беда.

* * *

Хмурился и Вульфхер, провожая взглядом колонну.

– Хищников поубавилось, – сказал он. – Уйди они раньше, нам, может быть, и не пришлось бы договариваться с остальными. Но те уже хозяйничают здесь.

Он воспользовался латынью, чтобы не подслушали вражьи уши.

– Покуда у них раздоры, мы должны быть мудры, как змеи, и кротки, как горлицы, – ответил на том же языке Эркенберт. – Мы одолеем и тех, кто вошел к нам, и тех, кто теперь за воротами. С первыми все ясно. Их стало меньше, и с ними снова можно сразиться. Нет, не в Нортумбрии, и с помощью королей юга – Бургреда Мерсийского и Этельреда Уэссекского. Поэтому мы и отослали на юг искалеченного тана Восточной Англии, подвесив его между двумя лошадьми. Он объяснит сонным южным королям, кто такие викинги, и пробудит воинский дух.

– Но что же ты сделаешь с ушедшими, Эркенберт? На дворе глухая зима.

Маленький архидиакон улыбнулся:

– Для зимнего марша надобно пропитание, и северные варвары пойдут на грабеж. Так у них заведено. Но тогда восстанут даже керлы, потому что до весны далеко, а каждый кусок будет отобран у их детей. Я позаботился, чтобы весть о приближении орды опережала ее.

* * *

Столкновения начались с приходом короткого зимнего дня. Сначала это были мелкие стычки: одиночный керл вдруг выглянет из-за дерева и бросит камень или пошлет стрелу и тут же даст деру, не потрудившись проверить, угодил ли в цель. Потом явился небольшой отряд. Викинги отстегнули луки, у кого они были, стараясь не намочить тетиву, и повели ответную стрельбу. Те, что без луков, прикрылись щитами. Стрелы отскакивали, а воины выкрикивали оскорбления и вызывали противника на честный бой. Затем один, осерчав, метнул копье в фигуру, подобравшуюся слишком близко, промахнулся и с бранью сошел с дороги, чтобы подобрать оружие. Его тут же скрыла метель. Когда прояснилось, товарищи этого воина с трудом остановили колонну, и отряд из тридцати угрюмых норманнов, пригибаясь навстречу ветру, пошел на поиски. Едва эти люди приковыляли назад с уже раздетым и изувеченным телом, как позади них снова засвистели стрелы, вылетая из вечерних сумерек.

Колонна растянулась почти на милю. Шкиперы и кормчие с проклятиями сгоняли людей плотнее, ставили на фланги лучников и загоняли повозки в середку.

– Ничего они вам не сделают! – без устали орал Бранд. – У них охотничьи луки! Кричите и колотите в щиты, они обмочатся и бросятся наутек! Всех, кого ранят в ногу, – на вьючных лошадей! Скиньте лишнее в повозки, если понадобится. Но только не останавливайтесь!

Вскоре англичане сообразили, что делать. Враги были тяжело нагружены и укутаны, они не знали местности. Зато керлам было знакомо каждое дерево, все кусты, тропинки и лужи. Они могли раздеться до рубах и портков, выскочить налегке, ударить и скрыться в мгновение ока. Ни один викинг не погонится за ними во тьме дальше чем на дюжину шагов.

Спустя немного времени какой-то деревенский вожак собрал и выстроил отряд, который все рос. Сорок или пятьдесят керлов атаковали западный фланг колонны, свалили несколько человек дубинами и тесаками и поволокли прочь, как волки добычу. Взбешенные викинги пустились в погоню, воздев щиты и потрясая топорами. Когда же они, никого не поймав и рыча от бессильной ярости, вернулись назад, их взорам предстали опрокинутые повозки, фургоны с содранными навесами и перебитый на месте скот; о раненых больше думать не приходилось, и снег уже заметал кровавые следы.

Бранд носился вдоль колонны взад и вперед, смахивая на ледового тролля. Он обратился к Шефу, сопровождавшему его:

– Эти гады уверены, что теперь нам конец. Но я проучу их, когда рассветет, пусть даже это будет последним, что я сделаю в жизни.

Шеф уставился на него, смаргивая снежинки.

– Нет, – возразил он. – Ты думаешь, как карл, карл Великой армии. Но армии больше нет. Поэтому мы должны перестать думать, как карлы. Вместо этого мы должны думать, как прикажу я, служитель Одина, Повелителя Битв.

– И что же ты прикажешь, недоросль, не видевший ни одной битвы?

– Созови шкиперов – всех, до кого докричишься. – Шеф принялся быстро чертить на снегу. – Прежде чем пошел снег, мы миновали Эскрик. Вот он. Сейчас мы должны находиться примерно в миле от Риккалла.

Понятливые кивки. Благодаря фуражировке викинги хорошо изучили окрестности Йорка.

– Мне нужна сотня крепких и расторопных, еще не уставших ребят, чтобы сделать рывок и захватить Риккалл. Кого-то взять в плен – пригодятся, всех остальных – выдворить. Заночуем там. Селение небольшое, пятьдесят хижин и церквушка-мазанка. Но если потесниться, то поместятся многие. Еще одна длинная сотня должна разбиться на четыре отряда, которые будут патрулировать вокруг. Англичане не сунутся, если хотя бы заподозрят, что получат отпор. Без плащей им придется бегать, чтобы не замерзнуть. Всем остальным – продолжать путь и охранять повозки. Когда доберемся до Риккалла, перекройте ими все бреши между хижинами, чтобы получилось кольцо. Мы сами и скот разместимся внутри, разведем костры и наскоро соорудим навесы. Бранд, отбери людей, и пусть все пошевеливаются.

* * *

Два часа пролетели в трудах, и вот Шеф сидит в доме риккалльского тана, глядя на седовласого англичанина. Дом битком набит викингами: кто растянулся на скамьях и лежанках, кто устроился на корточках, и вся эта масса исходит паром по мере того, как сохнут промокшие спины.

Подчиняясь приказу, никто не обращал внимания на происходящее.

На грубом столе между двумя мужчинами стоял кожаный сосуд с пивом. Шеф отхлебнул, изучая человека напротив, который продолжал держаться настороже. На шее у него был железный ошейник.

Шеф придвинул к нему сосуд:

– Ты видел, как я пил, яда нет. Давай выпей. Желай я причинить тебе вред, нашел бы способ попроще.

Трэлл вытаращился, услышав беглую английскую речь. Он взял посудину и от души приложился.

– Кому ты платишь оброк?

Собеседник допил и лишь тогда произнес:

– Тану Эдноту, он погиб в бою. Король Элла выделил ему много земли. Остальное принадлежит черным монахам.

– А на Михайлов день платил? Если нет, то надеюсь, что ты припрятал деньги. Монахи сурово обходятся с неплательщиками.

Лицо собеседника исказилось от страха при словах о монашьем возмездии.

– Коли ты носишь ошейник, то знаешь, как поступают монахи с беглыми. Хунд, покажи ему шею.

Хунд молча снял амулет Идун и отвел ворот рубахи, продемонстрировав рубцы и мозоли от многолетнего ношения ошейника.

– Здесь были беглые – кто-нибудь рассказал тебе про эту вещь? – Шеф качнул амулет и вернул его Хунду. – Или про эти? – Он указал на Торвина, Вестмунда, Фармана и других жрецов, столпившихся рядом. Повинуясь знаку, они безмолвно показали свои. – Если да, то тебе говорили, наверное, что таким людям можно доверять.

Раб потупился, трепеща:

– Я добрый христианин. Я ничего не знаю о языческих поделках…

– Я говорю о доверии, а не о христианах с язычниками.

– Вы, викинги, берете себе рабов, а не даете им волю.

Шеф подался вперед и постучал по железному ошейнику:

– Тебе его не викинги надели. Да я и вовсе англичанин, разве не слышно? Теперь слушай внимательно. Я отпущу тебя. Передай тем, что прячутся в ночи, чтобы больше не нападали, поскольку мы им не враги. Враги остались в Йорке. Если нас пропустят, то никто не пострадает. Потом скажи своим друзьям об этом знамени.

Шеф указал на горстку походных шлюх, растянувших в дымной, душной горнице огромный стяг, который они с небывалым усердием вышивали. Там, на красном шелку, взятом из обоза с награбленным добром, красовался двуглавый кузнечный молот, вытканный белым и простеганный серебром.

– Та армия, которую мы бросили, идет под стягом черного ворона, птицы-падальщика. А крест христиан напоминает мне о муках и смерти. Наш молот – знак творцов. Передай это своим. А сейчас я докажу пользу молота для тебя лично. Мы снимем ошейник.

Раб трясся от страха.

– Нет, монахи вернутся и…

– Предадут тебя таким лютым пыткам, что содрогнутся небеса. Ну так запомни и скажи остальным. Мы, язычники, предложили тебе свободу, но страх перед христианами оставил тебя рабом. Теперь ступай.

– Я лишь об одном осмелюсь спросить… Не убивай меня за такие слова, но… твои люди опустошают наши закрома, отбирают припасы на зиму. В брюхе у нас будет пусто, и дети перемрут до весны…

Шеф вздохнул. Сейчас ему придется нелегко.

– Бранд! Заплати трэллу. Дай ему что-нибудь. И смотри, серебром, а не хламом от архиепископа.

– Да чтобы я – и заплатил ему?! Это он должен мне платить! Где вергельд за наши потери? И с каких это пор армия платит за продовольствие?

– Армии больше нет. И он не должен тебе вергельд. Это ты пришел на его землю. Заплати ему. Я не дам тебе разориться.

Невнятно ругаясь, Бранд развязал кошель и отсчитал шесть серебряных уэссекских пенни.

Раб едва верил в происходящее и пялился на блестящие монеты, как будто в жизни не видывал таких денег; возможно, и впрямь не видывал.

– Я расскажу! – произнес он, почти прокричал. – И о знамени тоже.

– Если сделаешь и ночью вернешься, я дам еще столько же – тебе одному, не на всех.

Бранд, Торвин и остальные с неодобрением взглянули на Шефа, когда раб вышел с эскортом, который должен был провести его за сторожевые костры.

– Не видать тебе больше ни денег, ни раба, – сказал Бранд.

– Посмотрим. Теперь собери две длинные сотни при лучших лошадях и запасе провианта. Чтобы были готовы выступить, как только он вернется.

Бранд с треском распахнул ставень и выглянул в ночь, где кружила метель.

– Зачем? – буркнул он.

– Надо же мне добыть для тебя двенадцать пенни. И есть еще одна мысль.

Придя в состояние крайней сосредоточенности и наморщив лоб, Шеф взялся за нож и начал выцарапывать линии на столешнице.

* * *

В отличие от монахов Святого Петра, что в Йорке, бенедиктинцы из монастыря Святого Иоанна в Беверли не были защищены прочными стенами легионерской крепости. Зато их данники и жители равнин к востоку от Йоркшир-Уолдса могли без труда выставить две тысячи хороших бойцов, подкрепив их с тыла много большим числом ратников с копьями и луками. Всю осень, покуда длились набеги из Йорка, они не особо тревожились – опасаться стоило только нашествия крупных сил. Они знали, что Великая армия явится по их души, но когда еще это случится? Ризничий скрылся несколько месяцев назад, забрав самые ценные реликвии монастыря, и давеча объявился, доложившись только аббату. Монахи держали наготове половину войска, а вторую распределили по своим владениям для надзора за жатвой и приготовлениями к зиме.

Нынешним вечером они чувствовали себя в безопасности. Лазутчики видели, как раскололась Великая армия, часть которой и вовсе ушла на юг. Но зимние ночи длятся в Англии шестнадцать часов – более чем достаточно для решительных людей, чтобы одолеть сорок миль. Поначалу они петляли по топким сельским трактам, затем потянулись приличные дороги Йоркшир-Уолдса, и викинги прибавили скорость, двигаясь то пешком, то верхом. Какое-то время было потрачено на объезд встречавшихся деревушек. Раб Тида оказался хорошим проводником, он покинул отряд лишь на заре, когда посветлело небо над шпилем монастыря Беверли. Из сторожевых хижин вышли заспанные рабыни, чтобы разжечь костры и намолоть на ручных мельницах пшена для утренней каши. Они с визгом и воем бросились назад и принялись срывать одеяла с опешивших воинов, слыша в ответ лишь ругань. Уж таково свойство англичан – застигнутые врасплох, они устраивают великую сумятицу.

Шеф распахнул массивные деревянные двери монастыря и вошел, сопровождаемый гурьбой викингов.

В монастыре разливалось сладкозвучное антифонное пение[31] – монахи стояли вдоль нефа двумя шеренгами, друг против друга, и призывали родиться младенца Христа. Прихожан не было, хотя двери для них были отперты. Священнослужители пели гимны ежедневно, независимо от присутствия посторонних. Ранним зимним утром они никого и не ждали.

Когда викинги в намокших одеждах двинулись по проходу к высокому алтарю, не обнажая оружия, если не принимать в расчет алебарду на плече Шефа, аббат оцепенел на своем почетном месте и уставился в ужасе и потрясении. Шеф на какой-то миг утратил сообразительность и выдержку перед величием Церкви, в лоне которой он вырос и возмужал.

Он кашлянул, не зная, с чего начать.

У ставшего за его спиной Гудмунда, шкипера со шведского побережья пролива Каттегат, таких сомнений и колебаний не возникло. Ему всю жизнь хотелось обчистить знатную церковь или аббатство, и он не собирался спокойно смотреть, как эту мечту похоронит разволновавшийся новичок. Он вежливо приподнял своего юного вождя и отставил в сторонку, затем схватил ближайшего хориста за черную рясу и выдернул в проход, после чего извлек из-под плаща топор и вонзил в алтарные перила.

– Взять чернорясников! – взревел он. – Обыскать, согнать вон в тот угол! Тофи, хватай подсвечники. Франи, я хочу вон то блюдо. Снок и Угги! Вы горазды лазать, видите истукана? – Он указал на распятого над алтарем Христа, скорбно взиравшего на пришельцев с немалой высоты. – Ну-ка, заберитесь и попробуйте снять венец! Отсюда золото не кажется фальшивым… Остальным перевернуть монастырь и забрать все блестящее! Я хочу вычистить это место, пока сюда не нагрянуло отребье из Йорка. Теперь ты… – Он подступил к настоятелю, который съежился на своем престоле.

Шеф встал между ними.

– Послушай, святой отец, – заговорил он, вновь перейдя на английский.

Знакомая речь вызвала у аббата оторопь; взгляд сделался как у василиска – страх пополам с лютой ненавистью. На миг Шеф замялся, затем припомнил, что в этом монастыре, как и во многих других, ворота были обиты кожей с внутренней стороны. Человеческой кожей, содранной с живых тел за грех святотатства, за посягательство на церковную собственность. Его сердце ожесточилось.

– Скоро сюда явится твоя стража. Если хочешь жить, придержишь своих людей.

– Нет!

– Тогда умрешь сейчас же. – Острие алебарды уперлось в горло священника.

– Сколько вам нужно времени? – Дрожащие руки хватали алебарду, скользили по ней, но не могли сдвинуть.

– Немного. Потом можешь пустить за нами погоню, авось повезет вернуть добро. Сделаешь, как я скажу.

За спиной у Шефа что-то трещало и рушилось. Гудмунд подтащил монаха:

– По-моему, это ризничий. Говорит, что казна пуста.

– Верно, – подтвердил аббат. – Все спрятано несколько месяцев назад.

– Что спрятано, то можно отыскать, – изрек Гудмунд. – Я начну с младших и покажу, что не настроен шутить. Один покойничек, второй, – глядишь, казначей и заговорит.

– Нет, не начнешь, – категорически возразил Шеф. – Мы возьмем их с собой. Приверженцы Пути не прибегают к пыткам. Боги-асы запрещают истязания. И мы взяли добычу по справедливости. Давайте-ка выведем попов, чтобы увидела стража. Впереди долгий путь.

В свете разгорающегося дня Шеф разглядел пятно на стене. Это был лист пергамента с непонятным рисунком.

– Что это? – спросил он у настоятеля.

– Ничего ценного для таких, как ты. В раме ни золота, ни серебра. Это mappamundi, карта мира.

Шеф сорвал лист, скатал и сунул за пазуху. Настоятеля и монахов-хористов выгнали к толпе англичан, которые наконец оторвались от своих тюфяков и изобразили некое подобие боевого порядка.

– Нам сюда не вернуться, – буркнул Гудмунд, звякнув мешком.

– Мы и не вернемся, – ответил Шеф. – Скоро сам все увидишь.

Глава 7

Бургред, король Мерсии, одного из двух великих и еще не завоеванных викингами королевств Англии, задержался у входа в свои покои, отослал свиту и челядь, сбросил мантию из куньих шкур, дозволил снять с себя промокшие от снега сапоги, заменив их туфлями из сыромятной кожи, и приготовился насладиться моментом. Повинуясь приказу, его ждали юноша с отцом, а также этелинг[32] Альфред, который представлял его брата Этельреда, короля Уэссекса – еще одного уцелевшего крупного английского королевства.

Их тревожила судьба Восточной Англии: ее король умер и не оставил наследников, его поданные деморализованы и растеряны. Однако Бургред знал, что если он двинет войско и силой присоединит страну к Мерсии, то ее жители воспротивятся и англичане пойдут на англичан, как уже часто бывало. Но если поступить хитро, послать к ним их собственного человека – кого-нибудь благородных кровей и в то же время обязанного королю Бургреду решительно всем, включая приведенную с собой армию, – что ж, это они могут и проглотить.

Тем более что сей благородный и благодарный юноша был сыном столь полезного отца! Того, кто своим обликом (тут Бургред позволил себе мрачно улыбнуться) убедительно свидетельствовал против викингов. Кто отвергнет такое подставное лицо? И впрямь лицо – да с ним еще тулово.

Бургред молча благословил тот день, когда две лошади с двумя седоками доставили подвесные носилки с калекой из Йорка.

Очень кстати пришлась и юная красавица. Сцена вышла донельзя трогательная. Белокурый юноша с откинутыми власами пал на колени перед отцом, не успели того извлечь из носилок, и принялся молить о прощении за брак, заключенный без родительского согласия. После всего, что выпало на долю этой пары, ей можно простить и большее, но нет, молодой Альфгар воплощает собой дух праведности. Настанет день, когда этот дух возвысит Англию над всеми народами. «Благопристойность, – размышлял Бургред. – Gedafenlicnis».

На самом же деле коленопреклоненный Альфгар прошептал иное: «Отец, я взял Годиву в жены. Я знаю, что она мне наполовину сестра, но молчи об этом, иначе я заявлю перед всеми, что ты не в своем уме. А после с тобой может случиться несчастье. Безрукому недолго и задохнуться. И не забывай, что мы оба твои дети. Если преуспеем, то внуки твои сделаются принцами. Или кем познатнее».

И Вульфгар, когда оправился от потрясения, нашел это приемлемым. Да, они совершили инцест – кровосмешение, как выражаются англичане. Но так ли тяжек этот грех? Его собственная жена Трит предалась блуду с язычником-викингом – и кто хоть слово упрека сказал? Если у Альфгара и Годивы родится дитя, как у легендарных Зигмунда и его сестры, то это чадо всяко не будет хуже приблудного гаденыша, которого сдуру выкормил он, Вульфгар.

Когда король мерсийцев вошел в покои, мужчины встали и поклонились. Единственная женщина, красавица из восточных англов, с печальным лицом и ясными глазами, присела в новомодной франкской манере. Два прислужника, приглушенно заспорив о том, как соблюсти этикет, приподняли умягченный подушками ковчег с Вульфгаром и поставили вертикально, после чего снова прислонили его к стене. Повинуясь знаку, слуги расселись по местам: стулья поставили для всех, кроме короля и хеймнара. Вульфгара тоже вознесли на высокое кресло с подлокотниками. С обычного стула он рисковал свалиться.

– До меня дошли вести из Эофорвика, – начал король. – Свежее ваших, – кивок в сторону Вульфгара, – и приятнее. Тем не менее они расположили меня к действию. Похоже, что после того, как Церковь сдала город и короля Эллу…

– Правильнее сказать – после подлой измены королю Элле со стороны тех, кого он защищал! – перебил его этелинг из Уэссекса.

Бургред нахмурился. Этот юнец не слишком уважал королей, а старшее духовенство и вовсе ни во что не ставил.

– Короля Эллу подвергли лютой казни. Это сделали язычники Рагнарссоны, из них же особенно отличился тот, которого прозвали Бескостным. Как случилось и с твоим господином, благородным Эдмундом, – добавил он, снова кивнув Вульфгару. – Но, судя по всему, это вызвало разлад в языческом стане. Рассказывают странную историю о том, что казнь была прекращена досрочно при помощи какой-то машины. Похоже, в Эофорвике все так или иначе связано с машинами. Однако новость важна, ибо армия викингов раскололась.

Удивленный и одобрительный гул.

– Некоторые из них покинули Эофорвик и сейчас направляются на юг. Это меньшая часть армии, но все равно солидная. И я обязан задаться вопросом: куда же они идут? Ответ таков: возвращаются в Восточную Англию, откуда пришли.

– К своим ладьям, – вставил Альфгар.

– Вполне возможно. И я не думаю, что восточные англы снова дадут им бой. Они лишились короля, а также слишком многих танов и доблестных воинов на Сторе, в лагере, через который ты столь отважно прорвался. Но ваше общее мнение таково, что викингов нужно разбить. – Бургред саркастически глянул на Альфреда. – Поэтому я пошлю в Восточную Англию полководца и сильное войско, которое будет поддерживать его, пока он не соберет собственное. Этот полководец – ты, юный Альфгар, сын Вульфгара. Ты уроженец Норфолка. Твой отец был таном короля Эдмунда. Твоя семья пострадала сильнее, чем любая другая. Ты восстановишь королевство. Правда, королевством ему уже не бывать.

Бургред встретился взглядом с молодым этелингом, Альфредом Уэссекским: истинный принц королевской крови – такой же белокурый и голубоглазый, как Альфгар. Но в нем было нечто странное, непокорное. С виду умен. Они оба знали, что дошли до камня преткновения. Бургред Мерсийский имел на Восточную Англию не больше прав, чем было у Этельреда Уэссекского. И тот, кто заполнит брешь, станет намного могущественнее другого.

– Какой же у меня будет титул? – осторожно осведомился Альфгар.

– Олдермен. Олдермен Норфолка и Саутфолка.

– Это два разных шайра, – возразил Альфред. – Нельзя быть олдерменом сразу двух шайров.

– Новые времена, новые порядки, – ответил Бургред. – Но ты сказал правильно. Со временем, Альфгар, ты можешь удостоиться нового титула. Священники называют это «субрегулус». Станешь наместником. Ответь, будешь ли ты верен мне и Мерсии? Моей Марке?[33]

Альфгар молча пал королю в ноги и простер руки к его коленам. Бургред потрепал его по плечу и понудил встать.

– Мы все устроим по закону и выверим порядок. Мне просто хотелось знать, что мы достигли общего согласия. – Он повернулся к Альфреду. – И да, юный этелинг, я знаю, что ты не согласен. Однако передай твоему королю и моему брату, что отныне быть посему. Пусть он остается на своем берегу Темзы, а я останусь на своем. Но северная часть Темзы и южная часть Хамбера принадлежат мне. Целиком и полностью.

Бургред позволил напряженной тишине продлиться еще миг и решил разрядить обстановку.

– В новостях было кое-что странное. Великую армию всегда возглавляли Рагнарссоны, но все они остались в Эофорвике. О тех же, которые ушли, говорят, будто ими никто не командует – либо, напротив, вожаков слишком много. Сказывают еще, что среди вождей есть англичанин, и он, возможно, там самый главный. Гонец сообщил, что он из восточных англов, судя по говору. Но прозвище назвал лишь то, которым величают парня викинги, а они так скверно говорят по-нашему, что я и вовсе не признал человеческого имени. Его зовут Скьеф Сигвардссон. И как это сказать по-английски? Даже по-восточно-английски?

– Шеф!

Это произнесла женщина, молчавшая до сих пор. Даже не произнесла – выдохнула. Ее глаза, ее алмазно-чистые очи, зажглись жизнью. Муж взглянул на нее так, словно собрался ударить, а тесть выпучился и побагровел.

– Ты же видел его труп, – прохрипел он гневно, обращаясь к Альфгару.

– Еще увижу, – буркнул тот. – Дайте только людей.

* * *

Шеф, находившийся почти в двухстах милях севернее, в очередной раз обернулся в седле проверить, не отстал ли арьергард. Было важно, чтобы воины держались плотно, в пределах слышимости друг друга. Шеф знал, что по раскисшей дороге за ними следует отряд вчетверо больший, который не может напасть, пока викинги удерживают тридцать заложников – певчих из обители Святого Иоанна и их настоятеля Саксвульфа. Не менее важно было и сохранять темп, пусть даже после изнурительного ночного марша, дабы опередить вести о своем приближении и предотвратить любые приготовления к встрече.

Они двигались на запах моря – и вот, когда одолели небольшую возвышенность, их взорам открылся безошибочный ориентир: мыс Фланборо-Хед. Шеф крикнул и яростно махнул головному отряду, чтобы тот прибавил шагу.

Гудмунд немного отстал, продолжая держать под уздцы коня настоятеля. Шеф подозвал его жестом.

– Будь рядом, и давай-ка аббата поближе ко мне.

Он с гиканьем пришпорил своего подуставшего мерина и догнал кавалькаду в тот самый миг, когда она вся, сто двадцать пиратов и тридцать заложников, обрушилась с протяженного склона на убогий городишко Бридлингтон.

Вспыхнула паника. Женщины кинулись врассыпную, подхватывая оборвышей-малышей с синюшными ногами; мужчины схватились за копья и тут же бросили их; некоторые помчались на берег, чтобы укрыться в лодках, вытащенных на грязный заснеженный песок. Шеф повернул коня и вытолкнул вперед, как трофей, настоятеля, безошибочно узнаваемого в его черных одеждах.

– Мир! – прокричал он. – Мир! Мне нужен Ордлаф!

Но Ордлаф, бридлингтонский рив, уже был перед ним – тот самый человек, который схватил Рагнара, хотя никто его за это не поблагодарил. Рив нехотя принял ответственность и отделился от своих людей, в изумлении рассматривая викингов и монахов.

– Покажи им аббата, – велел Шеф Гудмунду. – И не подпускай тех, кто сзади. – Он наставил палец на рива Ордлафа. – Мы с тобой уже встречались. В день, когда ты накрыл сетью Рагнара.

Спешившись, Шеф глубоко воткнул алебарду в песчаную почву. Приобняв рива за плечо, отвел его в сторонку, чтобы не было слышно разгневанному аббату, и принялся увещевать.

– Это невозможно, – произнес Ордлаф чуть погодя. – Ничего не выйдет.

– Почему? Да, здесь открытое море и холодно, но ветер-то западный.

– Юго-западный с уклоном на запад, – машинально поправил Ордлаф.

– Пусть будет на траверзе, так и пойдешь вдоль берега до самого Сперна. Это не больше двадцати пяти миль. Доберешься, когда стемнеет. И суша все время будет под боком, я же не прошу тебя переплыть море. Если погода изменится, бросим якорь и переждем.

– Да мы надорвемся, пока доберемся до Сперна…

Шеф ткнул большим пальцем себе за плечо:

– У вас будут лучшие в мире гребцы. Поса́дите их на весла, а сами устроитесь за рулевым, как господа.

– Ну а… вдруг, когда я вернусь, настоятель пришлет людей и спалит все дотла?

– Ты сделаешь это для спасения его жизни.

– Вряд ли он будет благодарен.

– Не спеши возвращаться. Задержись и спрячь то, что мы тебе заплатим. Это будет серебро из монастыря. Твое серебро. Хватит, чтобы выплачивать денежный оброк много лет. Переплавь его, закопай – им нипочем не найти!

– Ну а… откуда мне знать, что ты не перережешь мне глотку? А заодно и моим людям?

– Неоткуда… но выбор у тебя небогатый. Решай.

Рив помедлил еще немного. Он вспомнил своего шурина Мерлу, которого этот самый аббат обратил за долги в рабство. Подумал о жене и детях Мерлы, кормившихся милостыней с тех пор, как глава семейства в ужасе бежал.

– Ладно. Но пусть все думают, что ты обошелся со мной круто.

Шеф притворился, будто пришел в ярость, влепил риву затрещину и выхватил из ножен кинжал. Рив поспешил прочь, выкрикивая распоряжения горстке мужчин, собравшихся в нескольких ярдах. Те нехотя подчинились и взялись сталкивать рыбацкие лодки навстречу приливу, ставить мачты, расправлять паруса. Викинги плотной гурьбой подступили к воде, гоня вперед своих пленников. Английские всадники, державшиеся в пятидесяти ярдах от них, сорвались с места, готовые вмешаться до того, как заложников вывезут в море, но были остановлены видом клинков, сверкнувших над выстриженными макушками.

– Вели им осадить назад, – резко сказал настоятелю Шеф. – Когда мы погрузимся, я отпущу половину твоих людей. А остальных с тобой вместе посажу в ялик, когда отплывем.

– Надеюсь, ты понимаешь, что лошадей нам больше не видать, – мрачно заметил Гудмунд.

– Ты сам их украл. Добудешь новых.

* * *

– …Мы, стало быть, вошли в устье Хамбера на веслах. Тут и стемнело, и мы расположились на ночлег в местечке, где нас нипочем не заметить, а утром двинулись вверх по реке вас встречать. И не с пустыми руками.

– Много взяли? – осведомился Бранд, сидевший среди других членов импровизированного совета.

– Я прикинул, – ответил Торвин. – Алтарное блюдо, подсвечники; ящички – маленькие такие, в которых христиане хранят пальцевые кости своих святых; коробка для святых даров, штуковины для разжигания ладана да еще монеты – много монет. Я думал, монахам запрещено владеть имуществом, но Гудмунд говорит, что если потрясти их хорошенько, то кошельки найдутся у всех. Ну и за вычетом того, что он дал рыбакам, у нас осталось девяносто два фунта серебра. А главное – золото. Венец, который ты снял с изваяния Христа, оказался из чистого золота, и он увесист. Отчасти золотое и блюдо. Это еще четырнадцать фунтов. Пересчитываем золото на серебро из расчета восемь к одному и получаем восемь стоунов, то есть еще сто фунтов в придачу к твоим девяноста двум.

– Итого двести фунтов, – задумчиво произнес Бранд. – Надо разделить их между экипажами, а те пусть делят дальше промеж себя.

– Нет, – возразил Шеф.

– Ты часто повторяешь это слово в последнее время, – заметил Бранд.

– Это потому, что я знаю, как действовать, а остальные – не знают. Деньги не предназначены для дележки. Это армейская казна. За ней-то я и отправился. Если мы ее разделим, то каждый немного разбогатеет. Я хочу использовать ее так, чтобы все разбогатели всерьез.

– Если преподнести такой довод, то армия, думаю, согласится, – сказал Торвин. – Ты добыл эти деньги, тебе и решать, как ими распорядиться. Но каким образом мы разбогатеем всерьез?

Шеф вытащил из-за пазухи маппамунди, которую снял со стены в монастыре.

– Взгляните, – предложил он.

Десяток голов склонился над большим листом пергамента. На лицах написалось недоумение при виде чернильных каракуль – большее или меньшее.

– Можете прочесть? – спросил Шеф.

– В середине, где маленькая картинка, – подал голос Скальдфинн, служитель Хеймдалля, – написано «Иерусалим». Это священный град христиан.

– Лгут, по своему обыкновению, – подхватил Торвин. – Вот эта черная кайма – океан, великое море, которое окружает Митгард, то есть мир. Они, как и следовало ожидать, утверждают, будто их священный город пребывает в центре всего.

– Смотрите по краям, – громыхнул Бранд. – Ищите знакомые места. Если их переврали, то и все остальное ложь и Торвин прав.

– «Dacia et Gothia», – прочел Скальдфинн. – «Готия». Это, должно быть, страна гаутаров, которые обитают южнее свеев. Если только не Готланд. Но Готланд – остров, а здесь изображен материк. Рядом же… рядом у них Bulgaria.

Совет покатился со смеху.

– Болгары – враги императора греков, что в Миклагарде, – сказал Бранд. – От гаутаров до болгар добираться два месяца, и это кратчайшим путем!

– С другого края Готии у них Slesvic. Ну хоть это понятно. Нам хорошо известен датский Слезвик. Тут еще что-то написано: «Hic abundant leones». Это означает «Здесь много львов».

Вновь грянул хохот.

– Я десять раз ходил торговать в Слезвик, – сообщил Бранд. – И мне там встречались люди, которые рассказывали про львов. Это такие огромные кошки, а водятся они в жарких краях южнее Саркланда. Но в Слезвике нет не то что множества львов – ни одного! Ты зря потратил время, таща сюда эту – как ее там? – маппа. Это такая же чушь, как все, что христиане считают премудростью.

Шеф продолжал водить пальцем по надписям, бормоча буквы, которым выучился с грехом пополам у отца Андреаса.

– Тут что-то по-английски, – произнес он. – И почерк другой. Написано «suth-bryttas», это означает «южные бритты».

– Это бретонцы, – сказал Бранд. – Они живут на большом полуострове по ту сторону Английского моря.

– Значит, не такое уж и вранье эта маппа.

– Я все равно не понимаю, как она поможет нам разбогатеть, – проворчал Бранд. – Ты сам сказал, что для того-то она и нужна.

– Эта не поможет. – Шеф скатал пергамент и отшвырнул его прочь. – Но сама идея пригодится. Нам нужно узнать много важного. Вспомните: если бы мы не поняли посреди снегопада, где находится Риккалл, то керлы могли бы нас отрезать и перебить. Когда я пошел на Беверли, я знал направление, но нипочем не нашел бы монастыря без проводника, знающего дороги. Я отыскал Бридлингтон и человека, который вывел нас из ловушки, лишь потому, что побывал там раньше. Улавливаете, к чему веду? Нам известно много всякой всячины, но все зависит от людей. Никто по отдельности не ведает всего, что нам нужно. Маппа должна вобрать знания многих. Тогда мы сможем добраться до мест, где никогда не бывали, определить направления и вычислить расстояния.

– Значит, мы так и сделаем, изготовим познавательную маппу, – твердо сказал Бранд. – Теперь расскажи о богатстве.

– У нас есть еще одно ценное приобретение, – ответил Шеф. – И оно досталось не от христиан. Торвин тебе объяснит. Я выкупил его сам у Мунина, ворона Одина. Выкупил болью. Покажи им, Торвин.

Торвин извлек из-под рубахи тонкую квадратную дощечку. На ней были мелкие руны: каждую выцарапали ножом и наполнили красной краской.

– Это загадка. Тот, кто ее разгадает, найдет клад Редвальда, короля восточных англов. Именно за ним охотился осенью Ивар. Но тайна умерла с королем Эдмундом.

– Вот для чего нужна маппа, – уверенно изрек Шеф. – Если мы запишем каждую мелочь, какую знаем, то в конце концов соберем достаточное число кусочков, чтобы разгадать загадку. Но если не записывать, то успеем забыть первый, когда дойдем до последнего. И вот еще что… – Шеф отогнал непрошеное видение, воспоминание о том, как он взирал на землю с неимоверной высоты и прозревал ее так, как не под силу ни единому смертному. – Возьмем хоть эту маппу. В ней сокрыта одна важная мысль. Это как бы вид на мир сверху. Мы словно охватываем взором всю землю целиком, как умеет орел, и в этом заключается способ отыскивать разные вещи.

Задумчивую тишину нарушил шкипер Гудмунд:

– Но прежде чем смотреть и искать, нам нужно решить, куда податься теперь.

– Еще важнее решить, как командовать этой армией и по каким законам она будет жить, – подхватил Бранд. – В Великой армии мы жили по херманна лэгу, древнему завету наших воинов-предков. Но Ивар Бескостный нарушил его, и я не желаю к нему возвращаться. И мне известно, что амулеты есть не у всех, – он со значением посмотрел на Шефа и Гудмунда среди прочих, собравшихся за столом, – но я считаю, что нам придется условиться о новом законе. Я бы назвал его Вегманна лэгом – законом идущих Путем. Правда, первым шагом к нему будет открытый сбор, на котором вся армия решит, кого из нас наделить властью устанавливать порядки.

Они принялись обсуждать сказанное, и Шеф, как часто бывало, унесся мыслями прочь от яростных споров, которые не замедлили разразиться. Он знал, что предстояло армии: покинуть Нортумбрию, убраться подальше от Рагнарссонов; как можно быстрее пересечь шайры Бургреда, могущественного короля Мерсии; утвердиться в осиротевшем королевстве восточных англов и собрать с населения дань в обмен на защиту от королей, аббатов и епископов. Добытые средства удовлетворят даже Бранда.

А сам он пока займется картой. И загадкой. И коль скоро войско Пути возьмется обезопасить шайры от других хищников, придется снабдить его новым оружием. Новыми машинами. Вот что сейчас самое главное.

В уме предстали очертания небывалой катапульты, и он как бы начал чертить – опять же мысленно. Но его отвлек зычный голос, который ворвался в полугрезы, неистово требуя, чтобы совет выделил место для всех потомственных ярлов.

Туда вошел бы его отец Сигвард, отряды которого почти в последний момент присоединились к покидавшей Йорк колонне. Шеф предпочел бы, чтобы Сигвард остался вместе со своим зубастым, как жеребец, сыном Хьёрвардом. Но может быть, им все-таки не придется общаться. Глядишь, армия так и не примет закона о ярлах.

Шеф вернулся к размышлениям, соображая, чем заменить громоздкий противовес. У него вновь зачесались руки – хотелось взяться за молоток.

Глава 8

Через четыре недели этот зуд унялся. Шеф стоял на стрельбище за зимним станом войска идущих Путем, готовый испытать катапульту. Никакой римлянин не признал бы в этой машине творение своей нации.

– Опускай! – крикнул Шеф расчету из восьми человек.

Длинный брус со скрипом опустился к его нетерпеливым ладоням. С двух крюков, закрепленного и свободного, свисала кожаная праща с десятифунтовым булыжником.

– Взялись!

Восемь дюжих викингов, расположившиеся у другого плеча катапульты, ухватились за веревки и напряглись, готовые тянуть. Шеф ощутил, как это плечо прогнулось под их и его весом – оно имело шестнадцать футов в длину и было сделано из ладейной мачты, спиленной чуть выше палубы. Он почувствовал, что вот-вот оторвется от сырой земли.

– Тянем!

Викинги налегли; каждый вложил в рывок всю силу и вес; они сработали дружно и складно, как будто брасопили рею посреди неспокойной Атлантики. Короткое плечо катапульты нырнуло, длинное – взмыло. Петля внезапно закрутилась с ужасающей силой, достигла свободного крюка, который был снят со своего кольца, и опорожнилась.

Булыжник вознесся в пасмурное небо. Показалось, что он надолго завис в высшей точке дуги; затем камень начал длительный спуск и, наконец, расплескал фенлендскую[34] грязь в двухстах пятидесяти шагах от катапульты. С десяток зрителей припустили через стрельбище, состязаясь за право схватить снаряд и прибежать с ним обратно.

– Опускай! – гаркнул Шеф во всю мощь легких.

Его помощники, как всегда, не обратили на это ни малейшего внимания. Они ликовали и с гиканьем хлопали друг друга по спинам, разглядывая место, куда угодил булыжник.

– Считай, на целый фарлонг улетел! – восхитился кормчий Бранда Стейнульф.

– Опускай! Это проверка на скорость! – закричал Шеф опять.

Команда мало-помалу вспомнила о его существовании. Корабельный повар Ульф неторопливо подошел и похлопал Шефа по спине.

– На скорость проверишь, когда нагнешься без портков, – сказал он дружески. – Если понадобится стрелять быстро, мы сделаем. А сейчас пора и заправиться.

Его товарищи согласно кивнули и сняли свои джеркины с похожего на виселицу каркаса катапульты.

– Знатно потешились, – похвалил гебридец Кольбейн, щеголявший новеньким амулетом Пути, фаллосом Фрейра. – Жрать охота, вернемся завтра.

Шеф гневно и разочарованно проводил их взглядом до частокола, за которым теснились палатки и наспех сработанные лачуги зимнего лагеря идущих Путем.

Идея усовершенствованной катапульты пришла ему в голову при наблюдении за рыбаками Ордлафа, когда те натягивали снасти. Мощь гигантской камнеметной машины йоркских монахов, разломавшей таран Рагнарссонов три месяца назад, обеспечивалась противовесом. Сам же противовес поднимался стараниями людей, которые были приставлены к лебедке. Все, что он совершал на самом деле, – заряжался силой людей, приложенной к рукоятям.

«Зачем накапливать эту силу? – спросил себя Шеф. – Не проще ли привязать веревки к короткому плечу и налегать прямо на него?»

Новая машина, которую викинги прозвали тяниметалкой, безупречно подходила для стрельбы небольшими камнями, грубо обтесанными в шары.

Она била по идеально прямой траектории, а прицелиться удавалось с погрешностью в пару футов. Снаряды буквально крошили мишень, превращая в пыль камни и пробивая, как бумагу, щиты. Когда викинги научились стрелять с наибольшим эффектом, дальность броска устойчиво повысилась до восьмой части мили. И Шеф был уверен, что, если бы его слушали и делали как велено, он мог бы довести скорострельность до десяти камней за время, необходимое для счета до ста.

Но его отряд не видел в катапульте оружие. Для викингов это была просто игрушка. Может, она однажды и пригодится против стены или частокола. Пока же она разгоняла скуку, царившую в зимнем лагере на болотах, где были строго запрещены даже обычные развлечения викингов, сводившиеся к набегам на окрестные селения в поисках денег и девок.

Шеф, напротив, считал, что метательные устройства хороши во всем. Их можно применять и против кораблей, и против армий на суше. Как выстоять строю под градом булыжников, который обрушивают воины, недосягаемые для луков, когда каждый снаряд неизбежно несет смерть или увечье?

Он осознал, что на него смотрит и скалится ватага возбужденных людей. Рабы. Беглецы из Норфолка и владений короля Мерсии, привлеченные в лагерь на болотистую равнину меж реками Нин и Уэлленд неслыханной вестью о том, что здесь с них снимут ошейники и будут кормить за службу. Им сказали, хотя они и не поверили, что новые хозяева не вернут их в рабство, когда снимутся с места.

У каждого оборванца было по десятифунтовому камню из тех, что они обтесывали день или два при помощи пары дрянных зубил, которых не пожалел Торвин.

– Ладно, – сказал Шеф. – Вытаскивайте колья, разбирайте машину, снимайте балки и заворачивайте в парусину.

Люди замешкались и переглянулись. Один, которого вытолкнули остальные, потупил взор и сбивчиво залепетал:

– Мы вот что подумали, господин. Ты родом из Эмнета и говоришь по-нашему, да и вообще… Ну и тогда…

– Ближе к делу.

– Мы решили, что раз ты из наших, то, может быть, дашь нам стрельнуть.

– Мы знаем, как это делается! – крикнул другой. – Смотрели. Мы не такие бугаи, но тянуть сможем!

Шеф вгляделся во взволнованные лица, оценил хилые от бескормицы мускулы. «Почему бы и нет», – подумал он. Ему всегда казалось, что главное в этом деле – голая сила и подобающий вес. Сейчас же пришла мысль: что, если важнее слаженность действий? Возможно, двенадцать тщедушных англичан управятся не хуже восьми тяжеловесов-викингов. Это было бы исключено, если бы речь шла о топорах и мечах. Но недавние рабы, по крайней мере, будут делать все, что им прикажут.

– Хорошо, – согласился он. – На пробу метнем пять штук. Потом посмотрим, сколько вы бросите, пока я двадцать раз сосчитаю до пяти.

Вольноотпущенники возликовали и устремились к веревкам.

– Погодите! Это будет испытание на скорость. Поэтому сначала сложите камни в кучу, чтобы не тратить времени на ходьбу. Теперь слушайте внимательно…

Спустя час новые подручные ушли складировать машину, которую уже называли своей, а Шеф задумчиво направился к хибаре Хунда и Ингульфа, где находились раненые и больные. Хунд встретил его на пороге, вытирая окровавленные руки.

– Как у них дела? – спросил Шеф.

Он имел в виду пострадавших при испытании другой машины – катапульты с подкруткой, или крутопульты, как называли ее викинги: того самого гигантского арбалета, который избавил от мук короля Эллу.

– Жить будут. Один лишился трех пальцев. Мог остаться без кисти, а то и без руки. Другому вдавило добрую часть ребер. Ингульфу пришлось резать, чтобы достать обломок из легкого. Но рана заживает хорошо, я только что нюхал швы. Гниения нет. Это уже двое за четыре дня, кого изувечила твоя машина. Что с ней неладно?

– С машиной все в порядке. Беда с этими норманнами. Они силачи и тем гордятся. Закручивают зубчатку туго-натуго, а потом один налегает всей дурью на рычаг, чтобы провернуть еще разок. Плечо лука срывается, и готово дело – увечье.

– Значит, виновата не машина, а люди?

– Вот именно. Мне нужны помощники, которые будут слушать, что им говорят.

– Таких у нас маловато.

Шеф посмотрел на друга в упор:

– Таких, которые не знают норвежского.

Семена его мыслей упали в благодатную почву.

Теперь, когда наступили зимние ночи, он будет вооружаться свечой и продолжать работу над новой маппой – подлинной картой Англии.

– Из приличной еды, как я понимаю, ничего не осталось, но каша-то найдется?

Хунд молча вручил ему свой котелок.

* * *

Сигвард неуверенно огляделся. Жрецы Пути соорудили священный круг, отгородились веревками с гроздьями рябины, вкопали копье и развели костер. Простых мирян опять не пустили, и в полумраке под навесом из паруса не было никого, кроме шести жрецов в белых одеждах и Сигварда, ярла Малых Островов.

– Настало время выяснить, Сигвард, насколько ты уверен, что приходишься отцом юному Шефу, – проговорил жрец Фарман.

– Это его слова, – ответил Сигвард. – Все так считают. И то же говорит его мать, а ей должно быть известно. Конечно, она могла сойтись с кем-то другим, как только сбежала от меня, – понятное дело, баба впервые осталась без присмотра. Могла и позабавиться. – Он оскалил желтые зубы. – Но я так не думаю. Она была из благородных.

– Пожалуй, основное я знаю, – сказал Фарман. – Ты забрал ее у мужа. Но вот чего я никак не возьму в толк: она сбежала от тебя, – во всяком случае, так мы слышим. Ты всегда настолько беспечен со своими пленниками? Как ей это удалось? И как она сумела вернуться к мужу?

Сигвард машинально почесал подбородок:

– Прошло уже двадцать лет. Но это было забавно. Я помню очень хорошо. Случилось вот что. Мы возвращались с юга. Не очень прибыльный выдался набег. На обратном пути я решил заглянуть в Уош, нет ли там чего путного – просто наудачу. Дальше все как обычно. Выгрузились на берег. Везде англичане, тоже как всегда. Мы заглянули в эту мелкую деревушку, Эмнет, и забрали всех, кого нашли. Среди них оказалась танова жена – забыл уже, как звали. Но саму ее запомнил. Она была хороша. Я взял ее себе. Мне было тридцать, а ей – лет двадцать. Союз неплохой. У нее был ребенок, так что распахана будь здоров. Но мне показалось, что муж ей не очень люб. Поначалу она дралась как кошка, но к этому я привычный – бабе приходится так поступать, чтобы ее не приняли за шлюху. Она взялась за дело всерьез, когда поняла, что проиграла вчистую. У нее была особая манера – приподниматься со мной на пару, когда собиралась кончить.

Торвин осуждающе хмыкнул. Фарман дал ему знак замолчать, держась за высушенный конский уд, который обозначал его служение так же, как молот – послушание Торвина.

– Но ладью качало, и это мешало потехе. Мы прошли чуток выше вдоль берега, и я нашел приличное место. Решил устроить небольшой strandhögg[35]. Разжечь костры, обогреться, мяса пожарить, выхлебать пару бочонков эля да поразвлечься вечерком. Надо было поднять ребятам настроение перед плаванием. Но мы, разумеется, были начеку и береглись даже англичан. Вот, значит, выбрал я место. Песчаная полоса, позади – надежные высокие скалы да еще ручей, который бежал через вымоину. Я поставил там пяток человек караулить девок и еще по одному – на утесы с обеих сторон, чтобы дули в рог, если заметят чужой отряд. У каждого был кол, а к колу привязан канат. При виде неприятеля они должны были протрубить и спуститься по канатам, а застава от ручья примчалась бы своим ходом. У нас было три ладьи, мы их закрепили носами на берегу, а с кормы – якорями. Начнись спешка, нам всего и пришлось бы отдать швартовы, выбрать якоря и поставить паруса. Но главное, я запечатал берег накрепко, как брюхо монашки.

– Тебе ли не знать, – заметил Торвин.

Сигвард снова оскалил зубы:

– Мне до епископа далеко.

– Но женщина скрылась, – напомнил Фарман.

– Верно. Мы позабавились. Я взял ее на песке, дважды. Стемнело. Нет, я не пустил ее по кругу, но у ребят был десяток девиц, и они менялись, так что мне захотелось поучаствовать – эх! Мне было тридцать, куда там! И я оставил одежду на песке, а бабу посадил в ладью. Выбрал кормовой канат ярдов на тридцать и скоренько отплыл. Бросил ее там, нырнул и поспешил обратно. Приметил на берегу знатную белокурую толстуху, она аж визжала. Но через какое-то время ребята подняли крик, а я сижу себе с жареным ребром в одной руке и кружкой эля в другой. Сразу за кострами на песке было что-то громадное. Мы решили, что выбросило кита, но когда добежали, эта тварь засопела и кинулась на самого первого. Он отскочил, мы начали искать оружие. Я подумал, что это, должно быть, hrosswhale. Его еще называют моржом. И тут с утеса понеслись дикие крики. Там стоял малый по имени Стиг, и он звал на помощь. Учтите: не в рог трубил, а кричал. Казалось, он с кем-то сражается. Ну я и полез по канату взглянуть, что там стряслось.

– И что это было?

– Я ничего не увидел, когда добрался до места. Но он чуть не плакал и твердил, что на него напал скоффин.

– Скоффин? – переспросил Фарман. – Что это такое?

Скальдфинн расхохотался:

– Почаще слушай старух, Фарман! Скоффин – это то же самое, что скуггабальдур, только наоборот. Исчадье не кота и лисы, а лиса и кошки.

– Короче говоря, – подытожил Сигвард, – к тому времени начался страшный переполох. Поэтому я оставил Стига, велев ему не быть дураком, съехал по канату и приказал всем возвращаться на борт. Но когда мы погрузились в ладью, там уже не было женщины. Мы обыскали берег. Я допросил караул у ручья – они не стронулись ни на дюйм, пока мы собирались, и поклялись, что мимо них никто не прошел. Я поднялся по канатам поочередно на оба утеса. Никто ничего не видел. Под конец я так разозлился на всех, что сбросил Стига с утеса за его нытье. Он сломал шею и помер. Дома мне пришлось заплатить за него вергельд. Но женщину я так и не видел до минувшего года. А тогда был слишком занят, чтобы расспрашивать.

– Мы знаем, чем ты был занят, – проворчал Торвин. – Делами Бескостного.

– И что ты скулишь об этом? Христианин, что ли?

– Она могла просто уплыть в суматохе, – заметил Фарман. – Ты-то поплыл к берегу.

– Тогда уж полностью одетой, потому что ее одежда тоже исчезла. И не сразу на берег, а в обход скал да в кромешной тьме. Потому что я совершенно уверен: на берегу ее не было.

– Морж. Скоффин. Женщина, которая исчезает и вновь возникает уже с ребенком, – задумчиво произнес Фарман. – Все это можно объяснить. Но по-разному.

– Вы думаете, что это не мой сын! – вспылил Сигвард. – Считаете его сыном кого-то из ваших богов. Ну так я вам скажу: я почитаю только богиню Ран, которая обитает в глубинах и привечает утонувших моряков. А что касается Иномирья, про которое вы толкуете, да видений, которыми похваляетесь, – я слышал, как в лагере судачили об этом вашем Пути, – то мне сдается, что все это от пьянства и прокисшей жратвы, а болтовня одного заражает другого, покуда каждый не поделится своей байкой, чтобы не отставать от других. Это такая же чушь, как скоффины. Парень – мой сын. Он похож на меня. Он и ведет себя, как я в молодые годы.

– Он ведет себя как мужчина, – огрызнулся Торвин. – А ты как зверь в пору гона! Ты много лет жил безнаказанно и без всякого сожаления о содеянном, но я скажу, какая ждет тебя участь. Наш поэт побывал в аду и вот что сказал:

Много я видел мужей, стенающих в муках,

Ходящих во скорби путями ада.

Их лица разъяты и красным сочатся,

Им кара за женское горе навеки.

Сигвард встал, положив левую руку на рукоять меча:

– А я отвечу тебе стихами получше. Скальд Бескостного сложил их в прошлом году на смерть Рагнара:

Мы сотворили брань. И славно, говорю,

Коль любодей сойдется с любодеем, воздев клинок,

Не уклонясь от сечи. Сын войны

В бою добудет жен, стезей ступая дренгра.

Вот стихи, приличествующие воину! Тому, кто знает, как жить и как умирать. Сколько бы женщин он ни заставил рыдать, ему всегда найдется место в палатах Одина! Это стихи для викинга. Не для слабака.

Молчание нарушил Фарман, сказавший кротко:

– Да полно, Сигвард. Мы благодарны за твою повесть. Не забудем, что ты ярл и входишь в совет. Ты же помни, что отныне живешь по закону идущих Путем, и то, что ты думаешь о наших верованиях, не имеет значения.

Он разомкнул ограждение, чтобы выпустить Сигварда. Когда ярл ушел, жрецы принялись негромко совещаться.

Шеф, который был не Шеф, знал, что окружавшая его тьма не нарушалась светом дважды по сотне лет. Какое-то время каменное вместилище и почва вокруг него освещались гнилостным мерцанием, которое выхватывало из мрака беззвучную борьбу сонма личинок, поглощавших тела, глаза, потроха и костный мозг всех тех, кто там находился. Но личинок не стало, а многочисленные трупы умалились до белых костей, таких же твердых и покойных, как оселок под его собственной безмякотной рукой. Они превратились в безжизненные предметы, которые неоспоримо принадлежали ему так же, как сундуки и ящики вокруг кресла, как и само это кресло – массивное высокое сооружение, где он устроился навеки семь поколений тому назад. Оно подгнило вместе с хозяином, и оба проросли друг в друга. Но фигура сидела неподвижно и прозревала пустыми глазницами землю.

Он, этот самый хозяин, помнил, как его усадили. Прокопали огромный ров, настелили бревна, вкатили ладью и по его приказу установили кресло на корме у рулевого весла. Он сел и положил на один подлокотник точильный камень с резными свирепыми ликами, а на другой – свой широкий меч. И кивнул людям, повелевая продолжать. Те же сперва подвели и закололи его боевого скакуна, затем умертвили ударом в сердце четверку лучших псов. Он смотрел неотрывно, дабы увериться в кончине всех. Он не собирался делить свою вечную гробницу с хищником, угодившим в капкан. Потом были соколы, которым ловко свернули шею. За ними последовали женщины, две красавицы, которые рыдали и голосили, несмотря на маковый отвар, насильно им данный; их задушили быстро.

Затем внесли сундуки; каждый тащили двое, кряхтя от натуги. Он снова внимательно проследил, чтобы не было ни задержки, ни ропота. Слуги придержали бы его сокровища, если бы посмели. Откопали бы их, если бы отважились. Они не рискнут. Курган будет на протяжении года исторгать голубоватое гнилостное свечение; факельщик зажжет погребальный костер, воспламенив зловонные подземные испарения. Предания об этом будут распространяться, пока все не исполнятся ужаса перед усыпальницей Кара Старого. Если для Кара это было усыпальницей.

Составив сундуки, люди начали возводить настил над чревом ладьи с ее грузом трупов. Другие укладывали камни вокруг и позади Кара, пока их груда не достигла вершины трона с его шелковым балдахином. Поверх возложили прочные балки, которые прикрыли свинцовым листом. Ноги и грудь обернули просмоленной холстиной. Со временем дерево сгниет, ладейное узилище засыплет земля и мертвые женщины смешаются с животными. Но он так и будет сидеть, взирая поверх них, недоступный для грунта. Их погребли мертвыми. С ним этого не случится.

Когда все было сделано, перед креслом возник человек: Коль, сын Кара Старого, – Коль Скупой, как прозвали его люди. «Готово, отец», – молвил он, и ненависть в его лице боролась со страхом.

Кар кивнул, его взор был немигающим. Он не станет прощаться с сыном и желать ему удачи. Если бы в жилах Коля струилась черная кровь его предков, он разделил бы с отцом гробницу и предпочел вечно сидеть при сокровищах, нежели передать их новому королю, который надвигался с юга, и благоденствовать в бесчестии, быть недокоролем.

Шестеро доверенных воинов принялись забивать рабов-строителей и укладывать их вокруг корабля. Затем они выбрались наружу вместе с сыном Кара. Комья земли пали на настил, быстро скрыв короля вместе с досками, холстиной и свинцовым листом. Кар смотрел, как земля медленно поднималась, достигнув сначала колен, потом груди. Не шелохнулся, даже когда она посыпалась в саму усыпальницу и покрыла лежавшую на оселке кисть.

Но слабый свет еще проникал. Земля прихлынула вновь. Свет погас, мрак сгустился. Кар наконец откинулся на спинку, вздохнув довольно и облегченно. Теперь все устроилось как должно. И так останется навсегда. Его достояние пребудет с ним.

Он задумался, умрет ли в этом склепе. Что может его убить? Это не имело значения. Живой или мертвый, он всегда будет одним и тем же. Хаугби, обитателем могильного холма.

Шеф резко очнулся, хватая ртом воздух. Он обливался по́том под грубым одеялом. Нехотя откинув его, со стоном скатился с подвесной койки на сырой земляной пол. Его обжег ледяной воздух, и он схватил свою пеньковую рубаху, надел, потом нащупал тяжелую шерстяную котту и штаны.

«Торвин говорит, боги посылают мне эти видения, чтобы наставить. Но что я узнал? На этот раз не было никаких машин».

Откинулся холщовый полог, который прикрывал вход в палатку, и внутрь скользнул вольноотпущенник Падда. Снаружи поздний январский рассвет явил взору только густой туман, поднимавшийся с раскисшей земли. Сегодня вся армия будет кутаться и проваляется допоздна.

Людей из сновидения звали Кар и Коль. Они говорили не по-английски. Правда, и не по-норвежски. Но именно норманны были мастера сокращать имена. Гудмунд был для друзей Гумми, Тормот стал Томми. Так же поступали и англичане. Взять хотя бы имена из загадки короля Эдмунда: «Вуффа, отпрыск Веххи…»

– Падда, как твое полное имя? – спросил Шеф.

– Пальдрихт, господин. Но с тех пор как мать померла, меня так не называли.

– А «Вуффа» от чего пошло?

– Не знаю. Может быть, от «Вульфстан». От чего угодно. Когда-то я знал некоего Виглафа. Очень благородное имя. Так мы его тоже звали Вуффой.

Шеф размышлял, а Падда начал раздувать угли, оставшиеся с ночи.

Вуффа, сын Веххи. Вульфстан, или Виглаф, сын… Веостана или, может быть, Веоварда. Непонятные имена – придется разузнать о них побольше.

Покуда Падда возился с дровами, водой, котлами и вечной кашей, Шеф извлек из промасленного тряпочного футляра пергаментную маппамунди и накрыл ею стол на козлах, придавив уголки. Его больше не занимала лицевая сторона с христианской картой. На обороте он чертил другую – карту Англии, где отмечал все, что знал. Сперва он наносил примерные контуры, названия и расстояния на черновик из бересты и, только проверив сведения и убедившись, что те совпадают с уже известными, записывал их чернилами на самом пергаменте. Тем не менее карта росла на глазах, густая и точная в отношении Норфолка и Болотного края; спорная и с пробелами для Нортумбрии за пределами Йорка; девственно-чистая на юге, если не считать Лондона, что на Темзе, и Уэссекса, который был неопределенно указан к западу от него.

Впрочем, Падда нашел среди вольноотпущенников человека из Суффолка. В обмен на завтрак тот посулил рассказать о своем шайре все, что знал.

Шеф велел его позвать и, когда тот вошел, разложил чистую бересту и проверил, остер ли его инструмент.

– Расскажи мне все о местности в твоем шайре. Начни с рек. Я уже знаю Яр и Уэверли.

– Стало быть, так, – задумался уроженец Суффолка. – Ниже будет река Олд, она выходит к морю в Олдборо. Дальше – Дебен. Впадает в море на десять миль к югу от Олдборо, подле Вудбриджа, где, сказывают, покоятся старые короли. У нас они были в Суффолке, свои короли-то, пока не пришли христиане…

Через считаные минуты Шеф отчаянно стучался в кузницу, где Торвин готовился потратить очередной день на ковку зубчаток для крутопульт.

– Собирай военный совет, – потребовал Шеф.

– Зачем?

– Похоже, я знаю, как Бранду разбогатеть.

Глава 9

Экспедиция выступила через неделю, под пасмурным небом, спустя час после рассвета. Совет армии идущих Путем отказался снять лагерь и тронуться всем войском. На отмелях Велланда еще стояли корабли, нуждавшиеся в охране. Лагерь служил не только теплым пристанищем на оставшиеся месяцы зимы – в нем хранились тщательно собранные запасы продовольствия. И невозможно было отрицать, что многие члены совета не захотели поверить страстной убежденности Шефа в том, что его маппа содержит секрет сокровищ, накопленных многими поколениями.

Но было ясно, что несколькими отрядами не обойтись. Королевство восточных англов перестало быть таковым, все его могучие воины и благородные таны были мертвы. Тем не менее местное население могло дать отпор, будучи спровоцировано. Небольшой отряд викингов несложно отрезать и уничтожить превосходящими силами. Бранд пробасил, что пусть затея дурацкая, но ему не хочется однажды утром быть разбуженным летящими в лагерь головами товарищей. В конечном счете Шефу позволили собрать добровольцев. Найти таковых труда не составило – в зимнем лагере царила скука.

В путь выступила тысяча конных викингов – восемь длинных сотен и еще сорок душ, построившихся, как было принято, поэкипажно. Сотни лошадей, которых английские трэллы вели в поводу, везли палатки и постельные принадлежности, продовольствие и эль. Правда, в середке колонны имелось кое-что новое: вереница повозок, груженных канатами, балками, колесами и рычагами; все элементы были аккуратно помечены для сборки. Дюжина камнеметных машин и восемь крутопульт-арбалетов – все машины, какие Шеф с Торвином успели построить за несколько недель зимовки. Оставить их было нельзя – забросят, разломают и растащат на дрова. В них вложили слишком много труда, чтобы смириться с таким исходом.

Повозки сопровождались толпой трэллов-перебежчиков, и каждый расчет шагал при своей катапульте под началом одного командира из первого десятка, взятого Шефом на службу. Викингам это не нравилось. Да, в трэллах нуждалась любая армия – копать выгребные ямы, разводить костры, чистить лошадей. Но чтобы их было столько? И всех кормить? Да еще начинают воображать, будто они вовсе и не трэллы? Даже приверженцы Пути не признавали равенства с людьми, не говорившими по-норвежски. Не посмел предложить этого и Шеф.

Он доходчиво объяснил Падде и остальным командирам машинных расчетов, что лучше бы их людям держаться тишком. «Коли велят растолочь зерно или поставить палатку, так выполняйте и не перечьте, – внушал он им. – А если вас не зовут, то и не путайтесь под ногами».

И все же ему хотелось, чтобы его новобранцы почувствовали разницу. Чтобы гордились быстротой и сноровкой, с которыми они разбегались по своим местам, налегали на рычаги и поворачивали балки.

Отныне все, кто состоял при катапульте, носили одинаковые серые джеркины из грубой мешковины, которые надевали поверх изначальных лохмотьев. На каждом, сзади и спереди, тщательно вышили белый двуглавый молот. Кроме того, все были препоясаны ремнями или хотя бы шнурами, и каждый, кто имел нож, цеплял и его.

«Может, и получится», – подумал Шеф, глядя на скрипучие повозки, на викингов – направляющих и замыкающих и на приодетых вольноотпущенников посередине. Не приходилось сомневаться, что недавние рабы уже намного лучше, чем норманны, освоили катапульты. И они не теряли бодрости даже в промозглый зимний день.

Небо расколол странный звук. Впереди обоза шел Квикка – трэлл, прибывший несколько дней назад. Убегая с острова Кроуленд, из обители Святого Гутлака, он прихватил волынку. И вот он ведет повозки, раздувая щеки и резко вжимая пальцы в костяную дуду. Его товарищи приободрились и зашагали живее, иные присвистывали в унисон.

Викинг с торчащими резцами, ехавший в авангарде, озлобленно развернул коня. Шеф узнал единоутробного брата Хьёрварда Сигурдссона. Сигвард не замедлил присоединиться к экспедиции со всеми своими командами, развив такую прыть, что отказать ему было нельзя, и опередив даже Торвина, гебридцев и все еще сомневавшегося Бранда. И вот Хьёрвард угрожающе затрусил к волынщику, наполовину обнажив меч. Музыка расстроилась и смолкла.

Шеф въехал между ними, спрыгнул с коня и передал поводья Падде.

– Ходьба согревает, – заметил он, пристально глядя снизу вверх на Хьёрварда. – Музыка бодрит. Пусть играет.

Поколебавшись, Хьёрвард резко развернул свою лошадь и бросил через плечо:

– Делай как знаешь. Но слух воинов услаждают арфы. Дудку слушают только хорнунги.

«Хорнунг, гаддерлинг, – подумал Шеф. – Сколько слов для бастарда! От этого мужчины не перестанут брюхатить женщин. Быть может, Годиву постигла такая же участь».

– Продолжай! – крикнул он волынщику. – Сыграй «Рябиновый пляс» для Тунора, сына Вотана[36], и пусть монахи отправятся в ад!

Волынщик, ободренный дружным и дерзким свистом, возобновил игру, теперь уже громче и перейдя на дерганый квикстеп. Повозки, влекомые терпеливыми волами, тронулись вновь.

* * *

– Уверен ли ты, что король Бургред намерен править восточными англами? – осведомился Этельред.

Вопрос завершился приступом лающего кашля, который, как показалось, унялся, но вдруг одолел короля вновь.

Этелинг Альфред, младший брат Этельреда, взглянул на него с тревогой. И с вынужденным расчетом. У отца Альфреда, уэссекского короля Этельвульфа, победителя викингов при Оукли, было четверо могучих сынов: Этельстан, Этельбальд, Этельберт и Этельред. К тому времени, когда народился пятый, казалось маловероятным, что он когда-нибудь воссядет на трон, а потому приставку «Этель-», которая отличала королевскую династию Уэссекса, сочли ненужной. Его назвали Альфредом в честь мужчин из рода его матери.

Но теперь отец и трое крепких сынов были мертвы. Никто из них не погиб в бою, но всех извели викинги. Они зимовали и летовали в походах, спали в мокрых плащах, пили воду из ручьев, которые текли через военные лагеря, где воинам было начхать, куда сливать помои и справлять нужду. Они скончались от кишечных колик и легочных болезней. Теперь же кашель донимал Этельреда. «Сколько он протянет?» – раздумывал Альфред, который мог оказаться последним принцем королевского дома Уэссекса. Впрочем, пока этого не случилось, он был обязан служить.

– Совершенно уверен, – ответил Альфред. – Он прямо так и сказал. Когда я уезжал, Бургред собирал войско. Но действует он не слишком открыто. Он посадит наместником выходца из Восточной Англии. Тем паче что у того есть тотем. Тот самый человек без рук и ног, о котором я говорил.

– Так ли это важно? – Этельред устало промокнул пену на губах.

– У восточных англов двадцать тысяч хайдов[37] земли. Вместе с тем, что Бургред уже имеет, это сделает его сильнее нас, намного сильнее нортумбрийцев. Поверь мы, что он будет воевать только с язычниками… Но он может предпочесть более легкую добычу и заявить, что его долг – объединить все английские королевства. Включая наше.

– И что же делать?

– Мы должны заявить о наших притязаниях. Смотри, Эссекс уже наш. Сейчас граница между Эссексом и Саутфолком проходит…

Двое мужчин, король и принц, принялись методично вырабатывать основу для территориальных претензий и намечать разделительную черту. Они не представляли себе обсуждаемых областей и знали только, что «эта река» протекала севернее «вон той», а «этот город» находился в том или ином шайре. Споры подрывали и без того слабое здоровье Этельреда.

– Уверен ли ты, что они раскололись? – резко спросил Ивар Рагнарссон.

Гонец кивнул:

– Почти половина ушла на юг. Осталось, может быть, двенадцать длинных сотен.

– Но драки не было?

– Нет. В лагере говорят, что у них был какой-то чертеж, объясняющий, как найти сокровища короля Ятмунда, которого ты превратил в кровавого орла.

– Пустое, – рыкнул Ивар.

– Ты слышал, сколько они взяли в монастыре Беверли? – спросил Хальвдан Рагнарссон. – Тысячу фунтов серебра и столько же золота. Это больше всего, что мы собрали вообще. Паренек башковит. Тебе следовало помириться с ним после хольмганга. Такого лучше иметь в друзьях, чем во врагах.

Ивар поворотился, бледнея лицом в своем знаменитом приступе ярости. Хальвдан невозмутимо выдержал бешеный взгляд светлых глаз. Рагнарссоны никогда не шли друг на друга. В этом крылся залог их могущества, что понимал даже Ивар при всем его безумии. Он вымещал гнев на ком-то постороннем. Иное дело – сохранить тайну, но с этим они раньше справлялись.

– Но теперь-то он враг, – решительно сказал Сигурд. – Осталось понять, главный ли это недруг на сегодняшний день. И если да… Ступай отсюда, гонец.

Дело было в Эофорвике, во дворце короля Эллы, где всюду гуляли сквозняки. Братья склонились друг к другу и начали прикидывать численность войск, нормы довольствия, расстояния и возможности.

* * *

– Мудрость змеи, кротость горлицы, – удовлетворенно изрек архидиакон Эркенберт. – Наши враги уже истребляют себя.

– Это так, – согласился Вульфхер. – Язычники причиняют много хлопот, и королевства пошатнулись. Но придет день Господень, и земля и все дела на ней сгорят[38].

Они говорили громко, пытаясь перекричать клацанье штемпелей, которые мирские монахи, трудившиеся на монастырском монетном дворе, приставляли к серебряным чушкам и с силой ударяли молотками, чеканя рисунок, после чего брали следующий штемпель. Сначала выбивался ворон с распростертыми крыльями – знак Рагнарссонов. Затем шли буквы: SPM – Sancti Petri Moneta[39].

Рабы в ошейниках сновали с мешками угля, выкатывали тележки с отбракованными свинцом, медью и шлаком. К серебру допускали только полноправных монахов, имевших долю в имуществе Минстера. А если кому-то взбредала в голову мысль о личной выгоде, напоминанием ему служили устав святого Бенедикта и право архиепископа осуществить названное там наказание. Здешних монахов давно уже не забивали насмерть и не замуровывали в стены живьем, но такие случаи были известны.

– Они в руце Божией, – заключил архиепископ. – Гнев Господень не может не пасть на тех, кто разграбил монастырь в Беверли.

– Но Божий промысел вершится чужими руками, – напомнил Эркенберт. – И мы должны призвать эти руки на помощь.

– Королей Мерсии и Уэссекса?

– Нет, силу более могущественную.

Вульфхер взглянул на него сперва удивленно, затем с сомнением и, наконец, с пониманием. Эркенберт кивнул:

– Скрепи печатью мое письмо. Оно отправится в Рим.

На лице Вульфхера отразилось удовольствие, а то и предвкушение радостей Священного города, о которых ходило немало слухов.

– Это крайне важное дело, – объявил он. – Я сам отвезу письмо в Рим.

* * *

Шеф задумчиво рассматривал оборотную сторону своей маппы, карты Англии. Понятие о масштабе открылось слишком поздно, когда работа была уже наполовину готова. И вышло так, что Суффолк неимоверно раздулся, заняв целый квадрант пергамента. С краю же было подробно изложено все, что удалось выяснить о северном береге Дебена.

«Все сходится, – подумал он. – Там стоит город Вудбридж[40]. О нем говорится в первой строчке стиха, и речь наверняка идет о городе, потому что иначе получается бессмыслица: все мосты и так деревянные. Но еще важнее слова о том безымянном месте и броде. Там находятся курганы, где похоронены старые короли. А что это за короли? Раб не знал имен, зато хелмингемский тан, который продал нам медовуху, перечислил предков Редвальда Великого, и среди них были Виглаф и его отец Веостан, то есть Вуффа, отпрыск Веххи».

Если раб помнил правильно, то курганов было четыре, и они выстроились в неровную линию, которая протянулась с юга на север. Клад находится в самом северном.

Почему курган не разграбили? Почему его не охраняли, если король Эдмунд знал, что там закопаны сокровища его королевства?

Не исключено, что и охраняли. Но не люди. Раб считал именно так. Он умолк, когда понял замысел Шефа. Теперь его не могут найти. Он предпочел быть схваченным, нежели грабить могилу.

Шеф переключился на практические вопросы. Землекопы, часовые. Лопаты, веревки, ящики и стропы для поднятия почвы с глубины. Освещение – он не хотел заниматься раскопками средь бела дня под любопытными взглядами местных жителей.

– Скажи-ка, Торвин, – произнес он. – По-твоему, что мы найдем в этом кургане? Кроме золота, на которое надеемся?

– Корабль, – коротко ответил Торвин.

– За милю от воды?

– Взгляни на свою карту. Видишь, у тебя там уклон? Курганы сделаны в форме кораблей. А тан сказал нам, если не соврал, что Виглаф повелевал морями от берегов Швеции. У меня на родине даже богатых землевладельцев хоронят, если они могут себе это позволить, сидячими прямо в лодках. Они думают, что так им удастся доплыть до Одайнсакра – Берега Немертвых, где они присоединятся к своим предкам и богам-асам. Я не говорю, что они заблуждаются.

– Что ж, скоро узнаем.

Шеф посмотрел на садившееся солнце, выглянул из палатки на отобранных людей, которые молча готовились выступить в путь, – пятьдесят стражников-викингов и двадцать англичан-землекопов. Они тронутся с места лишь с наступлением темноты.

Когда он встал, чтобы и самому заняться сборами, Торвин поймал его за руку:

– Не относись к этому слишком беспечно, юноша. Я не верю – не очень верю – в драугров и хаугби, живых мертвецов и драконов из трупных хребтов. Однако ты вздумал ограбить мертвых. О таких делах сложено много преданий, и все они говорят одно: мертвые отдадут свои сокровища, но только после борьбы. И только за плату. Ты должен захватить с собой жреца. Или Бранда.

Шеф помотал головой. Они уже поспорили об этом. Он оправдывался, приводил аргументы. В них не было ни слова правды. Шеф считал, что он один имеет право на клад, которое даровал ему умиравший король. Он вышел из палатки в сгущавшиеся сумерки.

* * *

Много часов спустя сидевший на корточках у черного зева ямы Шеф услышал, как кирка налетела на древо. Он сразу выпрямился. Ночь выдалась еще та, не скоро забудешь. Сверяясь с картой, они без труда нашли нужное место. Никто им не встретился. Но где именно копать? Стражники и землекопы сбились в кучу, молча ожидая распоряжений. Шеф велел зажечь факелы и поискать, не потревожена ли где почва. Но в тот же миг, когда занялась первая просмоленная тряпка, из кургана ударил в небеса столб голубого пламени. Шеф сразу лишился половины землекопов – те попросту растворились в потемках. Викинги оказались куда храбрее, они мгновенно обнажили мечи и приготовились отразить натиск мстительных мертвецов. Но даже Жадный Гудмунд, самый заядлый охотник за сокровищами, вдруг растерял всякую прыть.

– Мы чуток разойдемся, – буркнул он. – Посмотрим, чтобы никто не подступил.

После этого викинги скрылись из виду. Должно быть, они затаились где-то во тьме, мелкими группами и спиной друг к другу. Шеф остался с десятью англичанами-вольноотпущенниками, которые клацали зубами от страха. Не имея толкового плана, он просто поставил их всех на курган и приказал копать сверху вниз настолько близко к центру, насколько сумел рассчитать.

Наконец они на что-то наткнулись.

– Что там, ящик? – в надежде спросил он, заглянув в яму.

Единственным ответом стало отчаянное дерганье за веревки, спущенные на восьмифутовую глубину.

– Они хотят выбраться, – пролепетал один из людей, стоявших вокруг.

– Тогда тяните.

Перепачканных землекопов медленно подняли наверх. Шеф терпеливо, как мог, ждал отчета.

– Там не ящик, господин. Это лодка. Дно лодки. Ее, наверное, перевернули и так закопали.

– Ну так пробейте ее!

Недавние рабы замотали головами. Один молча протянул свою кирку. Другой передал едва горевший еловый факел. Шеф взял и то и другое. Он понял, что больше добровольцев не будет. Воткнув алебарду поглубже в землю, он проверил якорное крепление и обвел взглядом помощников, от которых в ночи остались только белки глаз.

– Будьте при веревке.

Покорные кивки. Держа кирку и факел в одной руке, Шеф неуклюже спустился в кромешную тьму.

Внизу он обнаружил, что утвердился на чуть покатой деревянной поверхности – очевидно, близ киля. В слабом свете провел рукой по доскам: они были уложены внахлест. И, насколько он мог судить, щедро просмолены. Как долго доски пролежали в сухом песчаном грунте? Он ударил киркой – сперва на пробу, потом решительнее – и услыхал, как треснуло дерево.

В лицо хлестнула струя воздуха, и Шефа окутала страшная вонь. Факел вдруг разгорелся. Сверху донеслись испуганные крики и топот. Но пахло все же не мертвечиной. Скорее, так смердит в коровнике на исходе зимы. Он принялся бить, расширяя отверстие, и вскоре понял, что внизу не почва, а пустота. Для покойника и клада не поленились соорудить целый склеп, а не просто зарыли их, чтобы после Шеф выбрасывал из ямы землю лопата за лопатой.

Он сбросил веревку в проделанную дыру и устремился следом, не расставаясь с факелом.

Под ногами хрустнули кости. Он глянул вниз и ощутил скорбь. Ребра, им попранные, не принадлежали хозяину клада. Это были женские останки. Под черепом тускло блеснула застежка плаща. Но женщина лежала ничком, одна из двух, во весь рост растянувшихся на полу усыпальницы. Шеф понял, что обеим сокрушили хребет здоровенными жерновами. Руки были связаны: их, стало быть, опустили в могилу, сломали спины и оставили умирать в темноте. Жернова выдавали род их занятий: это были рабыни, моловшие для господина зерно. Тем же самым поручили им заниматься и здесь – веками готовить ему кашу.

Где рабы, там и хозяин. Шеф поднял факел и повернулся к корме корабля.

Там восседал на своем троне король, взиравший поверх охотничьих псов, лошадей и женщин. Из ссохшейся кожи скалились зубы. На голом черепе сохранился золотой венец. Подступив ближе, Шеф вгляделся в полураспавшееся лицо, словно выпытывая секрет величия. Он вспомнил настойчивую потребность Кара Старого держать свое имущество под рукой, не расставаясь с ним даже после смерти. Рука короля лежала на монаршем оселке, символе правителя-воина, который не мыслил жизни без остро наточенного клинка.

Факел внезапно погас.

Шеф замер, кожа покрылась мурашками. Впереди что-то скрипнуло, тяжесть сместилась. Сам старый король восставал на захватчика, явившегося за его сокровищами. Шеф уже чувствовал прикосновение костяных пальцев, уже различал ужасный оскал на иссохшем кожистом лице.

Он повернулся и сделал в кромешном мраке четыре, пять, шесть шагов, надеясь очутиться там, куда спустился. Не дрогнула ли тьма – совсем немного, на грани видимости? Почему он дрожит, как простой раб? Наверху он встречался со смертью лицом к лицу – встретится и здесь, в темноте.

– Ты лишился права на золото, – сказал он в чернильный мрак, ощупью возвращаясь к трону. – Мне дал его потомок детей твоих детей. И сделал это с умыслом.

Он шарил по земле, пока его пальцы не наткнулись на факел; затем достал из кошеля огниво, трут и кремень, пригнулся и принялся высекать искры.

– Порадуйся хотя бы, старый скелет, что твое богатство достанется англичанину. Оно могло перейти и к людям похуже.

Запалив факел, Шеф закрепил его напротив гнилого бруса, подошел к креслу с его жутким седоком, обхватил тело и осторожно поднял в надежде, что остатки платья, кожи и плоти не дадут рассыпаться трухлявым костям. Повернувшись, он положил короля лицом к останкам женщин.

– Теперь пререкайтесь втроем, сводите счеты.

Он снял с черепа золотой венец и с нажимом надел на собственную голову. Затем взял с опустевшего кресла и задумчиво взвесил в руке двухфутовый точильный камень.

– Я дам тебе кое-что в обмен на золото, – добавил Шеф. – И это будет месть за твоего потомка. Возмездие Бескостному.

И в тот же миг позади него раздался шорох. Шеф впервые за все время сжался от испуга. Неужто явился Бескостный, услышавший свое имя? Или в этой могиле подстерегала чудовищная змея?

Шеф взял себя в руки и шагнул на шум, воздев повыше факел. Шуршала веревка, по которой он спустился. Ее обрезали.

Сверху смутно донеслось усердное пыхтенье. В отверстие посыпалась земля, как было в его сновидении о Каре Старом.

* * *

Ему понадобилась вся сила воли, чтобы обдумать положение. Это был не кошмар, от которого можно лишь повредиться рассудком, – скорее, загадка, подлежавшая решению.

«Наверху засели враги. Падда и его товарищи могли струсить и разбежаться, но они не перерезали бы веревку, не засыпали бы меня землей. То же и Гудмунд. Значит, их кто-то отогнал, пока я был здесь, – может быть, англичане, явившиеся защитить курган своего короля? Однако у них, похоже, нет желания спускаться за мной. А мне нипочем не выбраться тем же путем.

Но нет ли другого? Король Эдмунд говорил, что это клад Редвальда, но курган-то – Вуффы. Что, если он и его предки соорудили здесь тайник? Коли так, надо же было им как-то пополнять запасы или извлекать их. Существует ли другой выход? Если да, то он должен быть неподалеку от золота. А золото – как можно ближе к своему стражу.

Шагая через останки, он подошел к креслу и сдвинул его в сторону; под ним оказалось четыре прочных деревянных ящика с кожаными ручками. «Крепкие ремни-то», – отметил он, подергав. Позади ящиков в том месте, где носовая часть лодки закруглялась вниз, зияло черное отверстие, куда едва могли протиснуться плечи взрослого мужчины.

Лаз! Шеф мгновенно испытал облегчение, как будто с него сняли незримое бремя. Лаз тут вполне уместен. Можно было вползти снаружи, отпереть ящик или закрыть его – сделать все, что понадобится, не приближаясь даже к королю.

Придется воспользоваться. Шеф снова нахлобучил корону и стиснул факел, который уже почти прогорел. Прихватить оселок или кирку? «С киркой я выкопаюсь, – подумал он. – Но коль скоро я забрал у старого короля скипетр, то не имею права его оставить».

С факелом в одной руке и точильным камнем в другой он пригнулся и вполз в кромешную тьму.

Лаз сужался по мере того, как Шеф протискивался вперед. Придется работать плечами, попеременно выставляя то одно, то другое. Факел догорел и обжег ему руку. Шеф разломал его о земляную стену и продолжил путь, твердя себе, что стены не смыкаются. Пот заливал глаза, и нельзя было выпростать руку, чтобы утереться. Не мог он и дать задний ход: нора была слишком узка, чтобы приподняться и развернуться.

Вытянутая вперед рука нащупала пустоту на месте земляного пола. Толчок, и вот голова и плечи очутились над брешью. Шеф осторожно потянулся вновь. Впереди на два фута была плотная стенка, и путь вел только вниз. Он подумал, что строители постарались отменно усложнить задачу.

«Но я знаю, что будет в конце. Я знаю, что это не западня, а вход. Стало быть, мне нужно перевалиться. Зароюсь на пару футов лицом, но я умею надолго задерживать дыхание.

Если я ошибаюсь, то задохнусь и умру вверх ногами. Извиваться ни в коем случае нельзя. Если не сумею пролезть, то уткнусь лицом в землю и приму смерть».

Шеф переполз через край и устремился вниз. Какой-то миг мышцы его не слушались и он не мог продвинуться, так как ноги застряли на уровне пола, откуда он свалился. Потом он протиснулся ниже, одолел фут или два и увяз. Он повис вверх тормашками в норе, где царила непроглядная тьма.

«Спокойно, не беда. Я должен видеть в этом загадку. Тут не может быть тупика, это бессмысленно. Торвин всегда говорил, что нет для человека лучшего бремени, чем разум».

Шеф снова пошарил вокруг себя. За плечами оказался проем. Он скользнул туда, подобно змее. И там опять был ровный пол, только теперь уходивший вверх. Шеф рухнул на него и впервые за время, показавшееся вечностью, смог выпрямиться. Пальцы нащупали деревянную лестницу.

Он шатко-валко взобрался по ней. Голова ткнулась в люк. Но тот открывался снаружи, изнутри не поддался. Над ним могли быть многие футы земли.

Шеф вытащил из-за пояса оселок, привалился к стене и принялся крошить доски заостренным концом. Дерево треснуло, посыпались щепки. Он ударил еще и еще. Когда сумел просунуть в отверстие руку, выломал больше. Супесь проваливалась в подземелье, все быстрее и гуще по мере того, как расширялась дыра, и вот в вышине проступило бледное рассветное небо.

Шеф изнеможенно вывалился в густые заросли боярышника, находившиеся не более чем в сотне шагов от кургана, в который он, чудилось, проник давным-давно. На вершине стояла и всматривалась вниз небольшая компания. Шеф не мог ни спрятаться, ни уползти. Он встал во весь рост, поправил венец, подхватил оселок и спокойно пошел к людям.

Он почти не удивился, узнав своего единоутробного брата. Кто-то разглядел Шефа в предрассветных сумерках, закричал, отшатнулся. Ватага бросилась прочь, оставив Хьёрварда в одиночестве возле так и не засыпанной ямы. Шеф перешагнул через тело англичанина-землекопа, разрубленное от плеча до грудины широким мечом. Теперь в пятидесяти ярдах он приметил и Гудмунда с людьми, которые обнажили клинки, но не спешили вмешаться.

Шеф устало взглянул в лошадиную физиономию Хьёрварда.

– Ну что тут скажешь, брат мой, – промолвил он. – Похоже, тебе мало твоей доли. Или ты стараешься для кого-то на стороне?

Лицо, маячившее перед ним, заледенело. Хьёрвард вытащил меч, выставил щит и сошел по склону кургана.

– Ты моему отцу не сын! – рявкнул он и взмахнул мечом.

Шеф вскинул навстречу оселок толщиной с запястье.

– Камень тупит ножницы, – заметил он, когда клинок переломился. – А еще он пробивает череп.

Он ударил слева и уловил хруст, когда свирепое лицо, вырезанное на точильном камне, утонуло в виске Хьёрварда.

Викинг пошатнулся и пал на одно колено, ненадолго опершись на обломок меча. Шеф шагнул в сторону, примерился и размахнулся в полную силу. Снова хрустнула кость, и его брат повалился вперед. Кровь хлынула изо рта и ушей. Шеф медленно стер с камня серое мозговое вещество и оглянулся на ошарашенных воинов из экипажа Хьёрварда.

– Семейные ссоры, – бросил он. – Вас это не касается.

Глава 10

Сигвард пожаловался совету викингов, и дело приняло неприятный для него оборот. Бледный и напряженный, он вперился взором в собравшихся за столом:

– Он убил моего сына, и я требую возместить потерю!

Бранд поднял ручищу, веля ему замолчать.

– Мы слушаем Гудмунда. Продолжай.

– Мои люди рассредоточились в темноте вокруг кургана. Вдруг появился отряд Хьёрварда. Мы услышали их голоса и поняли, что это не англичане, но не знали, как быть. Тех, кто заступил им дорогу, они оттолкнули. Никто из моих не погиб. Потом Хьёрвард попытался убить своего брата Скьефа – сначала хотел похоронить заживо в кургане, потом набросился с мечом. Мы все это видели. У Скьефа был только каменный брусок.

– Он убил Падду и пятерых моих землекопов, – подал голос Шеф.

Совет проигнорировал его слова.

Бранд заговорил учтиво, но решительно:

– По моему разумению, тебе не положено возмещение, Сигвард. Даже за сына. Он посягнул на жизнь товарища по войску, который пребывал под защитой устава Пути. Удайся Хьёрварду задуманное, я бы повесил его не колеблясь. Кроме того, он пытался похоронить своего брата в кургане. И если бы преуспел, то сам подумай, сколько бы мы потеряли! – Бранд покачал головой, словно не веря себе. – По меньшей мере двести фунтов золота! И выделки такой, что оно намного дороже простого! Резные чаши римлян. Прекрасные крученые браслеты белого золота из Ирландии. Монеты с головами неведомых римских правителей. Изделия из Кордовы и Миклагарда, Рима и Германии! И в придачу – мешки с серебром, которые королевские казначеи складывали в подземелье веками! Этого хватит, чтобы каждый воин нашей армии жил припеваючи до скончания дней. Если доживут до дележа. На рассвете тайна перестала быть тайной.

Сигвард помотал головой, не изменившись в лице.

– Они были братьями, – сказал он негромко. – Сынами одного отца.

– Значит, о мести не может быть и речи, – постановил Бранд. – Ты, Сигвард, не станешь мстить одному сыну за другого. Поклянись в этом. – Он выдержал паузу. – Таков их удел, назначенный норнами[41]. Пусть скверный удел, но не смертным от него уклоняться.

На этот раз Сигвард кивнул:

– Да, норны. Я поклянусь, Бранд. Хьёрвард упокоится неотомщенным. Для меня.

– Хорошо. Ибо говорю же я вам, – и Бранд оглядел сидевших за столом, – с таким богатством я весь извелся, как девица, угодившая на оргию. Небось, вся округа гудит и рассказывает байки о том, что мы нашли. Вольноотпущенники Шефа болтают с керлами и трэллами. Вести разносятся во все концы. Люди прослышали, что в это королевство направилось новое войско. Из Мерсии, чтобы навести порядок и восстановить трон. Будьте уверены, англичане уже знают о нас. Если у них имеется хоть капля ума, они уже спешат отрезать нас от кораблей, а не поспеют, так пустятся в погоню. Я хочу поскорее снять лагерь и выступить до заката. Идти всю ночь и весь день. Никаких привалов до завтрашнего захода солнца. Скажите шкиперам, пусть кормят скотину и строят людей.

Когда собрание разошлось и Шеф направился к своим повозкам, Бранд придержал его за плечо.

– К тебе не относится, – сказал он. – Будь у меня начищен клинок, я дал бы тебе посмотреться. Знаешь, что твои виски поседели? О повозках позаботится Гудмунд. Ты поедешь в задней, укрывшись моим плащом, а заодно и своим. – Он протянул Шефу флягу. – Пей, я приберег. Считай это подарком Одина тому, кто нашел величайший клад со времен, когда Гуннар спрятал золото нифлунгов.

Шеф уловил запах забродившего меда: Одинова медовуха.

Бранд посмотрел в жуткое изувеченное лицо – пустая глазница, над напряженными мускулами торчат скулы. «Хотелось бы мне знать, – подумал он, – какую плату потребовал за сокровище драугр из кургана?» Он еще раз хлопнул Шефа по плечу и поспешил прочь, выкликивая Стейнульфа и его шкиперов.

* * *

Они выступили в путь, устроив Шефа на задке повозки между двумя сундуками с сокровищами и балкой катапульты; тот пребывал в полудреме от качки и медовухи. Почти впритык у каждой повозки шагало по дюжине человек из экипажей Бранда, переведенных в колонну сопровождения. Их окружали катапультисты-вольноотпущенники, подстегнутые слухом, будто им тоже перепадет и они впервые в жизни возьмут в руки деньги. Впереди, позади и с флангов ехали усиленные звенья викингов, готовые отразить засаду или погоню. Бранд разъезжал вдоль колонны, меняя коней, как только они изнемогали под его тушей, и беспрестанно бранился, понуждая всех пошевеливаться.

«Теперь это не мое дело», – подумал Шеф и снова соскользнул в глубокую дрему.

* * *

Он ехал по равнине. Не просто ехал, а мчался очертя голову. Конь хрипел под шпорами, которые снова и снова вонзались в его кровоточившие ребра, пытался взбрыкнуть, но его укрощали и гнали дальше. Шеф привстал в седле и оглянулся. Через невысокий холм перетекала орда преследователей, и первый, летевший на могучем гнедом скакуне, далеко оторвался от общей массы. То был Адильс, король свеев.

Но кем был он сам? Шеф-сознание не мог сказать, в чьем теле находился. Он был высоченного роста – хоть и конь был велик, длинные ноги седока задевали землю. Шеф-сознание отметил, что у него есть спутники. Тоже диковинные. Ближайший настолько широкоплеч, что может показаться, будто под кожаной курткой скрывается дояркино коромысло. Широким было и лицо с курносым носом, больше похожее на звериную морду. Его лошадь тоже изнемогала, будучи не в силах лететь стрелой с подобным грузом. Рядом с ним находился писаный красавец – белокурый, статный, с девичьими ресницами. Перед высоким человеком и двумя его ближайшими спутниками мчались во весь опор другие девять или десять всадников.

– Настигают! – крикнул широкоплечий.

Он сдернул с седельной луки короткий топор и воодушевленно потряс им.

– Нет еще, Бётвар, – отозвался высокий.

Он придержал коня, снял со своей луки мешок, запустил в него руку, вынул пригоршню золота. Разбросав его по земле, развернул скакуна и продолжил путь. Немного позднее он снова оглянулся на холм и увидел, что преследователи осадили коней и смешались, пытаясь подобрать золото. Гнедой скакун опять оторвался, и вскоре часть всадников пришпорили своих, стараясь не отставать.

Погоня продолжилась, и высокий человек еще дважды повторил свою уловку. Орда постепенно таяла. Но шпоры больше не помогали, и загнанные лошади почти перешли на шаг. Ехать осталось немного, и скоро они окажутся в безопасности – Шеф-сознание не знал почему. Их ждет корабль? Граница? Это не имело значения. Все, что от них требовалось, – добраться до места.

Вдруг лошадь Бётвара рухнула, из ноздрей хлынули пена и кровь. Широкоплечий легко высвободился, сжал топор и приготовился встретить всадников, которые уже были в какой-то сотне ярдов. Но все-таки их оставалось много, и впереди, на гнедом скакуне Храфне, летел свейский король Адильс.

– Задержи его, Хьялти, – приказал высокий и снова сунул руку в мешок.

Там больше не было ничего, кроме одной вещи – кольца Свиагрис. Высокий человек заколебался, хотя на него мчалась смерть, а до спасения остался последний рывок. Но вот он сделал над собой усилие, размахнулся и швырнул кольцо в грязь по направлению к Адильсу, после чего покинул седло и опрометью пустился бежать к убежищу, находившемуся за кряжем.

Там он обернулся. Адильс был близко, он придержал коня и выставил копье, чтобы поддеть кольцо острием на скаку. Не вышло. Он развернул коня, сбив с толку всадников, которые неслись позади, и попробовал снова. Опять промахнулся.

Не зная, как быть, исполненный ненависти Адильс устремил взор к своему недругу, который был на грани спасения; затем снова взглянул на кольцо, погрузившееся в навоз. И вдруг соскочил с коня, схватил свою драгоценность и потерял всякие шансы на успех.

Высокий человек разразился каркающим смехом и побежал догонять товарищей. Когда же к нему вопрошающе обернулся широкоплечий Бётвар, он ликующе крикнул:

– Я сделал так, что величайший из шведов копается рылом в дерьме, как свинья!

* * *

Шеф с усилием сел в повозке, шевеля губами на слове svinbeygt. Он обнаружил, что смотрит в лицо Торвина.

– Свиное рыло, говоришь? Это произнес король Хрольф на Фирисвеллирской равнине. Я рад видеть, что ты отдохнул, но по мне, так пора тебе идти с нами.

Он помог Шефу выбраться из повозки, спрыгнул сам и зашептал:

– За нами войско. Едва доходим до деревушки, как твои трэллы уже несут свежие новости. Они говорят, что нас преследует армия Мерсии в три тысячи человек. Англичане выступили из Ипсвича, когда мы покинули Вудбридж, а теперь прознали про золото. Бранд выслал вперед конников, чтобы загодя прибыли в лагерь в Кроуленде и предупредили наших: надо готовиться к бою у Марча. Если мы соединимся с ними, то будем спасены. Двадцать длинных сотен викингов против двадцати пяти – англичан. Мы проломим их строй, как всегда. Но если они перехватят нас до Марча, то выйдет совсем другая история. И трэллы говорят странную вещь: это войско ведет хеймнар. Он и его сын.

Шеф испытал озноб. Впереди загремели и понеслись по колонне команды. Повозки поволокли в стороны, а люди вдруг начали отстегивать поклажу.

– Бранд останавливает колонну каждые два часа, чтобы напоить скот и накормить людей, – объяснил Торвин. – Он говорит, что это сберегает время даже в спешке.

«Нас настигает армия, – подумал Шеф. – А мы торопимся попасть в безопасное место. Именно это я видел во сне. Меня должно было научить кольцо, кольцо Свиагрис.

Кем оно было послано? Каким-то богом, но не Тором и не Одином. Тор против меня, а Один только наблюдает. Сколько там богов? Спросить бы Торвина. Но я не думаю, что мой покровитель – тот, кто шлет мне предупреждения, – любит расспросы».

Размышляя о кольце Свиагрис, Шеф направился в головную часть колонны и увидел на обочине Сигварда, обмякшего на раскладном холщовом стульчике, который выставили его подручные. Шеф прошел мимо, все время чувствуя на себе отцовский взгляд.

Как только рассвело, усталый глаз Шефа различил в февральском сумраке громаду илийского монастыря, который высился справа по курсу. Великая армия успела его выпотрошить, но шпиль был на месте.

– Теперь мы в безопасности? – спросил он у Торвина.

– Трэллы вроде бы считают, что да. Гляди, как веселятся. Но с чего? До Марча еще день пути, а мерсийцы наступают на пятки.

– За Или сплошные фены, – сказал Шеф. – В такое время года дорога на Марч – это просто гать, настеленная поверх топи на много миль. Если понадобится, мы сможем развернуться и перекрыть дорогу малым числом. Обходного пути нет – для тех, кто не знает местности.

Колонна вдруг примолкла, и тишина крепла с прохождением Бранда. Он неожиданно вырос перед Шефом и Торвином, весь в грязи, бледный и растерянный.

– Стойте! – гаркнул он. – Напоить, накормить лошадей, ослабить подпруги! – К двум же членам совета он обратился намного тише: – Плохи наши дела. Ступайте вперед, будем совещаться. Делайте вид, будто ничего не случилось.

Шеф с Торвином переглянулись и молча последовали за ним.

На обочине, утопая по щиколотку в грязи, собрался десяток воевод. Среди них был ярл Сигвард, и его левая рука, как обычно, лежала на рукояти меча.

– Это Ивар, – без предисловий объявил Бранд. – Минувшей ночью он ударил по главному лагерю в Кроуленде. Кого не убил, того искалечил. Наверняка захватил кого-то из наших. Должно быть, уже развязал им языки. Он знает, где мы встречаемся, и ему известно о золоте. Будем считать, что он уже выступил нам наперерез. А значит, с севера теперь он, а с юга, в паре миль от нас, англичане.

– Сколько у него людей? – спросил Гудмунд.

– Те, что сбежали и бросились нам навстречу, считают, что около двух тысяч. Не вся армия из Йорка. А из Рагнарссонов только Ивар со своим отребьем.

– Будь мы при полной силе, справились бы легко, – сказал Гудмунд. – Бандитский сброд, гадгедлары. Скоты, а не люди, – сплюнул он.

– Но мы не при полной силе.

– Скоро будем! – возразил Гудмунд. – Раз Ивар знает о золоте, то держу пари, что знал и весь лагерь! Они, должно быть, перепились на радостях, как свиньи, а он возьми да нагрянь. И когда те, что успели удрать, протрезвеют, они бросятся прямиком в Марч, на место нашей встречи. Мы объединимся, и вот тогда у нас хватит сил – или почти хватит. Там и решим судьбу Ивара! Можешь забрать его себе, Бранд. За тобой должок.

Бранд осклабился.

«Этих людей не очень-то испугаешь, – подумал Шеф. – Их нужно убивать по одному за раз, пока не полягут все, – иначе не одолеть. К несчастью, так оно, скорее всего, и получится».

– Как насчет англичан? – спросил он.

Бранд снова помрачнел, будучи выхвачен из грез об отмщении.

– С ними намного легче, мы их всегда били. Но если нападут сзади, когда мы будем разбираться с Иваром… Нам нужно время, чтобы собрать остатки армии в Марче. Время, чтобы разбить Ивара.

Шеф подумал о своем видении. «Надо бросить кость, – сообразил он. – Что-то заманчивое, но не сокровища. Бранд не позволит к ним прикоснуться».

За поясом у него так и хранился оселок старого короля. Шеф вытащил точильный камень и всмотрелся в бородатые венценосные лики на обоих концах – свирепые, полностью осознающие свою власть. Короли вершат дела, непостижимые для простых смертных. Так поступают вожди. Так поступают ярлы. Было же сказано, что за клад придется заплатить. Возможно, этот час пробил.

Подняв взгляд, Шеф увидел Сигварда, который таращился на оружие, выбившее мозги его сыну.

– Гати, – хрипло произнес Шеф. – Несколько человек надолго перекроют такую дорогу и задержат англичан.

– Можно выделить длинную сотню, – согласился Бранд. – Но с ней должен быть кто-то из нас. Вожак. Тот, кто привык командовать самостоятельно и готов положиться на своих людей.

Какое-то время царило молчание. Кто бы ни остался, он покойник. Шеф требовал слишком многого – даже от викингов.

Сигвард холодно смотрел на Шефа в ожидании речи. Но тишину нарушил Бранд.

– Среди нас имеется тот, у кого есть целый отряд. Тот, кто сотворил хеймнара, которого сейчас несут к нам англичане…

– Не обо мне ли ты говоришь, Бранд? Просишь, чтобы я и мои люди ступили на тропу, ведущую в ад?

– Да, Сигвард, я говорю о тебе.

Сигвард собрался ответить, но повернулся и взглянул на Шефа:

– Хорошо, я согласен. Я чувствую, что уже вырезаны руны, которые расскажут об этом. Ты заявил, что смерть моего сына была волей норн. Я думаю, норны сплетают нити судьбы и на этих гатях. И не только норны.

Он встретил взгляд сына и не отвел глаз.

* * *

Через час после захода солнца передовой отряд мерсийской армии, гнавшийся в ночи за неприятелем, угодил в западню. За двадцать ударов сердца, пока длилось избиение англичан, те, маршировавшие по узкому настилу по десять в ряд, потеряли полсотни отборных воинов. Остальные – выдохшиеся, продрогшие, голодные и взбешенные глупостью вождей – беспорядочно отступили и даже не попытались забрать тела и оружие. Люди Сигварда сомкнули ряды и битый час напряженно вслушивались в крики и перебранку врагов. Затем постепенно нарос шум: воины потянулись обратно без страха, но растерянно. Они искали обходной путь и ждали приказа, и никто не решался взять командование на себя. Англичане были готовы заночевать на сырой земле под мокрой дерюгой – только бы не рисковать драгоценными жизнями, соприкасаясь с неведомым.

«Двенадцать часов уже выгадали, – подумал Сигвард, разрешив своим людям рассредоточиться. – Впрочем, не для меня. Мне все равно – могу смотреть, могу делать что-то другое. После гибели сына я уже не засну. Моего единственного сына. Я сомневаюсь, что второй тоже мой. Если да, то это проклятие для отца».

На рассвете англичане – три тысячи человек – вернулись взглянуть на препятствие, остановившее их ночью.

Викинги выкопали обочь дороги траншеи. Вгрызаясь в мерзлую февральскую землю, они дошли до воды через фут. Через два грунт превратился в кашу. Поперек дороги они вырыли не обычный ров, а канаву, достигавшую десяти футов в ширину. Со своей стороны норманны вкопали доски, разломав повозку, которую оставил им Шеф, – смешная преграда для оравы керлов. Крестьяне расчистили бы место в считаные секунды, не будь за барьером людей.

На гати хватало места только для десятерых стоящих в ряд, а если с оружием, то всего для пятерых. Воины Мерсии, осторожно прокравшиеся вперед с поднятыми щитами, очутились по пояс в ледяной воде еще до того, как приблизились к неприятелю на расстояние удара мечом. Кожаная обувь вязла в топком дне. Когда англичане подобрались, их встретили бородатые крепыши с двуручными топорами. Атаковать с флангов? Для этого пришлось бы вязнуть в топи, став удобной мишенью для топорников.

Тогда в лоб, на земляной вал, дерево крошить! Но стоит зазеваться, и сверху отрубят руку или голову…

Лучшие мерсийские воины двинулись вперед крабьей поступью, едва не падая в грязи, подбадриваемые возгласами идущих сзади.

Разгорелся короткий день, и сражение оживилось. Мерсийский воевода Квикхельм, отряженный его королем наставлять и поддерживать нового олдермена, потерял терпение. Ему надоели робкие вылазки. Он отозвал людей назад и бросил на штурм двадцать лучников с неисчислимым запасом стрел.

– Цельте в голову, – распорядился он. – Если промажете, не беда! Главное, чтоб не высовывались.

Над головами сражавшихся образовалась туча из дротиков и стрел. Командиры воззвали к гордости лучших мечников Квикхельма, которым было велено возглавить атаку, но не рваться вперед, а измотать противника и уступить место следующей шеренге. Тем временем тысячу человек отправили на милю в тыл – рубить сучья, нести их назад и подбрасывать под ноги авангарду, чтобы хворост утоптался и превратился в прочный настил.

Альфгар, наблюдавший за этим с двадцати шагов, досадливо дернул себя за светлую бороду.

– Сколько вам нужно людей? – спросил он. – Это же просто канава с забором! Один добрый натиск, и мы прорвемся. Если лишимся нескольких человек, невелика потеря.

Воевода язвительно взглянул на своего титулованного недокомандира.

– Скажи это нескольким, – предложил он. – Или, может быть, попробуешь сам? Одолей хотя бы вон того громилу в середке. Того, который ржет. С желтыми зубами.

В тусклом свете над стоячей водой Альфгар узрел Сигварда, разившего мечом направо и налево и только что сделавшего обманный выпад.

У Альфгара задрожала рука, и он взялся за пояс.

– Вынесите отца, – бросил он свите. – Пусть полюбуется.

* * *

– Англичане тащат гроб, – доложил Сигварду викинг, сражавшийся в первых рядах. – По мне, так одного будет маловато.

Сигвард пригляделся к выложенному подушками ковчегу. Носильщики несли его вертикально, и обитателя удерживали грудные и поясные ремни. Сигвард встретился глазами с человеком, которого сам же и искалечил. В следующий миг он запрокинул голову и зашелся в диком хохоте, затем поднял щит, потряс топором и крикнул что-то по-норвежски.

– Что он говорит? – буркнул Альфгар.

– Обращается к твоему отцу, – перевел Квикхельм. – Спрашивает, узнал ли тот его топор? Не кажется ли ему, что он о чем-то забыл? Пусть скинет портки, а викинг постарается напомнить.

Губы Вульфгара шевельнулись. Сын наклонился, чтобы внять сиплому шепоту.

– Он говорит, что отдаст все свое состояние тому, кто возьмет этого человека живым.

Квикхельм поморщился:

– Проще сказать, чем сделать. Порой этих дьяволов удается побить, но это никогда не бывает легко. Никогда.

В небесах раздался резкий свист. Что-то приближалось.

* * *

– Нагибай! – рявкнул командир катапульты.

Двенадцать вольноотпущенных трэллов, которым были поручены веревки, сложили руки в пирамиду: правая, левая, правая на счет «раз-два-три». В ладони командира упала петля. Заряжающий проворно вскочил, уложил десятифунтовый камень и мигом вернулся за следующим.

– Тяни!

Спины склонились, плечо катапульты согнулось, командир встал на цыпочки.

– Пускай!

Дружное кряхтение. Петля взвилась, и камень, вращаясь, взмыл в небо. В полете его выскобленные бороздки издавали зловещий свист. В тот же миг позади расчета раздался крик командира второй катапульты:

– Нагибай!

Натяжные катапульты казались диковинными зверюгами и поражали цель с наибольшей силой при максимальной дальности. Снаряды взлетали под облака. Чем выше они возносились, тем смертоноснее ударяли. Шеф оставил два расчета из бывших рабов вместе с повозкой, которые разместились на гатях за бруствером Сигварда, тщательно отмерив двести шагов; их снаряды летели на двадцать пять ярдов дальше.

Узкая дорога представляла собой идеальную мишень для катапульт. Они стреляли по прямой, отклоняясь от центра не больше чем на несколько футов в обе стороны. Английские вольноотпущенники прошли нешуточную муштру, благодаря которой действовали слаженно, через равные промежутки времени и очень быстро. Они стреляли по три минуты, затем следовала недолгая передышка.

Убийственные булыжники валились с неба на колонну мерсийцев. Первый врезался в темя неподвижно стоявшему рослому воину и впечатал его череп в плечи. Второе попадание пришлось на машинально выставленный щит, и камень сокрушил руку, отскочил и расплющил грудную клетку. Третий сломал хребет еще одному воину, который повернулся спиной. В мгновение ока на гатях возникла давка, люди пытались убраться подальше от невидимой и непостижимой смерти. Камни продолжали изничтожать колыхавшуюся толпу, из-за несовершенства прицела падая то ближе, то дальше на какие-то ярды, но никогда не минуя саму дорогу. Уцелели лишь те, кто набился в траншею и ближе прочих стоял к викингам.

По истечении трех минут передовые воины узрели позади сплошные хаос и разорение. Те же, которые успели отбежать в тыл, обнаружили, что с расстоянием угроза ослабевала.

Квикхельм, находившийся в первых рядах, взмахнул широким мечом и в бешенстве крикнул Сигварду:

– Выходи! Вылезай из-за своей канавы и сразись как мужчина! Мечом, а не камнями!

Сигвард снова оскалил желтые клыки.

– Иди и побей меня! – откликнулся он на ломаном английском. – Ты же смелый! Много ли нужно таких, как ты, чтобы со мною справиться?

«Мы выиграли еще несколько часов, – подумал он. – Сколько времени понадобится англичанину, чтобы усвоить урок?»

Дождливый и слякотный февральский день заканчивался, и Сигвард рассудил, что враг опомнится довольно скоро. Рвы и катапульты обескуражили англичан. Но постепенно, очень неспешно – и все-таки недостаточно медленно – неприятель оправится и сообразит, как ему надо действовать.

Лучше всего большим числом идти в лобовую атаку, чтобы не дать викингам передышки. Сыпать стрелами и копьями, изматывать. Бросать под ноги хворост, создавать опору. Погнать людей разреженным строем, и пусть будут начеку – так камнеметчикам труднее поразить цель. Других отправить малыми группами через болото – пускай обойдут противника и расколют чахлую оборону. Туда же направить лодки, чтобы отрезать путь к отступлению…

И воины Сигварда начали поглядывать назад. Еще один натиск, и, вопреки всем потерям, англичане прорвутся.

Раб с катапульты потянул ярла за рукав, обратившись на плохом норвежском:

– Мы уходить. Нет камней. Господин Шеф сказал стрелять, пока есть камни, потом уйти. Рубить веревки, бросать машины в болото. Идем же!

Сигвард кивнул и проводил взглядом тщедушную фигурку. Настало время подумать о чести. О свершении его личной судьбы. Он пошел в первую линию обороны, похлопывая воинов по плечу.

– Снимайся, – говорил он каждому. – Седлай коня и уезжай. Гони прямо в Марч, и тебя не поймают.

Когда он дошел до своего кормчего по имени Вестлиди, тот заколебался:

– Ярл, а кто тебе-то приведет коня? Ты должен поторопиться.

– У меня еще осталось дело. Ступай, Вестлиди. Это мой удел, а не твой.

Когда позади зашлепали удалявшиеся шаги, Сигвард вырос перед пятеркой лучших воинов Мерсии. Те настороженно двинулись вперед, готовые ко всему после бойни длиною в день.

– Давайте! – позвал он. – Только я!

Стоявший в середине воин поскользнулся, и Сигвард с удивительным проворством прыгнул вперед, отбил чужой меч, погрузил клинок в бороду, отскочил и перешел к обманным маневрам, подаваясь из стороны в сторону, ускользая от разъяренных англичан, которые ринулись в наступление.

– Идите сюда! – взревел он и снова затянул песнь на смерть Рагнара, сложенную скальдом Ивара Рагнарссона:

Мечи сверкнули. Шесть десятков раз

Да раз еще один отбил я вражий натиск.

Кромсал кольчуги с малых лет я,

Но равного себе не повстречал.

О смерти не скорблю. Меня приветят боги…

Над шумом битвы, где один сражался против армии, возвысился дремучий бас Вульфгара:

– Возьмите его живым! Прижмите щитами! Не убивайте!

«Я должен позволить им это, – подумал Сигвард, кружась и пластая мечом. – Я выиграл мало времени для моего сына. Но можно выкупить ему еще одну ночь. Она покажется мне долгой».

Глава 11

Стоя плечом к плечу, Шеф и Бранд наблюдали за строем шириной в двести воинов, который медленно продвигался к ним через ровный луг. Над шеренгами реяли боевые знамена, личные флаги ярлов и воевод. Там не было Воронова стяга Рагнарссонов, который взвивался лишь по согласию всех четверых братьев. Но в центре на ветру колыхалось длинное полотнище с Кольчатым Гадом – эмблемой самого Ивара Рагнарссона. Шефу казалось, что он даже издали узнает алый плащ и сверкающий серебряный шлем.

– Нынче будет резня, – пробормотал Бранд. – Силы равны. Чья бы ни взяла, он дорого заплатит за победу. Эти, которые в первом ряду, – ребята крепкие. Идут и все понимают. Ивара там нет, а жаль, я надеялся с ним схватиться. Единственный способ избавиться от лишних забот – прикончить главного, а остальные упадут духом.

– Считаешь, им будет легко?

– Вряд ли. Наши ребята видели деньги. А те о них только слышали.

– Но ты все равно думаешь, что мы проиграем?

Бранд успокаивающе потрепал Шефа по плечу:

– Герои никогда так не думают. Но все когда-то проигрывают, а нас меньше.

– Ты не учел моих трэллов.

– Я ни разу не видел, чтобы трэллы победили в бою.

– Жди и смотри.

Шеф отбежал на несколько шагов в тыл, где воины Пути построились под знаменем Молота. Боевой порядок был точно такой, как у Ивара, но шеренг только пять, а резервов – меньше. Шеф поставил в ряд свои колесные крутопульты и стрелометы, прикрыв их всего одним рядом воинов со щитами. Далеко позади стояли камнеметы, натяжные катапульты – все, кроме той пары, которую он выделил Сигварду. Урезанные вдвое расчеты держались за свисавшие веревки.

Сейчас был черед стрелометов. Шеф оперся на алебарду и вскочил на центральную повозку из девяти. Их так и не распрягли. Он глянул вниз, увидел обратившиеся к нему лица катапультных расчетов.

– Разойтись!

Викинги, прикрывавшие стрелков, прянули в стороны. Веревки были натуго закручены; заряжающие держали охапки дротиков и были готовы к бою. Приближавшийся строй служил мишенью, в которую нельзя не попасть. Над лугом разнесся хриплый речитатив армии Рагнарссонов.

– Ver thik! – скандировала она. – Ver thik, her ek kom!

Что означало: «Берегись, я иду!»

Шеф выставил острие алебарды и гаркнул:

– Бей!

Черные молнии пронзили воздух и вторглись в надвигавшиеся шеренги.

Арбалетчики яростно закручивали механизмы, стрелы легли в пазы. Шеф дождался полной перезарядки: последняя рука взлетела, возвещая готовность.

– Бей!

И снова пение тетивы, черные прочерки, вихри. Воинство идущих Путем возбужденно загудело. Что-то происходило и в стане Рагнарссонов. Наступавшие сбились с шага, речевка задохнулась и смолкла. Теперь викинги перешли на рысцу, боясь, что их без рукопашной насадят на вертела, словно кабанчиков. Забег на полмили при полной выкладке всерьез истощит их силы. Стрелки́ уже справились с одной задачей.

Но долго стрелять они не могли. Шеф рассчитал, что успеет дать еще пару залпов, прежде чем атакующие достигнут его рядов. Когда машины откатились в последний раз, он приказал расчетам отходить.

Те подхватили вожжи и потащили машины к повозкам, победно крича.

– Заткнитесь! Готовьте камнеметы!

Через считаные секунды недавние трэллы уже заряжали и наводили свои устройства. «Викингам нипочем так не сделать, – подумал Шеф. – Им нужно сперва расписать друг дружке свои подвиги». Он воздел алебарду, и десять булыжников дружно взлетели в воздух.

Машины спешно перезарядили, развернув громоздкие рамы и выровняв батарею. С небес обрушился камнепад, уже не залпами; каждый расчет старался как мог, в зависимости от проворства опускавших и заряжавших.

Строй Рагнарссона пришел в смятение и бросился напролом. Булыжники теперь падали с перелетом, не задевая бежавших. Но Шеф удовлетворенно отметил длинный шлейф расплющенных тел и корчащихся раненых, который вился за войском, будто змеиный след.

Две армии сошлись с ревом и лязгом, мгновенно качнулись назад, а затем вперед, когда натиск Рагнарссона оказался встречен, сдержан и отбит. Через несколько секунд поле боя превратилось в скопление разрозненных поединков. Воины рубили щиты мечами и топорами, пытаясь отвести руку противника; делали выпады снизу, крушили черепа и ребра умбонами.

Жрецы Пути, облаченные в белое, построили своих людей вокруг священного серебряного копья Одина, Повелителя Битв, и затянули утробную песнь.

Шеф нерешительно качнул алебардой. Он выполнил свою задачу. Что же дальше? Броситься в гущу битвы и стать одним из четырех тысяч рубак?

Нет. Машины еще пригодятся. Крича и жестикулируя, он устремился к трэллам. Они не сразу, но поняли, ринулись к стрелометам и затем покатили машины к стоявшим наготове повозкам.

– За мной! Обходим их сбоку! Они сражаются лицом к лицу, а мы зайдем сзади!

Когда влекомые волами повозки со скрипом, мучительно медленно покатились в обход позиций, к Шефу стали поворачиваться лица. Не вздумал ли он удрать? В повозках-то? Кое-кого он узнал – Магнуса, Кольбейна и других гебридцев, толпившихся в резерве. Туда их поставил Бранд, сказавший, что их оружием не размахаешься в такой тесноте.

– Магнус! Дай мне шесть человек охранять повозки.

– Но от резерва ничего не останется!

– Дай, и нам не понадобится резерв.

Алебардщики сомкнулись вокруг повозок, и Шеф повел их путем кружным и дальним в обход сражавшихся армий, сперва миновав своих, а после – воинов Рагнарссона, которые задохнулись от удивления. Но в пылу битвы они не сочли нужным отвлекаться на громоздкие телеги. Наконец караван занял позицию в глубоком тылу, против правого фланга армии Рагнарссона.

– Стойте! Разверните повозки влево. Поставьте колодки. Нет, машины не выгружать! Мы будем стрелять с повозок. Живее! Снимайте дерюги!

Алебардщики выдернули колышки, чехлы скользнули наземь. Готовые к бою катапульты развернулись.

Шеф присмотрелся к панораме. Два строя сосредоточились на участке длиной двести ярдов, не делая попыток перехитрить друг друга. Но Ивар Рагнарссон поставил в свой центр двадцать рядов воинов, и эта толпа упорно проталкивалась вперед, стремясь сломить малочисленного противника голым весом. Над центром развевался стяг Бескостного. Это была удобная мишень – трудно задеть своих.

– Цельтесь в середину. В самого Кольчатого Гада! Начали!

Катапульты подпрыгнули и заскользили по твердым доскам. Трэллы поймали их и загнали обратно; те, кто обслуживал лебедки, стали прилаживать отскочившие рукояти.

Вокруг Гада воцарился хаос. Шеф различил в скоплении расплющенных тел два трупа, нанизанных на длинную пику, как жаворонки на вертел. Еще один человек отчаянно бил рукой, пытаясь вытолкнуть отломившийся наконечник стрелы. К стрелявшим поворачивались лица – и не только.

Шеф увидел щиты: противник понял, что его каким-то образом обошли с тыла, и приготовился во всеоружии принять бой. Кольчатый Гад устоял, знаменосец пребывал под защитой множества тел. Катапульты перезарядили, и Шеф пронзительно закричал:

– Бей!

На этот раз Гад повалился, и из гущи воинов Пути исторгся восторженный рев. Кто-то поймал знамя и дерзко выставил вновь, но кровь залила землю на добрых пять ярдов, и ударный отряд Рагнарссона оскальзывался на почве и собственных мертвецах. Однако люди уже устремились к повозкам.

– Теперь по ним? – крикнул командир расчета, указав на приближавшегося неприятеля.

– Нет! Еще раз по Гаду! Бей!

Очередной град стрел – и знамя опять погрузилось в людскую кашу. Смотреть, восстанет ли оно, или теперь докончит свое дело Бранд, было некогда. Расчеты бешено вращали рычаги, но выстрелить им больше не дадут.

Шеф потянулся латной рукавицей за «Возмездием трэлла» и шлемом, который еще ни разу не надевал для боя.

– Алебардщикам занять повозки! – крикнул он. – Не подпускайте к ним никого! Стрелки, отбивайтесь рычагами и кирками!

– А нам что делать, господин? – За повозками сгрудилось пятьдесят вольноотпущенников со знаком молота на джеркинах. – Бежать?

– Полезайте под повозки. Орудуйте ножами.

Через считаные секунды волна воинов Рагнарссона достигла их, и все смешалось в хаосе свирепых лиц и разящих клинков. Шеф ощутил, что с него свалилось тяжкое бремя. Думать стало не о чем. Не нужно отвечать за других. Битва будет либо выиграна, либо проиграна. Ему осталось размахивать алебардой: делать выпады и отбивать удары, крушить сверху и колоть снизу. Все равно что орудовать молотом в кузне.

На ровной местности сторонники Рагнарссона могли бы мгновенно расправиться с малочисленным и плохо вооруженным отрядом Шефа. Но они понятия не имели, как драться с людьми на повозках. Враги были выше и под защитой дубовых бортов. Алебарды Шефа дали Магнусу и гебридцам преимущество в несколько футов. Те викинги, которые подныривали под лезвия и пытались взгромоздиться на повозки, становились легкой добычей для дубин и кирок трэллов. Из-за колес выпрастывались костлявые руки с ножами, метившие в бедра и пах.

После нескольких отчаянных атак викинги отхлынули. Зазвучали отрывистые приказы – это вмешались самые хладнокровные командиры. Воины перерубили упряжь, отогнали волов, схватились за постромки и приготовились откатить повозки, чтобы лишить трэллов прикрытия. Алебардщики стояли на виду, и на них ощерился целый лес сулиц.

Внезапно Шеф обнаружил, что смотрит в глаза Мёрдоха. Громила, похожий на огромного волка, устремился вперед, его соратники расступились. Он был без кольчуги – в одной шафрановой накидке; правая рука и торс обнажены. Ирландец отшвырнул свой небольшой круглый щит и обеими руками взял длинный и острый меч гадгедларов.

– Только ты и я, малыш, – процедил он. – Я сниму с тебя скальп и подотрусь им.

В ответ на это Шеф выдернул колышек и рванул на себя дерюгу.

Не успел он выпрямиться, как Мёрдох напал. Шеф никогда не видел, чтобы человек двигался с такой прытью. Он отшатнулся лишь по наитию, налетев на колесо стоявшей позади машины. Но Мёрдох уже оказался в повозке, готовый сделать выпад мечом. Шеф снова отпрянул и натолкнулся на Магнуса, не имея возможности опустить алебарду достаточно для выпада или защиты.

Мёрдох уже замахивался. Рычаг, который выставил Квикка, отвел его удар, направив лезвие меча на тетиву заряженной катапульты.

Раздался короткий и низкий звук, как будто лопнула струна; затем чавкнуло – громче, чем бьющий по воде хвост кита.

– Святая Дева! – произнес Мёрдох, скосив глаза.

Плечо катапульты метнулось вперед на шесть дюймов – дальше было никак. За эти дюймы оно израсходовало энергию, которой хватило бы на милю. Голый бок Мёрдоха был сокрушен, словно молотом великана. Изо рта ирландца хлынула кровь. Он отступил на шаг, сел и привалился к борту.

– Гляжу, ты снова перешел в христианство, – заметил Шеф. – Значит, должен и помнить про око за око.

Перевернув алебарду, он погрузил ее пику в глаз Мёрдоха и протолкнул в мозг.

За время их короткого поединка все изменилось. Шеф поднял взгляд и обнаружил лишь спины. Воины Рагнарссона отвернулись; они бросали оружие и отстегивали щиты. «Брат! – вопили викинги. – Дружище! Старый пропойца!» Один неуклюже задирал рубаху, высвобождая серебряный амулет. Очевидно, он был воином Пути, который предпочел остаться в Йорке с отцом или воеводой. Позади них двигался щетинистый клин с гигантской фигурой Бранда на острие. Вся равнина перед клином была усеяна людьми бежавшими, людьми ковылявшими, людьми, сбившимися в стайки и поднявшими руки. Армия Рагнарссона была разбита. Уцелевшим осталось надеяться только на бегство в тяжелых кольчугах или милость победителей.

Шеф опустил «Возмездие трэлла», вдруг ощутив изнеможение. Он начал выбираться из повозки, но что-то мелькнуло и привлекло его внимание. Два коня, и на одном – седок в алом плаще и травянисто-зеленых штанах.

Ивар Рагнарссон на миг уставился через поле проигранного боя на Шефа, высившегося над повозкой. Затем, взметая копытами комья грязи, скакуны унесли его и телохранителя.

Бранд подоспел и сжал руку Шефа:

– Я уж перепугался, думал, что ты дал деру. Но не из боя, а в бой. Славная работа, удачный день!

– День еще не кончился, за нами движется войско, – напомнил Шеф. – И там остался Сигвард. Мерсийцы должны были настигнуть нас на рассвете. Он задержал их на двенадцать часов дольше, чем мне казалось возможным.

– Но этого может быть мало, – возразил из повозки щербатый Магнус.

Он показал пальцем. Далеко на равнине скупое зимнее солнце взыграло бликами: то были копья армии, которая выстраивалась в боевой порядок и надвигалась.

– Мне нужно больше времени, – угрюмо шепнул Шефу Бранд. – Иди поторгуйся и выгадай чуток.

У Шефа не осталось выбора. Он направился к передовому отряду мерсийцев, сопровождаемый Торвином и Гудмундом. Неприятель отличался от только что разбитого врага тремя огромными крестами, которые возвышались над войском.

Оставшаяся позади армия идущих Путем спешила перестроиться. Не меньше трети было убито или искалечено; ходячие же раненые трудились не покладая рук наравне с остальными: разоружали сдавшихся воинов Рагнарссона и рыскали по полю в поисках полезных и ценных вещей, в чем им охотно помогали вольноотпущенники Шефа. Раненых врагов гнали в сторону кораблей, еще находившихся под защитой Уоша, а тех немногих, кто пережил пристальное внимание мародеров, препоручали лекарям.

Войско превратилось в чистую показуху. В шеренгу для вида выстроилось несколько сот самых крепких воинов. За ними поставили пленных, за рядом ряд, наспех связав им руки и приказав стоять, если жизнь дорога. Еще в полумиле трэллы и воины спешно копали траншею, устанавливали машины и разворачивали лошадей и повозки, готовясь к новому отступлению. Армия идущих Путем была еще не готова к сражению, зато не утратила боевой дух. Однако традиция понуждала выживших в напряженном бою с превосходящими силами противника к передышке и празднованию.

«Следующие минуты будут крайне опасны», – подумал Шеф.

Навстречу его маленькому отряду выдвинулись три человека. Один был священником. Двое других катили на колесах странный короб, поставленный вертикально. Мгновением позже Шеф сообразил, что там находился не кто иной, как Вульфгар, его приемный отец.

Две группы остановились в десяти шагах, напряженно разглядывая одна другую. Тяжелое, пропитанное ненавистью молчание нарушил Шеф.

– Ну что же, Альфгар, – обратился он к единоутробному брату, – я вижу, ты возвысился. Довольна ли наша матушка?

– Наша матушка так и не оправилась от поступка твоего отца. Покойного отца. Он много порассказал о тебе перед смертью. Времени у него было достаточно.

– Так это ты его схватил? Или стоял в стороне, как в битве на Сторе?

Альфгар шагнул вперед, и его рука потянулась к мечу. Ее быстро перехватил угрюмый человек – тот, что не был священником и стоял рядом.

– Я Квикхельм, воевода Бургреда, короля Мерсии, – назвался он. – Мой долг – вернуть шайры Норфолк и Суффолк их новому олдермену и подчинить моему владыке. А кто такой ты?

Шеф, памятуя о торопливых приготовлениях, которые велись позади, неспешно представил своих спутников и разрешил Квикхельму сделать то же. Отверг враждебные намерения. Объявил о готовности отступить. Намекнул на возмещение ущерба.

– Заговариваешь мне зубы, юнец, – перебил его Квикхельм. – Ты не болтал бы, найдись у вас силы сражаться. Если хочешь дожить до рассвета, вот что придется сделать. Во-первых, мы знаем, что ты забрал сокровища из вубриджской усыпальницы. Мне нужны они все, для моего короля. Они из его королевства.

– Во-вторых, – вмешался чернец, сверливший взглядом Торвина, – среди вас есть христиане, которые изменили вере и предали своих господ. Они должны быть выданы для наказания.

– Включая тебя, – добавил Альфгар. – Что бы ни случилось с остальными, ты не уйдешь от нас с отцом. Я сам надену на твою шею обруч. Считай себя счастливчиком – мы обойдемся с тобой иначе, чем с твоим родителем.

Шеф не удосужился перевести это Гудмунду.

– Что вы сделали с моим отцом?

До сих пор Вульфгар молчал. Он растекся в коробе, удерживаемый ремнями. Шеф вспомнил желтое, искаженное от боли лицо, которое в прошлый раз видел в корыте. Теперь на этом лице расцвел румянец, полнокровные губы алели в седой бороде.

– То, что он сотворил со мной, – сказал он. – Только искуснее. Сначала мы отрубили ему пальцы на руках, потом на ногах. Уши отрезали, губы. Глаза не тронули, чтобы он видел, чем мы занимаемся; язык оставили тоже, чтобы молил о пощаде. Кисти, ступни. Колени и локти. И не давали истечь кровью. Обстругивали его, как мальчишка палочку. Под конец осталось только тулово. Держи, мой мальчик. На память о твоем отце.

Он кивнул, и слуга швырнул в сторону Шефа кожаную суму. Шеф распустил завязки, глянул внутрь и бросил ее в ноги Квикхельму.

– Ты угодил в дурную компанию, воин, – отметил он.

– Пора уходить, – сказал Гудмунд.

Обе группы попятились и развернулись, когда отошли на безопасное расстояние. Быстро шагая к своим, Шеф уловил зов боевого рога, услышал рев глоток и бряцание кольчуг: английское войско двинулось в наступление.

И в тот же миг, как было условлено, строй воинов Пути поворотился и бросился бежать. Это был первый этап долгого, тщательно продуманного отступления.

* * *

Через несколько часов затяжные зимние сумерки сменились ночью, и Бранд, у которого пересохло в горле, ворчливо сказал Шефу:

– По-моему, нам удалось это сделать.

– На сегодня достаточно, – согласился Шеф. – Утром наши дела будут плохи.

Бранд пожал могучими плечами и скомандовал привал – разводить костры, греть воду, готовить пищу.

Воины Пути отходили весь день, прикрывая машины Шефа, которые стреляли и сдерживали мерсийцев, едва те выстраивались в боевой порядок. Затем катапульты быстро грузили на повозки и перевозили на следующий рубеж. Мерсийцы преследовали викингов, дразнили, как диких псов, отбегая от лютых клыков и вновь надвигаясь. Не менее трех раз войска вступали в рукопашный бой, и воины Пути неизменно использовали то или иное препятствие – свежую траншею, насыпь вдоль края болота, мутную и мелкую речушку Нин. После получасовой сечи мерсийцы столь же исправно и резко откатывались, не будучи в силах преодолеть преграду и открываясь для нового града камней и стрел.

Шеф подумал, что боевой дух воинов Пути понемногу растет и бьются они все лучше. Беда была в том, что и мерсийцы набирались опыта. Сначала они ежились от свиста в поднебесье, останавливались перед каждой канавой. Должно быть, Сигвард преподал им жестокий урок.

Но с течением дня англичане осмелели, осознав свое бесспорное численное превосходство.

Держа котелок с недоеденной кашей, Шеф откинулся на вьюк и моментально уснул.

* * *

Он очнулся, когда протрубили зорю, окоченевший от холода и сырости. Люди вокруг с усилием поднимались и пили кто воду, кто припрятанные остатки эля и медовухи. Они потянулись к неказистому брустверу, который соорудили в деревушке, где Бранд решил устроить ночлег.

Едва рассвело, их взорам предстало зрелище, способное смутить даже самых отважных. Армия, с которой они сражались накануне, неуклонно приходила в упадок: одежда пропитывалась влагой, щиты покрывала грязь, воины пачкались по брови, и войско, постоянно терявшее раненых и дезертиров, таяло – в нем не осталось и половины первоначального состава.

Этой армии не стало. На ее месте выстроилось новое войско – бодрое, как будто не прошагало и мили. Оно стояло за рядом ряд, и над ним растекался дерзкий зов боевых рогов. Щиты сверкали свежей краской, доспехи и оружие отсвечивали красным в лучах восходившего солнца. Над воинами высились кресты, но знамена… знамена были другие. С крестами соседствовал золотой дракон.

Перед строем гарцевал всадник на гнедом коне. Седло и сбруя были яркого алого цвета, а щит убран за спину в знак мира.

– Он хочет переговоров, – сказал Шеф.

Воины Пути молча сдвинули повозку, явив своих вожаков: Бранда, Шефа, Торвина, Фармана, Гудмунда и Стейнульфа. Те, ни слова не говоря, последовали за всадником и приблизились к длинному столу на козлах, который выглядел неуместно в гуще стоявших людей.

По одну сторону сели Квикхельм и Альфгар. У них были каменные лица; Вульфгара установили на шаг позади. Герольд махнул шестерым советникам Пути, предлагая расположиться напротив.

Между двумя группами уселся лишь один человек – молодой, белокурый, синеглазый, с таким же золотым обручем на челе, как у короля в усыпальнице. Шеф подумал, что у него странный пытливый взгляд. Когда они сели, их глаза встретились. Молодой человек улыбнулся.

– Я Альфред, этелинг Уэссекса, брат короля Этельреда, – произнес он. – Насколько я понимаю, Бургред, король Мерсийский и ровня моему брату, назначил олдермена в шайры, которые ранее принадлежали королю восточных англов. – Он выдержал паузу. – Это недопустимо.

Кислые взгляды, молчание Альфгара и Квикхельма. Вероятно, они уже выслушали эти слова.

– В то же время я не позволю викингам обосноваться в английском шайре – не важно в каком – и, по их обычаю, чинить там убийства и грабежи. Я предпочту уничтожить их всех до единого. – Еще одна пауза. – Но с вами я не знаю, как поступить. Мне донесли, что накануне вы сразились и разбили Ивара Рагнарссона. С ним у меня мира не будет, ибо он погубил дружественного моему брату короля Эдмунда. А кто убил короля Эллу?

– Я, – ответил Шеф. – Но он бы меня за это поблагодарил, если бы смог. Я сказал Ивару, что его обращение с королем – нидингсверк.

– Тогда это дело улажено. Вопрос в том, могу ли я заключить с вами мир? Иль мы обязаны сразиться?

– А ты спросил у своих жрецов? – осведомился Торвин на неспешном, тщательно выверенном английском.

Молодой человек улыбнулся:

– Мы с братом убедились: о чем ни спроси священников, им нужны только деньги. Они не помогут нам одолеть даже таких, как Ивар. Но все-таки я христианин. Я предан вере моих отцов. Надеюсь, когда-нибудь даже вы, воины Севера, примете крещение и подчинитесь нашему закону. Нет, я не церковник.

– В нашем войске найдутся и христиане, – сообщил Шеф. – Некоторые из нас англичане.

– Они полноправные воины? Имеют долю в добыче?

Бранд, Гудмунд и Стейнульф переглянулись, осмысливая вопрос.

– Если ты считаешь, что должны иметь, то так тому и быть, – сказал Шеф.

– Хорошо. Итак, вы англичане и норманны, христиане и язычники.

– Не язычники, – вмешался Торвин. – Идущие Путем.

– Однако вы ладите друг с другом. Возможно, это пример для всех нас, поэтому все и послушайте. Мы можем составить договор о долях и податях, правах и обязанностях, уплате вергельда и вольноотпущенниках. Во всех мелочах. Но главным должно быть следующее: я передам вам Норфолк, где вы будете жить по своим законам. Вот только править вам придется по совести и не допускать никаких вторжений. А олдермен должен поклясться на моих и ваших священных реликвиях, что будет добрым другом королю Этельреду и его брату. И если быть посему, то кто же станет олдерменом?

Бранд поднял разрубленную руку и хлопнул по плечу Шефа:

– Королевский брат, им будет он. Знает два языка, живет в двух мирах. Смотри, на нем нет метки Пути. Его крестили, но он наш друг. Выбери его.

– Он беглый! – неожиданно взвился Альфгар. – Трэлл! У него есть отметины, но только на спине и от побоев!

– И на лице от пыток, – подхватил Альфред. – Быть может, он позаботится, чтобы в Англии стало поменьше того и другого. Но не печалься, юноша. Я не отправлю тебя к королю Бургреду в одиночестве.

Он махнул рукой. Откуда-то сзади донеслось шуршание юбок, и на всеобщее обозрение вывели несколько женщин.

– Они отбились и бродили без дела, так что я захватил их с собой, пока не стряслось беды. Я слышал, о юный нобль, что среди этих женщин твоя жена. Увози ее к королю Бургреду и будь благодарен.

«Его жена», – подумал Шеф, впившись взглядом в серые глаза Годивы.

Она была прекрасна, как никогда. Что подумает Годива о нем, покрытом грязью, воняющем потом и не только, с пустой глазницей? На ее лице отразился животный ужас. Шефу почудилось, что его сердце стиснул ледяной кулак.

В следующий миг она, рыдая, упала к нему в объятия. Он крепко прижал ее одной рукой и огляделся. Альфгар был на ногах и бился в руках стражников, Вульфгар что-то орал из своего короба, Альфред же обеспокоенно поднимался из-за стола.

Когда сумятица улеглась, Шеф сказал свое слово:

– Она моя.

– Она моя жена! – крикнул Альфгар.

«И наполовину сестра, – подумал Шеф. – Если я об этом скажу, то Церковь вмешается и отберет ее у него. Но тогда получится, что я позволил Церкви возобладать надо мной и законом Пути. Над страной Пути».

Вот какую цену потребовал за свое золото старый драугр. В прошлый раз это было око. Теперь – сердце.

Он неподвижно стоял, пока слуги оттаскивали от него Годиву и волокли ее обратно в кровосмешение, к мужу и жгучим розгам.

От короля и вождя требуют дел, которых не спрашивают с простого смертного.

– Если ты готов вернуть эту женщину в знак доброй воли и преданности, – отчеканил Альфред, – то я присоединю Суффолк к королевству моего брата, но олдерменом Норфолка признаю тебя, Шеф Сигвардссон. Что скажешь?

– Не называй его олдерменом, – встрял Бранд. – Пользуйся нашим словом. Называй его ярлом.

Книга 3

Ярл

Глава 1

Шеф сидел перед толпой ходатаев на простом трехногом табурете. Он был, как и прежде, одет в пеньковую рубаху и шерстяные штаны, ничем не выделяясь из общей массы. Но на сгибе левой руки покоился скипетр-оселок из усыпальницы старого короля. Внимая просителям, Шеф то и дело бережно проводил пальцем по грубым лицам резных бородачей.

– …И вот мы подались в Норвич и доложились королю Эдмунду. А он совершил суд в своих личных покоях – он только вернулся с охоты и умывал руки, да ослепит меня Господь, если вру, – и порешил, что земля должна отойти мне на десять лет, а потом ее придется вернуть.

Эту речь держал тан Норфолка, человек средних лет, о давнишнем благополучии которого говорил раззолоченный пояс. Тан запнулся, не зная, повредит ли ему поминание Господа перед судом Пути.

– Есть ли свидетели этого соглашения? – осведомился Шеф.

Тан Леофвин потешно напыжился. Он явно не привык, чтобы ему задавали вопросы или оспаривали его слова.

– Да, разумеется. В королевских покоях было много народа. Вульфхун и Витхельм. И еще королевский тан Эдрич. Но Эдрич пал от руки язычника в славной битве, и Вульфхуна тоже убили. А Витхельм был слаб легкими и умер. Но дело обстоит именно так, как я говорю! – вызывающе закончил Леофвин, озираясь на других присутствующих в суде – стражников, слуг, своего истца и прочих жалобщиков, ждавших очереди.

Шеф на секунду прикрыл глаз, вспоминая давний мирный вечер в обществе Эдрича на болоте – не так уж и далеко отсюда. Вот, значит, что с ним стало. Можно было и догадаться.

Открыв глаз снова, он пристально посмотрел на обвинителя Леофвина.

– Почему? – спросил мягко. – Почему ты решил, что король Эдмунд рассудил это дело не по справедливости? Или отрицаешь слова этого человека и хочешь сказать, что король постановил иначе?

Истец, тоже тан средних лет и такой же выделки, как и его оппонент, заметно побледнел под сверлящим взглядом. Весь Норфолк знал, что этот судья когда-то был в Эмнете трэллом, а также последним англичанином, который разговаривал с королем-мучеником. И ставшим – бог его ведает как – вождем язычников. Откопал клад Редвальда. Победил самого Бескостного. И удивительным образом заручился еще и дружеской поддержкой Уэссекса. Как такое могло случиться? Хоть и с собачьим именем, а человек он слишком странный, чтобы ему лгать.

– Нет, – сказал второй тан. – Я не оспариваю решение короля; я согласен с ним. Но когда мы уговаривались, оно понималось так: через десять лет упомянутая земля вернется от Леофвина к моему внуку, отца которого тоже убили язычники. В смысле, северяне. Вернется в первоначальном виде! А что сделал этот человек? – Осторожность в голосе сменилась негодованием. – Он ее разорил! Леофвин вырубил лес, нового не насадил, привел в негодность плотины и осушительные канавы, а пахотную землю превратил в заливной луг! Ей будет грош цена, когда выйдет срок!

– Так-таки и грош?

Жалобщик замялся:

– Меньше, чем было, лорд ярл.

Снаружи ударил колокол, возвестивший конец сегодняшних разбирательств. Но это дело следовало рассудить. Случай был сложный, как суд уже понял из нудных и затяжных слушаний, – с долгами и невыплатами, которые скопились за поколения, и стороны сваливали друг на дружку всякую вину. Важных птиц среди участников не было. Похоже, король Эдмунд не слишком ценил их, коль скоро дозволил спокойно жить в своих имениях, а лучших людей вроде Эдрича призвал к служению и послал на смерть. Но все же они являлись знатными англичанами из почтенных семейств, которые жили в Норфолке не одно поколение, и было полезно заручиться их поддержкой. То, что они пришли искать правды у нового ярла, выглядело добрым знаком.

– Слово мое таково, – молвил Шеф. – Земля останется у Леофвина до конца срока десятилетней аренды.

Багровое лицо Леофвина победно просияло.

– Но он будет ежегодно отчитываться в прибыли моему тану в Линне, которого зовут…

– Бальд, – подсказал человек в черном балахоне, стоявший за письменной доской одесную Шефа.

– Которого зовут Бальд. По истечении десятилетнего срока, если доход с имущества покажется Бальду несоразмерным, Леофвин либо заплатит внуку сверху за весь срок аренды, либо выплатит назначенную Бальдом сумму, равную стоимости земли, которую погубил за время своего правления. И выбор будет сделан присутствующим здесь дедом.

Одно лицо посмурнело, другое просветлело. Затем на обоих написалась одинаковая сосредоточенность: начались торопливые подсчеты. «Неплохо, – подумал Шеф. – Никто не пришел в излишний восторг. Значит, они будут уважать мое решение».

Он встал:

– Бил колокол. На сегодня разбирательства окончены.

Послышался протестующий гомон, мужчины и женщины покинули свои места и потянулись вперед.

– Суд продолжится завтра. У всех есть откупные бирки? Покажете их на входе, и ваши дела будут рассмотрены в надлежащем порядке. – Голос Шефа возвысился над шумом. – И помните, что в этом суде нет ни язычников, ни христиан, ни идущих Путем, ни англичан! Отец же Бонифаций, – он указал на писца в черной рясе, – хоть и священник, креста не носит. Здешнее правосудие не зависит от веры. Запомните это и передайте другим. Теперь ступайте. Слушания закончены.

Двери в задней части зала распахнулись. Слуги начали выпроваживать разочарованных просителей на весеннее солнышко. Еще один человек в серой котте с изящно вышитым молотом махнул двум последним участникам, чтобы подошли к отцу Бонифацию и присутствовали при начертании ярлова приговора. Тот будет записан в двух экземплярах и засвидетельствован. Одна копия останется в скриптории ярла, вторую аккуратно разорвут надвое и отдадут тяжущимся на случай нового суда, дабы никто не предъявил подделки.

В дверях возник и возвысился над толпой человек в плаще и кольчуге, но без оружия. Шефу, страдавшему от одиночества в унылом судебном зале, это появление было только в радость.

– Бранд! Вернулся! Ты пришел кстати, у меня есть время поговорить.

Его рука утонула в лапище толщиной с добрый пивной кувшин, и Шеф увидел ответную ослепительную улыбку.

– Не совсем так, лорд ярл. Я уже два часа как пришел. Твоя стража меня не пустила – знай машет алебардами и ни слова не понимает по-норвежски. У меня пропала охота с нею спорить.

– Ха! Они должны были… Впрочем, нет. Я приказал не тревожить суд, разве только начнется война. Они поступили правильно. Но я прошу извинить, что не сделал исключения для тебя. Мне бы хотелось, чтобы ты побывал в суде и сказал все, что об этом думаешь.

– Я слушал. – Бранд указал пальцем через плечо. – Начальник твоей стражи состоял при катапульте, он узнал меня, хотя я его и в глаза не видел. Он принес мне эля – превосходного, после плавания-то, смыть морскую соль, – и предложил послушать у двери.

– И что же ты скажешь? – Шеф развернул Бранда, и они вместе вышли через расчистившийся дверной проем во внутренний двор. – Как тебе нравятся порядки у ярла?

– Я впечатлен. Достаточно вспомнить, что тут творилось четыре месяца назад: всюду грязь, коек нет, воины храпят на полу, кухни не сыщешь, и готовить в ней нечего. Другое дело – теперь! Стража! Казначеи! Пекарни и пивоварни! Плотники прилаживают ставни, а всякие мазилы красят все, что не шевелится. Появишься, а тебя спрашивают, как звать да чем занимаешься. И записывают, когда скажешь!

Потом Бранд помрачнел, огляделся и неумело понизил до шепота свой громовой голос:

– Послушай-ка, Шеф… то есть лорд ярл. Одно меня беспокоит. Что здесь делают чернорясые? Разве им можно доверять? И зачем, во имя Тора, ярлу и повелителю воинов слушать двух дураков, которые повздорили из-за канав? Шел бы ты лучше катапульты ладить. А то и в кузницу.

Шеф рассмеялся, покосившись на массивную серебряную пряжку на плаще друга, разбухший кошель и узорный пояс из сцепленных серебряных же монет.

– Расскажи-ка мне, Бранд, как ты сплавал домой? Все ли купил, что хотел?

Выражение лица Бранда стало торгашески осторожным.

– Я передал часть денег в надежные руки. В Холугаланде дерут три шкуры, а народишко подлый. Но все-таки, когда я оставлю топор и уйду на покой, мне, может быть, и удастся обзавестись домиком с хозяйством.

Шеф снова рассмеялся:

– Да ты, наверное, половину округи скупил на долю от наших трофеев, а родственники будут присматривать!

На этот раз ухмыльнулся и Бранд:

– Скрывать не стану, я вложился неплохо. В жизни такого не было.

– Что ж, позволь рассказать тебе о черных монахах. Мы и не думали о том, сколько денег у населения, а это богатство целого округа – изобильного английского края, а не твоей Норвегии, где только валуны да скалы. Здесь живут десятки тысяч людей; все они пашут, разводят лошадей и овец, стригут шерсть, держат пчел, рубят лес и плавят железо. Тут больше тысячи квадратных миль. Может быть, тысяча тысяч акров. Со всех этих акров мне, ярлу, причитается подать, пусть даже только на военные нужды и строительство дорог и мостов. Некоторые расплачиваются полностью. Я прибрал к рукам все церковные земли. Часть из них раздал вольноотпущенным рабам, которые сражались за нас, по двадцать акров на человека. Для них это настоящее состояние, но по сравнению с целым – пустяк. Многие земли я уступил в аренду богачам Норфолка по бросовым ценам, за живые деньги. Они не захотят, чтобы Церковь вернулась. Значительную часть я оставил на нужды ярлства. Она даст средства для найма работников и воинов. Но я не добился бы этого без помощи чернорясых, как ты их зовешь. Кто держит в голове все это добро, все наделы? Торвин может писать по-нашему, но других таких умельцев нет. И вдруг оказалось, что вокруг полно грамотеев-церковников без земель и доходов. Некоторые поступили ко мне на службу.

– Но можно ли им верить, Шеф?

– Те, кто ненавидит и никогда не простит меня, тебя или Путь, ушли готовить войну к королю Бургреду или архиепископу Вульфхеру.

– Надо было перебить их, и вся недолга.

Шеф качнул своим каменным скипетром:

– Христиане говорят, что кровь мучеников – семя Церкви. Я верю им. Я не множу мучеников. Но и не сомневаюсь, что самые злобные из тех, кто ушел, поименно знают оставшихся. Тех, что работают на меня, никогда не простят. Теперь их участь зависит от моей, как и судьба зажиточных танов.

Они подошли к невысокому строению за частоколом, который окружал ярлов бург. Ставни были распахнуты навстречу солнцу. Шеф указал внутрь на доски для письма и людей, писавших на пергаментах и приглушенно совещавшихся. Бранд различил на одной стене огромную карту: новехонькую, без орнамента и чрезвычайно подробную.

– К зиме у меня будет книга с записью о каждом клочке земли в Норфолке, а на стене – маппа всего шайра. К следующему лету за землю не уплатят ни пенни без моего ведома. И у меня появится богатство, какое не снилось Церкви. С ним мы сможем творить невиданные дела.

– Если серебро хорошее, – с сомнением произнес Бранд.

– Оно лучше, чем на севере. Я думал об этом. Сдается мне, что в этом краю – во всех английских королевствах, вместе взятых, – полно серебра. И ему всегда найдется достойное применение. Опять же надо закупать товары для торговли. Чем больше его заперто в сундуках Церкви, или меняется на золото, или расходуется на драгоценности, которые лежат мертвым грузом, тем меньше та малость, что остается… Нет, тем труднее ту малость…

Шеф запнулся, не находя подобающих английских или норвежских слов для выражения своей мысли.

– Я хочу сказать, что Церковь слишком много выдоила из Северного королевства и ничего не вернула. Вот почему здесь ходили такие дрянные монеты. Король Эдмунд был менее благосклонен к Церкви, оттого и деньги у него водились приличнее. Скоро они станут и вовсе лучше некуда. И не только деньги, Бранд. – Сверкая единственным глазом, юноша повернулся к своему кряжистому соратнику. – Шайр Норфолк сделается счастливейшим краем во всем северном мире, где человек любого происхождения спокойно и счастливо доживает до седин, где никому не нужно влачить голодное скотское существование. В этом шайре все будут помогать друг другу. Дело в том, Бранд, что я узнал кое-что важное от бриндлингтонского рива Ордлафа и рабов, которые составили мою маппу и помогли решить загадку Эдмунда. Путь тоже должен это узнать. По-твоему, что самое ценное для Пути Асгарда?

– Новые знания, – ответил Бранд, машинально взявшись за амулет в виде молота.

– Новые знания – это хорошо. Не у каждого они появляются. Но я говорю о том, что не хуже и может прийти откуда угодно, – о старых знаниях, не понятых раньше. Это для меня стало еще яснее, когда я сделался ярлом. Всегда есть кто-то, кому известен ответ на твой вопрос, кто может подсказать выход из затруднительного положения. Но обычно никто о таком не просит. Советчик может быть рабом, нищим рудокопом, старухой, ривом, жрецом. Когда для меня запишут все знания, какие есть в этой стране, да учтут серебро и землю – вот тогда мы покажем миру кое-что новое!

Бранд, шедший со стороны незрячего глаза Шефа, скосил взгляд на его тугие шейные жилы и ухоженную бороду, в которой теперь проступала седина.

«Что ему нужно, – подумал он, – так это красивая и резвая женщина. Но даже я, Бранд, славный из мужей Холугаланда, – даже я не предложу ему купить такую. Просто не посмею».

* * *

Тем же вечером, когда дым из труб начал сливаться с серыми сумерками, жрецы Пути собрались в своем веревочном круге. Они устроились в садике за ярловым частоколом, у пивоварни, где приятно пахло яблочным соком и свежей зеленью. В листве без устали распевали дрозды.

– Он не знает подлинной цели твоего плавания? – спросил Торвин.

– Нет, – покачал головой Бранд.

– Но ты передал ему новости?

– Передал и получил. Весть о том, что тут произошло, долетела до всех жрецов Пути в северных краях, и они донесут ее до последователей. Она достигла Бирки и Каупанга, Скирингссала и Трондса.

– Значит, мы можем ждать подкрепления, – сказал служитель Тира Гейрульф.

– С такими деньгами, что были привезены домой, да историями, которые рассказывает каждый скальд, можете не сомневаться: любой воин Пути, который способен снарядить корабль, будет искать здесь работу. И любой жрец, не связанный делами. Да и амулеты нацепят многие, надеясь на лучшее. Найдутся и лжецы, ничуть не верующие, но с ними можно разобраться. Есть дело поважнее.

Бранд помедлил, обозревая кольцо заинтересованных лиц.

– В Каупанге, едва я вернулся домой, мне встретился жрец Виглейк.

– Тот Виглейк, что славен прозрениями? – напряженно спросил Фарман.

– Точно. Он созвал на конклав жрецов из Норвегии и Южной Швеции. Сообщил им – и мне, – что обеспокоен.

– Чем?

– Многим. Теперь он, как и мы, убежден, что средоточием перемен является юный Шеф. Он даже – опять же как мы – подумал, что Шеф – тот самый, кем он назвался, когда повстречался с тобой, Торвин: тот, кто придет с севера.

Бранд снова оглядел собравшихся. Все взоры были прикованы к нему.

– И тем не менее если это правда, то обстоятельства совершенно не те, каких ожидали даже мудрейшие из нас. Виглейк говорит, что он, во-первых, не норманн. Его мать – англичанка.

Пожатие плечами.

– Мало ли таких, – сказал Вестмунд. – Англичанка, ирландка. Моя бабка была лопаркой.

– Это не все. Он был воспитан в христианской вере. Его крестили.

На сей раз растекся удивленный гул.

– Мы видели рубцы у него на спине, – подал голос Торвин. – Он, как и мы, ненавидит христиан. Нет, это даже не ненависть. Шеф считает их недоумками.

– Ладно. Но загвоздка в том, что он не взял амулет. Он не верит в нас. Его посещают видения, Торвин, или так он тебе сказал. Но он не думает, что прозревает иной мир.

Теперь собравшиеся притихли, и взгляды медленно обратились к Торвину. Жрец Тора почесал в бороде:

– Хорошо, пусть так. Но его не назовешь и неверующим. Если мы спросим, он скажет, что человек с амулетом языческого бога, как выражаются христиане, не может править христианами даже тот срок, который понадобится им для смены веры. Он заявит, что ношение амулета не связано с верой и было бы ошибкой – все равно что ковать железо, пока оно не раскалилось. И он не знает, какой ему нужен амулет.

– Я знаю, – промолвил Бранд. – Я понял и сказал это в прошлом году, когда он впервые убил человека.

– Я тоже так думаю, – согласился Торвин. – Он должен носить копье Одина, Бога Повешенных, Предателя Воинов. Только такой человек мог отправить на смерть родного отца. Но он, будь он здесь, сказал бы на это, что другого выхода не было.

– Виглейк только гадает? – вдруг осведомился Фарман. – Или у него есть некое послание от богов?

Бранд молча вынул из-за пазухи стопку тонких дощечек, завернутых в тюленью шкуру, и передал собранию. На дереве были вырезаны и наполнены чернилами руны. Торвин медленно пробежал их глазами; Гейрульф и Скальдфинн придвинулись ближе, чтобы тоже взглянуть. По мере чтения все трое помрачнели.

– Виглейк кое-что увидел, – наконец сказал Торвин. – Бранд, ты знаешь притчу о мельнице Фроди?

Воевода помотал головой.

– Триста лет назад в Дании жил король по имени Фроди. Говорят, что была у него волшебная мельница, из которой вместо муки сыпались мир, достаток и плодородие. Мы считаем, что это была мельница новых знаний. Для работы на мельнице он держал двух рабынь-великанш по имени Фенья и Менья. Но Фроди так хотелось подарить своему народу долгий мир и благополучие, что он не давал великаншам передохнуть, как бы те ни просили.

Сочным голосом Торвин затянул песнь:

Он им сказал:

«Срок вам для сна —

пока куковать

не кончит кукушка

иль, замолчав,

опять не начнет!»[42]

Тогда рабыни разгневались и вспомнили, что в их жилах течет кровь исполинов. Вместо мира, достатка и плодородия они начали вымаливать пламя, кровь и воинов. А ночью пришли враги и уничтожили Фроди вместе с его королевством, и волшебная мельница исчезла навсегда. Вот что увидел Виглейк. Он хочет сказать, что даже в погоне за новым знанием можно зайти слишком далеко, если мир к нему не готов. Железо куют, пока горячо. Но иногда мехи раздувают слишком долго и яростно.

Повисло долгое молчание. Затем Бранд нехотя изготовился ответить.

– Лучше я расскажу, – молвил он, – о намерениях, которыми ярл Скьеф Сигвардссон поделился со мной нынче утром. А уж вы решайте, совпадают ли они с прозрениями Виглейка.

* * *

Несколько дней спустя Бранд стоял и глазел на огромный камень, давно вросший в луг неподалеку от места, где раскисшая гатевая дорога, что шла от Или, выходила на раскинувшиеся за Марчем поля.

На том камне были вытесаны зубилом затейливые рунические письмена, их края не успело сгладить время. Шеф легонько дотронулся пальцами:

– Я сочинил это сам на твоем языке, как научил меня Гейрульф. Вот что гласят руны:

Простился с жизнью славно, хоть жил негодно.

Все счеты свела смерть.

А наверху стоит имя: «Ярл Сигвард».

Бранд крякнул, раздираемый сомнениями. Он не любил Сигварда. Но все-таки тот достойно пережил гибель единственного сына. И безусловно, спас второго и армию Пути заодно, претерпев мучения в свою последнюю ночь.

– Что ж, – произнес он в итоге, – у него есть bautasteinn[43], и это правильно. Старая пословица гласит: «Немногие камни устоят, если сыны их не поправят». Но ведь убили его не здесь?

– Не здесь, – подтвердил Шеф. – Его убили на болоте. Наверное, мой второй отец, Вульфгар, не дотерпел до твердой суши. – Он скривил рот и сплюнул в траву. – Но отсюда Сигварда будет видно с болот на шесть дней пути. Кроме того, я хочу, чтобы ты полюбовался еще и на это…

Он с ухмылкой повернулся и махнул рукой в сторону чуть обозначенной возвышенности, которая восходила к Марчу. Оттуда раздался шум, как будто вдруг завизжал десяток закалываемых свиней. Бранд подхватил с земли топор и стал высматривать засевшего в засаде врага.

На разъезженную дорогу вышла колонна волынщиков по четверо в ряд. Они усердно надували щеки. Тревога Бранда улеглась, и он различил впереди знакомое лицо Квикки, бывшего раба из обители Святого Гутлака в Кроуленде.

– Одно и то же дудят, – прогремел Бранд, стараясь перекрыть вой. – Твоя затея?

Шеф помотал головой и указал пальцем на волынщиков:

– Их, не моя. Они сами сочинили мотив и назвали его «Освежеванный Бескостный».

Бранд покачал головой, не веря ушам. Подумать только, английские рабы высмеивают самого грозного полководца Севера!

За двадцатью волынщиками двигалась колонна побольше. В ней шли алебардщики в сверкающих шлемах с острой кромкой, в кожаных джеркинах, обшитых металлическими пластинами, и со щитом-кругляшом на левой руке. «Должно быть, тоже англичане», – подумал Бранд. С чего он это взял? В основном угадал по росту – мало кто был выше пяти с половиной футов. Но среди них попадались и долговязые, крепкие; вспомнить хоть тех бугаев, которых Бранд видел в последней битве за их короля Эдмунда. Нет, эти не просто англичане, а бедные англичане. Не таны Англии, не карлы армии, но керлы. Или рабы. Рабы с оружием и в доспехах.

Бранд взирал на них со скепсисом. Он немало лет провел в кольчуге и знал, сколько нужно сил, чтобы махать топором или мечом. При полной выкладке на воина ложится – да не только ложится, еще и носится – сорок-пятьдесят фунтов железа. Долго ли способен провоевать человек с такой нагрузкой? Тот, у кого первого ослабеет рука, погубит не только себя, но и всю шеренгу. Слово «крепкий» в устах Бранда звучало нешуточной похвалой. Что же касается людей мелких, то для них было семнадцать названий, и все оскорбительные.

Он смотрел на шествие двух сотен карликов. Алебарды высились, как он отметил, одинаково, строго над правым плечом. Люди, что вышагивают сомкнутыми рядами, не могут себе позволить роскошь личных решений. Но армия викингов шагала бы вразнобой и несла бы алебарды абы как, выказывая должную независимость.

Бранд с удивлением увидел, что за алебардщиками идут лошади, а не медлительные упрямые волы, которые притащили изделия Шефа в тыл армии Ивара. Первые десять пар тянули повозки с уже знакомыми ему балками от крутопульт – камнеметных машин. Возле каждой шагал боевой расчет: десяток людей в одинаковых серых джеркинах с вышитым белым молотом, как у волынщиков и алебардщиков. Что ни группа, то знакомое лицо. Ветераны зимней кампании Шефа получили свою землю, оставили батраков обрабатывать ее и вернулись к благодетелю и господину. Каждый теперь возглавлял свой собственный отряд, набранный из рабов исчезнувшей Церкви.

Следующие десять тоже представляли собой нечто новое. За лошадьми катили штуковины на широких тележных колесах, их длинные хоботы были задраны так высоко, что другой конец кланялся – похоже курица клюет в грязи червяков. Стрелометные машины. Не разобранные, а готовые к бою и лишь высокими колесами отличающиеся от той, что умертвила короля Эллу. Те самые, что повалили штандарт Ивара с Кольчатым Гадом. С ними тоже шагали расчеты по десять душ, с вращательными рычагами и связками стрел за спиной.

Когда протопали и они, Бранд осознал, что волынки, хотя и сменили мотив, нисколько не отдалились. Те пятьсот человек, которых он уже видел, развернулись позади него и выстроились в шеренги.

Но вот наконец показалось нечто похожее на армию: сонмы людей, которые не маршировали строем. Это были всадники, и они текли серой массой. Кольчуги, широкие мечи, шлемы, знакомые лица. Бранд воодушевленно махнул рукой при виде Гудмунда, который так и носил прозвище Жадный и ехал впереди своей корабельной команды. Холугаландцу замахали в ответ и загалдели, в отличие от англичан: щербатый Магнус и его приятель Кольбейн, носящие как алебарды, так и привычное оружие; Вестлиди, служивший кормчим у ярла Сигварда, и дюжина других последователей Пути.

– Одни отправились тратить нажитое, как сделал ты, – крикнул Шеф Бранду в ухо. – Другие либо отослали, либо придержали деньги и остались здесь. Многие купили землю. Теперь они защищают родную страну.

Волынки дружно умолкли, и Бранд понял, что находится в кольце людей. Он огляделся, подсчитывая.

– Десять длинных сотен? – предположил он наконец. – Половина англичане, половина норманны?

Шеф кивнул:

– Что скажешь про них?

Бранд покачал головой.

– Лошади вдвое резвее волов, – сказал он. – Но я не знал, что англичане способны запрячь их как следует. Видел, как они это делают – дышлом поперек. Так запрягают вола, а у лошади сбивается дыхание, и она не может толком тянуть. Как тебе удалось добиться от них проку?

– Говорю же, что всегда найдется смекалистый человек, – ответил Шеф. – На этот раз он отыскался в твоей команде: Гаути, который хромает. Когда я впервые стал запрягать, он подошел и обозвал меня дураком. Потом показал, как это делается в Холугаланде, где вы пашете только на лошадях. Не новое знание, а старое! Старое знание, которое известно не всем. Но как прицепить катапульты, мы догадались сами.

– Неплохо, – кивнул Бранд. – Но скажи-ка мне вот что. Катапульты или не катапульты, конная обслуга или не конная, а сколько твоих англичан устоит в бою против опытных воинов? Тех, что весят вдвое больше и вдвое же сильнее? Ты же не выставишь на передний край поварят. Призвал бы лучше откормленных танов, которых мы видели, или их сыновей.

Шеф согнул палец, и два алебардщика вытолкнули вперед пленного. Это был бородатый, бледный и обветренный норманн, на голову выше своих конвоиров. Он неуклюже поддерживал левую кисть правой рукой, как будто у него была сломана ключица. Его лицо показалось знакомым: Бранд видел однажды этого человека возле костра в каком-то забытом стане викингов, когда Великая армия еще была едина и крепка.

– У него было три команды, две недели назад они решили попытать счастья и пограбить наши земли около Яра, – сообщил Бранду Шеф и обратился к пленнику: – Расскажи, как ты попался.

Человек с мольбой уставился на Бранда.

– Трусы! – прохрипел он. – Они не сошлись бы с нами в честном бою. Схватили нас на выходе из первой деревни. Мы и понять не успели, откуда летят эти огромные стрелы, а дюжина наших уже полегла, пробитая насквозь. Бросились на машины, а по нам здоровыми топорами! Потом сзади набежали другие. Мне перебили руку, и я не мог поднять щит… Потом меня потащили на берег смотреть, как они разделываются с ладьями. Одну потопили камнеметной машиной, двум удалось уйти. – Он скривился от боли. – Меня зовут Снэкольф, я из Раумарики. Не знал, что вы, идущие Путем, столь многому научили англичан, иначе бы и не сунулся. Ты замолвишь за меня слово?

Не успел Бранд ответить, как Шеф отрицательно покачал головой:

– Его люди вели себя в той деревне как сущее зверье. Больше мы этого не потерпим. Я сохранил ему жизнь, чтобы держал ответ, и он высказался. Вздерните его на первом же дереве.

Алебардщики поволокли умолкшего викинга прочь, а позади застучали копыта. Шеф невозмутимо повернулся навстречу всаднику, который галопом мчался по размытому тракту. Добравшись до места, тот спешился, коротко поклонился и заговорил. Англичане и норманны из войска Пути навострили уши.

– Новости из твоего бурга, господин ярл. Вчера прибыл гонец из Уинчестера. Этельред, король западных саксов, мертв. Считают, что ему наследует его брат и твой друг этелинг Альфред.

– Добрая весть, – задумчиво произнес Бранд. – Друг во власти не помешает никогда.

– Ты сказал «считают»? – переспросил Шеф. – Кому с ним тягаться? Этот королевский дом опустел.

Глава 2

Молодой человек увлеченно смотрел в узкое окно, пробитое в камне. Позади него, далеко и потому еле слышно, пели монахи, служившие по его брату королю Этельреду очередную заупокойную службу из многих, которые он заказал. Перед ним же царила всеобщая суета. Широкая улица, пересекавшая Уинчестер с востока на запад, была заполнена торговцами и покупателями. Меж лотков сквозь толпу проталкивались телеги, груженные лесом. По обеим сторонам трудились три бригады строителей: копали котлованы, ставили деревянные сваи, нашивали на бревенчатый каркас доски.

Подними он глаза, увидел бы, как еще большее число людей укрепляло земляной вал, о постройке которого распорядился его брат. Они вбивали бревна и обустраивали площадки для лучников; со всех сторон жужжали пилы и грохотали молотки.

Молодой человек, этелинг Альфред, испытывал страстное удовлетворение. Это его город: Уинчестер. Город, где его род живет веками с тех пор, как на острове появились англичане. И даже с более ранних времен: он может назвать своих далеких предков – бриттов и римлян. Монастырь тоже принадлежит ему. Двести лет тому назад его многажды прадед король Кенвалх выделил Церкви землю как для постройки монастыря, так и для прокорма слуг Христовых. Здесь упокоился не только брат Этельред, но и отец Этельвульф с остальными братьями, а также бесчисленные дядья и прадеды. Они жили, они умерли, они легли в землю. И это все та же земля.

Молодой этелинг не чувствовал себя одиноким, будучи последним в роду.

Приободренный, он повернулся на скрежещущий голос, который силился перекрыть уличный шум. Голос принадлежал Даниилу, епископу Уинчестерскому.

– Что ты такое сказал? – вопросил этелинг. – Если я стану королем? Я уже король! Последний из рода Кердика, а сам род восходит к Вотану. Меня беспрекословно избрал витенагемот![44] Воины подняли меня на щит. Я и есть король!

На лице епископа отразилось ослиное упрямство.

– К чему поминать Вотана, бога язычников? Это не к лицу христианскому королю. Деяния же витенагемота и воинов ничтожны перед лицом Господа. Ты не можешь стать королем, пока тебя не помажут на царство миром, как Саула и Давида. А мы этого не сделаем, пока ты не покажешь себя истинным повелителем христианской страны. Ты должен разорвать союз с осквернителями Церкви. Лишить покровительства того, кого они называют Шифом, и пойти войной на язычников. На язычников Пути!

Альфред вздохнул. Он медленно пересек комнату и поскреб пальцами черную отметину на стене, оставшуюся после пожара.

– Святой отец, – произнес он терпеливо, – ты был здесь два года назад. Да, город разорили язычники. Сожгли все дома, вынесли из монастыря дары моих предков, угнали в рабство горожан и священников, кого смогли изловить. Это были настоящие язычники. И даже не Великая армия сынов Рагнара, Сигурда Змеиного Глаза и Ивара Бескостного, а просто шайка разбойников. Вот до чего мы слабы. Или были слабы. И вот что намерен я сделать. – Тон Альфреда вдруг вызывающе повысился. – Я постараюсь, чтобы такое горе больше не посещало Уинчестер и мои предки спокойно почивали в своих гробницах. Для этого мне нужно собраться с силами. И заручиться поддержкой. Идущие Путем не трогают нас и живут в мире, язычники они или нет. Они не враги нам. Истинно христианский король печется о своих подданных. Именно так поступаю и я. Почему же вы не даете мне благословления?

– Истинно христианский король, – ответил епископ, медленно и тщательно подбирая слова, – превыше всего ставит Церковь. Язычники спалили крышу монастыря, но они не отобрали ни землю, ни десятину. Ни один язычник, включая самого Бескостного, не забирал всей церковной земли, чтобы раздать ее рабам и наемникам.

«Это верно», – подумал Альфред.

Банды мародеров и даже сама Великая армия могли совершить набег на монастырь или собор, похитить его сокровища и реликвии. Епископ Даниил горько оплакал бы потерю и замучил насмерть всякого отставшего викинга, который оказался бы у него в руках. Но вопрос о выживании священнослужителей не встал бы. Церковь перестелит крышу, обновит припасы, воспитает новых прихожан и даже постарается выторговать назад книги и мощи. Грабеж можно пережить.

Опаснее же отъем земель, которые являются залогом неизменного благополучия и собираются Церковью веками, жертвуемые сильными мира сего на смертном одре. Именно изъятием земель и занялся новоиспеченный олдермен – нет, ярл идущих Путем. Его деяния вселили в епископа Даниила новые страхи. Даниил испугался за Церковь. Альфред же осознал, что боится за Уинчестер. Перестроенный или нет, с откупом или без него, в далеком будущем или в ближайшее время этот город больше не будет разграблен и сожжен. Он важнее Церкви.

– Не нужно мне твое миро, – сказал он твердо. – Я могу править и без Церкви. Помазан я или нет – за мной пойдут ривы и олдермены, таны, советники и воины. Они признают меня королем.

Епископ вперился немигающим взором в молодое лицо и с холодной яростью покачал головой:

– Этому не бывать. Есть писцы, есть священники – люди, которые пишут королевские указы и ведут счета; они не послужат тебе. Они сделают так, как велю им я. Во всем твоем королевстве – если ты именуешь себя королем – не найдется ни одного грамотного мирянина. Куда там – ты сам не умеешь читать! Как ни мечтала научить тебя этому благочестивая матушка!

Щеки юного этелинга зарделись от бешенства и стыда при воспоминании о том дне, когда он обманул мать. Он заставил священника сто раз прочесть ее любимые английские стихи, пока не выучил их наизусть. Потом встал перед ней и притворился, будто читает по книге. Где эта книга теперь? Ее забрал какой-то поп. Наверное, стер написанное и вывел поверх священный текст.

Епископ скрежетал дальше:

– А потому я нужен тебе, юнец, и не только из-за могущества моих подчиненных, которым я с тобой делюсь. Ибо у меня тоже имеются союзники и власти предержащие. Ты не единственный в Англии христианский король. Есть праведный Бургред Мерсийский, который помнит свой долг. Есть юный олдермен Альфгар, которого ты лишил Норфолка, и его достойный отец Вульфгар, искалеченный язычниками, – они тоже истинные слуги Господа. Скажи мне как король: неужто среди твоих танов и олдерменов не найдется таких, кто пойдет за ними?

– Уэссекские таны подчинятся только уэссексцу.

– Даже если им велят сделать иначе? Если поступит приказ из Рима?

Слово повисло в воздухе. Альфред осекся, и презрительный ответ застыл у него на губах. На его памяти Уэссекс однажды не подчинился Риму – в тот раз, когда его брат Этельбальд женился на отцовской вдове вопреки всяким церковным уставам. Рим ответил угрозами. Вскоре Этельбальд скончался – никто не узнал от чего, – а новобрачную вернули к ее отцу, королю франков. Похоронить Этельбальда в Уинчестере не разрешили.

Епископ улыбнулся, видя, что попал в цель.

– Сам понимаешь, юный король, что выбора у тебя нет. И что бы ты ни сделал, это не возымеет значения. Я всего лишь проверяю тебя на верность. Человек, которого ты поддержал, – Шиф, сын языческого ярла; англичанин, воспитанный в христианской вере и изменивший ей; отступник, хуже любого варвара, хуже самого Бескостного, – ему осталось жить считаные недели. Враги берут его в кольцо. Поверь мне! Я слышал новости, которые не дошли до твоих ушей. Немедленно порви с ним. Яви покорность твоей Матери-Церкви.

Епископ откинулся на спинку нового резного кресла. Уверенный в собственном могуществе, он с нетерпением ждал, когда установится его пожизненная власть над молодым собеседником.

– Ты, может быть, и король, но сейчас находишься в нашем монастыре, – заметил он. – Тебе нужно дозволение, чтобы уйти. Ступай же. И огласи указы, которых я требую.

Внезапно этелинг вспомнил стихи, что выучил для матери. То было мудрое, еще дохристианское наставление воинам.

«Ответствуй ложью лжи, – говорилось там, – и мысли скрой перед врагом глумливым. И гнев излей, когда не будет ждать он».

«Добрый совет, – решил Альфред. – Быть может, его послала мне мать».

– Я подчинюсь тебе, – произнес он кротко, вставая. – Молю простить мне заблуждения юности и благодарю тебя за наставление в праведности.

«Слабак!» – подумал епископ.

«Ты слышал новости, которые не дошли до моих ушей?» – мысленно переспросил король.

* * *

Всем, кто знал Ивара Рагнарссона, – и многим из тех, кто не знал, – была очевидна печать, которую оставили на его лице поражение и бесславное бегство. Его никогда не мигающие глаза по-прежнему были страшны, но в них поселилось нечто новое: потерянность, отрешенность. Ивар ходил как человек, который что-то замыслил: медленно, с отсутствующим видом, почти страдальческой миной и без былой грации.

Впрочем, она не исчезла напрочь и возвращалась при надобности.

Путь от полей Норфолка до йоркского стана братьев Ивара был долог и тернист. Люди, которые некогда разбегались при шествии Великой армии, повылезали изо всех щелей, атакуя двух измученных странников – Ивара и его верного оруженосца Хамаля, что спас господина от идущих Путем. По меньшей мере шесть раз они попадали в засаду; их преследовали озлобленные крестьяне, местные таны и пограничные дозоры короля Бургреда.

Ивар сражался, излучая высокомерие и презрение к врагам. Перед уходом из Норфолка он срубил головы паре керлов, кативших куда-то телегу, забрал и без единого слова передал Хамалю их кожаные джеркины и толстые одеяла. Когда беглецы добрались до Йорка, покойников накопилось – не перечесть.

«Три опытных бойца не справились с ним зараз, – доложил Хамаль завороженным, сгоравшим от любопытства слушателям. – Он может доказать, что остался великим воином Севера».

Толпа заворчала, возразив, что доказывать придется долго. Армейские карлы имели право говорить, что думают. Ушел с двадцатью длинными сотнями, вернулся с одним человеком. И это называется непобедимый полководец?

Вот такие мысли не давали покоя Бескостному. Остальные Рагнарссоны, отпаивая его горячей медовухой у очага в своих минстерских покоях, поняли это. Еще они осознали, что их брату, всегда ненадежному, отныне и вовсе нельзя доверить никакого дела, где требуется расчет. Их прославленное единство не дрогнуло – оно было нерушимо, – но там, где прежде совещались четверо, теперь бывали трое и один.

Они заметили перемену в первую же ночь. Молча встретились взглядами; молча сделали то, что делали прежде, ни слова не сказав своим людям, не признаваясь даже друг другу. Выбрали рабыню с йоркширских равнин, завернули в парус, связали и заткнули ей рот, после чего подбросили в покои Ивара, где тот в томлении и без сна коротал глухую ночь.

Утром они унесли останки в деревянном ящике, которым уже пользовались раньше. Какое-то время Ивар останется в здравом уме и не впадет в бешенство берсерка. Но всякий чуткий человек испытывал в его присутствии только страх.

– Он идет, – сообщил монах, карауливший у входа в огромную мастерскую, где обитатели йоркского Минстера трудились на своих союзников, обернувшихся господами.

Рабы, которые потели у горна, работали на тисках и плели канаты, удвоили усилия. Ивар убил бы любого, стоявшего праздно.

Через порог переступил и замер, озираясь, человек в алом плаще и посеребренном шлеме. К нему обернулся архидиакон Эркенберт – единственный, кто сохранил хладнокровие.

Ивар указал большим пальцем на рабочих:

– Готово? Хорошо готово?

Он изъяснялся на жаргонной смеси английского и норвежского, которую армия и духовенство усвоили за зиму.

– Достаточно, чтобы испытать то и другое.

– Стрелометы? Камнеметы?

– Смотри сам.

Эркенберт ударил в ладоши. Монахи мгновенно разразились командами, рабы бросились раздвигать строй машин. Ивар – в лице ни кровинки – наблюдал за ними. После того как братья забрали сундук, он неподвижно пролежал день и ночь, с головой укрывшись плащом. Потом, как знала теперь вся армия, встал, дошел до двери и прокричал в небеса: «Меня победил не Сигвардссон! Это сделали машины!»

Он призвал Эркенберта и грамотеев из Йорка, подчинявшихся архидиакону. С тех пор грохот в кузнице не прекращался.

Рабы установили камнеметную машину во дворе Минстера, за мастерской, в фарлонге от дальней стены. Катапульта в точности повторяла ту, которую применили для отражения первой атаки на Йорк. Затем одни подвесили огромную соломенную мишень; остальные лихорадочно закручивали свежевыкованные шестерни.

– Довольно! – Эркенберт лично проверил стояние зазубренной стрелы, глянул на Ивара и вручил ему шнур, протянутый от коленчатого рычага.

Ивар дернул. Рычаг отлетел и звякнул о шлем, но Бескостный не отреагировал. Стрела взмыла в воздух, раздался ужасный чавкающий звук. Никто не успел моргнуть глазом, как она уже закачалась, глубоко засев в соломенном чучеле.

Ивар бросил шнур, повернулся:

– Другую покажи.

На сей раз рабы выкатили незнакомое устройство. Каркас был из прочных балок, как у крутопульты, но зубчатые колеса находились не сверху, а сбоку. Они закручивали один-единственный трос, который наматывался на деревянный шест. С него почти до земли свисала праща с увесистым грузом. Рабы повернули рычаги, и шест заходил ходуном в затворе.

– Это камнемет, – объявил Эркенберт.

– Не тот, что сломал мой таран?

Архидиакон самодовольно улыбнулся:

– Нет. То была огромная машина, которая сбросила целый валун. Но ее обслуживало много народа, а выстрелить она могла только раз. Эта мечет камни поменьше. Таких машин не делали с римских времен. Но я, смиренный раб Божий Эркенберт, прочел о ней у Вегеция и построил. Она называется «онагр» – по-вашему, это «дикий осел».

Раб уложил в пращу десятифунтовый камень и дал знак Эркенберту.

Архидиакон снова вручил Ивару шнур.

– Стреляй, – сказал он.

Ивар дернул за веревку. Большой брус метнулся вперед быстрее молнии, как огромная рука, выполнившая бросок.

И стукнулся о тюфяк, притороченный к перекладине. Вся конструкция подпрыгнула. Праща раскрутилась намного шустрее, чем в самодельных камнеметах Шефа. Камень пересек двор Минстера по прямой, не выше и не ниже, чем нужно. Соломенная мишень разлетелась, и ее остатки медленно обвисли на ремнях. Рабы ликующе взревели.

Ивар медленно повернулся к Эркенберту.

– Не то, – сказал он. – Машины, что обрушили на мою армию смерть, швыряли высоко в небо! Вот так! – Он подбросил один камешек и запустил вторым в случайного воробья. – Ты построил неправильную машину.

– Ты ошибаешься, – возразил Эркенберт. – Есть огромная машина для крепостей, а эта – для людей. Других у Вегеция не описано.

– Значит, эти сволочи изобрели новую. Которой нет в твоей книге.

Эркенберт, не убежденный этим доводом, пожал плечами. Мало ли что болтает пират! Он и читать-то не умеет, тем более по-латыни.

– А как часто она стреляет? – Ивар свирепо посмотрел на рабов, которые вращали рычаги. – Сказано же тебе: я видел, как один камень летит, а следующий уж догоняет! Эта твоя штуковина слишком медленная.

– Но лупит так сильно, что не выстоять никому.

Ивар задумчиво уставился на пораженную мишень. Вдруг он резко повернулся и гаркнул что-то по-норвежски. Хамаль и горстка присных бросились вперед, оттолкнули рабов и развернули громоздкую, готовую к бою машину.

– Нет! – возопил Эркенберт, рванувшись к ним.

Рука Ивара обхватила его за шею, мускулистая ладонь зажала рот.

Подручные Ивара повернули машину еще на фут и оттащили чуть назад, как повелел предводитель. Ивар, без всяких усилий державший на весу обмякшего архидиакона, свободной рукой дернул за шнур в третий раз.

Огромные врата Минстера, сделанные из дубовых балок, которые были сколочены в два ряда и скреплены железными обручами, разлетелись в щепки. Обломки, медленно выписав в воздухе дуги, усеяли двор. Изнутри понеслись стенания; монахи выбежали и сразу отпрянули, вопя от ужаса.

Они завороженно уставились на огромную дыру, пробитую камнем.

– Видишь? – сказал Эркенберт. – Это настоящая камнеметная машина. Бьет сильно. Не устоять никому.

Ивар повернул голову и презрительно взглянул на тщедушного монаха:

– Это не настоящая камнеметная машина. В мире, о котором ты знать не знаешь, есть и другая. Но твоя и впрямь сильна. Сделаешь мне много таких.

* * *

Далеко за узким проливом и землями франков, за тысячу миль в стране римлян, за величественными вратами собора, превосходившего размерами не только уинчестерский, но и йоркский, царила глубокая тишина. Со времен своего великого основоположника папство столкнулось с массой трудностей и потерпело множество неудач. Одни папы встретили мученическую смерть, другим пришлось спасаться бегством. Не прошло и тридцати лет с тех пор, как сарацинские пираты дошли до ворот Рима и разорили саму базилику Святого Петра, которая в то время находилась вне стен.

Впредь подобному не бывать. Об этом позаботится он, ныне равноапостольный наследник Петра, ключника райских врат, – он, превыше всего поставивший власть. Добродетели поистине бесценны: смирение, нестяжание, целомудрие. Но им не продержаться без власти. Стремление к власти – его долг перед смиренными, нестяжающими и целомудренными. В погоне за ней он низложил многих могущественных и великих – он, Николай Первый, папа римский, слуга Господних слуг.

Старик с ястребиным лицом медленно погладил кошку. Вокруг расселись секретари и помощники, не издававшие ни звука. Придурковатый архиепископ из английского городка со странным заморским названием – Эборакума, что ли, хотя кто его разберет с таким варварским произношением – был учтиво спроважен с глаз долой; к нему приставили кардинала, чтобы оказывал почести и развлекал. Архиепископ наплел небылиц о новой религии, о вызове, брошенном авторитету Церкви, а также о северных варварах, которые начали набираться ума. Паника и страшные россказни.

Однако это подтверждалось другими сведениями, поступавшими из Англии. Ограбление Церкви. Изъятие земель. Добровольное вероотступничество. Для этого существует особое слово – «расцерковление». Это посягательство на самые основы власти. Если слухи распространятся, то да, найдется немало охочих последователей – даже в землях империи. Даже здесь, в Италии! Необходимо что-то предпринять.

И все же у папы и Церкви были другие заботы – более насущные, чем дело об английских и норманнских варварах, сражающихся за земли и серебро в стране, которую он не увидит вовек. Помыслы высшего духовенства были заняты раздробленностью могущественной империи, основанной франкским королем Карлом Великим, который был коронован в этом самом соборе на Рождество восьмисотого года, – с тех пор целая жизнь прошла. И вот уже двадцать лет, как империя развалилась на части, а ее враги наглеют день ото дня. Сначала перессорились внуки Карла, которые сражались друг с другом, пока не добились мира и раздела. Одному отошла Германия, другому – Франция, третьему – огромный ничейный край от Италии до Рейна. А ныне этот третий мертв, и его часть империи поделили натрое, в результате чего собственно император, старший сын старшего сына, владеет лишь девятой частью дедовского наследия. И что же предпринял сей император, Людовик Второй? Ровным счетом ничего. Он даже не сумел отогнать сарацин. А Лотарь, его брат, кого заботят только развод с бесплодной женой и брак с любовницей, способной к деторождению, – деяния, которых он, Николай, никогда не дозволит?

Лотарь, Людовик, Карл. Сарацины и норманны. Земли, власть, расцерковление. Папа гладил кошку, раздумывая сразу обо всем. Что-то подсказывало ему, что заурядная далекая распря, о коей поведал глупый архиепископ, бежавший от своего долга, может стать ключом к моментальному разрешению всех проблем.

Или это укол страха? Тревога при виде тучки, которая будет расти и расти?

Папа сухо кашлянул, как будто прострекотал старый сверчок. Первый секретарь мгновенно окунул перо.

– Слугам нашим: Карлу Лысому, королю франков. Людовику, королю немецкому. Людовику, императору Священной Римской империи. Лотарю, королю Лотарингскому. Карлу, королю Прованскому, – ты знаешь их титулы, Феофан. Итак, всем этим христианским королям мы одинаково пишем следующее…

«Знайте, возлюбленные чада, что мы, папа Николай, решили потрудиться к вящему процветанию и неприкосновенности всего христианского мира, а посему предписываем вам, дабы снискали вы нашу любовь, поспоспешествовать тому же вкупе с братьями и сородичами вашими, христианскими королями империи…»

Папа медленно изложил свои планы. Они касались общих действий. Единства. Отказа от усобиц и расчленения империи. Сохранения Церкви и истребления ее врагов, а также соперников, если архиепископ Вульфхер сказал правду.

– «И пожелание наше таково, – закончил сухой, скрипучий голос, – чтобы всякий человек, который приложится к сему благословенному и святому походу, носил на себе поверх доспехов знак креста, обозначая тем служение Матери-Церкви».

– Закончи послания как подобает, Феофан. Завтра я подпишу их и скреплю печатью. Созови хороших гонцов.

Не выпуская кошки, старик встал и чинно удалился в свои личные покои.

– Отлично придумано с этим крестом, – заметил один секретарь, деловито начертывая копии пурпурными папскими чернилами.

– Да. Его надоумил англичанин, когда рассказывал о язычниках, которые в насмешку над Христом носят молоты.

– Им особенно понравится то место, где говорится о процветании, – сказал старший секретарь, старательно посыпая письмо песком. – Он хочет сказать, что если они сделают по его слову, то могут разграбить всю Англию. Или Британию. Не важно, как ее называть.

* * *

– Альфред просит о миссионерах? – переспросил Шеф, не веря своим ушам.

– Он так и сказал. Миссионарии. – Взволнованный Торвин невольно выдал то, о чем уже подозревал Шеф: при всем его неприязненном отношении к христианам он худо-бедно знал их священный язык, латынь. – Так они издавна называли людей, которых посылали к нам с уговорами поклоняться их богу. Я никогда не слышал, чтобы христианский король приглашал в свою страну людей, дабы обратить в нашу веру собственное население.

– И Альфред этого хочет?

Шеф был полон сомнений. Он видел, что Торвин, вопреки своей убежденности в пользе выдержки и спокойствия, был захвачен мыслями о славе, которую принесет это дело ему и его товарищам по служению Пути.

Но он уверился, что все это неспроста и было не тем, чем казалось. Тот этелинг Альфред, которого он знал, не интересовался языческими богами и всей душой, насколько мог судить Шеф, веровал в христианского. Если он призывает в Уэссекс проповедников Пути, то причина лежит глубже. Наверняка он ополчился на Церковь. Ведь можно же верить в христианского бога и ненавидеть Церковь, которую воздвигли его последователи. Но что надеялся выгадать Альфред? И как эта Церковь воспримет происходящее?

– С моими товарищами-жрецами мы выберем, кто отправится с миссией…

– Нет, – сказал Шеф.

– Опять его любимое словцо, – заметил со своего стула Бранд.

– Не посылай никого из своих. Никаких норманнов. У нас сейчас хватает англичан, которые вполне усвоили вашу веру. Раздай им амулеты. Объясни, что и как говорить. Пошли их в Уэссекс. Они лучше знают язык, им скорее поверят.

Держа эту речь, Шеф поглаживал резные лики на скипетре.

Бранд успел заметить за ним эту привычку: Шеф делал так, когда лгал. «Сказать Торвину? – подумал он. – Или Шефу, чтобы врал поискуснее, когда понадобится?»

Торвин встал, будучи слишком возбужден, чтобы сидеть.

– У христиан есть священная песня, – молвил он. – Она называется «Nunc dimitis»[45], и там поется: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое». Думаю, что я по праву могу ее петь, ибо вот уже больше сотен лет, чем я могу счесть, эта их Церковь все растекалась, все расползалась, захватив сначала южные, а после и северные земли. Они считают, что могут покорить нас всех. Я в жизни не слыхивал, чтобы Церковь хотя бы раз отказалась от приобретенного.

– Они пока ни от чего не отказались, – сказал Шеф. – Король просит вас прислать миссионеров. Он не обещает ни того, что их выслушают, ни того, что народ им поверит.

– У них есть Книга, а у нас – видения! – воскликнул Торвин. – Посмотрим, чья возьмет.

Бранд пробасил со своего стула:

– Торвин, ярл прав. Отправь на это дело вольноотпущенных рабов-англичан.

– Они не знают легенд! – воспротивился Торвин. – Что им известно о Торе и Ньёрде? А саги о Фрейре и Локи? Им неведомы ни священные сказания, ни их тайный смысл!

– И не надо, – хмыкнул Бранд. – Мы посылаем их говорить о деньгах.

Глава 3

Тем ясным воскресным утром жители селения Саттон, что в Беркшире, который принадлежал королевству западных саксов, стянулись, как было велено, к дому Хересвита – их господина и тана покойного короля Этельреда. Теперь же, сказывали, он сделался таном короля Альфреда. Или по-прежнему этелинга?

Их взгляды переходили друг на дружку: селяне подсчитывали, сколько пришло и кто присутствует; не дерзнул ли кто-нибудь нарушить приказы Хересвита являться по зову всем, посещать церковь, которая находилась в трех милях, и учить Закон Божий, стоявший над правилами людскими.

Постепенно все взоры сошлись в одну точку. На расчищенном пятачке перед бревенчатыми господскими хоромами стояли чужаки. Не заморские – во всяком случае, не явные иностранцы. Они ничем не отличались от остальных сорока или пятидесяти мужчин – керлов, рабов и керловых сыновей: низкорослые, в убогих шерстяных коттах и безмолвные. Их было шестеро. Но этих людей ни разу не видели ни в Саттоне, ни в его окрестностях – беспрецедентное событие для английской глуши. Все они опирались на прочные деревянные посохи с полосками железа, похожие на рукояти боевых топоров, но вдвое длиннее.

Деревенские украдкой обособились от них. Местные жители не знали, что это за диковина, но давно приучились подозревать опасность во всяком новшестве, пока его не увидит и не одобрит – или не осудит – господин.

Дверь распахнулась, и вышел Хересвит в сопровождении жены и целого выводка сынов и дочек. При виде потупленных глаз, расчищенного места и незнакомцев он резко остановился и машинально взялся за меч.

– Зачем вам церковь? – воззвал вдруг один чужак, спугнув копавшихся в грязи голубей. – Денек погожий. Почему не погреться на солнышке? Или не поработать в поле, если в том имеется нужда? Зачем переться три мили в Дрейтон и столько же назад? И слушать человека, который будет твердить, что вы должны вовремя уплатить десятину?

– Кто вы такие, черт побери? – прорычал Хересвит, шагнув вперед.

Чужак не смутился и ответил громко, чтобы слышали все. Селяне отметили его странный выговор – всяко английский, но не местный, не беркширский. Может, даже не уэссекский?

– Мы служим Альфреду. У нас есть дозволение короля говорить перед вами. А вы кому служите? Епископу?

– Черта с два вы от Альфреда! – прорычал Хересвит, обнажая клинок. – Вы чужеземцы. Я слышу по вашей речи.

Незнакомцы, державшиеся за посохи, не шелохнулись.

– Да, чужеземцы. Но мы пришли с поручением и принесли вам дар. Дар воли – освобождение от Церкви и рабства.

– Ну, без меня вы не дадите волю моим рабам, – отчеканил Хересвит, принявший решение.

Он взмахнул мечом, намереваясь полоснуть по горлу ближайшего пришельца.

Тот моментально выставил свою странную штуковину с железными ободами. Меч клацнул о металл и выскочил из неумелых рук Хересвита. Тан присел на корточки и зашарил по земле, не сводя глаз с чужаков.

– Полегче, господин, – сказал незнакомец. – Мы пришли с миром. Если соблаговолишь выслушать, мы изложим королевскую волю и объясним, как можем быть его слугами и в то же время чужеземцами.

Хересвит не привык ни слушать, ни договариваться. Он снова выпрямился с мечом в руке и сделал выпад, метя в колено. Клинок опять налетел на посох, атака была отбита легко. Когда тан в очередной раз изготовился к бою, чужак шагнул вперед и толкнул его посохом в грудь.

– На помощь! – воззвал Хересвит к безмолвным зрителям и бросился вперед, на сей раз склонив плечо, чтобы ударить снизу и выпустить противнику внутренности.

– Довольно, – произнес другой незнакомец и сунул посох ему под ноги.

Тан рухнул, затем попытался встать. Первый незнакомец вытряхнул из рукава короткую холщовую кишку – мешочек с песком для усмирения рабов. Он ударил всего один раз, в висок, и присел, готовый повторить. Когда Хересмит повалился ничком и остался лежать, он кивнул, выпрямился, убрал мешочек и дал знак жене тана, чтобы занялась мужем.

– Итак, – обратился чужеземец к оцепеневшим зрителям, – позвольте мне рассказать, кто мы такие и кем были раньше. Мы люди Пути из Норфолка. В этот же самый день годом раньше были рабами Церкви. Сейчас я расскажу, как нам удалось получить волю.

Рабы, которых насчитывалось в толпе с десяток мужчин и столько же женщин, испуганно переглянулись.

– А вашим фрименам, – продолжил Сибба, который сперва был рабом в илийской обители, затем катапультистом в армии идущих Путем, а после стал ветераном битвы, где потерпел поражение сам Ивар Бескостный, – вашим фрименам мы поведаем, как нам дали землю. По двадцать акров на брата, – добавил он. – И не нужно гнуть спину на хозяина, а подчиняемся мы только нашему ярлу Шефу. А также Пути, которому служим добровольно – добровольно, учтите! Двадцать акров. Не облагаемых десятиной. Есть ли здесь вольные, которые могут похвастаться тем же?

Теперь переглянулись фримены, и по толпе разошелся заинтересованный гул.

Как только Хересвита, ударяя головой о кочки, уволокли прочь, его арендаторы окружили пришельцев, не обращая внимания на позабытый в грязи меч.

– Во сколько вам обходится служение Христу? – приступил к делу Сибба. – В деньгах? Слушайте, и я скажу вам…

* * *

– Они повсюду, – доложил епископский бейлиф. – Густо, как блох на старой псине.

Епископ Даниил свел брови в ответ на эту шуточку, но придержал язык, ибо нуждался в новостях.

– Так-то вот, – продолжил бейлиф. – Похоже, что все они из Норфолка. И называют себя вольноотпущенниками. Это смахивает на правду. Суди сам, преподобный: если перечесть всех рабов, какие найдутся только в наших имениях вокруг Уинчестера да в шайрах и монастырях, это уже тысяча. Человек, о котором ты говоришь, – новый ярл, как называют его язычники, – мог бы из одного Норфолка выслать три тысячи рабов с проповедью.

– Их нужно переловить, – проскрежетал Даниил. – Выполоть, как сорную траву!

– Кабы это было так просто! Если верить тому, что я слышал, то ни рабы, ни керлы их не выдадут. Таны не в силах схватить их. Когда пробуют, получают отпор. Проповедники не ходят поодиночке. Обычно странствуют парами, иногда сбиваются в дюжину или двадцать душ, и мелкому хутору с ними не справиться. А кроме того…

– Что – кроме того?

Бейлиф со всей осторожностью подбирал слова.

– Быть может, эти пришельцы и врут… но их слова… о том, что они действуют по велению короля Альфреда…

– Этелинга Альфреда! Его не короновали!

– Прошу прощения, господин. Этелинга Альфреда. Но даже среди танов есть такие, кто не отваживается выдать людей, насланных королем на Церковь. Они говорят… они говорят, что пусть сильные мира сего грызутся, а их дело – сторона.

«И многие, безусловно, отвергнут Церковь и примкнут к этелингу, последнему в великой династии Кердиков», – подумал бейлиф, но счел за лучшее промолчать.

«Лжец и обманщик», – решил епископ.

Еще и месяца не прошло с тех пор, как юный принц сидел в этой самой комнате с потупленным, как у красной девицы, взором и каялся, моля о наставлении. И чуть шагнул за порог, немедленно призвал на помощь неверных! А теперь его нет, и никто не знает, где искать, и только слухи ползут: дескать, видели в той или иной части Уэссекса, где он призывал своих танов отвергнуть Церковь, последовать примеру северян и разделить верования, которые те прозвали Путем. При этом он утверждает, что по-прежнему верует в Христа, да толку-то? Сколько времени продержится вера без денег и земель? И если положение не изменится, то как скоро перед вратами монастыря появится гонец или объявится войско с приказом ему, епископу, сложить полномочия и отдать арендованные земли?

– Стало быть, так, – произнес Даниил, наполовину обращаясь к себе. – Нам самим не справиться с этой напастью в Уэссексе. Мы должны обратиться за помощью. И сюда уже движется сила, которая одолеет зло, и оно уже никогда не поднимет голову. Но я не могу ждать. Христианский долг предписывает мне действовать. Епископ, который сидит сложа руки, – кем он покажется его святейшеству в Риме, когда настанет пора решать, кто примет бремя правления английской Церковью?

– Итак, – продолжил епископ, – наши беды исходят из Норфолка. Вот пусть норфолкцы и разберутся с тем, что у себя натворили. Еще остались люди, которые помнят о своем христианском долге.

– Это в Норфолке они остались, господин? – усомнился бейлиф.

– Нет. Я имею в виду изгнанников: калеку Вульфгара и его сына. Один стараниями викингов лишился рук и ног, другой – своего шайра. Есть еще король Мерсии Бургред. Я думал, все равно, кто будет править Восточной Англией, Мерсией или Уэссексом, но ошибся. Пусть лучше королевством Эдмунда Мученика владеет набожный Бургред, чем оно достанется Альфреду. Альфреду Неблагодарному – так я его назову. Пришли моих секретарей. Я напишу письма всем троим, а еще моим братьям в Личфилде и Уорчестере. То, что Церковь утратила, она же и отвоюет.

– А придут ли они, господин? – спросил бейлиф. – Не побоятся вторгнуться в Уэссекс?

– Сейчас за Уэссекс решаю я. И на подходе силы бо́льшие, чем могут выставить Уэссекс или Мерсия. Все, что я предлагаю Бургреду и остальным, – возможность присоединиться к победителю еще до победы. И покарать за наглость язычников и рабов. Пусть они послужат печальным примером для прочих. – Епископ судорожно сжал кулаки. – Нет, я буду не полоть – выжигать каленым железом, как язву.

* * *

– Сибба! – шепнули в темной горнице, где спал, закутавшись в одеяла, десяток миссионеров. – По-моему, дело неладно.

Сибба молча подкрался к своему товарищу, который смотрел в крохотное незастекленное окошко. За ним под ярким лунным светом мирно почивала деревня Стэнфорд-ин-зе-Вейл, до которой они шли от Саттона десять миль и столько же прочли проповедей. Тучи, гонимые ветром, бросали тени на глинобитные хижины, окружавшие деревянный дом тана, где заночевали миссионеры Пути.

– Что ты увидел?

– Сверкнуло вроде.

– Не затушили костер?

– Вряд ли.

Не говоря ни слова, Сибба пересек комнатушку, которая выходила в срединный зал. Там должно было спать семейство тана и собственно тан Эльфстан, их хозяин, присягнувший королю Альфреду. Через несколько секунд Сибба вернулся.

– Все на месте. Я слышал, как дышат.

– Значит, они ни при чем. Но я все равно что-то видел. Смотри, опять!

Снаружи из тени в тень метнулась третья, приблизившись. В лунном свете сверкнул металл.

Сибба повернулся к спавшим:

– Ребята, подъем! Разбирайте оружие.

– Бежим? – спросил дозорный.

Сибба помотал головой:

– Они наверняка знают, сколько нас, и не напали бы, не будь уверены в победе. Это проще сделать снаружи, чем выковыривать нас отсюда. Нам придется первыми пересчитать им зубы.

Люди позади с кряхтеньем вставали, ощупью находили одежду, застегивали ремни. Один развязал сверток и начал извлекать странные металлические предметы. Другие выстроились перед ним в очередь, разобрав длинные паломничьи посохи, с которыми ходили открыто.

– Покрепче насаживайте, – буркнул человек со свертком, с трудом водружая алебарду на тщательно подогнанное древко.

– Шевелитесь, – поторопил Сибба. – Берти! Бери двоих и дуй к двери. Встаньте по бокам. А ты, Вилфи, давай к другой. Остальные при мне – посмотрим, где мы будем нужнее.

Лязг металла и общая суета разбудили тана Эльфстана. Он непонимающе уставился на гостей.

– Снаружи какие-то люди, – объяснил Сибба. – На друзей не похожи.

– Я тут ни при чем.

– Мы знаем. Послушай, господин, тебя-то они выпустят. Если выйдешь сейчас же.

Тан заколебался. Он кликнул жену и детей и, спешно одеваясь, о чем-то переговорил с ними.

– Дверь открыть можно?

Сибба огляделся. Его люди держали оружие наготове.

– Да.

Тан поднял тяжелый брус, запиравший главные двери, и толкнул обе створки. Едва он это сделал, как снаружи раздался дружный стон – почти вздох. Там было полно людей, готовых ворваться. Но теперь они поняли, что обнаружены.

– Выходят мои жена и дети! – гаркнул Эльфстан.

Детвора быстро проскользнула за порог, следом выскочила жена тана. Через несколько шагов она обернулась и неистово замахала ему рукой. Муж покачал головой:

– Они мои гости. – Затем голос повысился до крика – тан обращался к нападавшим: – Это гости – мои и короля Альфреда! Я не знаю, что вы за тати в нощи и зачем пожаловали в Уэссекс, но вас повесит королевский рив!

– В Уэссексе нет короля! – крикнули снаружи. – Мы служим его величеству Бургреду! Бургреду и Церкви! Твои гости – еретики и бродяги! Пришлые рабы! Мы наденем на них ошейники и выжжем клейма!

Лунный свет вдруг выхватил темные фигуры, отлепившиеся от домов и оград.

Они не стали мешкать. Проще было бы захватить врагов спящими, но им объяснили, с кем предстоит иметь дело – с вольноотпущенными рабами, низшими из низших. С людьми, которых не обучали боевому искусству; с отребьем, не предназначенным для войны. С теми, кого ни разу не жалил клинок над липовым щитом.

Десяток мерсийских воинов ворвался в темный проем главной залы. За ними, уже не таясь, затрубили в рог.

Двойные двери имели шесть футов в ширину, и места хватало, чтобы раскинул руки взрослый мужчина. С оружием на пороге уместились только двое. Два доблестных ратоборца вторглись одновременно, воздев щиты и бешено сверкая глазами.

Едва эти воины вперились во тьму, чтобы различить вражеские лица и раскроить их, как с обеих сторон свистнули алебарды – на уровне бедер, ниже щитов и кольчуг. Алебарда, имеющая топорное лезвие с одной стороны и пику с другой, была вдвое тяжелее обычного меча. Одна глубоко засела в бедре воина. Другая скользнула вверх по кости и закончила путь в области таза. Первый рухнул, фонтанируя кровью, и жить ему осталось считаные секунды; второй с воем дернулся и забился, пытаясь сняться с огромного лезвия.

Поверх упавших уже лезли новые. Их встретили пики, которые преодолели окованные железом щиты, пробили животы и отшвырнули нападавших в толпу их товарищей. Взлетев по шестифутовой дуге, топоры обрушились на ошеломленных воинов, забивая их, одетых в кольчуги, как беспомощную скотину.

Несколько мгновений казалось, что нападавшие сломают оборону сугубо числом и весом. Но в доме царила тьма, опасность была незримой, и у них сдали нервы. Мерсийцы попятились. Авангард отчаянно прикрывался щитами, пытаясь вытащить убитых и раненых.

– Пока все хорошо, – обронил один из идущих Путем.

– Они вернутся, – возразил Сибба.

Мерсийцы повторили атаку еще четыре раза, все больше выдыхаясь. Они разгадали тактику неприятеля и поняли, что у него за оружие, а потому старались уклониться от удара и прошмыгнуть внутрь до того, как враги повторно вскинут свои громоздкие алебарды. Норфолкские вольноотпущенники пользовались узостью прохода, стоя по двое у дверей и нанося удары с обеих сторон. Потери с обеих сторон постепенно росли. Светало.

– Они хотят прорубить стены, – сказал Эльфстан.

– Пусть, – ответил Сибба. – Им еще придется лезть внутрь. Это не так-то просто, пока у нас хватает людей прикрывать дыры.

Тем временем снаружи белокурый юнец свирепо взирал на окровавленного, обессиленного мерсийца. Альфгар прибыл вместе с отрядом полюбоваться на разгром воинов Пути. Доволен он не был.

– Проломиться не можете? – орал он. – Одолеть горстку рабов?

– Эта горстка рабов перебила немало опытных воинов. Восемь мертвы, десять ранены, и все тяжело. Я собираюсь сделать то, что следовало с самого начала.

Повернувшись к своим людям, мерсиец махнул рукой, веля бежать к неповрежденной стене со стороны щипца. Те поволокли за собой плетень. Его приставили и растоптали, превратив в кучу хвороста. Чиркнуло огниво, посыпались искры. Пламя взметнулось вверх.

– Мне нужны пленные, – сказал Альфгар.

– Может, и возьмем, – ответил мерсиец. – Теперь им придется выползти.

Когда в продувавшийся сквозняками зал начал просачиваться дым, Сибба и Эльфстан переглянулись. Уже изрядно рассвело, и им было видно друг друга.

– Если выйдешь, то можешь и уцелеть, – проговорил Сибба. – Тебя отдадут твоему королю. Ты же тан все-таки…

– Я сильно сомневаюсь, что у меня есть шансы.

– Что будем делать?

– Ждать, пока дышится. А когда дым загустеет вконец, выскочим, – может, в суматохе кто-нибудь и сбежит.

Дым и правда сгустился; за ним появились красные отсветы пламени, пожиравшего дерево. Эльфстан собрался оттащить раненого, но Сибба махнул ему, чтобы не трогал.

– Лучше задохнуться в дыму, чем сгореть заживо, – сказал он.

Один за другим, не в силах больше терпеть, алебардщики выбрались наружу и побежали по ветру, надеясь одолеть хотя бы несколько ярдов под дымовым прикрытием. Враги ликующе бросились наперерез, заставляя вольноотпущенников драться; иные набросились сзади с кинжалами и мечами, раздосадованные ночными потерями и горя желанием отомстить. Меньше всех повезло Сиббе, который выскочил последним. Два мерсийца успели сообразить, куда направится жертва, и натянули поперек тропинки веревку. Не успел он подняться или выхватить короткий нож, как его приперли коленом к земле, а крепкие руки прижали запястья.

Эльфстан, оставшийся в доме один, медленно выступил вперед. В отличие от других, он не бросился наутек под прикрытием дыма, а сделал три больших шага с воздетым щитом и обнаженным мечом. Мерсийцы, вбегавшие в дом, замешкались. Наконец-то они увидели себе подобного. Сервы и арендаторы Эльфстана следили с безопасного расстояния за своим господином, шагнувшим навстречу смерти.

Эльфстан издал рык, подзывая мерсийцев. Один отделился от группы и шагнул к нему, размахивая щитом и норовя ударить железным умбоном. Эльфстан, имевший многолетний опыт подобных дел, ловко отбил атаку собственным щитом и метнулся поочередно в обе стороны, выискивая изъяны в хватке, стойке и технике врага. Мрачный танец мечников, к которому танов готовили с малых лет, длился несколько минут. Затем мерсиец почувствовал, что уэссекский тан устал. Едва Эльфстан опустил щит, противник сделал ложный рубящий удар снизу и перевел его в неожиданный короткий выпад. Клинок вонзился ниже уха. Слабея и падая, Эльфстан нанес последний удар. Мерсиец пошатнулся и неверяще уставился на кровь, которая хлестнула из перерубленной бедренной артерии. Он тоже рухнул, отчаянно пытаясь зажать рану руками.

Жители Стэнфорд-ин-зе-Вейла дружно застонали. Эльфстан был суровым хозяином, и многие рабы испытали на себе тяжесть его кулака, а вольные – гнет его богатства. Но он был соседом. Он сражался с захватчиками.

– Славная смерть, – изрек со знанием дела мерсийский командир. – Он проиграл, но и своего убийцу, похоже, уволок на тот свет.

Альфгар издал возглас крайней досады и отвращения. За его спиной рабы прокатили отцовский походный экипаж. Сквозь брешь в частоколе показалась и повозка с чернорясым духовенством. В середине покачивалась, сверкала в лучах восходящего солнца позолоченная епископская патерица.

– По крайней мере, мы хоть кого-то взяли в плен, – сказал Альфгар.

* * *

– Двоих? – переспросил епископ Даниил, не веря ушам. – Вы убили девятерых и схватили двоих?

Никто не удосужился ему ответить.

– Нам нужно извлечь из этого наибольшую пользу, – сказал сыну Вульфгар. – Как поступишь с ними? Ты что-то говорил о наглядном примере.

Перед ними стояло двое вольноотпущенников, каждого держали два воина. Даниил шагнул вперед, схватился за шнурок, видневшийся на шее у пленника, и рванул. Он изучил предмет, который остался у него в руке, и сделал то же самое со вторым. Серебряный молот Тора и серебряный меч Тира. Даниил сунул их в кошель. «Отдам архиепископу, – подумал он. – Впрочем, нет. Кеолнот как флюгер, слишком ненадежен, ничем не лучше Вульфхера Йоркского».

Добыча отправится к папе Николаю. Авось при виде серебра тот сообразит, что английская Церковь больше не может позволить себе слабых архиепископов.

– Я поклялся выжечь заразу, – сказал Даниил. – И быть посему.

* * *

Через час илиец Вилфи стоял привязанный к столбу и со спутанными ногами, чтобы не брыкался. Хворост занялся весело, пламя лизнуло шерстяные штаны. Когда огонь коснулся кожи, Вилфи стал извиваться, но без толку, путы держали крепко, и он лишь в муке хватал воздух ртом. Мерсийские воины глазели на него, желая узнать, как вытерпит боль человек, родившийся в рабстве. Селяне наблюдали скорее со страхом. Многие уже видели казни, но даже самых злостных преступников, грабителей и убийц ждала простая петля. Медленное и жестокое умерщвление не числилось в обычаях англичан. Зато оно поощрялось Церковью.

– Дымом дыши! – вдруг крикнул Сибба. – Дыши дымом!

Вилфи сквозь боль услышал, пригнул голову и сделал несколько сильных вдохов. Мучители не решились подойти, и он повалился вперед в своих путах. Уже лишаясь чувств, на миг выпрямился и посмотрел в небо.

– Тир! – воззвал Вилфи. – Тир, помоги мне!

Дым окутал его как бы в ответ. Когда он рассеялся, Вилфи уже обмяк. Толпа зароптала.

– Хорош же пример, – бросил Вульфгар епископу. – Почему не спросишь у меня? Я объясню, как надо.

Когда ко второму столбу поволокли Сиббу, люди бросились по приказу Вульфгара в ближайший дом и вскоре вернулись, катя перед собой пивную бочку – вещь, которая имелась даже в самом захудалом хозяйстве. Они выбили днище, потом другое, и получился короткий прочный цилиндр. Владелец бочки молча уставился на свой летний эль, который хлынул в грязь.

– Я поразмыслил об этом, – сообщил Вульфгар. – А чем мне еще заниматься? Вам нужна тяга, как в печной трубе.

Бледного, сверкавшего глазами Сиббу привязали к столбу рядом с тем, у которого умер его товарищ. Когда пленника плотно обложили хворостом, к нему подступил Даниил.

– Отрекись от богов языческих, – предложил он. – Вернись ко Христу. Я лично исповедую тебя, отпущу грехи, и ты будешь милосердно заколот перед сожжением.

Сибба помотал головой.

– Отступник! – возопил епископ. – То, что ты испытаешь сейчас, будет только началом вечного горения! Помни об этом! – Он повернулся и погрозил селянам кулаком. – Вам всем предстоит вечно страдать от казней огненных! Ибо геенна уготована каждому, кто не во Христе! Не во Христе и не в Церкви, которая владеет ключами от рая и ада!

По приказу Вульфгара бочку надели на столб и продвинули вниз, обездвижив Сиббу. Затем высекли искры, подпалили хворост, раздули пламя. Его языки взметнулись, выжигая воздух, и свирепо набросились на туловище и лицо вольноотпущенника. Через несколько мгновений раздались вопли. Сибба кричал с каждой минутой все громче. По лицу человеческого обрубка, взиравшего из стоячего короба, расползалась улыбка.

– Он что-то говорит! – встрепенулся Даниил. – Хочет покаяться. Затушите огонь! Оттащите хворост!

Палачи взялись за грабли и кое-как отгребли сучья. Осторожно приблизившись, они обмотали руки тряпьем и сняли со столба дымящуюся бочку.

Под ней оказалась обугленная плоть; между обожженными губами на почерневшем лице белели зубы. Пламя высушило глазные яблоки Сиббы и глубоко проникло в легкие – он корчился, пытаясь сделать вдох, и все еще пребывал в сознании.

Он поднял лицо навстречу епископу, сообразив вопреки слепоте, что вновь очутился на открытом воздухе.

– Кайся же! – вскричал Даниил, чтобы слышали все. – Подай мне знак, любой, и я осеню тебя крестным знамением и отошлю твою душу без боли дожидаться Судного дня.

Он склонил голову в митре, чтобы различить слово, которое исторгнут сожженные уста.

Сибба дважды кашлянул и выхаркнул слизистую оболочку гортани епископу в лицо.

Даниил отпрянул, с отвращением стирая с расшитой сутаны черную грязь и непроизвольно содрогаясь.

– Наденьте бочонок! – воскликнул он. – Разведите костер. – Епископ сорвался на крик: – И пусть он призывает своих языческих богов, пока его не приберет дьявол!

Но Сибба больше не издал ни звука. Пока бесновался епископ, а Вульфгар с ухмылкой наблюдал за его истерикой; пока воины подводили огонь к телам, чтобы не рыть могилу, от толпы незаметно для всех, кроме безмолвных соседей, отделились двое, стоявшие сзади. Один был сыном сестры Эльфстана. На глазах у другого разрушили его дом, хотя сам он не участвовал в битве. Слух, прошедший по шайру, подсказал обоим, куда доставить известие о случившемся.

Глава 4

Лицо Шефа не дрогнуло ни на миг, пока гонец, шатавшийся от усталости после долгой езды, выкладывал ему новости: мерсийская армия вступила в Уэссекс, и никто не ведает, куда подевался король Альфред. Эмиссаров Пути беспощадно травили повсюду, где заставали. Церковь объявила анафему королю Альфреду и всем потворствующим Пути, лишила их любых прав, запретила оказывать помощь и привечать.

И всюду сожжения – или же, по приказу епископа Уинчестерского, распятия, если при казни не присутствует жуткий живой труп по имени Вульфгар. Схватили многих и многих: катапультистов и прочих помощников, ветеранов сражения с Иваром. Список все читался, ему не было видно конца, и Торвин потрясенно стенал, пусть даже схваченные и умерщвленные происходили из чужого народа, были чужой крови и только считаные недели назад перешли в его веру. Шеф же восседал на своем походном стуле, поглаживая большим пальцем свирепые лики на оселке.

«Он знал, – подумал Бранд, следя за Шефом и вспоминая вето, которое тот вдруг наложил на рьяное желание Торвина проповедовать самому. – Он знал: случится это или что-то подобное. Получается, он послал на заведомые муки и смерть своих соплеменников, англичан, которых сам же и поднял из грязи. В точности так же он поступил и с родным отцом. Я должен доподлинно знать, что он никогда не посмотрит на меня в той же задумчивой, оценивающей манере. Если я не понимал раньше, что он сын Одина, то понимаю теперь. И тем не менее не поступи он так, я бы оплакивал сейчас гибель Торвина, а не толпы нищих керлов».

Но вот запас ужасных новостей иссяк, и гонец умолк. Велев ему отъедаться и отдыхать, Шеф повернулся к своим доверенным советникам, которые расселись вокруг в залитом солнцем верхнем зале: Торвину и Бранду, ясновидцу Фарману и бывшему священнику Бонифацию, всегда державшему наготове бумагу и чернила.

– Вы слышали новости, – произнес он. – Что будем делать?

– А есть какие-то сомнения? – спросил Торвин. – Нас призвал союзник. А ныне Церковь грабит его и лишает прав. Мы должны немедленно выступить на помощь.

– Этого мало, – добавил Фарман. – Сейчас самое подходящее время закрепить перемены. У нас есть королевство, которое разделилось в себе. Подлинный король – хоть он и христианин – выступает за нас, за Путь. Часто ли бывало, чтобы христиане распространяли свою благую весть через обращение короля, который впоследствии обращал свой народ? С нами будут не только рабы, но и фримены, и половина танов. Сейчас мы сможем обуздать христиан не только в Норфолке, но и в большом королевстве.

Шеф насупился:

– А ты что скажешь, Бранд?

Тот повел могучими плечами:

– Мы обязаны отомстить за товарищей. Среди нас нет христиан – кроме тебя, святой отец. Но остальные не христиане, они не простят врагов. Я за поход.

– Но я здесь ярл. Решать мне.

Головы медленно склонились в знак согласия.

– Я думаю вот что. Послав миссионеров, мы разворошили осиное гнездо. И теперь нас жалят. Мы должны были это предвидеть.

«Ты-то предвидел», – подумал Бранд.

– А другое гнездо я разворошил, когда забрал церковные земли. За это нас пока не ужалили, но я жду. Предвижу. И вот мое слово: до того как ударить, мы должны увидеть, где находятся наши враги. Пусть они сами придут к нам.

– А наши товарищи будут лежать неотомщенными? – проворчал Бранд.

– Мы упустим случай создать королевство Пути! – воскликнул Фарман.

– А как быть с Альфредом, твоим союзником? – вопросил Торвин.

Шеф решил взять собеседников измором. Повторил свои доводы. Возразил по всем статьям. И убедил в конце концов выждать неделю до прихода очередных новостей.

– Я лишь надеюсь, – сказал в завершение Бранд, – что сладкая жизнь не размягчила тебя. Не ослабила всех нас. Лучше бы ты побольше был с войском и поменьше – с ослами в твоем судебном присутствии.

«По крайней мере, это хороший совет», – подумал Шеф.

Желая разрядить обстановку, он повернулся к отцу Бонифацию, который не участвовал в споре и ждал лишь распоряжения записать итог или оформить приказы.

– Святой отец, а не послал бы ты за вином? У нас пересохло в горле. Давайте помянем наших товарищей чем-нибудь получше эля.

Священник, так и носивший черную рясу, остановился по пути к двери:

– Нет у нас вина, лорд ярл. Ждали груз с Рейна, да тот не пришел. Уже четыре недели, как с юга не идут корабли, даже из Лондона. Я лучше откупорю бочонок отменнейшей медовухи. Может быть, ветер не попутный?

Бранд молча встал из-за стола, протопал к распахнутому окну и всмотрелся в облачный горизонт. «Чепуха! – подумал он. – В такую погоду я бы и в матушкином корыте проплыл от устья Рейна до Яра. Ветер ему не тот! Что-то неладно, но дело не в ветре».

* * *

На рассвете того же дня моряки с сотни застрявших торговых судов – одномачтовиков с палубой на половину длины корпуса, пузатых когов и французских, английских и фризских ладей – уныло откинули одеяла и уставились в небо над дюнкеркским портом, как делали уже больше месяца. Взглянуть, хороша ли погода. Понять, соизволят ли их хозяева тронуться в путь.

Они узрели зарево на востоке, которое уже осветило густые леса и европейские хутора, заставы и реки, дворцы-шлоссы и замки-кастели и земляные валы. Встававшее солнце озарило весь континент, где повсюду собирались войска, съезжались телеги с провиантом, а ординарцы вели запасных лошадей.

Когда свет упал на Английский канал – хотя в тогдашние времена его еще называли Франкским морем, – луч солнца коснулся высокого вымпела на каменном донжоне деревянного форта, охранявшего дюнкеркский порт. Начальник стражи увидел и кивнул. Трубач облизнул губы, прижал к ним мундштук металлического горна и вывел звучную трель. Ему немедленно ответили со стен, и обитатели крепости очнулись ото сна. Снаружи, в лагере, порту и вдоль дорог, которые уходили в поля, зашевелились воины. Они проверили снаряжение и, как запертые в гавани моряки, начали день с привычной мысли: отдаст ли приказ к выступлению их господин? Решится ли вторгнуться в Англию король Карл со своими конными рекрутами и теми войсками, что послали ему, убоявшись папы римского, набожные братья с племянниками?

А шкиперы в гавани глядели то на флюгеры, то на восточный и западный горизонты. Владелец кога под названием «Dieu Aide»[46], предназначенного не только для короля, но и для архиепископа Йоркского с самим папским легатом, пихнул локтем старшего помощника и указал на флаг, который ровно подрагивал на мачте. Оба знали, что через четыре часа начнется прилив. Их на какое-то время подхватит течение, а ветер дует в правую скулу и не стихает.

Успеет ли собраться и погрузиться пехота? Никто не хотел загадывать. Будь что будет. Но случая удобнее не представится, если только французский король Карл, по прозвищу Лысый, и впрямь вознамерился подчиниться указаниям его духовного повелителя папы, и объединить былые владения своего деда Карла Великого, и ради священной цели разорить богатую Англию.

Пока они наблюдали за флагом, в полумиле донжон опять огласился трубным гласом. Играли не зорю, а что-то другое. Затем юго-западный ветер донес приглушенный ликующий рев. Воины приветствовали решение. Не тратя слов, капитан «Dieu Aide» указал на подъемные стрелы и льняные стропы, топнул по крышкам трюмных люков. Открыть! Стрелы в сторону! Они понадобятся для лошадей. Для дестриэ – боевых скакунов Франкии!

* * *

Тот же ветер на той же заре задул навстречу сорока драккарам, которые двинулись вдоль английского побережья из Хамбера. Он бил чуть не в зубы драконам, не позволяя поднять паруса. Ивару Рагнарссону, стоявшему на носу первой ладьи, не было до этого дела. Его гребцы усердно работали веслами и могли продержаться так восемь часов, если понадобится. Они дружно ухали, погружая лопасти в волны, и выносили их плашмя с легкостью, которая дается многолетним трудом; затем, перебрасываясь словечком, окунали снова.

Избыточная нагрузка пришлась только на первую шестерку ладей. В каждой из них возле мачты было складировано полторы тонны мертвого груза: онагры Эркенберта – все, что успели изготовить в Минстере за выделенные Иваром недели. Тяжесть машин повергла Бескостного в неописуемую ярость, и он потребовал сделать их легче. Архидиакон-бенедиктинец ответил, что это невозможно: такими они были изображены у Вегеция. Более убедительным доводом стало то, что облегченные модели развалились бы после первых десяти выстрелов. Известно, что дикие ослы, в честь которых названы эти машины, лягаются; аналог этого действия – удар метательного плеча о поперечную балку. Без балки же камень не запустить с такой удивительной силой и скоростью, а если сделать перекладину легче, то она переломится даже с подложенным тюфяком.

Раздумья Ивара были пресечены звуками за спиной: кого-то бурно рвало. При каждом онагре состоял десяток рабов из Минстера, которыми командовал сам Эркенберт – вопреки своей воле и крайне раздосадованный тем, что его отлучили от ученых занятий в монастырской библиотеке. И вот один увалень не вынес изнурительной качки в Северном море и свесился за борт. Его выворачивало наизнанку. Он, разумеется, встал неудачно, и скудное содержимое его желудка летело на ближайших гребцов, которые осыпали его проклятиями и сбивались с ритма.

Ивар шагнул к нему, чтобы покончить с безобразием, и уже взялся за нож для потрошения туш, но опередил Хамаль – тот самый конюх, который спас его в проигранном сражении при Марче. Он схватил раба за загривок и дважды с силой ударил по голове, затем швырнул через банку к подветренному борту, чтобы спокойно проблевался там.

– Спустим с него вечером шкуру, – сказал Хамаль.

Ивар вперил в конюха немигающий взор, отлично поняв его поступок. Он решил отложить расправу, вернулся на нос и снова погрузился в размышления.

Хамаль перехватил взгляд одного из гребцов и жестом изобразил, будто вытер со лба пот. Ивар теперь убивал в среднем по человеку в день, главным образом никчемных рабов из Минстера. Если так пойдет дальше, к тому моменту, когда они сойдутся с врагом, обслуживать машины станет некому. Никто не знал, кто окажется следующей жертвой Ивара. Иногда его удавалось отвлечь соразмерным зверством.

«Пошли же нам, Тор, поскорее врагов, – подумал Хамаль. – Единственное, что охладит пыл Ивара, – это яйца и голова человека, который его победил, – Скьефа Сигвардссона. Иначе он перебьет все свое окружение. Вот почему братья отправили его одного. Со мной в роли няньки и приемным отцом Змеиного Глаза – для отчетов».

«Если враг не появится в ближайшее время, смоюсь при первом удобном случае, – решил Хамаль. – Ивар обязан мне жизнью. Но он слишком безумен, чтобы платить по счетам. И все же что-то подсказывает мне: если он толково направит свою ярость, здесь, в южных королевствах, давно созревших для жатвы, можно сказочно разбогатеть».

* * *

– Зараза, – ругнулся Озви, когда-то бывший рабом в илийской обители Святой Этельберты, а ныне возглавлявший расчет катапультистов в армии Норфолка и Пути.

Остальные согласно кивнули, задумчиво глядя на свое обожаемое, но не вполне надежное орудие. Это была одна из натяжных катапульт, колесная крутопульта. Она являлась предметом неимоверной гордости всего расчета. Неделями раньше ей дали имя «Выкоси поле» и неоднократно отполировали все деревянные части. Но все-таки этой штуки побаивались.

– Можно считать повороты зубчаток, – предложил Озви. – Тогда она не натянется слишком туго.

– А я прикладываюсь к веревкам ухом и слушаю, пока не запоют, как арфовы струны, – подхватил его товарищ.

– Но она все равно сломается, когда не ждешь, так всегда бывает. И пару наших угробит.

Десяток голов мрачно кивнул.

– Нам нужно дерево покрепче, – сказал Озви. – Для рычагов. С ними-то как раз беда.

– Может, веревкой обмотать?

– Нет, это будет не накрепко.

– Дома я был кузнецом, – нерешительно встрял самый что ни на есть новичок. – Если поставить железные скобы…

– Нет, эти брусья немного сгибаются, – уверенно возразил Озви. – Так нужно. Железо будет мешать.

– Это смотря какое железо. Если нагреть еще и еще да правильно отбить, то железо превратится, как называл мой хозяин, в сталь. А сталь-то как раз и гнется чуток, но она не мягкая, как дрянное железо, а будто пружинит. И если вставить в рычаги по такой полоске, она будет гнуться вместе с деревом и не даст рычагу разлететься, когда дерево треснет.

Все замолчали, обдумывая услышанное.

– А как насчет ярла? – спросил кто-то.

– Да, как насчет ярла? – подхватил другой голос за их полукругом.

Шеф, по совету Бранда обходивший лагерь, обратил внимание на группу увлеченных людей и незаметно подкрался, чтобы послушать их речи.

Ужас и паника. Катапультисты быстро перестроились так, чтобы новенький остался в середке и встретил непредсказуемое лицом к лицу.

– Гм… есть у нас такой Удд, ему пришла в голову мысль, – доложил Озви, снимая с себя ответственность.

– Так давайте послушаем.

Новичок принялся расписывать выделку мягкой стали – сначала с запинкой, но затем увлекся и набрался уверенности. Шеф молча изучал его. Ничтожный мозгляк, который был даже мельче остальных, со слабыми глазами и сутулый. Любой из викингов Бранда мгновенно отказался бы от такого, посчитав его бесполезным для войска и недостойным прокорма даже на чистке отхожих мест. Но он что-то знал. Было ли его знание новым? Или же старым – о вещах, давно известных многим кузнецам, которые занимались ими в подходящих условиях, но могли передать свой опыт лишь подмастерьям?

– Значит, эта сталь гнется, – сказал Шеф. – И распрямляется? Не как мой меч, а выкованная из цельного куска? И вся целиком пружинит?

Он вынул из ножен прекрасный балтийский меч, подарок Бранда. Тот был похож на его собственное самодельное оружие из мягкого железа и прочной стали, которое давным-давно кануло в неизвестность.

Человечек по имени Удд уверенно кивнул.

– Ладно. – Шеф немного подумал. – Озви, скажи начальнику лагеря, что твоя команда освобождается от всех работ. Удд, пойдешь с утра в кузницу Торвина. Возьми людей, сколько тебе понадобится, и начинай ковать свои пластины. Забей пару первых в «Выкоси поле» и посмотри, помогут ли. Если да, поставишь и на остальные машины. И вот еще что, Удд. Я хочу взглянуть на твой новый металл. Сделай несколько пластин отдельно, для меня.

Шеф пошел прочь под звуки рогов, велящих тушить костры и выставлять ночные дозоры. «Что-то в этом есть, – думал он. – Что-то полезное».

А он нуждался в каком-нибудь новшестве, ибо, несмотря на возродившуюся уверенность Торвина и его друзей, знал, что их уничтожат, если они будут попросту повторять то, что уже делали раньше. Враг учится на своих ошибках. А враги у Пути повсюду, на юге и севере, в Церкви и среди язычников. Епископ Даниил. Ивар. Вульфгар и Альфгар. Король Бургред. Они не будут сидеть сложа руки и дожидаться нового поражения.

Он не знал, что это будет за новшество, но понимал: оно должно быть непредсказуемым. Непредсказуемость ответа играет решающую роль.

* * *

На сей раз сон принес чуть ли не облегчение. Шеф испытывал множество трудностей и был связан ими по рукам и ногам. Он не видел просвета. Он был бы рад содействию высшей силы. Он не думал, что его направляет Один в обличье Бёльверка, злодея, как бы ни уговаривал Торвин принять амулет-копье, которое считалось знаком Одина. Но кто еще стал бы помогать Шефу? Тот подумал, что носил бы амулет Одина, если бы знал наверняка.

* * *

В своем сновидении он вдруг обнаружил, что смотрит с неимоверной высоты на огромную доску, которая проступила четко, когда прояснился взор. На шахматную доску с фигурами. А игроками были могучие существа, которых он уже видел: здесь боги Асгарда играли, по словам Торвина, в шахматы на своей священной доске с золотыми и серебряными клетками.

Вот только игроков было не двое, а больше. Вокруг доски собрались такие исполины, что Шеф не мог охватить их взглядом сразу всех и словно взирал на горный кряж, но одного игрока все же видел. Это не был Тор – раскрасневшийся великан, похожий на Бранда и знакомый по прошлым странствиям; это не был и Один с лезвием топора вместо лица и голосом, похожим на треск при разломе ледника. Этот был тщедушнее и шустрее, с неправильно посаженными глазами. Он сделал ход, и на его лице отразилось великое торжество. Возможно, это был Локи Пройдоха. Локи, чей костер всегда горел в священном круге, но чьи последователи были неизвестны.

Нет, решил Шеф. Может быть, этот бог и коварен, но он не похож на Локи. Как и на Ивара. Когда зрение обострилось, Шеф сообразил, что уже встречался с этим богом. Это тот самый бог, который смотрел на него, как будто выбирал жеребца. И выражение лица тоже выдавало владельца неизменно веселого голоса, которым дважды предупредили Шефа. «Мой хранитель, – подумал Шеф. – Я не знаю имени этого бога. И каковы его атрибуты, чего он хочет? Какой у него знак?»

Внезапно Шеф понял, что перед ним не доска, а маппа. Не маппамунди, карта мира, но карта Англии. Он напряженно подался вперед, чтобы всмотреться, теперь уверенный вполне, что боги знают местонахождение и намерения его недругов. Одновременно Шеф осознал, что сам он обретается на каминной полке, как мышь в королевских покоях. И в точности как мышь, он видел, но не постигал. Великаны переставляли фигуры и смеялись громовым смехом, а он не усматривал в этом никакого смысла. И все-таки не сомневался: он доставлен сюда, чтобы увидеть и понять.

Ликующее лицо повернулось к нему. Шеф оцепенел, не зная, отпрянуть или застыть. Но обладатель лица ведал о его присутствии. Игрок приподнял фигуру повыше, чтобы соглядатай рассмотрел; другие боги остались занятыми игрой.

Шеф понял, что это та самая фигура, которую ему придется взять.

Что там такое? Он наконец различил: королева. Ферзь. С лицом…

Неизвестное божество глянуло вниз и махнуло рукой, отпуская. Шеф, будто захваченный смерчем, унесся прочь – назад к своему лагерю, ложу и одеялам. Упав же навзничь, он моментально понял, чье было у королевы лицо.

* * *

Шеф резко сел, задыхаясь. «Годива, – подумал он медленно, с колотящимся сердцем. – Должно быть, это видение послано моим собственным желанием. Как может девушка повлиять на расстановку сил?»

За покоями Шефа царил кавардак. Били копытами лошади, приближался топот сапог, летели крики его лучников-танов. Надев котту, Шеф заблаговременно распахнул дверь.

Перед ним выросла знакомая фигура. Молодой Альфред – по-прежнему увенчанный золотым обручем; с таким же, как раньше, свежим лицом и полный деятельного пыла, но с необычно мрачным взглядом.

– Я отдал тебе этот шайр, – заявил он без предисловий. – Теперь мне кажется, что надо было вверить его твоему недругу Альфгару. Альфгару и его калеке-отцу. Ибо эти двое с епископами-предателями и моим зятем, королем Бургредом, выжили меня из моего королевства!

На лице Альфреда вдруг появились усталость и отчаяние.

– Я пришел как проситель. Меня вытеснили из Уэссекса, и мне некогда созывать верных танов. Мерсийская армия наступает на пятки. Я спас тебя. А ты меня спасешь?

Собираясь с мыслями для ответа, Шеф снова услыхал топот, донесшийся из-за кольца факелов. Гонец был слишком взбудоражен, чтобы думать об этикете. Он появился в дверях и при виде Шефа сразу выложил тревожные новости:

– Маяки, лорд ярл! Маяки сигналят, что приближается флот! Не меньше сорока кораблей. Дозорные говорят, что это может быть только Ивар!

Лицо короля Альфреда исказилось от ужаса, и Шеф ощутил непривычный внутренний холод. Надо было решать.

С одной стороны Альфгар, с другой – Ивар. «Что у них общего? Я увел женщину у одного. Другой отнял ту же женщину у меня. По крайней мере, теперь я уверен, что этот сон послан мне богом, кем бы он ни был. Годива – главная в этой истории. Кто-то подсказывает ею воспользоваться».

Глава 5

Еще только сделавшись ярлом, Шеф открыл, что новости, какими бы ни казались на первый взгляд, не бывают ни полностью светлыми, ни целиком скверными. И это правило вновь подтвердилось. Маяки служили добрым подспорьем, сигнализируя об опасности, о продвижении врага и даже, если постараться, о его численности. Правда, они умалчивали о расстоянии. Цепочка маяков брала начало в далеком Линкольншире. Это могло означать только одно: Ивар – если это Ивар – вышел из Хамбера против убийственного ветра, на что не замедлил указать Бранд. Викинги плыли дня три, а то и дольше.

Что же касалось короля Бургреда с Альфгаром и Вульфгаром в поводу, то Альфред не сомневался в его намерении полностью уничтожить страну Пути – не больше и не меньше, – а всю остальную Англию к югу от Хамбера подчинить себе и епископам. Но Альфред был юн и мчался во весь опор, а сопровождал его лишь один телохранитель. Бургред же славился пышностью станового убранства, которое перевозили при помощи многих воловьих упряжек. Для него путь в сорок миль занимал четыре дня.

Враги могли ударить крепко, но не внезапно.

В любом случае разницы не было бы никакой. Занимаясь делами срочными, Шеф думал лишь о том, что должен совершить, и о тех людях, к которым он мог обратиться за помощью. Ответ был только один. Едва Шеф избавился от членов совета, разослав их со всевозможными заданиями, он проскользнул в ворота своего бурга, отказал обеспокоенным стражам, которые пожелали сопровождать его, и как мог скрытно двинулся по шумным улочкам.

Хунд, как он и рассчитывал, был занят в своей палатке – пользовал женщину, чей очевидный ужас при виде ярла изобличил ее неспокойную совесть: она была либо ведьмой, либо гулящей. Хунд обходился с ней почтительно, как с тановой женой. И только когда она ушла, лекарь сел рядом с другом, храня, как обычно, молчание.

– Однажды мы уже спасли Годиву, – произнес Шеф. – Я собираюсь сделать это снова. Кроме тебя, довериться некому. Поможешь?

Замявшись, Хунд кивнул:

– Шеф, я помогу тебе всегда, только скажи. Но мне придется спросить: почему сейчас? Ты мог вызволить Годиву когда угодно, мы несколько месяцев прожили без особых забот.

Шеф вновь холодно задал себе вопрос, насколько он свободен в своих откровениях. Он уже знал, зачем ему понадобилась Годива: в качестве наживки. Ничто не разъярит Альфгара сильнее, чем весть о том, что Шеф выкрал ее. Если же Шеф преподнесет это как оскорбление со стороны идущих Путем, то втянутся и союзники Альфгара. Он хотел, чтобы враги погнались за Годивой и попались, как огромная рыбина, прямо к Ивару на крючок. Ведь и Ивар взбеленится, когда ему напомнят о женщине, которой он лишился, и мужчине, который ее увел.

Но Шеф не отважился признаться в этом даже Хунду, своему другу детства. Ведь Хунд дружил и с Годивой.

Шеф изобразил тревогу и замешательство.

– Ты прав, – ответил он, – надо было заняться этим раньше. Но именно сейчас я вдруг испугался за нее.

Хунд пристально посмотрел на товарища.

– Ладно, – сказал он. – Осмелюсь предположить, что у тебя есть веская причина поступать так, а не иначе. Как же мы это сделаем?

– Я выйду, когда стемнеет. Встретимся на том месте, где испытывали катапульты. А днем собери полдюжины человек. Но учти: они не должны быть норманнами. Возьми англичан, вольноотпущенников. И пусть они выглядят как вольноотпущенники, понимаешь? Вроде тебя. – Шеф имел в виду людей малорослых и недокормленных. – Вели им взять коней и продовольствия на неделю, но одеться похуже – не в ту одежду, которую мы им выдали. И есть еще одно дело, Хунд, для которого ты мне и понадобился. Меня, одноглазого, слишком легко узнать. – Шеф не добавил: «Такого, каким меня сделал ты». – Когда мы отправились в лагерь Рагнарссонов, это было не важно. Теперь же, если я сунусь к единоутробному брату и отчиму, мне понадобится маскировка. Слушай, что я решил…

Шеф изложил свой замысел. Хунд время от времени встревал с замечаниями и советами. Наконец маленький лекарь медленно спрятал яблоко Идун и оправил котту так, чтобы амулета не было видно.

– Мы справимся, если боги помогут, – произнес он. – Ты подумал, какие пойдут разговоры о твоем исчезновении, когда проснется лагерь?

«Люди решат, что я бросил их на произвол судьбы, – понял Шеф. – Оставлю письмо – пусть считают, что я ушел ради женщины. Но это не будет чистой правдой».

Он ощутил за поясом тяжесть оселка старого короля.

«Удивительно, – подумал Шеф. – Когда я шел в лагерь Ивара, моей единственной мыслью было спасти Годиву, забрать ее с собой и зажить припеваючи. Сейчас я собираюсь сделать то же самое. Но на сей раз… на сей раз я делаю это не ради нее. И даже не ради себя. Я делаю это, потому что так надо. Вот в чем ответ. А мы с ней только части ответа.

Мы похожи на маленькие шестерни, которые натягивают тетиву катапульты. Они не могут сказать, что больше не желают вращаться, – не можем и мы».

Он вспомнил странную притчу Торвина о мельнице Фроди, девах-великаншах и короле, который не давал им передышки. «Я с радостью позволил бы им отдохнуть, – сказал он себе. – И всем остальным, кто угодил в эти военные жернова. Но я не знаю, как отпустить их на волю. И как самому освободиться, тоже не знаю».

«Свободен я был только трэллом», – подумал Шеф.

* * *

Годива вышла из женских покоев с тыла огромного шатра короля Бургреда и стала крадучись пробираться вдоль длинного строя временно пустовавших столов. Спроси ее кто, она сослалась бы на поручение Альфгара: дескать, иду к королевскому пивовару сказать, чтобы откупорил еще несколько бочонков. В действительности она хотела выбраться из душного женского жилища, пока ее сердце не разорвалось от горя и страха.

Она уже не была прежней красавицей. Знала, что другие женщины судачат об этом, и гадают, что с ней случилось, и злобно радуются упадку фаворитки. Альфгар бил ее с каждой неделей все яростнее, хлестал березовыми розгами по голому телу в кровь. Такие дела не скроешь. Толика звуков просачивалась даже через стены деревянного дворца в Тамворте, стольном городе Бургреда. А в королевских шатрах, где она жила в летние месяцы военной кампании…

Слышали многие, однако никто не спешил на помощь. В часы, следовавшие за поркой, мужчины прятали улыбки, а женщины говорили кротко и умиротворяюще. Все они думали, что так уж устроен мир, но это не мешало им обсуждать неспособность Годивы ублажить супруга.

Никто из них – кроме Вульфгара, которому это сделалось безразлично, – не ведал меры отчаяния и гнева, охватывавших ее всякий раз, когда она думала о грехе, который они с Альфгаром совершали на пару, опускаясь на брачное ложе, – грехе кровосмесительства, неизбежно губившем их души и тела. Никто не знал, что она считала себя и убийцей. Дважды за зиму Годива ощутила жизнь, которая зародилась в ее утробе, но, слава Господу, так и не развилась. Почувствуй она обратное, ей бы хватило сил удалиться в лес, отыскать там собачью ртуть – пролесник многолетний, которым изгоняли плод, – и выпить горькую отраву, уничтожив в себе дитя позора.

Но даже не это иссушило и состарило ее лицо, не это согнуло ей спину и заставило ноги по-старушечьи шаркать. Виной была память о наслаждении, которое ей довелось испытать. Жаркое утро в лесу, листва над головой, теплая кожа в ее руках – ощущение воли и свободы.

Это продлилось час. Воспоминание о нем затмило всю остальную молодость. Каким же чужим показался любимый, когда они встретились вновь! Одноглазый, свирепый, обремененный страданием… В тот миг, когда он вернул ее…

Годива потупилась и чуть не бегом устремилась через расчищенную площадку за шатром, наводненную личной охраной Бургреда, его придворной гвардией и сотней воевод и посыльных мерсийской армии, которая по королевскому приказу вяло наступала на Норфолк. Юбки Годивы прошуршали позади праздной компании, внимавшей слепому менестрелю и его слуге. Она, не вдумываясь особо, узнала балладу о Зигмунде, Победителе Дракона, которую слышала раньше при отцовском дворе.

Шеф наблюдал за ней со странным холодом в груди. То, что она находилась в лагере, с мужем вместе, было хорошо. То, что он стоял в шести футах, а она его не узнала, было и вовсе славно. Плохо же то, что она выглядит измученной и больной. А еще хуже его собственное спокойствие: сердце, вопреки ожиданиям, не сжалось, как случалось всякий раз с того дня, когда он увидел в ней женщину. Шеф чего-то лишился. Не глаза – какой-то частицы души.

Шеф отогнал эти мысли, допел песню, и Хунд, его помощник, выскочил с сумой в руках. Воины, которые пребывали в хорошем расположении духа, начали толкать его по кругу. В суму полетела нехитрая снедь: краюха хлеба, кусок черствого сыра да половина яблока – то немногое, что имелось у них при себе. Такая работа, конечно, никуда не годилась. Разумные гастролеры дождались бы вечера, явились к господину и попросили разрешения потешить общество. Тогда, может статься, они получили бы приличный ужин и ночлег, а то и скромную сумму денег или завтрак в дорогу.

Но такая бестолковость соответствовала наружности бродячих артистов. Шеф понимал, что нипочем не сошел бы за настоящего менестреля. Он предпочел прикинуться отребьем, порождением войны, какого было полно во всей Англии: младшим сыном в семье, который был искалечен в битве и отвергнут родней и ныне пытается кормиться песнями о воинской славе. Стараниями Хунда его тело превратилось в книгу, понятную для всех с первого взгляда. Сначала друг искусно нарисовал ужасный шрам, который протянулся через все лицо Шефа, – след топора или меча, угодившего поперек глаз. Затем забинтовал этот шрам грязным тряпьем, которым пользовались английские лекари, оставив видными только края раны, как намек на то, что скрывалось под повязкой. После этого Хунд подложил под широкие портки планки и примотал их так, что Шефу стало не согнуть колени; под конец же, сделав страдание неимоверным, приторочил к спине железный прут, дабы исключить всякое свободное движение.

– Ты зазевался, – объяснил он. – Викинг ударил тебя по лицу. Падая вперед, ты заработал по хребту топором или боевым молотом. Теперь у тебя костыли, и только так ты волочишь ноги. Вот что с тобой случилось.

Но никто не удосужился вызнать у Шефа его историю. Для опытного воина все было очевидно. Другой причиной, по которой мерсийцы не стали расспрашивать калеку и его убогого подручного, был страх. Каждый воин знал, что и ему грозит подобная участь. Короли и лендлорды содержали иных увечных в знак собственной душевной щедрости или исходя из родственных чувств. Но в целом воюющая страна не могла позволить себе такую роскошь, как милосердие и заботу о сирых и убогих.

Слушатели разошлись по своим делам. Хунд вытряхнул содержимое сумы, передал половину заработка Шефу и присел на корточки рядом. Опустив головы, они принялись за еду. Их голод был неподдельным. Они уже двое суток продвигались к центру лагеря Бургреда, одолевая по десять миль в день. Шеф восседал кулем на краденом осле; питались они лишь тем, что удавалось промыслить; спали одетыми в холодной росе.

– Видел ее? – буркнул Шеф.

– Подам ей знак, когда пойдет обратно, – ответил Хунд.

Больше они не сказали ни слова. Понимали, что наступил самый опасный момент.

И вот у Годивы вышло всякое время. Она знала, что у приставленной к ней старухи возникнут подозрения и опасения. Альфгар предупредил: если его потаскуха-жена заведет полюбовника, то он продаст нерадивую надсмотрщицу на невольничьем рынке в Бристоле, где по дешевке отовариваются валлийские вожди.

Годива пошла назад через людный двор. Менестрель и мальчишка еще не ушли. Бедняги. Слепец и недокормок. На таких не польстились бы даже валлийцы. Сколько они протянут? Может быть, до зимы. Глядишь, еще ее переживут.

Менестрель носил бурый нищенский капюшон от мороси, которая превращала пыль в грязь. А может быть, он спрятался от жестоких взглядов, так как закрыл ладонями и лицо. Когда Годива поравнялась с обоими, прислужник подался вперед и бросил что-то ей под ноги. Она машинально нагнулась.

Это было золото. Крошечная золотая арфа – заколка для детского платья. Хоть и маленькая, она стоила годичного пропитания для двоих. Откуда у бродячего попрошайки такая вещь? К ней была примотана нитка, а на той…

Сноп. Всего несколько колосков, но связанных так, что ошибиться нельзя. И если арфа означала менестреля, то сноп…

Она торопливо повернулась к слепцу. Тот отнял от лица руки с повязкой и вперил в нее взгляд единственного глаза. Затем медленно, сурово мигнул. Вновь уронив лицо в ладони, Шеф тихо, но отчетливо произнес:

– В нужнике. В полночь.

– Но его стерегут, – возразила Годива. – И Альфгар рядом…

Хунд протянул ей суму, как бы прося милостыню, и украдкой сунул в руку пузырек.

– Выльешь в эль, – шепнул он. – Любой, кто выпьет, уснет.

Годива резко отпрянула. Хунд, словно натолкнувшись на отказ, обмяк; менестрель стоял опустив голову, как будто слишком отчаялся, чтобы возвысить взор. Годива увидела в нескольких ярдах старую Польгу, которая ковыляла с упреками наготове. Она отвернулась, превозмогая острое желание броситься к старухе и обнять ее, как юная дева, которая не ведает страха. Но шерстяное платье присохло к ссадинам на ляжках, и она стесненно зашаркала прочь.

* * *

Шеф не думал, что заснет перед самым похищением, но его неодолимо сморило. «Слишком сильно для естественного сна», – с тревогой успел подумать он.

Когда Шеф уснул, заговорил голос. Не тот знакомый и веселый, который был у его неизвестного заступника, а холодный голос Одина – Покровителя Битв, Предателя Воинов; бога, который принимал жертвы, отправленные на Берег Мертвых.

* * *

– Берегись, человечишко, – сказал голос. – Вы с отцом вольны действовать, но не забывайте платить мне дань. Я покажу, что бывает с теми, кто этого не делает.

Шеф обнаружил себя сидящим на самой границе светового круга, спиной к непроглядной тьме. В круге пел арфист. Он выступал перед седым старцем с крючковатым носом и суровым, грозным лицом, похожим на лик с оселка. Но Шеф знал, что музыка предназначается женщине, приткнувшейся в ногах у отца. Звучала любовная баллада – песня южных краев о красавице, которая слушала в саду соловья и тосковала по возлюбленному. Лицо старого короля блаженно расслабилось, и веки прикрылись; он воспоминал свою молодость и ту счастливую пору, когда ухаживал за ныне покойной женой. Арфист же, ни разу не сбившись, положил подле юбки женщины рунакефли – рунную палочку, послание от любимого. Шеф знал, что сам он и был ее возлюбленным, а звали его Хеоден. Арфист же был Хеорренда – несравненный певец, направленный его господином выкрасть женщину по имени Хильд у ее ревнивого отца, Хагены Беспощадного.

Другие времена, другая сцена. На берегу выстроились два войска, и неспокойное море катило волны, трепавшие бурые водоросли. Двое вышли навстречу друг другу из сомкнутых рядов. Шеф знал, что на сей раз Хеоден явился предложить выкуп за украденную невесту, чего не сделал бы, не настигни его воины Хагены. Он показал мешки с золотом и драгоценные самоцветы. Но речь стал держать другой человек, старик. Шеф знал, что тот отвергает предложение, ибо он обнажил свой меч Дайнслаф, который выковали гномы; его нельзя убрать в ножны, пока не отнимет жизнь. Старик говорил, что оскорбление слишком велико и смыть его можно только кровью Хеодена.

Шеф ощутил нажим. Что-то давило на него извне. Он должен был досмотреть последнюю сцену. Сквозь рваные тучи светила луна. Поле боя было усеяно трупами – щиты расколоты, сердца пронзены. Хеоден и Хагена упокоились в смертельных объятиях. Но один человек был жив, он двигался. Это была Хильд, лишившаяся и мужа-похитителя, и отца. Она ходила меж трупов и пела песнь – гальдорлеот, которой ее научила нянька-финка. И мертвые дрогнули. Поднялись на ноги. Уставились друг на дружку в лунном свете. Подобрали оружие и продолжили бой. Хильд взвыла от ярости и досады при виде того, как отец и возлюбленный, не обращая ни малейшего внимания на нее, принялись крошить разломленные щиты. Шеф понял, что этот бой на побережье далекого оркнейского острова Хой продлится до Судного дня. То была Вечная Битва.

* * *

Нажим усиливался, пока Шеф не очнулся в испуге. Хунд давил большим пальцем ему под левое ухо, чтобы разбудить и не наделать при этом шума. Ночь была тиха и нарушалась только ворочанием и храпом сотен воинов, спавших в шатрах и палатках армии Бургреда.

Со своих мест поднялось шестеро вольноотпущенных рабов под началом Квикки, волынщика из Кроуленда. Они бесшумно подошли к телеге, стоявшей в нескольких ярдах, взялись за оглобли и сдвинули ее с места. Несмазанные колеса оглушительно заскрипели в ночи, вызвав всеобщее недовольство. Вольноотпущенники оставили его без внимания и упрямо продолжили путь. Шеф следовал в тридцати шагах, уже без планок, но по-прежнему на костылях. Хунд постоял, наблюдая, после чего скользнул прочь в лунном свете, направляясь к границе лагеря и приготовленным лошадям.

Телега скрипела, катя к шатру, и ей наперерез вышел стражник из танов Бургреда. Шеф услыхал его грубый окрик и глухой звук, с которым древко копья ударило по плечу какого-то бедолагу. Жалобные возгласы, увещевания. Тан подступил ближе, желая выяснить, чем занимаются эти люди; учуяв же вонь, распространявшуюся от телеги, он отшатнулся, стараясь совладать с тошнотой и разгоняя воздух ладонью. Шеф бросил костыли, прокрался сзади и шагнул в паутину расчалок шатра. Оттуда ему было видно, как тан отгонял свору Квикки, а тот заискивал, но твердо придерживался заученной роли:

– Велено ж вычистить нужники, покуда ночь! Хозяин сказал, что нечего ворочать дерьмо, когда белый день! И чтобы благородных дам не смущать. Мы же не по своей воле, господин хороший, нам бы поспать, да вот приходится исполнять. Хозяин же сказал, что, ежели не сделаем до утра, он с меня шкуру спустит…

Раб канючил весьма убедительно. При этом он продолжал толкать тележку, стараясь, чтобы застарелая вонь людских экскрементов двадцатилетней выдержки ударила тану в ноздри. Тан сдался и ушел, так и маша перед собой рукою.

«Трудненько же будет поэтам сложить об этом сагу», – подумал Шеф. Ни один бард еще не описал героя, подобного Квикке, однако без его помощи ничего бы не вышло. Между рабами, фрименами и воинами существовала разница, она отражалась и на походке, и на речи. Тан ни на миг не усомнился в том, что Квикка – раб на побегушках. Разве вражеский воин может быть таким недомерком?

Отряд достиг женского нужника, который находился в задней части огромного шатра, занявшего четверть акра. Перед ним высился неизменный часовой, один из личных гвардейцев Бургреда – шести футов ростом и в полном боевом снаряжении, от шлема до подбитых сапог. Шеф напряженно следил за ним, хоронясь в тени. Он понимал, что наступил решающий момент. Квикка перекрыл часовому обзор, насколько сумел, но в темноте могло найтись и другое недремлющее око.

Компания золотарей окружила дозорного, смыкаясь вокруг почтительно, но и решительно, дергая его за рукав в попытке объясниться. Сгребая ткань, ловя за руку, утягивая вниз, тогда как худая кисть уже впилась в горло. Молниеносный бросок, сдавленный стон. Затем в лунном свете брызнула черная кровь: это Квикка рассек сосуды с трахеей острейшим ножом и единым ударом довел лезвие до ключицы.

Когда часовой начал падать, шесть пар рук подхватило его и зашвырнуло в телегу. Шеф подоспел и забрал шлем, щит и копье. В следующий миг он уже стоял в лунном луче и нетерпеливо махал телеге, чтобы проезжала. Теперь любому бдительному оку предстала бы обычная картина: вооруженный верзила гонит прочь ватагу малорослых трудяг. Когда отряд Квикки распахнул дверь и плотно обступил вход со всеми своими ведрами и лопатами, Шеф на мгновение стал полностью виден. Затем он шагнул в тень, как бы желая следить за рабами с меньшего расстояния.

В следующий миг он очутился за дверью. И Годива, одетая в рубаху на голое тело, упала к нему в объятия.

– Я не сумела забрать одежду, – прошептала она. – Альфгар запирает ее каждую ночь. И он… он выпил зелье. Но Вульфгар ночует с нами, и эля он не пил, потому что день постный. Он видел, как я ушла. Если не вернусь, поднимет крик.

«Ну и хорошо, – подумал Шеф, который оставался в холодном рассудке, хоть и обнимал теплое тело. – Теперь все, что я задумал, покажется ей естественным. Тем меньше придется объяснять. Может быть, она так и не узнает, что я пришел не за ней».

Позади напирала ватага Квикки, продолжая прикидываться золотарями, которые работают тихо, но не таясь.

– Я иду в опочивальню, – шепнул им Шеф. – Госпожа проведет. Если забьют тревогу, то сразу бегите.

Едва они шагнули в неосвещенный проход между спаленками самых верных придворных Бургреда, где Годива приобрела уверенность человека, ходившего этой дорогой не раз и не два, Шеф уловил голос Квикки.

– Ну что же! Раз уж мы здесь, то почему бы не сделать дело? Что такое несколько ведер дерьма для поденной работы?

Годива задержалась возле опущенного холщового полога и показала на него, шепнув почти беззвучно:

– Вульфгар. Слева. Уже много ночей спит с нами, а я его переворачиваю. Он в своем коробе.

«У меня нет кляпа, – подумал Шеф. – Я понадеялся, что он заснет».

Он молча схватил Годиву за подол и начал стягивать с нее рубаху. Годива с машинальной застенчивостью вцепилась в ткань, но потом уступила и позволила себя раздеть. «Впервые в жизни, – пронеслось в голове у Шефа. – Я и представить не мог, что сделаю это без удовольствия. Но Вульфгар растеряется, если она войдет обнаженной. Я выгадаю лишнее мгновение».

Он толкнул ее в голую спину, уловил болезненную судорогу и ощутил знакомую кровяную корку. Его охватила ярость, он гневался на Альфгара и на себя. Почему же за все эти долгие месяцы он ни разу не подумал о том, что ей приходится терпеть?

Сквозь холстину проникал лунный свет, и было видно, как обнаженная Годива пересекла комнату и подошла к ложу, на котором спал ее муж, упившийся сонным зельем. Слева, из невысокого ящика с подушками, донесся злобный и удивленный возглас. В следующий миг Шеф встал рядом и с высоты заглянул в лицо своего приемного отца. Он уловил в глазах узнавание; увидел, как приоткрылся в ужасе рот. И крепко забил ему в зубы окровавленную материю.

Вульфгар тотчас задергался и стал извиваться, как огромная змея. Не имея рук и ног, он тем не менее отчаянно сопротивлялся брюшными и спинными мускулами, стараясь вывалиться из короба и покатиться по полу. «Слишком много шума, – подумал Шеф. – Того и гляди проснутся и вмешаются знатные пары, которые спят в соседних холщовых конурках».

А может, они и не сунутся. Даже нобли выучились притворяться глухими, заслышав звуки любви. И звуки расправы. Шеф подумал сперва об израненной спине Годивы, потом о своей и поборол секундное отвращение. Коленом в брюхо. Тряпье – поглубже в глотку. И завязать узлом – сначала на затылке, а после спереди. Тут подоспела Годива, по-прежнему обнаженная, и протянула сыромятные ремни, которыми люди Альфгара крепили свой скарб, когда навьючивали мулов. Ими быстро обмотали спальный короб, не связывая самого Вульфгара, только лишая его возможности выкатиться наружу.

Когда дело было сделано, Шеф дал Годиве знак, чтобы взялась за другой конец короба. Они осторожно сняли ящик с подставки и опустили на пол. Теперь Вульфгар не мог даже перевернуть свое ложе, чтобы наделать шума.

После этого короткого поединка Шеф подошел к большой, залитой лунным светом кровати и посмотрел на Альфгара, распростертого в хмельном забытьи. Рот приоткрылся, из горла мерно вырывался храп. «Он все-таки хорош собой», – признал Шеф. Альфгар обладал Годивой все эти двенадцать месяцев и даже дольше. Шеф не испытывал желания перерезать ему глотку. Альфгар был все еще нужен для воплощения замысла. Но знак пригодится. Знак поспособствует осуществлению плана.

Подошла Годива, уже надевшая платье и накидку, которые Альфгар запирал в сундук. С мрачной решимостью она держала маленькие швейные ножницы. Шеф бесшумно загородил ей дорогу и заставил опустить руку. Затем дотронулся до ее спины и вопросительно заглянул в глаза.

Она указала пальцем в угол. Там лежал пучок березовых розог, свежих, без следов крови. Должно быть, Альфгар собирался воспользоваться ими позднее. Шеф выровнял Альфгара на постели, скрестил ему руки на груди и вложил в них пучок.

Он вернулся к Вульфгару, который лежал, осиянный лунным лучом, с выпученными глазами и смотрел вверх с непонятным выражением на лице. Был ли там ужас? Неверие? Может быть, раскаяние? Откуда-то прилетело воспоминание: Шеф, Годива и Альфгар, совсем еще крохи, захвачены какой-то игрой – вроде бы в «драчунов», где надо биться на стеблях лопуха. Проигрывал тот, у кого первого оставался голый черенок. А Вульфгар наблюдал, смеялся и принимал участие сам. Он сделался хеймнаром не по своей вине. Он не отрекся от матери Шефа, хотя и мог.

Он смотрел, как его сын до полусмерти избивал его же дочь. Медленно, чтобы Вульфгар видел каждое движение, Шеф вынул из кошеля позаимствованный серебряный молот, дохнул на него, потер о рубаху. Затем положил Вульфгару на грудь.

Молот Тора.

Двое бесшумно выскользнули из спальни и устремились во тьму, на приглушенное позвякивание лопат. Внезапно Шеф сообразил, что не подумал об одном обстоятельстве. Благородная особа, выросшая в неге и роскоши, могла покинуть лагерь только одним путем. Квикка и его бригада уйдут беспрепятственно, хранимые откровенно позорным характером своего задания, а также их ростом и поступью – безошибочными признаками урожденных рабов. Сам он может снова вооружиться щитом и копьем и присоединиться к их шествию, громко жалуясь, что не пристало благородному тану присматривать за рабами, чтобы не воровали и не бездельничали. Другое дело – Годива. Ей придется забраться в телегу, где уже лежат покойник и двадцать ведер людских экскрементов.

Он уже собрался объяснить необходимость этого, повиниться и посулить светлое будущее, но она обогнала его.

– Отворяй, – бросила Годива Квикке, после чего взялась за измазанный край телеги и нырнула в тошнотворную темноту. – Теперь поезжай, – донесся ее голос. – Здесь пахнет свежестью по сравнению с двором короля Бургреда.

Телега медленно заскрипела, покатив через двор, и Шеф с копьем наперевес поспешил вперед.

Глава 6

Шеф оглядел шеренгу лиц, на которых были написаны враждебность и осуждение.

– Долго же тебя не было, – буркнул Альфред.

– Надеюсь, она того стоила, – сказал Бранд, изумленно глядя на измученную и жалкую Годиву, которая подъехала вслед за Шефом на лошади.

– Такой поступок недостоин предводителя воинов, – подал голос Торвин. – Ты бросил войско, зажатое с двух сторон, и уехал по какому-то личному делу. Я знаю, что в свое время ты и пришел к нам, чтобы спасти девушку, но отлучиться сейчас… Разве не могла она подождать?

– Она уже прождала слишком долго, – отрезал Шеф.

Он соскочил с коня и поморщился от боли в бедрах. Позади остались сутки езды. Утешало то, что, даже если бы Бургред мчался во весь опор, подгоняемый бешенством Вульфгара и епископов, он все равно сейчас находился бы в двух днях пути от лагеря Шефа.

Шеф повернулся к бригаде Квикки.

– Разойтись по местам, – скомандовал он. – И помните, что мы сделали великое дело. Со временем поймете: оно было куда важнее, чем кажется нынче. Я не забуду вознаградить вас всех.

Когда помощники затрусили прочь вместе с Хундом, Шеф снова обратился к своим советникам.

– Теперь, – сказал он, – нам известно, где находится Бургред. Он доберется до нас за два дня, если поторопится. Мы можем рассчитывать, что он достигнет границы лагеря на вторую ночь, считая от нынешней.

– Но где же Ивар?

– С ним хуже, – коротко ответил Бранд. – Два дня назад он привел в устье Уза сорок кораблей. Это норфолкский Уз, конечно, а не йоркширский. Там Бескостный мигом напал на Линн. Жители пытались сопротивляться. Ивар за несколько минут снес палисад и прошелся по городу огнем и мечом. Никто не выжил, чтобы рассказать, но догадаться, как все было, нетрудно.

– Устье Уза, – пробормотал Шеф. – В двадцати милях отсюда. Примерно столько же и до Бургреда.

Не дожидаясь приказа, отец Бонифаций расстелил огромную карту Норфолка и его окрестностей, которую составил Шеф. Тот склонился над ней, бегая взглядом и прикидывая.

– Нам нужно сделать вот что… – начал он.

– Прежде чем что-то делать, – перебил его Бранд, – необходимо обсудить, достоин ли ты нашего доверия как ярл!

Шеф надолго впился в него взором – одним глазом против двух. Наконец Бранд потупился.

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Ясно, ты что-то задумал и когда-нибудь удосужишься поделиться с нами.

– Пока же, – вставил Альфред, – будет простой учтивостью подумать о леди, коль скоро ты пустился ради нее на такие ухищрения. Нельзя же бросить ее, чтобы так и стояла возле палаток.

Шеф снова оглядел враждебные лица и сосредоточился на Годиве, глаза которой опять наполнились слезами.

«Нет времени на эту чепуху! – возопил внутренний голос. – Убеждать людей, нянчиться с ними. Прикидываться, будто они важные птицы. Все они колесики в машине, и я не лучше! Но если они поймут это, то, не ровен час, не захотят и вращаться».

– Прости, – сказал он. – Прости меня, Годива. Я так уверился в нашем спасении, что задумался о посторонних вещах. Позволь представить тебе моих друзей…

* * *

Сорок драккаров растянулись в цепочку, идя по Грейт-Узу – мелкой и мутной реке, служившей западным рубежом ярлства Пути: страны, которую викинги прибыли уничтожить. С иных ладей горланили песни, покуда захватчики пересекали сельскую глушь, расцветшую летней зеленью. Их продвижение выдавали мачты и свернутые паруса, отлично видимые с равнины. Люди Бескостного не шумели, они отмеряли время и мили без помощи запевал. Везде, где появлялся Ивар Рагнарссон, воцарялась напряженная тишина и умолкали даже бывалые пираты, любившие побахвалиться и показать, что никого не боятся.

С шести же первых кораблей, каждый из которых вез по машине Ивара, кормчие, свободная смена гребцов и состоявшие при катапультах затравленные рабы уже видели деревянный мост – не то чтобы даже мост и не часть города, а просто участок, где дороге случилось пересечь русло. Там не могло быть никакой засады. Но повидавшие виды пираты не стали бы таковыми, если бы допускали малейший ненужный риск. Даже Ивар, вообще не заботившийся о личной безопасности, всегда оправдывал ожидания подчиненных и делал то, чего от него хотели. Когда до моста остался фарлонг, стоявшая на носу драккара ослепительная фигура в алом плаще и травянисто-зеленых штанах повернулась и гаркнула.

Гребцы на миг замерли, развернули лопасти весел и вновь погрузили их в воду. Ладья замедлила ход до полной остановки, прочий флот выстроился в сплошную линию. Ивар махнул конным отрядам на обоих берегах, отчетливо видным среди лугов. Всадники двинулись рысцой проверить мост. Экипажи привычно начали убирать мачты.

Ни малейшего сопротивления. Ни души, сколько хватает глаз. Однако, как только разведчики спешились и двинулись по деревянному тележному мосту навстречу друг другу, они поняли, что люди там все-таки побывали. Посреди моста, на самом виду, стоял ящик.

Дольгфинн, возглавлявший конный отряд, мрачно уставился на него. Ящик ему не понравился. Его неспроста принесли и оставили те, кто отлично знал о приближении флота викингов. В таких посылках обязательно содержится некое уведомление или вызов. Возможно, там голова. И нет сомнений в том, что посылка предназначается для Ивара.

Эту догадку подтверждал грубый рисунок на ящике, изображавший высокого человека в алом плаще, зеленых штанах и посеребренном шлеме.

Дольгфинн не особенно боялся за себя – он был приемным отцом самого Сигурда Змеиного Глаза, который отправил его присматривать за безумным родственником; если Ивару и стоило тревожиться о чужом мнении, то это было мнение его старшего брата. Но Дольгфинна не радовала буря, которая грозила разразиться. Кому-то уж точно придется несладко. Дольгфинн вспомнил события многомесячной давности, когда Вига-Бранд осмелился дразнить сразу всех Рагнарссонов, рассказав о гибели их отца. «Хорошая вышла бы сага», – подумал он. Однако впоследствии дела пошли отнюдь не гладко. Предвидел ли это Бранд, хотя и выглядел простаком? И если да, то что это значило?

Дольгфинн выкинул подозрения из головы. Возможно, это ловушка. В этом случае ему ничего не остается, как только проверить ее. Он поднял ящик, – по крайней мере, в нем не было головы, слишком легкий, – сошел к воде там, где приткнулся драккар, перескочил на весло, взбежал по нему на борт и направился к Ивару, который стоял на носовой деке возле огромной полуторатонной машины. Дольгфинн молча поставил ящик, показал на рисунок, выхватил из-за пояса нож и протянул рукояткой Ивару, чтобы тот снял прибитую гвоздями крышку.

Английский король поручил бы эту черную работу слуге. Пиратские воеводы не отличались такой спесью. Ивар выдернул гвозди в четыре приема. Он поднял свои светлые глаза на Дольгфинна, тогда как по лицу расползлась улыбка, выдавшая предвкушение. Ему нравилась сама идея возмездия.

– Посмотрим, что нам прислали идущие Путем, – сказал он.

Отбросив крышку, Ивар запустил руку внутрь.

– Первое оскорбление. Каплун. – Он извлек мертвую птицу и погладил перья. – Оскопленный петушок. Интересно, на кого намек?

Ивар держал паузу, пока не стало ясно, что окружающие не нашлись с ответом. Тогда он снова полез в ящик.

– Второе оскорбление. К каплуну привязаны какие-то соломинки. Стебельки.

– Это не стебельки, – возразил Дольгфинн. – Это сноп. Надо ли объяснять, что он значит? Несколько недель назад ты часто о нем говорил.

– Спасибо за напоминание, – кивнул Ивар. – Дольгфинн, известна ли тебе поговорка: раб мстит немедленно, а трус – никогда?

«Я и не счел тебя трусом», – подумал тот, но вслух не сказал. Это было бы слишком похоже на извинение. Если Ивару хотелось оскорбиться, то так бы и вышло.

– А слышал ли ты другую поговорку, Ивар Рагнарссон? – осведомился он. – Жди подвоха от поганой сумы. Давай-ка обыщем эту суму до дна.

Ивар вынул третий и последний предмет. Теперь он испытал искреннее недоумение. Это был угорь – болотная рыбина, похожая на змею.

– Что это?

Молчание.

– Кто-нибудь знает?

Собравшиеся вокруг воины лишь помотали головами. Йоркский раб, присевший возле машины, чуть шевельнулся. Ничто не могло укрыться от внимания Ивара.

– Дарую милость на выбор тому, кто скажет, какой в этом смысл.

Раб неуверенно выпрямился, понимая, что все взоры обращены на него:

– Одну милость, господин? Можно выбрать?

Ивар кивнул.

– Господин, по-английски «угорь» произносится как «ил». По-моему, речь идет о месте. Это Или, и до него всего несколько миль по Узу. Остров Угрей. Наверное, это значит, что он – то бишь Шиф – будет ждать тебя там.

– Потому что я каплун? – спросил Ивар.

Раб судорожно сглотнул:

– Ты обещал милость, господин, любому, кто скажет. Я выбираю свободу.

– Можешь идти, – сказал Ивар, отступив от корабельной банки.

Раб снова сглотнул и оглядел бесстрастные бородатые лица. Он медленно шагнул вперед. Никто не удержал его, и он, обретя уверенность, подскочил к борту и перепрыгнул сперва на весло, а потом на речной берег – и поскакал, как жаба, к ближайшему укрытию.

– Восемь, девять, десять, – сказал себе Ивар.

В руке у него была сулица с серебряным наконечником. Он замахнулся и сделал два шага вдоль борта. Листовидное острие швырнуло раба вперед, вонзившись аккурат между плечами и шеей.

– Кто-нибудь еще хочет назвать меня каплуном? – осведомился Ивар, обращаясь ко всем.

«Кое-кто уже назвал», – подумал Дольгфинн.

Позднее вечером, когда викинги осторожно пришвартовались на две мили севернее того места, откуда им бросили вызов, несколько старейших шкиперов завели тихий, очень тихий разговор вокруг костра в немалом отдалении от палатки Ивара.

– Его называют Бескостным, потому что он не может овладеть женщиной, – сказал один.

– Да может, – возразил другой. – У него есть сыновья и дочери.

– Это при том условии, что сперва он проделает странные вещи. Немногие женщины остаются в живых. Они говорят…

– Нет, – вмешался третий, – молчи. Я скажу тебе, почему он Бескостный. Ивар похож на ветер, который налетает откуда угодно. Сейчас он может быть прямо за нами.

– Все не так, – сказал Дольгфинн. – Я не иду Путем, но у меня есть друзья, которые идут. И были друзья, которые шли. Вот что они говорят, и я им верю. Он бейнлаусс, как пить дать. Но это означает не «бескостный». – Дольгфинн помахал обглоданным ребром, чтобы показать, какое из двух значений этого норвежского слова он имел в виду. – Это в смысле «безногий». – Он похлопал себя по бедру.

– Но у него же есть ноги, – усомнился один слушатель.

– На этой стороне – есть. Те идущие Путем, что видели его в Иномирье, говорят, что там он пресмыкается на брюхе в обличье огромного змея, дракона. У него не одна шкура. И вот поэтому его не убить обычной сталью. Понадобится что-то посерьезнее.

* * *

Шеф на пробу согнул металлическую полоску, имевшую два фута в длину и два дюйма в ширину, которую принес коротышка-вольноотпущенник Удд. На руках вздулись мышцы, имевшие достаточно силы, чтобы разомкнуть железный ошейник раба. Упругая сталь подалась на дюйм-другой, затем спружинила и распрямилась.

– На камнеметалках работает отлично, – сообщил Озви, стоявший в кругу катапультистов и с интересом следивший за его опытами.

– Я прикидываю, сгодится ли она для чего-нибудь еще, – проговорил Шеф. – Может, для лука?

Он снова согнул полоску, теперь о колено, и попытался навалиться всем весом. Металл уступил только пару дюймов. Слишком прочная вещь для лука. Или для человеческих рук? Но на многое ли способны голые руки! Катапульты мощнее людей. И тяжести бывают неподъемные – например, корабельная рея. Шеф еще раз взвесил полоску на руке. В этом металле скрывалось решение задачи: объединить новое знание, которого искал Путь, со старым, которое продолжает обретать Шеф. Но сейчас не время ломать над этим голову.

– Сколько ты их изготовил, Удд?

– Штук двадцать. Это после того, как ими оснастили катапульты.

– Останешься завтра в кузнице. Сделай еще. Возьми людей и железа, сколько понадобится. Мне нужно сто полос или даже двести – как можно больше.

– Значит, мы и в бою не побываем?! – вскричал Озви. – Ни разу не выстрелим из «Выкоси поле»?

– Хорошо, пусть Удд выберет по одному помощнику из каждого расчета. Остальные будут сражаться.

«Если сражение состоится, – подумал Шеф. – Но мой замысел не таков. Нам ни в коем случае нельзя ввязываться в битву. Если Англия – шахматная доска богов, а мы – фигуры в игре, то для победы я должен убрать несколько штук. Как бы это ни выглядело со стороны».

* * *

Ранним утром воинство короля Бургреда, армия Мерсии – три тысячи мечников и столько же рабов, возниц, погонщиков и шлюх – собрались продолжить проход в истинно английской манере: медленно, бестолково и вразнобой, но, несмотря на это, с растущим возбуждением. Таны побрели к отхожим местам, иные не потрудились дойти и оправились где попало. Те рабы, которые не удосужились потрудиться вечером, приступили к готовке неизменной каши. Разгорелись костры, забулькали котлы, гвардейцы Бургреда охрипли, донося королевскую волю до верных, но неуправляемых подданных, и воевода Квикхельм без устали твердил одно: «Накормить этот сброд и дать ему справить нужду, а дальше пусть пошевеливается! Ибо нынче мы вступим на вражескую территорию, перейдем через Уз и двинемся на Или! Бой может завязаться в любую минуту!»

Мерсийская армия снимала палатки и облачалась в доспехи, гонимая нервозностью короля, увещеваниями духовенства и бешенством Вульфгара, который чуть не помешался в минувшую ночь.

* * *

На драккарах дела обстояли иначе. Часовой будит шкипера, шкипер бросает слово – и вот уже все построены на берегу: одетые, обутые, вооруженные и готовые к бою. Пикеты, которые были выставлены в полумиле, прислали двух всадников, и те доложили о шуме на западе. Туда направили разведчиков. Еще одно короткое слово, на сей раз от Ивара, и каждый экипаж выделяет половину своих людей, которые начинают готовить пищу на всех, а строй все стоит. На шести передовых кораблях оживились расчеты, занявшиеся громоздкими машинами: они крепили канаты и налегали на вороты. Когда прозвучит команда, машины будут подняты на укрепленные реи и перенесены на повозки. Но не сейчас. Золотое пиратское правило – ждать до последнего, а дальше действовать быстро.

Из лагеря идущих Путем, который расположился за четыре мили от неприятеля в густой буковой роще, не доносилось ни звука. Не было и огней. Накануне Шеф, Торвин, Бранд и их подручные командиры весь день обходили стан, твердя одно и то же самым нетерпеливым викингам и самым тупым недавним рабам: не шуметь, не шляться, лежать под одеялами, пока не позовут. Позавтракать сообща, а не поодиночке. Потом построиться. Из леса не выходить.

Подчиняясь собственным приказам, Шеф лежал в своей палатке без сна и вслушивался в приглушенную возню просыпавшегося войска. «Сегодня будет переломный день», – подумал он.

Но этот перелом не последний. Возможно, он станет последним из тех, что удалось подготовить Шефу. В таком случае для того, чтобы этот день закончился удачно, крайне важно задать ему достойное начало и запастись необходимыми силами.

На соседнем тюфяке лежала Годива. Они провели вдвоем уже четыре дня, но Шеф не прикоснулся к ней, если не считать снятой при побеге рубахи. Овладеть ею было бы просто. Его уд был горяч и тверд. Памятуя о первом опыте, Шеф был уверен: она не станет противиться. Он знал, что Годива не только ждет, но и дивится, почему он мешкает. Еще один вроде Бескостного? Или слабее Альфгара как мужчина? Шеф представил, как она вскрикнет, когда он войдет в нее.

Да и как ей не кричать? Она продолжает морщиться при каждом движении. Должно быть, спина у Годивы исполосована не меньше, чем у него.

Но у нее остались целы глаза. Она не изведала на себе милость Ивара, вапна такра. При мысли о милосердии Ивара восставший уд Шефа стал усыхать, а думы о теплой коже и мягком сопротивлении плоти рассеялись, словно камни, запущенные из катапульт в небеса.

Их сменило нечто другое – холодное, свирепое и расчетливое. Ни день сегодняшний, ни переменчивое людское мнение значения не имеют. Важен только финал.

Вытянувшись, расслабившись, осознавая свое существо от макушки до кончиков пальцев, Шеф обдумывал возможный ход начинающегося дня.

«Хунд, – решил он. – Пора снова звать Хунда».

* * *

Когда солнце разогнало утренний туман, взгляду Ивара, укрывшегося за неровными кольями, предстала знакомая неразбериха. Привычный хаос. Английская армия в наступлении.

– Это не они, – сказал рядом Дольгфинн. – Не идущие Путем и не Скьеф Сигвардссон. Посмотри на все это Христово барахло, кресты и черные рясы. Слышишь, они поют свою утреннюю массу, или как там ее? Выходит, что либо вызов Сигвардссона был просто обманом, либо…

– Либо где-то прячется другое войско, чтобы добить победителей, – докончил Ивар.

На его лице снова была мучительная и стесненная улыбка, как у лисы, которая подъедает мясо из волчьего капкана.

– Уходим на ладьи?

– Не стоит, – возразил Ивар. – Река слишком узка, чтобы быстро развернуть сорок ладей. А если пойдем на веслах, нас без труда перетопят по кораблю зараз. На это даже англичанам хватит ума. Нет. Когда мы с братьями давали в Бретраборге обеты Браги, мы поклялись вторгнуться в Англию и захватить все ее королевства. Два уже наши, а сегодня очередь третьего.

– А Сигвардссон? – напомнил Дольгфинн.

Улыбка стала шире, зубы оскалились, как у зверя.

– Мы предоставим ему свободу действий. Вот увидишь, он ею не воспользуется. Ступай-ка, Дольгфинн, к ладьям и вели выгружать машины, но не на этот берег, а на другой. Понятно? Откатите их на сто шагов и каждую накройте парусом, чтобы смахивали на палатки. Скажи людям: как только увидят англичан, пусть притворятся, будто снимаются с места. Но делают это в английской манере – как семь нянек хлопочут над дитятей. Поручи это рабам.

– За эти месяцы, Ивар, ты научил рабов трудиться не за страх, а за совесть, – рассмеялся Дольгфинн.

С лица Ивара слетело всякое веселье, оно стало одного цвета с глазами.

– Так отучи их, – сказал он. – Машины – на тот берег. Людей – на этот. – Он снова вгляделся в чужое войско, которое двигалось колоннами по шесть бойцов, под развевавшимися стягами и в сопровождении огромных крестов на замыкавших шествие повозках. – И пришли сюда Хамаля. Сегодня он возглавит конницу. У меня для него особые поручения.

* * *

Шеф, удобно расположившийся под огромным цветущим кустом боярышника, наблюдал за подготовкой к сражению. Позади него и с боков выстроилась под покровом леса армия идущих Путем. Громоздкие камнеметы еще не собрали, а крутопульты на лошадиных повозках держали далеко в тылу. Английским волынщикам и викингам-трубачам, если хоть звук издадут, одинаково пригрозили позором, побоями и недельным лишением эля. Шеф был уверен, что никто не заметил его войска. Скоро ввиду неизбежного боя отзовут разведчиков с обеих сторон. Пока все складывалось неплохо.

Но уже назревал и сюрприз. Шеф смотрел, как выгружают из ладей машины Ивара, и отмечал, сколь сильно прогибаются реи и проседают драккары. Что бы ни представляли собой эти сооружения, они были громоздкими, намного тяжелее катапульт Шефа. Не с их ли помощью Ивар взял Линн? Берег же он выбрал не тот. Может быть, машины и не подвергнутся атаке, зато не удастся их выдвинуть, если сражение сместится.

И все-таки даже острый ум Шефа не сумел разобраться в устройстве этих машин. Как они повлияют на его план ведения битвы?

И даже больше – на план неведения битвы.

* * *

Воевода и ветеран многих сражений Квикхельм и рад был бы остановить армию, когда его авангард доложил, что прямо по курсу встали драккары викингов. Не с такой силой он рассчитывал сразиться. Перво-наперво следовало исключить неожиданности – особенно имея дело с идущими Путем, коварство которых он помнил со дня битвы в болотах, где умер Сигвард.

Но решение зависело не от него. Король не видел разницы между идущими Путем и викингами: все они были врагами существовавшего порядка вещей. Вульфгар и епископы считали их всего лишь язычниками. Что там такое – драккары выстроились в ряд? Тем лучше! Уничтожить, пока не сплотились! А юный Альфгар с подчеркнутым высокомерием добавил, что если там нет идущих Путем, то нечего и тревожиться. «По крайней мере, у противника не будет машин, которых ты так сильно боишься», – презрительно добавил он.

Оскорбленный Квикхельм, понимая, что неумелые сельские таны, которые составляли костяк армии короля Бургреда, не способны к сложным маневрам, направил своих людей на пологий холм близ реки, а сам с помощниками опередил их. Он выкрикивал боевой клич, размахивал мечом и торопил остальных.

При виде ненавистного флота, чьи экипажи выстроились клиньями перед своими ладьями, английская армия возликовала и ринулась в атаку. «Посмотрим, надолго ли хватит вашего пыла, – подумал Квикхельм, придержав коня, чтобы дождаться войска. – Как бы вы не выдохлись еще до боя». Он не пытался переместить висевший за плечом щит в оборонительное положение. Тот весил стоун, четырнадцать английских фунтов; еще три стоуна приходилось на прочие доспехи. Не сказать что чрезмерная нагрузка для конного, но вот для того, кто бежит на своих двоих, а тем более рубится в строю… Сквозь пот, заливавший глаза, Квикхельм различил на другом берегу людей, возившихся с холстиной. «Не часто удается застигнуть викингов сонными, – подумал Квикхельм. – Обычно мы сами тяжелы на подъем».

Первый залп онагров Эркенберта продырявил английское воинство в шести местах, камни пронеслись через все шесть рядов наступавших. Одна глыба была нацелена на командиров в центре, которые бросались в глаза своими алыми, вишневыми и раззолоченными коттами. Она полетела на высоте человеческого роста. Квикхельм не увидел и не почувствовал удара, который снес ему голову; тот же снаряд выкосил кучу людей за ним и врезался в землю невдалеке от телеги, на которой епископ Даниил распевал вдохновляющие псалмы. В мгновение ока и воевода, и армия оказались обезглавлены.

Забрала шлемов не позволяли большинству англичан оценить творившееся вокруг. Они видели только тех врагов, которые находились впереди и столь соблазнительно толпились перед своими ладьями по сорок душ на расстоянии пяти-десяти ярдов между клиньями. Английские воины хлынули с ревом, спеша смять построения викингов копьями и мечами, круша липовые щиты, рубя по головам и ногам.

Воины Ивара Рагнарссона, уступающие противнику числом, но свежие и стойкие, напрягли все свои мышцы, чтобы продержаться под натиском пять минут, которые были нужны их полководцу.

Катапульты снова и снова метали убийственные снаряды по тщательно выверенным траекториям.

* * *

– Каша уже заварилась, – буркнул Бранд.

Шеф не ответил. Он уже несколько минут отчаянно напрягал единственный глаз, пытаясь рассмотреть машины, наносившие невосполнимый урон армии Бургреда. Затем сосредоточился на одной, считая сердцебиения между выстрелами. Он уже понял, что это за устройства. Не иначе как натяжные механизмы – это видно по малой скорости полета снаряда и огромному разрушительному действию, ибо каждый камень убивает целую толпу. Они работали не по принципу лука. Об этом свидетельствовали их квадратные контуры и высота, насколько удавалось судить с расстояния в милю. А также вес, который Шеф приблизительно оценил по тому, как машины висели на реях и подчинялись во́ротам. Получается, их сделали прочными, чтобы выдерживали какой-то удар. Да, несомненно. Взглянуть бы поближе, произвести небольшой опыт, и тогда…

Настало время подумать о делах более насущных. Шеф переключил внимание на битву. Бранд сказал, что заварилась каша. И разобраться в происходившем было довольно легко.

После нескольких залпов те англичане, что ближе всех находились к месту падения камней, подались в стороны, сообразив, что для них спасительны вражеские клинья, которые окажутся между ними и машинами. Но при этом они надавили на более сильные отряды, которые пытались сломить сопротивление экипажей Ивара. Многие такие ратоборцы, полуослепленные шлемами и отягощенные доспехами, вообще не понимали, что творится вокруг, и лишь отмечали странность происходящего. Некоторые уже пятились, искали местечко, где можно поднять забрало и отпихнуть товарищей, которые должны были подпирать сзади, а не теснить сбоку. Сплотившись, люди Ивара могли бы воспользоваться случаем и прорваться. Но они сражались разрозненными группами, и каждая могла быть в любой миг поглощена превосходящими силами врага, оторвись она от кораблей и спасительного речного берега. В сражении установился паритет.

Бранд снова заворчал, на сей раз впившись пальцами в плечо Шефа. Человек, управлявший Иваровыми машинами, распорядился изменить направление стрельбы и принялся подгонять расчеты пинками и зуботычинами. Когда английские мечники бросились вперед, они перестали прикрывать неуклюжие телеги, на каждой из которых был установлен либо стяг короля или олдермена, либо огромный крест епископа или аббата. Вот их стало на одну меньше. В воздухе кружились щепки – прямое попадание. Еще один выстрел – и целая упряжка волов повалилась на брюхо, а колесо покатилось куда-то само по себе.

Войско идущих Путем, которое стояло за Шефом и его помощниками и напряженно смотрело, отреагировало на меткость чужой стрельбы дружным выдохом, и этот выдох перешел бы в шумное ликование, не поспеши воеводы и командиры помельче угомонить своих воинов пинками и бранью. Крест, продержавшись еще миг, накренился и рухнул на землю.

В Шефе что-то щелкнуло, как провернувшаяся шестерня. Посреди всеобщего возбуждения, зная, что никому нет дела до него, он приложился к фляге, которую весь день держал в руке. Добрый эль, но с добавкой жидкости из кожаного мешочка, который вручил утром Хунд. Шеф выпил все, переборов тошноту от привкуса гнилого мяса. «Мне нужно какое-нибудь средство, чтобы проблеваться», – сказал он Хунду. «Что-что, а это мы можем», – ответил тот с мрачной гордостью. После первого же глотка Шеф уверился в абсолютной правдивости друга. Он не оставил ни капли в качестве улики и поднялся на ноги. «Минута, – подумал он. – Может быть, две. Надо, чтобы все увидели».

– Зачем они выехали верхом? – спросил Шеф. – Это атака?

– Может, конная, как у франков? – неуверенно предположил Бранд. – Я слыхал о таком. Не помню, чтобы англичане…

– Нет-нет-нет! – затараторил Альфред, чуть не приплясывавший от нетерпения. – Это Бургредовы конные таны. Надо же, какое дурачье! Они решили, что битва проиграна, и спешат спасти своего господина. Но едва он сядет в седло… Боже правый, он сел!

Вдалеке из столпотворения вынырнула голова, увенчанная золотым обручем: король оседлал коня. На миг показалось, что он сопротивляется, машет вперед мечом, а кто-то удерживает скакуна под уздцы. Но вот верховые тронулись с места и перешли на галоп, выбираясь из сечи. Воины же сразу начали покидать позиции, устремляясь за своим предводителем сперва робко, а потом и стремглав. Другие уловили движение за спиной, обернулись и присоединились к отступавшим. Мерсийская армия, еще не разбитая и полная храбрецов, подалась вспять. Обстрел немедленно возобновился, и люди перешли на бег.

Теперь все воинство идущих Путем было на ногах, и все глаза приковались к центру битвы.

«Вот сейчас самый подходящий момент, – отметил Шеф. – Обеим армиям не до нас, и можно захватить машины, пока их не перенацелили, броситься на корабли, ударить по Ивару с флангов и тыла…»

– Дай мне конницу! – взмолился Альфред. – Бургред – осел, но он муж моей сестры. Я должен спасти его! Мы сбросим его и сошлем к папе…

«Да, – подумал Шеф. – И фигура останется на доске. А Ивар, даже если мы его разгромим, улизнет по воде или верхом, как поступил в прошлый раз. Нет, нужно расчистить доску, чтобы осталась только одна фигура. Я хочу остановить жернова».

К счастью, едва он шагнул вперед, к горлу подступило нечто ужасное, рот наполнился холодной слюной, как было с ним только однажды, когда голодной зимой он отведал падали. Шеф с мрачным видом подавил тошноту. Пусть смотрят, пусть.

Он повернулся и взглянул на людей, которые поднимались из зарослей орляка и кустов: оскаленные зубы, горящие предвкушением глаза.

– Вперед! – гаркнул он, подхватив с земли алебарду и махнув ею в сторону реки. – Вперед, идущие Путем!..

Приступ рвоты был настолько силен, что Шеф опоганил покрытый финифтью щит Альфреда. Король хапнул воздух, ничего не поняв. Шеф перестал прикидываться, выронил алебарду и согнулся пополам. Его рвало еще и еще, пока он не рухнул.

Войско идущих Путем в ужасе уставилось на своего вождя, который катался по заблеванной земле. Альфред поднял руку, собравшись кликнуть соратников и потребовать коня, но опустил ее и снова воззрился на корчившуюся фигуру. Торвин уже бежал к ним, покинув свое место в тылу. По рядам прокатилось сомнение: каков же приказ? Выступать? Сигвардссону конец? Кто же тогда командир? Не викинг ли? Чтобы они да подчинились пирату? Или англичанин? Может быть, это уэссекский король?

Раскинувшись в траве и хватая ртом воздух в ожидании нового приступа, Шеф услыхал голос Бранда и увидел, как тот смотрит на него с холодным осуждением.

– Есть старое присловье, – молвил Бранд. – Когда военачальник слаб, у всей армии поджилки трясутся. Что прикажете ей делать, коли вождя выворачивает наизнанку?

«Стой смирно и жди, пока мне не полегчает, – подумал Шеф. – Прошу тебя, Тор. Или Господь. Как бы тебя ни звали, просто сделай по-моему».

* * *

Глазами, жидкими, как разведенное молоко, Ивар высматривал через поле ловушку, в существовании которой не сомневался. В ногах у него, возглавившего клин из собственного экипажа, лежало трое мерсийских силачей, которые погнались за славой, что неизбежно прогремела бы по всему христианскому миру: сразили Ивара, самого свирепого норманнского пирата. Они поочередно открыли, что малорослость Ивара маскировала чрезвычайную силу его корпуса и рук и нисколько не влияла на змеиное проворство. Один, несмотря на кольчугу и кожаную одежду разрубленный от ключицы до нижнего ребра, невольно застонал в ожидании смерти. Меч Ивара метнулся к нему, пронзил адамово яблоко и вошел в позвоночник. Ивару было не до забав. Он напряженно размышлял, а это занятие требовало покоя.

В лесу тихо, на флангах тоже. И позади никого. Если прямо сейчас не сработает вражеская ловушка, через миг будет уже поздно.

Не дожидаясь приказа, воинство Ивара занялось любимым делом: добычей трофеев на поле выигранного боя. Одно из многих достоинств викинговых армий заключалось в том, что их вождям не надо было тратить силы и время на обучение рядовых рутинным вещам. Вместо этого они могли наблюдать и планировать. Бойцы Ивара попарно двинулись вперед – один добивает, второй охраняет, и ни один притворившийся мертвецом англичанин не сможет прихватить с собою на тот свет врага. Сзади шли трофейщики с мешками, чтобы собрать все ценное, не раздевая покойников донага – этим займутся потом. Лекари на кораблях трудились до седьмого пота, накладывая шины и повязки.

И в то же время никто не забывал посматривать на вождя в ожидании новых распоряжений. Всем было ясно, что сразу после победы надо пользоваться преимуществом. Викинги выполняли свои задачи, не теряя темпа и сосредоточенности.

«Да, – подумал Ивар. – Засада есть, ее не может не быть. Но никто не шелохнулся. Наверное, эти недоумки проспали или увязли в болоте».

Он шагнул вперед, водрузил свой шлем на копье и описал им круг. Из укрытия в полумиле от фланга английской армии, что находился ниже по реке, мгновенно хлынула конница. Всадники неистово колотили пятками коней, сверкая копьями, мечами и кольчугами в лучах утреннего солнца. Английские мечники, которые продолжали отход, заметили их, завопили и побежали быстрее. «Вот дурачье, – подумал Ивар. – Их все еще вшестеро больше, чем у Хамаля! Встань они намертво, строем, так прикончили бы его до нашего прихода. Да и нас бы сумели разбить, разомкни мы ряды второпях».

Но в коннице, вооруженной до зубов, было нечто ужасное, заставившее неприятеля бежать без оглядки.

Как бы там ни было, Хамалев отряд, который насчитывал триста человек верхом на всех конях, которых сумело снарядить войско Ивара, не собирался преследовать отдельных беглецов. Теперь, когда битва закончилась, настало время истребить вожаков, чтобы английские королевства уже никогда не оправились. Ивар с удовлетворением отметил, что пятьдесят всадников на самых резвых скакунах помчались к горизонту наперерез венценосной фигуре, которую окружали конные таны. Другие устремились к знаменосным повозкам, что отступали последними в полном беспорядке. Основной же отряд летел к невидимому лагерю, который, однако, был близок и находился в нескольких сотнях ярдов за холмами.

Пора присоединиться. И поживиться. И позабавиться. У Ивара перехватило от волнения горло. Ему помешали расправиться с Эллой. Но он казнил Эдмунда; то же будет и с Бургредом. Ему нравится убивать королей. А после… после обязательно найдется какая-нибудь шлюха. Возможно, благородных кровей – мягкое, бледное создание, которое всем бросается в глаза. В захваченном лагере, где царят насилие и смерть, никто не заметит, как поступит с ней Ивар. Это будет не та девка, которую увел у него Сигвардссон, но какая-нибудь другая. Другая тоже сгодится. А там…

Повернувшись, Ивар осторожно обогнул кишки, которые медленно вываливались из вспоротого живота покойника. Он надел шлем и махнул вперед щитом. Армия, уже собравшая свою жатву и построившаяся, издала короткий хриплый клич, снялась с места и двинулась к холму по телам тех, кто погиб от машин и от человеческих рук. На ходу воины перестроились из клиньев в плотную фалангу длиной четыреста ярдов. Их провожали взглядом заблаговременно выставленные корабельные дозоры.

В миле выше по реке другое войско тоже тронулось в путь, покинув лес, служивший ему укрытием. Недоумевающие и раздосадованные воины глухо роптали, обсуждая плачевное состояние своего предводителя.

Глава 7

– Мы больше не можем ждать, – сказал Торвин. – Нам придется разобраться с этим делом, и немедленно.

– Войско предалось раздорам, – возразил Гейрульф, служитель Тира. – Если люди увидят, что и ты уезжаешь, они вообще упадут духом.

Торвин раздраженно отмахнулся. Вокруг него тянулись веревки со священными рябиновыми гроздьями, копье Одина высилось возле костра Локи. В ритуальном круге, как встарь, уселись только жрецы Пути, не допустив к себе мирян. Они собрались обсудить вещи, не предназначенные для чужих ушей.

– Мы только и делали, что оправдывались, – изрек Торвин. – У нас вечно находилось что-то важное, о чем полагалось подумать вместо самого главного дела. Нам следовало давно разрешить эту загадку – как только мы предположили, что юный Шеф мог и впрямь оказаться тем, кем назвался: идущим с севера. Мы справились у его товарища, спросили ярла Сигварда, который считал себя его отцом. И, не найдя ответа, занялись другими вещами. Но теперь мы обязаны узнать наверняка. Я говорил, что время еще есть, когда он отказался от амулета. Мы решили, что юноша еще зелен, когда он покинул войско и отправился за своей женщиной. Что будет дальше? Нам нужно знать. Дитя ли он Одина? И если да, то кем приходится нам? Одином Прародителем, Отцом Богов и Людей? Или Злодеем Одином, Богом Повешенных, Предателем Воинов, который призывает героев лишь ради собственных целей? Ведь недаром в нашем войске нет служителя Одина, мало таких и вообще среди идущих Путем. Если он таков, то мы должны убедиться. Может, он кто-то другой? На свете есть много богов, помимо Прародителя.

Торвин многозначительно покосился на пламя, потрескивавшее слева:

– Итак, позвольте мне сделать то, что надлежало сделать давно. Навестить его мать. Мы знаем ее деревню. До нее меньше двадцати миль. Коль удастся застать там женщину, я расспрошу ее – и если услышу не то, что надеюсь услышать, нам придется избавиться от Шефа, пока нас не постигли худшие беды. Вспомните предостережение Виглейка!

После слов Торвина наступила долгая тишина. Ее нарушил Фарман, служитель Фрейра:

– Торвин, я помню предостережение Виглейка. И я тоже боюсь предательства Одина. Но все-таки прошу учесть, что Один и его последователи могут так себя вести неспроста. Что, если они сдерживают более темные силы? – Он тоже задумчиво посмотрел на костер Локи. – Как ты знаешь, я встретил твоего бывшего подмастерья в Иномирье, где он заменял кузнеца Вёлунда. Но видел я там и другое. И можешь не сомневаться, что неподалеку отсюда находится кое-кто намного хуже твоего ученика: это отродье Фенрира, внук Локи. Побывав в Иномирье, ты уже никогда бы не спутал Одина с Локи, не принял бы их за одно лицо.

– Очень хорошо, – отозвался Торвин. – Но я прошу тебя, Фарман, подумать вот о чем. Допустим, что в нашем мире идет война между богами и гигантами, между Одином и Локи. Не слишком ли часто мы видим, что, пока она длится, одна сторона становится похожа на другую?

Собравшиеся медленно кивнули, и под конец согласился даже Гейрульф, а с ним и Фарман.

– Решено, – молвил Фарман. – Отправляйся в Эмнет. Разыщи мать мальчика и спроси, чей он сын.

Впервые за все это время заговорил целитель Ингульф, служитель Идун:

– Сделай доброе дело, Торвин, авось хуже не будет. Возьми с собой английскую девушку, Годиву. Она по-своему уже поняла то, что поняли мы: Шеф спас ее не ради любви; ему понадобилась приманка. Такое никому не понравится.

* * *

Сквозь острые спазмы, сменившиеся парализующей слабостью, Шеф смутно понял, что его военачальники затеяли свару. В какой-то момент Альфред пригрозил Бранду мечом – пустая бравада, которую тот отмел, как волкодав отмахивается от щенка. Шеф смутно помнил, как Торвин пылко просил о чем-то, о каком-то спасении или поездке. Но большую часть дня он сознавал лишь то, что его поднимают, пытаются напоить, удерживают при очередном приступе рвоты; иногда это были руки Ингульфа, иногда – Годивы. Хунд не пришел. Самым краем разума Шеф смекнул, что друг опасался за свою лекарскую отстраненность, которая могла пострадать при виде того, что он натворил. Теперь же, когда стемнело, Шеф ощутил себя выздоровевшим, уставшим и готовым заснуть, чтобы по пробуждении действовать.

Но сначала сон. Тот оказался с тошнотворным привкусом Хундова зелья, отдававшего мертвечиной и плесенью.

* * *

Он находился в теснине и медленно карабкался в гору, видя всего на несколько футов при бледном свете вечернего неба, которое маячило в далекой вышине: серый лоскут в обрамлении рваного контура ущелья. Он продвигался с мучительной осторожностью: нельзя ни споткнуться, ни сдвинуть камень, иначе что-то случится. Что-то такое, с чем не справится ни один человек.

В руке у него был меч, едва блестевший в свете звезд. С мечом было что-то неладно: тот обладал собственной волей и полнился свирепым нетерпением. Меч уже погубил своего творца и хозяина и был бы не прочь повторить, хотя хозяином стал теперь он. Меч вздрагивал в руке и временами позвякивал, как будто ударялся о камень. Казалось, впрочем, что клинок осознавал необходимость таиться. Звук получался слышным только обладателю оружия. Его перекрывал даже шум воды на дне ущелья. Меч рвался убивать и был готов вести себя тихо, пока не выпадет случай.

Ввергнувшись в сон, Шеф, как бывало с ним часто, вполне осознавал, кем является теперь. На сей раз он был неимоверно широк в плечах и бедрах, а запястья оказались такими толстыми, что вздулись по кромкам золотых браслетов. Их тяжесть оттянула бы руки человеку поменьше; он же их просто не замечал.

Тот человек, которым он был, обмирал от страха. Он задыхался, но не потому, что взбирался наверх, а от ужаса. В желудке растеклась ледяная пустота. Шеф знал, что это особенно напугало его, ибо прежде сей человек не ведал такого чувства. Он даже не понимал своих ощущений и не находил для них слов. Ощущения докучали ему, но не мешали, ибо этот человек не видел возможности бросить дело, за которое взялся. Он никогда не поступал так раньше и не поступит до своего смертного часа. И вот он карабкается близ горного потока, старательно удерживая обнаженный меч и намереваясь добраться до намеченного места, чтобы осуществить задуманное, хотя его сердце сжимается при мысли о том, с чем предстоит встретиться лицом к лицу.

Или не лицом к лицу. Даже этот человек, Сигурд Сигмундссон, чье имя переживет его и сохранится до конца света, знал, что не вынесет вида того, на что он поднимет меч.

Он достиг участка, где стена ущелья обратилась в каменную осыпь, будто некий металлический великан развалил ее и сделал спуск к воде. Ему неожиданно преградило путь невыносимое зловоние, само подобное прочной стене. Воняло мертвечиной – полем боя, которое две недели жарилось под летним солнцем, – а еще сажей, пеплом с какой-то добавочной примесью, раздражавшей ноздри, как будто сам запах угрожал воспламениться, если бы высекли искру.

Воняло змеем. Драконом. Ядоносным губителем зари, ползучим голым гадом, который пресмыкался на брюхе. Безногим.

Герой заметил среди камней разлом, который был достаточно велик, чтобы вместить его тело, и заполз внутрь, после чего осознал, что запас времени невелик. Ибо дракон не был безногим и только выглядел таким издалека, когда полз. Сквозь камень Сигурд расслышал мощный топот огромных лап, которые нащупывали дорогу, а промежутки между шагами заполнялись тяжким шуршанием исполинского брюха, влачившегося по земле. Кожаного брюха, если молва говорила правду. Лучше бы так и было.

Герой улегся на спину, но передумал и резко сменил позу. Теперь он лежал на боку, повернувшись в ту сторону, откуда должен был появиться дракон, и опирался на левый локоть, а в правой руке держал наготове меч. Его голова наполовину высовывалась из разлома. Он убеждал себя, что она похожа на обычный камень. Беда была в том, что этот герой не мог лежать неподвижно и ждать, когда над ним нависнет чудовищная тварь, ибо он – даже он – мог растерять остатки мужества. Он должен был видеть.

И вот она, огромная голова, обозначилась на сером фоне, как некий каменный выступ. Она двигалась; бронированные гребень и череп колыхались подобно железной боевой машине, влача за собой раздутое подрагивавшее тело. Неверный звездный свет выхватил лапу, утвердившуюся на камне, и герой уставился на нее, потрясенный чуть ли не до паралича. Четыре пальца были растопырены, словно лучи морской звезды, и каждый – толщиной с мужское бедро; сплошь бородавчатый и бугристый, как жабья спина, он оставлял слизистый след. Одно прикосновение такого пальца грозило смертью от ужаса. Герою едва хватило выдержки, чтобы не отползти в страхе. Малейшее движение грозило гибелью. Единственная надежда – самому обратиться в камень.

Заметит ли его тварь? Неизбежно. Она шла прямо к нему, медленно отмеряя огромные шаги. Передняя была уже в десяти ярдах, и вот вторая опустилась почти на край каменной впадины. В последнем проблеске рассудка герой сказал себе: «Чудовище идет на водопой; нужно позволить, чтобы оно прошло надо мною. Я ударю потом, когда услышу в нависшем чреве бульканье воды».

Едва он додумал эту мысль до конца, как в считаных футах над ним вскинулась голова, и герой увидел то, о чем не рассказывал ни один смертный. Глаза дракона. Они были молочными, как у старухи с бельмом, но изнутри светились бледным мертвящим светом.

Герой понял: этого-то он и боялся пуще всего. Не того, что его убьет безногий, бескостный змей – такая смерть была бы чуть ли не облегчением в этом жутком месте. Страшно, что дракон увидит его. И остановится. И заговорит, и натешится вдоволь.

Дракон занес лапу и замер. И глянул вниз.

* * *

Шеф очнулся в прыжке и крике, чтобы приземлиться в нескольких футах от постели, на которую его уложили. На него взирали три пары глаз. Во взглядах читались тревога, облегчение, удивление. В глазах Ингульфа вдруг проступило понимание.

– Ты что-то видел?

Шеф провел рукой по взмокшим волосам:

– Ивара. Бескостного. Каким он предстает на другой стороне.

* * *

Воины, окружавшие Ивара, краем глаза следили за ним, будучи слишком горды, чтобы выказать панику и даже тревогу, но понимая, что тот мог сорваться в любую минуту и обрушить свой гнев даже на собственных преданнейших сторонников или соглядатаев, приставленных к нему братьями. Он восседал в резном кресле, захваченном в обозе короля Бургреда, и держал правой рукой рог, который был наполнен элем из стоявшей рядом здоровенной бочки. В левой руке покачивалась золотая корона, снятая с головы Бургреда. Сама голова была насажена на кол и красовалась среди других, замкнувших мрачное кольцо вокруг лагеря викингов. Поэтому был мрачен и сам Ивар. Его снова опередили.

«Прости, – повинился Хамаль. – Мы старались взять его живым, как ты приказал; хотели припереть щитами. Он отбивался, что твой медведь, – сперва с седла, а потом пешим. Мы взяли бы его все равно, но он схитрил и бросился на меч». – «Чей меч?» – осведомился Ивар, и голос его был тих. «Мой», – солгал Хамаль. Назови он того юношу, который был подлинным убийцей короля Бургреда, Ивар излил бы на несчастного полную чашу своей ярости. Хамаль же мог и уцелеть благодаря былым заслугам, хотя надежда была довольно призрачной. Но Ивар лишь всмотрелся в его лицо, бесстрастно назвал лжецом, да еще и бездарным, и тем дело кончилось.

Никто не сомневался, что бешенство Ивара найдет себе какой-то другой выход. Дольгфинн, расписывавший победу – мол, захвачены пленные, и собраны трофеи с поля боя, и лагерь разорен, и в обозе взяты золото и серебро, женщины и продовольствие, – не мог дождаться возвращения своих собственных людей. «Обыщите все, – приказал он, – проверьте везде. Не трогайте женщин, вам хватит их до рассвета. Но только найдите, во имя старика Мохнатые Штаны, хоть что-нибудь, чтобы развлечь Рагнарссона! Иначе завтра он запросто скормит птицам нас самих!»

Ивар перевел взгляд за плечо Дольгфинна. Тот рискнул обернуться. Так, Греппи с ребятами что-то нашли. Но что это, во имя Хель, богини смерти?

Это был короб на колесах, который можно наклонить и утвердить вертикально, как поставленный на попа гроб. Но слишком короткий для гроба. Тем не менее внутри было тело. Десять ухмыляющихся викингов подкатили ящик и установили перед Иваром. Человеческий обрубок взглянул на них изнутри и облизнул губы.

Впервые за вечер отложив золотую корону, Ивар встал и приблизился к Вульфгару.

– Ну что же, – проговорил он, – неплохая работа. Но похоже, что не моя. Во всяком случае, я не помню лица. Кто это сделал, хеймнар?

Бледное лицо зарделось, губы скривились, взор отразил взор, ответа не последовало. Викинг шагнул вперед, обнажив нож, чтобы по первому слову вождя нарезать жертву ломтями или выколоть глаз, но Ивар придержал его.

– Клегги, ты бы чуток подумал, – сказал он проникновенно. – Не так-то просто напугать человека, который уже лишился столь многого. Что ему теперь какое-то ухо или око? Так ответь же мне, хеймнар. Ты уже покойник, ты стал им в ту минуту, как тебя обкарнали. Чья работа? Он, может быть, мне и вовсе не друг.

Ивар сказал это по-норвежски, но медленно и четко, чтобы англичанин разобрал хотя бы отдельные слова.

– Это был Сигвард, – произнес Вульфгар. – Ярл Малых Островов, как мне сказали. Но знай же: то, что он сделал со мной, я сделал и с ним. Только хуже. Я схватил его на болоте неподалеку от Или – если ты Рагнарссон, то и ты находился где-то поблизости. Я отреза́л ему палец за пальцем на руках и ногах. Он жил, покуда от него ничего не осталось. Ты не сможешь со мной поквитаться и превзойти меня.

Внезапно он плюнул, слюна попала Ивару на сапог.

– И такая же участь постигнет всех твоих безбожных язычников! Мне утешение в этом. Когда ты издохнешь в муках, тебе откроются только одни врата и ты подвергнешься вечным страданиям. Я же буду взирать из неорксенаванга, благословенной долины усопших, и полюбуюсь, как ты запузыришься в пекле. Ты будешь молить о капле эля из моей чаши, чтобы остудить жар. Но мы с Господом откажем тебе.

Голубые очи возвелись горе, зубы решительно сжались. Ивар вдруг рассмеялся, запрокинул голову, поднял рог и осушил до дна.

– Отлично! – сказал он. – Коль скоро ты намерен поскупиться в отношении меня, я поступлю, как велят твои христианские книги, и отплачу добром за зло. Бросьте его в бочку!

Люди опешили; тогда Ивар шагнул и перерубил ремни, удерживавшие тулово и культи Вульфгара. Схватившись за котту и пояс, Бескостный выдернул калеку из короба, с усилием проделал три шага и погрузил хеймнара в четырехфутовую бочку, содержавшую сто галлонов эля. Вульфгар пускал пузыри, отчаянно колотя обрубками рук и не нашаривая днища культями ног.

Ивар возложил ему руку на голову и огляделся, как учитель на уроке.

– Вот скажи, Клегги, – задал он вопрос, – чего может бояться такой калека?

– Беспомощности.

Ивар с силой надавил на темя.

– Теперь ему никто не мешает сделать добрый глоток. Если наш приятель говорит правду, то жажда на той стороне ему не грозит, но лучше все-таки напиться вволю.

Многие викинги расхохотались и кликнули товарищей, чтобы подошли и позабавились. Дольгфинн ограничился улыбкой. В происходившем нет ни доблести, ни дренгскарпа, но Ивар, может быть, придет в хорошее расположение духа.

– Пусть всплывет! – крикнул он. – Глядишь, и расщедрится на райский эль!

Ивар схватил Вульфгара за волосы и вытянул из пенного пива. Тот распахнул рот, безотчетно глотая воздух. Глаза выпучились от ужаса и унижения. Калека перебросил ручную культю через край бочки и попробовал подтянуться.

Ивар ловко сшиб конечность, пристально глядя в лицо утопавшего, как будто что-то искал. Кивнув, снова погрузил его голову в эль.

– Вот теперь ему страшно, – объяснил он стоявшему рядом Клегги. – Он торговался бы за жизнь, если бы мог. Я не люблю, когда такие подыхают в борьбе. Они должны сдаваться.

– Под конец они все сдаются! – расхохотался Клегги. – Как бабы!

Ивар резким движением погрузил голову глубже.

* * *

Шеф взвесил предмет, который принес ему Удд. Их окружили любопытные лица вольноотпущенных англичан – катапультистов и алебардщиков. Ближе других стояла ватага тех, кого собрал Удд для помощи в изготовлении гибких стальных полос.

– Взгляни, – предложил Удд, – мы сделали, как ты велел. Выковали полосы по два фута каждая. Ты хотел попробовать, не выйдут ли луки, так мы пропилили выемки и натянули тетиву. Пришлось взять плетеные кишки, все остальное не выдерживало.

Шеф кивнул:

– Но потом не удалось натянуть лук.

– Твоя правда, лорд. Ты не сумел, и мы тоже. Но мы чуток поразмыслили, и Сакса, вон он стоит, – Удд показал на одного из помощников, – напомнил, что всяк, кто зарабатывает горбом, знает про то, что ноги сильнее рук. Вот мы и взяли толстые дубовые колодки. Спереди пропилили пазы, вставили пластины и закрепили их клином. Потом приладили спусковые крюки, как на больших машинах. И насадили на дерево вот эти железные петли. Попробуй-ка, лорд! Сунь ногу в петлю.

Шеф подчинился.

– Возьмись за тетиву обеими руками, упрись ногой и тяни, пока тетива не перекроет крюк.

Шеф напрягся и ощутил, что тетива очень нехотя, но поддалась. Тщедушный Удд и его коротышки-товарищи недооценили силу рослого человека, закаленного в кузнице. Тетива со щелчком улеглась на спуск. Шеф понял, что держит своеобразный лук, но только такой, что можно поворачивать плашмя, а не ставить вертикально, как деревянный ручной.

Кто-то с ухмылкой подал Шефу короткую стрелу – потому короткую, что стальной лук, в отличие от деревянного, сгибался всего на несколько дюймов, а не на половину длины руки. Шеф уложил ее в грубую выемку на боку колодки. Круг людей раздался, открывая дерево в двадцати ярдах.

Шеф выровнял лук и машинально прицелился сквозь оперение стрелы, как делал на крутопульте. Затем надавил на спуск. Не метнулась черной молнией крученая жила, не шарахнула яростная отдача, обычная для больших боевых машин. Стрела, однако, умчалась и вонзилась точно в середку дубового ствола.

Шеф дошел до мишени и схватился за стрелу. Освободив примерно с десятого рывка, задумчиво осмотрел.

– Не плохо, – сказал он. – Но и не хорошо. Хоть лук и стальной, я сомневаюсь, что он бьет сильнее, чем наши охотничьи. А они слишком слабые для войны.

Удд расстроился и по привычке собрался каяться, как подобало рабу перед суровым хозяином. Шеф поднял руку, веля ему замолчать.

– Не беда, Удд, мы все понемногу учимся. Это новая вещь, и мир еще такой не видел. А кто ее сделал? Не Сакса ли, который вспомнил, что ноги сильнее рук? Не ты ли, запомнивший, как твой хозяин ковал сталь? Или я, поручивший тебе лук изготовить? А может быть, древний римский народ, от которого я узнал, как мастерить крутопульты, – ведь с них-то все и началось? Нет, это не наша заслуга. Мы видим перед собой совершенно новую вещь, но не новое знание. Это знание старое, но сохранившееся во многих умах по частям, которые теперь соединились. Надо подумать, как сделать эту штуку мощнее. Не сам лук, он достаточно хорош. Дело в тетиве. Как удвоить силу, с которой она натягивается?

Молчание нарушил Озви, командир расчета катапульты:

– Лорд, по-моему, ответ ясен. Как вообще усиливают натяжение? При помощи барабана или ворота. Но здесь он нужен маленький, а не такой здоровый, как на норманнских ладьях. Крепишь к поясу, привязываешь к нему веревку одним концом, другим цепляешь за тетиву и тянешь, сколько душе угодно.

Шеф вернул примитивный самострел Удду:

– Вот и решение, Удд. Переставь спуск подальше, чтобы лук гнулся, сколько хватает стали. Оснасти все луки барабаном с веревкой и крючком. И понаделай луков из всех полос, что у тебя накопились. Возьми для этого столько людей, сколько понадобится.

Сквозь толпу протолкался викинг, который подозрительно взглянул на ярла, окруженного карликами. Он прибыл только нынешним летом, привлеченный из Дании фантастическими россказнями об успехе, богатстве и процветании, а также о поражении Рагнарссонов. Пока этот человек успел увидеть только войско, которое изготовилось к бою и вдруг застыло. А тут еще этот ярл, который запросто беседует с гурьбой трэллов. Викинг был шести футов ростом, весил двести фунтов и мог поднять уинчестерский бушель[47] одной рукой. «Что же это за ярл? – поразился он. – Почему с рабами он разговаривает, а с воинами – нет? Под началом у такого скрелинга битву не выиграешь».

Вслух же он с минимальным почтением произнес:

– Господин, тебя зовут на совет.

Передав это сообщение, он повернулся, всей статью выражая презрение.

Озви, как ни робел, спросил о том, что волновало каждого:

– Теперь-то мы будем сражаться, лорд ярл? Надо же когда-нибудь остановить этого Ивара. Мы бы не прочь управиться поскорее.

Шеф понял упрек, но пропустил его мимо ушей.

– Бой никогда не запаздывает, Озви. Главное – быть готовым к нему.

* * *

Шеф уловил враждебность, как только вступил в большой шатер для собраний. Там в полном составе присутствовал совет Пути, – во всяком случае, так ему показалось: Бранд, Ингульф, Фарман и остальные жрецы, а также Альфред, Гудмунд и представители всех подразделений войска.

Он занял свое место, машинально положив руку на скипетр-оселок.

– Где Торвин? – спросил Шеф, вдруг заметив, что одного не хватает.

Фарман собрался ответить, но его опередил гневный голос молодого короля Альфреда, который уже худо-бедно мог объясняться на смеси английского и норвежского языков, часто звучавшей на совете.

– Одним человеком больше, одним меньше – это значения не имеет! У нас безотлагательное дело. Мы и так протянули слишком долго!

– Да! – согласно громыхнул Бранд. – Мы как тот хуторянин, который просидел всю ночь, дожидаясь, пока курица снесет яйца. А утром выяснилось, что лиса покрала всех гусей!

– И кто же у нас лиса? – осведомился Шеф.

– Рим, – ответил Альфред, вставая и глядя на совет сверху. – Мы забыли о Римской церкви. Когда ты отобрал землю у местных попов, а я у себя пригрозил лишить их дохода, вся Церковь ужаснулась. Сам римский папа перепугался.

– И что же с того?

– А то, что на берег высадилось десять тысяч человек! Франкская латная конница под предводительством короля Карла. У них понашиты кресты на рукава котт и на сюрко, и они говорят, что прибыли утвердить власть Церкви против язычников. Подумать только – язычников! Мы, англичане, сто лет сражались с язычниками. Из года в год, доказывая нашу верность, посылали в Рим лепту Святого Петра. Я и сам побывал там! – Голос Альфреда зазвенел от негодования. – Ребенком отец отправил меня к доброму папе, ныне покойному Льву. Тот произвел меня в римские консулы! Однако в Англию не прислали ни одного корабля, ни единого воина, ни даже серебряного пенни! Но стоило покуситься на церковные земли, и папа Николай сумел найти войско!

– А оно двинулось на язычников, – обронил Шеф. – Может быть, и на нас. Но не на тебя.

Лицо Альфреда вспыхнуло.

– Ты забываешь, что мой же епископ Даниил предал меня анафеме. Гонцы говорят, крестоносцы, эти франки, объявляют повсюду, будто в Уэссексе нет короля, и требуют покориться Карлу. Пока этого не произойдет, они будут разорять шайр за шайром. Пошли-то они на язычников, но грабят и убивают одних христиан!

– Чего ты хочешь от нас? – спросил Шеф.

– Мы должны немедленно выступить и разбить франкскую армию, пока она не уничтожила мое королевство. Епископ Даниил либо мертв, либо улепетывает со своими мерсийскими покровителями. Ни один англичанин уже не оспорит моего права на трон. Таны и олдермены примыкают ко мне, и я могу набрать целое войско со всех шайров. Если, как поговаривают иные, гонцы переоценили силы врага, то я сражусь с ним на равных. Я буду биться в любом случае! Но ваша помощь придется как нельзя кстати.

Он сел, напряженно озираясь в поиске поддержки.

В наступившем молчании Бранд произнес одно слово:

– Ивар.

Все взгляды обратились к Шефу, который сидел на своем походном табурете с оселком на коленях. Он выглядел бледным и изможденным после хворобы. Скулы заострились, а плоть вокруг пострадавшего глаза втянулась так, что тот напоминал черную яму.

«Не знаю, о чем Шеф думает, – сказал себе Бранд, – но все последние дни он как бы не с нами. Если Торвин прав насчет духа, что покидает тело во время этих видений, то вдруг там каждый раз остается частица этого духа?»

– Ивар, да, – повторил Шеф. – Ивар и его машины. Мы не можем пойти на юг и оставить его в тылу. Он наберется сил. Коль скоро Бургред мертв, мерсийцы рано или поздно выберут короля, чтобы тот заключил с Иваром мир и спас их от нашествия. А Ивар воспользуется их людьми и деньгами, как уже сделал в Йорке. Не сам же он построил эти машины. Поэтому мы должны сразиться. Я должен. Мне кажется, что мы с ним крепко повязаны и нам не разойтись без боя. Что же касается тебя, о король… – Шеф погладил суровые, неумолимые лики, баюкая оселок. – Ты должен подумать о собственном народе. Ступал бы ты домой, на свою войну, а мы займемся своей. Каждый за себя. Христиане против христиан, а язычники против язычников. А после, коли будет на то воля твоего Бога и наших богов, мы снова встретимся и поставим на ноги эту страну.

– Да будет так, – произнес Альфред, зардевшись вновь. – Я созову людей и выступлю в путь.

– Лулла, отправляйся с ним, – обратился Шеф к предводителю алебардщиков. – И ты, Озмод, тоже иди, – сказал он командиру расчетов. – Позаботьтесь, чтобы королю хватило лошадей и провизии для похода на юг.

Когда англичане покинули совет, Шеф оглядел оставшихся и перешел на беглый и бойкий норвежский язык, приправленный густым холугаландским акцентом, который он перенял у Бранда.

– На что он может рассчитывать в войне с франками? Что тебе известно о них, Бранд?

– Он может победить, если сделает по-нашему. Ударит, когда не ждут. Нападет, когда будут спать. Разве не так поступал старый Рагнар, будь он проклят? Во времена наших отцов он разграбил главный город франков и обложил короля данью. Но если Альфред сразится, как это принято у англичан, когда светит солнце и все начеку… – Бранд с сомнением крякнул.

– При наших дедах у франков был король Карл, его называют Карлом Великим. Ему покорился даже датский король Готфрид. Франки любого побьют, дай только время. А знаешь почему? Все дело в коннице. Они воюют верхом. И рано или поздно нагрянут сюда, рассевшись по своим седлам, затянув подпруги да заплетя щетки на бабках; уж не знаю, как они это называют: я, хвала Торвину, моряк, а не всадник – ладьи хоть не гадят тебе под ноги. Но ты не выстоишь под натиском этой конницы. Такой-то день и выберет король Альфред, если он не отличается от остальных англичан.

– С одной стороны кони, с другой – дьявольские машины, – проговорил Гудмунд. – Любому хватит, чтобы блевать.

Все взгляды устремились на Шефа – примет ли вызов?

– Сначала разберемся с Иваром и машинами, – сказал тот.

Глава 8

По зеленым тропинкам Центральной Англии плелись двое в нелепо роскошных, но изодранных одеждах: сын тана Альфгар, еще недавно приближенный к королю, и Даниил, епископ без свиты, остававшийся заклятым врагом короля. Оба едва унесли ноги с берегов Уза, спасаясь от конницы Ивара, однако к исходу дня ухитрились сберечь охрану в дюжину душ и деньги с провизией, которых хватило бы до спасительного Уинчестера. После этого начались беды.

В одно прекрасное утро они открыли, что сопровождающие попросту сбежали ночью, наверняка проклиная своих господ за поражение и не видя причины терпеть поганый язык Альфгара и приступы ярости Даниила. Охрана прихватила с собой деньги, лошадей и продовольствие. Тогда двое устремились через поля к ближайшему церковному шпилю. Даниил заверил: как только он доберется до настоятеля, епископской властью добудет и пропитание, и коней. Он заблуждался. Село перепугалось, и керлы покинули на лето свои дома, построив убежища в лиственном лесу. Местный священник действительно признал в Данииле достаточно высокое начальство, убедив прихожан не убивать путников и даже оставить епископу перстень, крест и позолоченное навершие патерицы. Все остальное у них отобрали, включая оружие и серебряные браслеты Альфгара. После этого беглецы три ночи кряду провели в холоде, голоде и страхе.

И все-таки Альфгар был дитя болот, не отличаясь в этом смысле от своего единоутробного брата и недруга Шефа. Он мог сплести из ивовых прутьев ловушку для угрей, умел ловить рыбу с помощью нитки и заколки от плаща. Оба постепенно перестали надеяться на помощь и положились исключительно на себя. На пятый день странствия Альфгар выкрал из нерадиво охранявшегося стойла пару лошадей, а также пастушеский нож и кишевшее блохами одеяло. Им стало полегче, но настроение не улучшилось.

У брода через Ли они повстречали купца, который уважительно отнесся к перстню и кресту Даниила и сообщил новость о высадке франков. Это изменило планы беглецов.

– Церковь не бросает своих слуг, – заявил Даниил с глазами красными от злобы и усталости. – Я знал, что кара падет, только не ведал когда и откуда. И вот благочестивый король Карл во славу Господа явился, дабы восстановить веру. Мы пойдем к нему и доложим о тех, кого он должен наказать: язычниках, еретиках, маловерах. Тогда нечестивые служители Пути и неблагодарные приспешники Альфреда изведают на себе, что Божьи жернова мелят медленно, зато до последнего зерна.

– Куда же идти? – угрюмо спросил Альфгар, который не хотел подчиняться Даниилу, но с нетерпением ждал возможности снова примкнуть к побеждающей стороне и отомстить вору, похитителю жен, укравшему сперва его женщину, затем – его шайры, а после – все ту же самую женщину. Он сто раз на дню вспоминал, дрожа от стыда, как пробудился с березовыми прутьями в руке и в окружении любопытных лиц. «Ты что же, ничего не слышал? Он забрал твою женщину. Связал отца, безрукого и безногого, но тебя оставил просто лежать, как лежал. А ты и не проснулся?»

– Франкский флот пересек Узкое море и высадился в Кенте, – ответил Даниил. – Неподалеку от епархии Святого Августина в Кентербери. Они разбили лагерь в местечке под названием Гастингс.

* * *

Отдав на неторопливое шестидневное разорение захваченный Гастингс, король франков Карл Лысый восседал в седле, взирал на стены Кентербери и ждал, когда до него доберется процессия, которая выходила через распахнутые ворота. Он был вполне уверен в дальнейшем и знал, что это за люди. Возглавляли шествие хоругвеносцы; другие монахи пели и размахивали кадилами. За ними несли кресло с седобородым старцем, облаченным в пурпурное и белое, покачивавшим высокой митрой: то был, конечно, архиепископ Кентерберийский, примас Англии. Впрочем, подумал Карл, в стане франков находится Вульфхер, архиепископ Йоркский, который наверняка бы оспорил это превосходство. Быть может, стоило прихватить его, чтобы старые дурни разобрались на кулаках.

– Как его звать? – спросил он у коннетабля[48] Годфруа.

Годфруа, как и его король, непринужденно держался в глубоком седле с высокими луками, вставив ноги в стальные стремена. Он возвел очи к небу:

– Кеолнот. Архиепископ Кантварбиригский… Боже, ну и язык.

Наконец процессия достигла цели, допела псалмы. Носильщики опустили кресло. Старик выбрался из него и шагнул навстречу грозной фигуре – железному человеку на закованном в латы коне. Позади короля небо заволоклось дымом пылавших деревень. Старик заговорил.

Немного погодя король поднял руку в латной рукавице и повернулся налево, к папскому легату Астольфо Ломбардийскому, священнику без епархии – пока.

– Что он лопочет?

– Понятия не имею, – пожал плечами легат. – Похоже на английский язык.

– Попробуй на латыни.

Легат непринужденно и бегло заговорил на римской латыни – разумеется, обновленной, на какой изъяснялись нынешние жители древнего города. Кеолнот, учивший латынь по книгам, слушал с непонимающим лицом.

– Только не говори мне, что он и латыни не знает.

Легат снова пожал плечами, не обращая внимания на сумбурные попытки Кеолнота ответить.

– Вот она, английская Церковь! Мы и не подозревали, что дела в ней настолько плохи. Священники и епископы одеты не канонически. Литургия устарела. Духовенство молится по-английски, потому что не знает латыни. В своем безрассудстве они даже переложили Божье слово на свое варварское наречие. А взять их святых! Как можно чтить имена вроде Виллиброрд, Кинехельм, а то и Фрайдсвайд! Сдается мне, что после моего доклада его святейшество лишит здешних иерархов всякой власти.

– А дальше?

– Тут возникнет новая провинция, напрямую подчиненная Риму. Все сборы направятся в Рим. Конечно, я говорю о духовных податях – десятине, плате за крещение с отпеванием и за святые дары. Что же касается самой земли, которая есть собственность мирских лендлордов, то владеть ею должны секулярные правители. А также их слуги.

Король, легат и коннетабль обменялись взглядами, исполненными глубокого и удовлетворенного понимания.

– Прекрасно, – молвил Карл. – Гляди-ка, борода нашел попика помоложе, который немного смыслит в латыни. Скажи ему, чего мы хотим.

Глаза Кеолнота расширялись от ужаса по мере того, как длился и длился нескончаемый список: возмещение ущерба, поставки продовольствия, плата за охрану города от разорения, предоставление заложников, выделение работников для немедленной постройки форта, где разместится франкский гарнизон.

– Да он же обращается с нами, как с побежденным врагом, – заикаясь, сказал Кеолнот служке-толмачу. – Но мы ему не враги! Его враги – язычники. Короля призвал мой йоркский собрат, достопочтенный епископ Уинчестерский. Объясни его величеству, кто я такой. Скажи, что он ошибся.

Карл, уже собравшийся ехать к сотне ожидавших его латных всадников, уловил тон Кеолнота, хотя и не понял слов. Он не был просвещенным человеком, да этого и не требовала франкская военно-аристократическая среда. В юности он немного обучился латыни и запомнил пару глав из «Истории Рима» Тита Ливия.

Улыбнувшись, он обнажил длинный двуострый меч и качнул им, словно купеческими весами.

– Тут и переводить нечего, – сказал он Годфруа. Затем, склонившись к Кеолноту, медленно и внятно произнес два слова: – Vae victis.

Горе побежденным.

* * *

Шеф рассмотрел варианты атаки на лагерь Ивара; просчитал их, как шахматные ходы, и поочередно отверг. Новые методы ведения войны породили сложности, которые могли привести к путанице в бою, высоким потерям и полному разгрому.

Намного проще бывало встарь, когда стенка ходила на стенку и билась врукопашную, пока не побеждала сильнейшая сторона. Шеф понимал, что среди его викингов растет недовольство новшествами. Они тосковали по былой честной драке. Но для победы над Иваром и его машинами требовалось нечто свежее. В сочетании с испытанным.

Вот оно! Шеф должен сплавить новое и старое, как мягкое железо и твердую сталь в том самом мече, который выковал собственноручно и потерял в бою, где захватили Эдмунда. Подоспело и слово.

– Flugstrith! – вскричал он, вскочив на ноги.

– Flugstrith? – повторил Бранд, повернувшись от костра. – Не понимаю.

– Так мы проведем бой. Это будет eldingflugstrith.

Бранд посмотрел на него, не веря ушам:

– Битва на молниях? Я знаю, что с нами Тор, но вряд ли ты уговоришь его метать молнии, чтобы расчистить нам путь к победе.

– Нет, битва не на молниях, а быстрая, как молния. Мысль витает, Бранд, и я уже почти сообразил, что надо сделать. Но не хватает четкости в голове – такой, словно все уже позади.

И вот теперь, ожидая темным и предрассветным часом в тумане, Шеф уверовал в свой замысел. Его одобрили и викинги, и состоявшие при машинах англичане. Лучше бы он удался. Шеф понимал, что после спасения Годивы и острой хвори перед несостоявшейся атакой он почти лишился доверия совета и войска. От него что-то скрывали. Он не знал, куда подевался Торвин и почему с ним ускользнула Годива.

Как прежде под стенами Йорка, Шеф подумал, что собственно боестолкновение будет самой простой частью битвы нового типа. Во всяком случае, для него лично. И все же где-то внутри еще шевелился страх – но не смерти и не позора; он боялся дракона, которого видел в обличье Ивара. Шеф поборол этот страх заодно с отвращением; взглянул на небо, которое успело чуть посветлеть, и напряг зрение, стараясь различить в тумане контуры укреплений Бескостного.

* * *

Лагерь в точности повторил тот, что подвергся нападению короля Эдмунда южнее Бедриксворда на Сторе: глубокий ров и насыпь с кольями послужили тремя сторонами квадрата; четвертой стала река Уз с вытащенными на илистый берег ладьями. Часовой, который расхаживал за частоколом по валу, тоже побывал в том бою и остался жив. Он не нуждался в наставлениях, чтобы быть начеку. Однако опасными воин считал лишь темные ночные часы, довольно короткие в эту пору. Увидев, что небо побледнело, и уловив предрассветный ветерок, он успокоился и принялся размышлять о предстоящем дне. Часовой не испытывал большого желания в очередной раз смотреть на расправу, которой Ивар Рагнарссон подвергал пленных. «Почему же они не тронулись с места? – недоумевал страж. – Коль скоро Ивара вызвали драться при Или и он принял вызов. Позорятся-то сейчас Сигвардссон с идущими Путем».

Часовой остановился и налег грудью на частокол, стараясь держаться настороже. Он поразмыслил о звуках, которые часто рвались из-под окровавленных рук Ивара. В свежих могилах лежало порядка двухсот тел – результат недельного истребления мерсийцев.

Ухнула сова, и часовой вздрогнул, приняв звук за вопль беспокойного духа, который явился отомстить.

Это была его последняя мысль. Он не услышал, как спела тетива; железо прошило ему горло. Враги, подкравшиеся в тумане и прыгнувшие из рва, подхватили его, уложили на землю, выждали. Они знали, что такая же участь постигла по крику совы остальных часовых.

Даже мягчайшая обувь шуршит по траве. Бег сотен ног звучал, как шорох мелких волн, накатывающих на гальку. Нападавшие, тщательно выбрав момент, метнулись к западному частоколу – черные тени на фоне черного неба. Зато на востоке занималась заря, которая должна была высветить защитников лагеря, когда те проснутся и ринутся в бой.

Шеф стоял в стороне и сжимал кулаки, следя за атакой; успех или полное поражение зависели от следующих нескольких секунд. Это все равно что взять Йорк, только быстрее и проще. Без неуклюжих передвижных башен, без медленного, поэтапного развития штурма. На сей раз его тактика по уму даже Рагнарссонам – яростный натиск, где все решается в первую минуту.

Умельцы сколотили щиты из прочных досок, по двенадцать ярдов в длину и три в ширину. Железными лентами к ним прикрепили снизу весла так, чтобы их концы торчали с обеих сторон. За эти рукояти взялись викинги, которым было проще иметь дело с привычным деревом; они гордились своей силой, позволявшей поднять такую тяжесть и побежать с ней к лагерному частоколу.

Впереди были самые рослые воины. Они кряхтели от натуги, неся великий груз, чтобы в последний момент поднять его над головами, на семь футов от земли. Этого должно было хватить для преодоления шестифутовых частоколов.

И они справились с задачей, совершив заключительный мощный рывок. Перепрыгнули через ров, обрушили дерево на дерево, разбежались в стороны и залегли во рву.

Те же, что двигались следом, с грохотом взбежали на опустившиеся мостки и спрыгнули за насыпь. Десять, двадцать, двести человек очутилось в лагере неприятеля еще до того, как носильщики обнажили оружие и присоединились к штурмующим.

Шеф улыбнулся, глядя в темноту. Из шести дощатых щитов только один не улегся поверх частокола. Он застрял во рву, и викинги, сыпля проклятиями, оставили свою ношу и поспешили к другим мосткам.

Из спавшего лагеря полетели крики боли, а затем яростный рев – там осознали присутствие врага. Сперва зазвучали тупые удары – это врубались в плоть топоры; затем пошел звон металла: викинги Ивара схватились за оружие. Шеф в свете зари видел, что воины следуют его указаниям: рубят на ходу и держат четкий строй, даже когда переступают через поверженных врагов. Убийственный ритм сохранялся. Тогда побежал и Шеф.

Его вольноотпущенники-англичане, находившиеся на восточной стороне лагеря, дождались во тьме, как было им велено, первых признаков битвы и только тогда устремились в атаку. Шеф надеялся, что правильно рассчитал время. Он поставил этих людей в двухстах ярдах от частокола, прикинув, что те, заслышав штурм, достигнут лагеря к самому разгару боя. Все взоры будут прикованы к викингам, все воины Ивара поспешат на помощь к товарищам. Шеф отчаянно убеждал себя, что так и будет. Он добрался до угла лагеря в тот самый миг, когда появились бежавшие люди.

Первыми неслись алебардщики, и каждый был нагружен не только оружием, но и огромной вязанкой хвороста, чтобы швырнуть ее в ров, а уж потом крошить острым лезвием колья и стягивавшие их кожаные ремни.

Подкатила вторая волна: это были арбалетчики, которые протиснулись между алебардщиками, разрезали ножами последние стяжки, расшвыряли колья и перебрались через бреши.

Шеф последовал за ними и очутился в людской толчее. Ему не пришлось надрываться и командовать. Арбалетчики хорошо усвоили длительную муштру. Вот они старательно отсчитали десять шагов, остановились и выстроились в ряд. За ними сформировался второй, от стены до реки. Самые проворные бегуны перерубили растяжки палаток и спешно вернулись под прикрытие стрелков, которые уже изготовились к залпу.

Их заметили какие-то дети и шлюхи – с визгом бросились наутек. Но воинов Ивара как будто поразила слепота, они были целиком захвачены привычным лязгом оружия, который доносился от другой стены.

Шеф сделал шаг за двойную шеренгу, взглянул на лица, обращенные к нему в ожидании сигнала. Он поднял и опустил руку. Взгляды обратились вперед, прозвучал единый вздох. Затем раздался резкий щелчок сотни спусковых механизмов.

Короткие крепкие стрелы накрыли лагерь, пронзая кожу, кольчугу и плоть.

Передний ряд занялся перезарядкой; второй прошел сквозь него, глянул на Шефа, воспринял сигнал и произвел следующий залп.

Теперь крики боли разбавились испуганными и изумленными воплями. Лица, бледные в рассветном сиянии, повернулись и узрели бесшумную смерть, которая косила войско Ивара сзади, тогда как викинги Пути продолжали отчаянно напирать спереди, неистово расходуя силы в штурме, что должен был длиться, как им обещали, считаные минуты.

Половина стрелков вновь изготовилась к бою. Одни быстрее, другие медленнее, они зарядили арбалеты и прошли сквозь отстрелявшийся строй. Шеф бесстрастно дождался последнего бойца (чтобы залп удался, шеренгам полагалось стоять раздельно) и снова махнул рукой.

Англичане выстрелили четыре раза, прежде чем оборонявшиеся чуть развернулись, построились в боевой порядок и ринулись через лагерь, натыкаясь на рухнувшие палатки и тлевшие костры. Когда викинги приблизились, арбалетчики снова сработали по плану. Те, кто успел зарядить оружие, выстрелили, и все арбалетчики устремились назад, сквозь строй алебардщиков, который стоял позади. Алебардщики расступились, пропуская товарищей, и вновь сомкнулись и ощетинились пиками.

– Держать строй и не пятиться, просто стоять! – крикнул Шеф, догоняя арбалетчиков.

Мало кто расслышал его слова в нараставшем хоре боевых кличей. Но Шеф знал: наступил миг, о котором Бранд высказался в том смысле, что ничего не получится – заморышам из рабского племени не выдержать полновесной атаки викингов.

Англичане выполнили приказ. Они замерли, выставив алебарды; вторая шеренга поддерживала первую. Даже тот, кто умирал от страха, понял, что деваться ему некуда. И викинги обрушились не всей своей мощью. Слишком многих из них перебили, включая вождей, а выжившие не были готовы к схватке и колебались. Они налетели на пики, их стали рубить с боков. Ответные удары были отражены длинными древками, которые выставила вторая шеренга. Строй остался непоколеблен, и викинги постепенно отошли, озираясь в поисках начальства.

Но сзади раздался победный рев. Видя, что фронт перед ним поредел и распался, Вига-Бранд бросил в его центр отборных рубак, чтобы единым махом смять силы Рагнарссона.

Неприятель начал бросать оружие.

Ивар Рагнарссон стоял на речном берегу и смотрел, как гибнут и сдаются его люди. Он ночевал на своей ладье под названием «Линдорм»[49] и выскочил слишком поздно, чтобы принять участие в отражении штурма. Оставалось только наблюдать. Бескостный понял, что проиграл бой.

Он знал, почему это случилось. Последние дни, отданные кровавой расправе, принесли ему облегчение и радость. Ивар отчасти избавился от напряжения, что накапливалось годами и крайне редко получало выход благодаря насилию над женщинами, которых ему подсовывали братья, или грандиозным казням, которые Великая армия терпела как неизбежное зло. Он наслаждался, но войско устало от этих выходок. Они подорвали боевой дух. Не полностью, но достаточно, чтобы воин отдал чуть меньше сил и отваги обороне, в которой так отчаянно нуждались Рагнарссоны.

Ивар не жалел о содеянном. Он сокрушался лишь о том, что терпит поражение от Сигвардссона: никто иной не мог устроить нынешний штурм. Ночная атака, мгновенное преодоление палисада. Потом, когда воины Ивара бросились в сечу, – подлое нападение с тыла. Дело и впрямь проиграно. Он уже был разбит однажды – придется ли снова бежать? Победители находятся близко, а на другом берегу замерло десять натяжных стрелометов, перевезенных за пять миль по течению на неуклюжих плотах и лодках. Они выстроились колесо к колесу; их обслуживают добровольцы из окрестных керлов. Когда стало светлее, боевые расчеты навели катапульты на корабли Рагнарссона.

На «Линдорме» тоже стояла машина, и минстерские рабы сидели вокруг на корточках. Заслышав шум битвы, они сорвали с катапульты покров и приготовили ее к бою. Теперь они колебались, не зная, куда стрелять. Ивар пересек полоску воды и запрыгнул на планшир.

– Бросайте все, – приказал он. – Отчаливаем.

– Что, уже побежал? – осведомился Дольгфинн, остановившийся неподалеку с группой старших шкиперов. – Даже ни разу не ударив? Плохую же сложат об этом сагу!

– Я не бегу, а собираюсь дать бой. Полезай за борт, если хочешь. А хочешь, торчи тут столбом, как старая шлюха, которую выставили на продажу.

Дольгфинн побагровел от такого оскорбления, взялся за меч и шагнул вперед. На виске у него вдруг выросли перья, и он упал. Едва лагерь был взят, арбалетчики рассредоточились по периметру и принялись стрелять по любым видимым целям.

Ивар укрылся за машиной, взгроможденной на нос ладьи. Когда рабы неуклюже отогнали «Линдорм» чуть дальше, где медленно струилась вода, он нацелил палец на одинокую фигуру, оставшуюся на берегу.

– Эй ты! Живо прыгай сюда.

Архидиакон Эркенберт нехотя подобрал черную рясу, преодолел расширявшуюся полоску воды и очутился в руках Ивара.

Тот указал на арбалетчиков, которые все отчетливее проступали в рассветных лучах.

– Ты ничего не сказал о таких сюрпризах. Небось, снова заладишь, что их нет и не может быть. Если я переживу сегодняшний день, то вырежу у тебя сердце и спалю твой Минстер дотла.

Рабам же он крикнул:

– Хватит толкать! Бросайте якорь! Ставьте сходни!

Когда ничего не понимающие рабы спустили с планшира на берег тяжелую доску двухфутовой ширины, Ивар прислонился спиной к прочной раме катапульты, сжал запястье Эркенберта и приготовился наблюдать гибель своего войска. Не ведая страха, он думал лишь об одном: как бы испортить неприятелю праздник и превратить его победу в поражение.

* * *

Шеф, плотно окруженный свитой, шагал через воцарившийся в лагере хаос. Он был в шлеме, с алебардой через плечо. Ему так и не пришлось ни рубануть, ни увернуться от удара. Армия Ивара перестала существовать. Воины Пути сгоняли пленных, а несколько уцелевших по двое-трое бежали к реке и вдоль берега – кто куда, лишь бы скрыться. Таких было мало, и они не представляли ни малейшей угрозы.

Шеф твердил себе, что битва выиграна и победа далась без труда, в полном согласии с замыслом. Но что-то точило его изнутри: все получилось слишком легко. Неправдоподобно легко. Богам нужна плата за услуги. Чего они захотят?

Он перешел на бег, ориентируясь на шлем Бранда, который виднелся теперь во главе авангарда Пути, спешившего к реке и ладьям. В ту же секунду на мачте драккара, который виднелся всего в нескольких ярдах, возникло красочное пятно, в лучах восходившего солнца заиграло золото. Это был Кольчатый Гад. Ивар выставил свое знамя.

Бранд укоротил шаг при виде Ивара, который стоял, попирая ногой планшир «Линдорма», отделенный от берега шестью футами воды. Бескостный был при полном параде – в травянисто-зеленых штанах и котте, в кольчуге и посеребренном шлеме. Он отшвырнул алый плащ, зато надраенный умбон щита пылал кровавым отсветом зари. Рядом, с выражением ужаса на лице, томился человечек в черной рясе служителя христианской Церкви.

Бойцы опустили оружие, увидев, какая наметилась схватка. Викинги с обеих сторон, идущие Путем и воины Рагнарссона, взглянули друг на друга и кивнули, признав кто победу, кто поражение. Как только приблизились английские алебардщики, которые не были столь прагматичны в своем подходе к делу, те мелкие отряды Рагнарссона, что еще продолжали сопротивляться, принялись бросать оружие и переходить под опеку недавних врагов. Затем все вместе – англичане и норманны, идущие Путем и пираты – образовали круг, желая взглянуть на действия своих вожаков. Шеф, страшно бранясь, протискивался сквозь толпу зрителей.

Бранд постоял, переводя дыхание после отчаянной десятиминутной борьбы. Затем устремился к сходням и вскинул правую руку, рассеченную промеж пальцев в прошлогоднем бою с отрядом короля Эдмунда. Он пошевелил ими, показывая, как хорошо зажили.

– Помнишь ли ты, Ивар, наш разговор? – сказал Бранд. – Я посоветовал лучше заботиться о твоих женщинах. Ты не послушал. Может, просто не знал, как это делается. Но ты пообещал припомнить мои слова, когда твое плечо заживет. А я сказал, что не дам тебе забыть, когда заживет моя рука. Что ж, я свое слово сдержал. А ты свое сдержишь? У тебя такой вид, будто подумываешь об отплытии.

Ивар ухмыльнулся, показав ровные зубы. Он демонстративно обнажил меч и бросил в Уз расписные ножны.

– Иди и попробуй сразить меня, – пригласил он.

– Почему ты не хочешь драться на твердой земле? Никто не кинется мне на помощь. Если победишь, то сможешь спокойно вернуться на место.

Ивар покачал головой:

– Раз ты настолько смел, дерись на моей территории. Вот здесь. – Он запрыгнул на планшир и сделал два шага по сходням. – У меня не будет преимуществ. Мы оба встанем на одну доску, и все увидят, кто запросит пощады.

Зрители оценили ситуацию и возбужденно загудели. На первый взгляд исход поединка был очевиден. Бранд весил как минимум на семьдесят фунтов больше, был выше на полторы головы, а опытом и умением не уступал противнику. Однако ни от кого не укрылось, как прогибается доска даже под тяжестью одного человека. Удобно ли будет драться двоим, один из которых так дороден? Оба ли будут действовать неуклюже?

Ивар ждал, расставив ноги, насколько позволяла доска, и вытянув меч, как фехтовальщик, а не прикрываясь щитом, как делали викинги.

Бранд медленно подошел к доске. В одной руке он держал свой огромный боевой топор, к предплечью был пришнурован небольшой круглый щит. Великан неторопливо отвязал его, бросил на землю и взял топор в обе руки. Когда запыхавшийся Шеф ужом проскользнул к берегу, Бранд прыгнул на доску, дважды шагнул и вдруг нанес слева и снизу широкий удар, метя Ивару в лицо.

Ивар с легкостью увернулся, сместившись всего на шесть дюймов – ровно настолько, чтобы избегнуть топора. Он моментально поднырнул и рубанул по бедру. Атака была отбита окованным древком, а лезвие топора немедля полетело к запястью. В течение десяти секунд мужи осыпали друг друга градом ударов, и лезвия мелькали быстрее, чем удавалось проследить зрителям; бойцы разили, приседали, бросались корпусом, делали выпад или увертывались. Ни тот ни другой так и не сошли с места.

Затем Бранд решился. Отразив удар Ивара вверх, он сделал полшага вперед, подпрыгнул и приземлился всей тяжестью в самый центр доски. Та прогнулась, спружинила, и оба взмыли в воздух. В полете Бранд обрушил на голову Ивара железный конец топорного древка, и тот с неимоверной силой лязгнул о боковую пластину шлема. Ивар в тот же миг сноровисто вогнал клинок в живот Бранда, пробив кольчугу и кожаную одежду.

Бранд приземлился и зашатался, Ивар моментально обрел равновесие. Секунду они стояли неподвижно, соединенные железом. Когда же Ивар сжал рукоять, готовый со всей свирепостью провернуть лезвие, чтобы рассечь артерии и кишки, Бранд резко отпрянул и снялся с меча. Он замер в конце доски, зажимая левой ладонью пробитую кольчугу, откуда хлынула кровь.

Шеф ухватил его за ворот и пояс, сдернул с доски и оттолкнул, шатающегося, назад. В реве зрителей слились осуждение, негодование и ободрение. Взявшись обеими руками за алебарду, Шеф двинулся вперед. Впервые с того момента, как был ослеплен, он глянул Ивару в глаза, но быстро и резко отвел взор. Если Ивар дракон, как в том видении, где Шефу явился Фафнир, то может и наложить драконово заклятье, сковав противника ужасом. Такие чары не разобьешь сталью.

Лицо Ивара расплылось в победной и презрительной усмешке.

– Ты припозднился, малыш, – заметил он. – Неужели надеешься преуспеть там, где проиграли лучшие из лучших?

Шеф вновь поднял глаз и стоически выдержал взгляд Ивара. При этом он заставил себя подумать о Годиве и представить, что собиралась учинить над ней эта тварь. То же самое, что проделала над многими рабами и пленными. Если и существует средство от Иваровых чар, то оно называется правосудием.

– Я уже преуспел там, где ты проиграл, – сказал он. – Большинство мужчин умеет делать то, что тебе не под силу. Потому-то я и послал тебе каплуна.

Оскал Ивара застыл, словно схваченный судорогой, и уподобился зубастой улыбке голого черепа. Бескостный чуть качнул острием меча.

– Иди же, – шепнул Ивар. – Иди сюда.

Шеф уже решил, как действовать. У него нет шансов в ближнем бою. Он должен воспользоваться иным оружием. Стащить Ивара вниз. Обратить против врага его откровенную спесь.

Осторожно ступая по сходням, Шеф сделал неловкий выпад пикой. Ивар отбил его, не дрогнув ни телом, ни взором и дожидаясь, когда его неумелый противник подойдет ближе или раскроется.

Взметнув алебарду над головой, Шеф изготовился к мощному удару, который разрубил бы Рагнарссона от макушки до чресел. При виде этого Ивар улыбнулся шире и уловил недоверчивый гул, донесшийся с берега. Это был не хольмганг, где противники обязаны стоять на месте. От такого широкого маха увернется и старый дед, а после, когда нападающий утратит равновесие, шагнет и пронзит ему горло. На подобное мог отважиться только глупый трэлл, которым Сигвардссон и являлся.

Шеф рубанул со всей силы, но не по Ивару, а по доске. Огромное лезвие без всяких помех рассекло дерево. Как только изумленный и потерявший равновесие Ивар попытался отпрыгнуть на два шага к своему кораблю, Шеф уронил алебарду, метнулся вперед и обхватил его руками. И оба рухнули в холодные и мутные воды Уза.

Шеф сделал непроизвольный вдох, его рот и трахея мгновенно наполнились водой. Задыхаясь и кашляя, он было вынырнул, но его удержали и потянули на дно. Алебарду он бросил, однако в просторный шлем натекла вода, и голова отяжелела. Чужая рука, похожая на извивающуюся змею, схватила его за горло; другая, свободная, сжимала потрошильный нож и пыталась ударить в живот. Шеф отчаянно вцепился левой рукой в правое запястье Ивара.

На миг они вынырнули, и Шеф успел прочистить легкие. Затем Ивар снова потащил его вниз.

Внезапно леденящее отвращение и страх перед драконом, державшие Шефа с начала схватки в состоянии полупаралича, отступили. Нет ни чешуи, ни брони, ни ужасных глаз – всего-навсего человек. «Даже не мужчина», – возликовала какая-то часть сознания Шефа.

Извиваясь, как угорь, он притянул к себе противника. Пригнул голову, ударил ободом шлема, который был наточен до бритвенной остроты. Что-то хрустнуло и подалось, а Ивар впервые сделал попытку вырваться. С берега донесся оглушительный рев, когда вытягивавшие шеи зрители увидели, что вода обагрилась кровью. Шеф боднул еще и еще, но вдруг осознал, что Ивар изменил захват и подмял его под себя, а сам очутился сверху, выставил на воздух лицо и с отчаянным упорством удерживает врага под водой. И он был слишком силен, с каждым вздохом становился сильнее.

Шеф резко вытянул правую руку, поймал Ивара за колено. «В этом нет дренгскарпа, – пронеслось у него в голове. – Бранду было бы стыдно за меня. Но Ивар заберет Годиву и выпотрошит, как кролика».

Он уверенно сунул руку Ивару под котту и схватил за мошонку. Пальцы судорожно сомкнулись на мужском достоинстве Рагнарссона, сжались и рванули со всей силой, приобретенной за годы работы в кузнице. Откуда-то сверху донесся приглушенный смертный вопль. Но он захлебнулся, потопленный Узом, и мутные воды запечатали горло. Когда изнемогшие легкие Шефа тоже сдались и впустили холодную напористую влагу, готовую остановить его сердце, он думал только одно: «Давить! Не отпускать!..»

Глава 9

У постели сидел Хунд. Какое-то время Шеф смотрел на него, затем испытал внезапный укол затаенного страха и резко сел.

– Ивар?

– Тише, тише, – сказал Хунд, укладывая его назад. – Ивар мертв. Мертв и обращен в пепел.

Шефу показалось, что язык слишком распух, им невозможно ворочать. Он с усилием выдохнул:

– Как?

– Трудно сказать, – благоразумно ответил Хунд. – Возможно, захлебнулся. Или истек кровью. Ты раскромсал ему своим шлемом лицо и шею. Но лично я думаю, что он умер от боли. Ты же его так и не выпустил. В конце концов нам пришлось резать. Если он еще не был мертв, то сдох под ножом. Забавно, – добавил Хунд не без задумчивости. – Он оказался совершенно обычным – телесно. Не знаю, что уж там не заладилось с женщинами – а Ингульф про это наслушался, – но дело было в голове Ивара, и больше ни в чем.

Затуманенный разум Шефа постепенно прояснился, чтобы думать о важнейших вещах.

– Кто меня вытащил?

– Квикка с дружками. Викинги просто стояли и смотрели – с обеих сторон. Наверное, у них на родине есть такая потеха – топить друг дружку, и никто не захотел вмешиваться, пока не объявится победитель. Это было бы очень дурным тоном. К счастью, Квикка не обучен хорошим манерам.

Шеф унесся мыслями к тому, что произошло до его схватки с Иваром на узких сходнях. Он вспомнил страшную и неожиданную картину: Бранд отшатывается, чтобы избавиться от Иварова меча.

– А что с Брандом?

Лицо Хунда стало профессионально озабоченным.

– Он сильный, может и выкарабкаться. Но меч вошел прямо в кишки, они не могли не пострадать. Я дал ему моей каши с чесноком, а потом нагнулся и обнюхал рану. Оттуда сразу завоняло. Обычно это означает скорую смерть.

– А на этот раз?

– Ингульф сделал то же, что и всегда. Вскрыл его, сшил кишки и затолкал обратно. Но это было трудно, очень трудно, несмотря на отвар мака и белены – тот самый, которым мы опоили Альфгара. Бранд не забылся. Брюшные мускулы у него толстые, как канаты. Если внутри разольется отрава…

Шеф свесил ноги с постели, попробовал встать, и у него тотчас закружилась голова. Собравшись с остатками сил, он не позволил Хунду уложить его вновь.

– Я должен увидеть Бранда. Особенно если он при смерти. Он должен рассказать мне… кое-что важное. О франках.

* * *

За много миль к югу изможденный человек уныло грелся у очага в кособокой лачуге. Мало кто признал бы в нем недавнего этелинга Уэссекса и без пяти минут короля этой страны. Исчез золотой венец – его сбили со шлема ударом копья. Узорные щит и кольчуга тоже пропали, будучи сорваны и брошены на привале. Не осталось даже оружия. Он срезал ножны, когда после долгой дневной сечи встал перед выбором: бежать, или пасть, или сдаться на милость франков. Он пронес обнаженный меч несколько миль, вступая в схватку снова и снова при поддержке последних телохранителей, чтобы избавиться от преследовавшей легкой конницы. Загнав же насмерть коня, он откатился в сторону. Когда противники, не задев его, удалились и он, шатаясь, поднялся на ноги, вокруг уже не было ни души. С пустыми руками, как нищий, он устремился в гостеприимные сумерки и скрылся в густом лесу кентского Уилда. Ему повезло заметить свет очага и напроситься на ночлег в бедняцкой хижине, где он сидел теперь, присматривая за жарившимися на сковороде овсяными лепешками, пока хозяева запирали коз. И обсуждали, наверное, кому его выдать.

Альфред не думал, что это произойдет. Даже беднейшие жители Кента и Сассекса успели понять, что связываться с заморскими крестоносцами смертельно опасно. Франки говорили по-английски хуже викингов и сожалели о причиняемом зле не больше язычников. И вовсе не страх за себя согнул плечи Альфреда и поселил в глазах постыдные слезы.

Этот страх был вызван загадочными переменами в мире. Альфред уже дважды столкнулся с этим молодчиком, одноглазым Шефом. В первый раз тот оказался в его власти: Альфред был этелингом и предводителем непобедимого войска, а Шеф почти полностью истощил свои ресурсы и ничего не мог противопоставить могучей мерсийской армии. Тогда этелинг выручил карла и возвысил его до олдермена – или ярла, как выразились идущие Путем. Во второй раз уже Шеф, ставший ярлом, возглавил сильное войско, а он, Альфред, стал парией и попрошайкой. Но даже тогда он сохранил надежду и не совсем растерял свою силу.

А как обстоят дела сейчас? Одноглазый отправил его на юг, заявив, что у каждого своя война. Альфред сразился на своей, повел в бой всех людей, кого удалось собрать в восточных шайрах королевства, – тех мужей, которые изъявили готовность биться с захватчиками. И все они рассеялись, как жухлая листва на ветру, не сдержав чудовищного натиска конных латников. В глубине души Альфред не сомневался, что в той войне, на которую отправился его союзник и соперник, дела обернулись иначе. Шеф должен был победить.

Христианская религия не до конца поколебала веру Альфреда и его соплеменников в судьбу – силу более древнюю и глубинную. В личную удачу. В родовое везение. В то, что не менялось годами и либо имелось, либо нет. Величие королевского дома Альфреда и слава потомков Кердика втайне зависели от сокровенной веры в счастливую звезду, благодаря которой эта семья правила на протяжении четырехсот лет.

Изгою, гревшемуся у очага, казалось, что везение кончилось. Нет, не так. Его судьбе пресекла дорогу чужая, более сильная – судьба одноглазого человека, который начинал рабом – трэллом, если воспользоваться языческим наречием; который прямо от плахи шагнул в карлы Великой армии, а после, не останавливаясь на достигнутом, сделался ярлом. Какое еще нужно доказательство, чтобы поверить в удачу? И если так везет одному, то что останется его союзникам? Его соперникам? Альфред со всей пронзительностью испытал отчаяние человека, который отдал свое достояние без борьбы, с легким сердцем и не задумавшись о последствиях, а потом наблюдал, как оно умножалось и росло, навсегда перейдя в чужие руки. В этот скорбный момент он почувствовал, что везение покинуло и его, и весь род, и целое королевство. Оно отвернулось от Англии.

Альфред шмыгнул носом и тотчас учуял запах гари. Он поспешил перевернуть лепешки, но было поздно. Они превратились в угли, в несъедобную дрянь. У Альфреда свело живот, едва он понял, что после шестнадцатичасового пути ему совсем нечего есть.

Дверь хибары отворилась, вошли керл с женой, посыпались злобные проклятия. Эти люди тоже лишились еды. Последние припасы сгорели по вине бездельника и бродяги, слишком трусливого, чтобы погибнуть в бою, и слишком ленивого, чтобы выполнить простейшее задание. Чересчур гордого, чтобы заплатить за еду и кров.

Под градом брани Альфред испытал наказание худшее: он понял, что бедняки сказали правду. Он не видел ни малейших шансов на возвращение к власти. Он угодил на дно ямы, откуда еще никто не выбирался. Для него и ему подобных христиан Англии будущее закрыто. Так решат, договорившись между собой, франки и норманны, крестоносцы и идущие Путем.

Альфред вышел в бесприютную ночь, его сердце разрывалось от отчаяния.

* * *

На этот раз подле одра сел Шеф. Бранд чуть заметно повернул к нему голову. Его лицо было серым под бородой. Шеф видел, что даже мельчайшие движения причиняют раненому муку: в брюшной полости растекся яд, готовый сразиться с мощью, которая еще скрывалась в массивном теле.

– Мне нужно узнать о франках, – сказал Шеф. – Всех остальных мы разбили. Ты был уверен, что они разгромят Альфреда.

Бранд слабо кивнул.

– Что в них такого страшного? Как их одолеть? Я вынужден спрашивать у тебя, потому что в войске больше нет человека, который повстречался с ними на поле брани и уцелел. И в то же время многие похваляются богатой добычей, которую годами вывозили из франкского королевства. Как же так получается – грабить себя эти люди позволяют, но при этом они такие грозные, что даже ты их считаешь непобедимыми?

Бранд напрягся – не для того, чтобы пошевелить губами, а подбирая минимум слов. Наконец он заговорил сиплым шепотом:

– У них усобицы. Вот нам и удавалось проникать в их страну. Они не моряки. И воспитывают мало воинов. У нас как? Взял копье, щит и меч – вот тебе и боец. А у них одного человека снаряжает целая деревня. Кольчугу ему, меч, пику, шлем. Но главное у них – кони. Здоровые кони. Черти, каких не вдруг обуздаешь. Надо учиться верховой езде с копьем в одной руке и щитом в другой. Начинают с малых лет, иначе никак. С одним франкским всадником справиться легко: надо зайти сзади и перерезать коню поджилки. С пятьюдесятью уже трудно. С тысячью…

– А с десятью тысячами? – перебил его Шеф.

– Ни разу не видел. Это жуть как много. У них полно легкой конницы. Она опасная, потому что быстрая; сейчас ее нет, а через минуту глядь – уже рядом.

Бранд собрался с последними силами.

– Они затопчут тебя, если позволишь. Или порубят на марше. Мы обычно жмемся к реке. Или прячемся за частоколом.

– А в чистом поле?

Бранд слабо качнул головой и что-то прошептал. Шеф не разобрал слов – то ли «невозможно», то ли «не знаю». В следующий миг на плечо легла рука Ингульфа, и Шефа вывели вон.

Щурясь на свету, Шеф понял, что у него опять хлопот полон рот. Надо выделить охрану для доставки трофеев в нориджскую казну. Необходимо решить судьбу пленных, среди которых и изверги, и простые вояки. Нужно получить и отправить депеши. И неизменный вопрос, маячивший на границе сознания: Годива. Почему она ушла с Торвином? И что за дело возникло у самого Торвина – настолько важное, что не могло подождать?

Но сейчас перед Шефом оказался отец Бонифаций, его личный писец и бывший священнослужитель, рядом с которым стоял еще один коротышка в черной рясе, хранивший на лице скорбное и злобное выражение. Шеф не сразу сообразил, что уже видел его, но только издалека. В Йорке.

– Это архидиакон Эркенберт, – сказал Бонифаций. – Мы сняли его с личного корабля Ивара. Он ведает машинами. Рабы-катапультисты, которые сперва были невольниками в Минстере, а потом у Ивара, говорят, что это Эркенберт их построил. Они сказали, что йоркская Церковь не покладает рук ни ночью ни днем и работает на Рагнарссонов. – Он посмотрел на архидиакона с откровенным презрением.

«Хозяин машин, – подумал Шеф. – Когда-то я отдал бы все за возможность потолковать с этим человеком. А сейчас диву даюсь – ну что он мне скажет? Я вполне способен разобраться в устройстве его катапульт, да и всяко пойду их осматривать. Мне известны их скорострельность и сила удара. Я только не знаю, что еще понапихано в его голову и понаписано в книгах. Но вряд ли он скажет. И все-таки поп может пригодиться».

Слова Бранда неуловимо переваривались сознанием Шефа, преобразуясь в план.

– Хорошенько присматривай за ним, Бонифаций, – распорядился Шеф. – Проследи, чтобы с рабами из Йорка обращались достойно, и объяви, что отныне они свободны. Потом пришли ко мне Гудмунда. И Луллу с Озмодом. И не забудь еще Квикку, Удда и Озви.

* * *

– Мы не хотим это делать, – категорически возразил Гудмунд.

– Но можете? – поднажал Шеф.

Гудмунд замялся, не желая ни солгать, ни уступить.

– Можем. И все равно мысль неудачная. Вывести из войска всех викингов, посадить в ладьи Ивара, превратить его людей в галерных рабов и обогнуть побережье, чтобы встретиться с кем-то в этом Гастингсе… Послушай, господин! – взмолился Гудмунд, стараясь подольститься, насколько позволяла его натура. – Я понимаю, что мы с ребятами не всегда были справедливы с твоими англичанами. Обзывали их недомерками, скрелингами – заморышами. Говорили, что от них нет и не будет толку. Ну а они пытались доказать, что не лыком шиты. Но ведь мы сомневались в них неспроста, а теперь и вдвойне правы, коль ты собрался воевать с этими франками и их конями. Твои англичане наловчились стрелять машинами. Один трэлл с алебардой не хуже одного нашего с мечом. Но все равно они многого не умеют, как бы ни тужились. Силенок-то маловато. Теперь возьмем этих франков. Чем они так страшны? Все знают, что дело в лошадях. Сколько весит лошадь? Тысячу фунтов? Вот то-то и оно, господин. Для того чтобы сделать хоть несколько выстрелов по франкам, их нужно на какое-то время сдержать. Может, наши ребята и справятся – с алебардами и всем остальным. Может быть. Они никогда этого не делали. Но точно ничего не выйдет, если ты всех отошлешь. А вдруг между тобой и франками окажется только жалкий строй твоих коротышек?

«Ни сил у них, ни выучки, – добавил про себя Гудмунд. – Стоять и смотреть, как на тебя несутся вооруженные полчища, а после крошить их в капусту? Да куда им, тем более если это конница. Им всегда помогали мы».

– Ты забываешь о короле Альфреде, – возразил Шеф. – Он уже должен собрать свое войско. Знаешь же, что английские таны не слабей и не трусливей твоих воинов, им просто не хватает дисциплины. Но я об этом позабочусь.

Гудмунд неохотно кивнул.

– Вот и выйдет, что каждый займется тем, что умеет лучше других, – продолжал Шеф. – Твои люди поведут корабли. Мои вольноотпущенники будут обслуживать машины и стрелять. Альфред и его англичане – ждать и делать то, что им скажут. Доверься мне, Гудмунд. В прошлый раз ты не поверил. И в позапрошлый. Как и при набеге на монастырь в Беверли.

Гудмунд снова кивнул, теперь уже с чуть большей готовностью. Повернувшись к выходу, он напоследок заметил:

– Ты не моряк, господин ярл. Сейчас пора жатвы. Любой моряк знает: когда ночь становится такой же длинной, как день, погода меняется. Не забывай о погоде.

* * *

Известие о полном разгроме Альфреда дошло до Шефа и его урезанного войска на третий день похода на юг. Он выслушал изможденного, бледного тана, изложившего новости в заинтересованном кругу – Шеф положил конец традиционным секретным совещаниям, Гудмунд и его норманнские соратники взошли на борт захваченных кораблей. Пока он внимал, вольноотпущенники следили за его лицом, которое изменилось лишь дважды. В первый раз это случилось, когда тан осы́пал проклятиями франкских лучников, которые обрушили такой ливень стрел, что наступавшим воинам Альфреда пришлось остановиться и прикрыться щитами, – тут-то на них, неподвижных, и налетела франкская конница. Во второй раз – когда тан признал, что с тех пор никто не видел короля Альфреда и ничего не слышал о нем.

После рассказа повисло молчание, которое нарушил Квикка. Воспользовавшись своим положением неизменного спутника и спасителя Шефа, он выразил общую мысль:

– Что будем делать, лорд ярл? Повернем назад или двинемся дальше?

– Двинемся дальше, – немедленно ответил Шеф.

Той ночью мнения насчет разумности этого решения разделились, у лагерных костров разгорелись споры. Войско изменилось после ухода Гудмунда с викингами из числа идущих Путем. Вольноотпущенные рабы-англичане всегда побаивались своих союзников, которые свирепостью и силой напоминали былых господ, а воинской доблестью намного превосходили оных. Без викингов поход превратился в праздник: дудели волынки, в строю звучал смех, англичане окликали сборщиков урожая, которые больше не бросались врассыпную при виде передовых отрядов.

Но этот же страх был залогом успеха. Недавние рабы гордились чем угодно – своими машинами, алебардами и арбалетами, – но только не самими собой. И не имели той уверенности, которая приобретается ценой многолетних побед.

– Легко сказать «двинемся дальше», – посетовал кто-то невидимый в ночи. – А что начнется, когда мы дойдем до места? Альфреда нет. Норманнов нет. Уэссексцев, чью помощь нам обещали, тоже нет. Только мы. Что с нами будет?

– Мы их перестреляем, – уверенно заявил Озви. – Разгромим, как Рагнарссонов. У них, небось, и в помине нет таких машин, да и арбалетов, и всего прочего.

Ему ответил согласный и довольный гул. Однако воеводы ежеутренне сообщали Шефу все возраставшее число людей, улизнувших под покровом ночи и прихвативших серебряные пенни, которые каждому выплатили из отнятого у Ивара; посулом земель и иного имущества дезертиры не соблазнились. Шефу уже не хватало как обслуги для пятидесяти машин – камнеметов и крутопульт, – так и стрелков для двухсот арбалетов, изготовленных в кузницах Удда.

– Что будешь делать? – спросил у него на четвертое утро похода Фарман, служитель Фрейра: он, Ингульф и жрец Тира Гейрульф были единственными норманнами, которые остались с Шефом и вольноотпущенниками.

– Мне нечего сказать, – пожал плечами Шеф. – Я отвечу, услышав от тебя, куда отправились Торвин с Годивой. И зачем. И когда вернутся.

Теперь уже Фарман воздержался от ответа.

* * *

Альфгар и Даниил потратили много дней, в досаде и злобе разыскивая стан франкских крестоносцев, а после прорываясь через заставы к их предводителю. Вид у них был несолидный: двое бродяг в грязных и мокрых плащах, уже привыкшие ночевать под открытым небом да ехать без седел на похищенных Альфгаром жалких клячах. Первый же часовой изумился тому, что какие-то англичане добровольно приблизились к лагерю; все окрестные керлы давно разбежались, а кому повезло, те прихватили и жен с дочерьми. Однако он не потрудился позвать толмача ни для Альфгара с его английским, ни для Даниила с его латынью. Постояв у ворот частокола и послушав вопли гостей, страж задумчиво наложил стрелу и выпустил ее под ноги Даниилу. Альфгар мигом оттащил своего спутника прочь.

После этого они не однажды пробовали обратиться к кавалькадам, выезжавшим из гастингского лагеря на разбой, пока король Карл, никуда не спешивший, поджидал неприятеля, в приходе которого не сомневался. Первая попытка стоила им лошадей; вторая – епископского перстня, которым Даниил слишком усердно размахивал.

Наконец за дело взялся отчаявшийся Альфгар. Они наткнулись на франкского священника, хищничавшего на руинах церкви, и Даниил принялся орать на него, но Альфгар оттолкнул епископа.

– Machina, – проговорил он членораздельно, призвав на помощь свою скудную латынь. – Ballista. Catapulta. Nos videre. – Он тронул свои глаза. – Nos dicere. Rex[50].

Он махнул в направлении лагеря, знамена которого развевались двумя милями дальше, и подкрепил сказанное красноречивыми жестами.

Священник посмотрел на него, кивнул, повернулся к почти невменяемому епископу и обратился на латыни. У него был странный акцент, и он сразу пресек неистовые стенания Даниила, потребовав информации. Спустя какое-то время священник кликнул свой отряд конных лучников и отправился в лагерь, прихватив англичан. Затем их передавали с рук на руки, и духовные лица почерпывали все больше из Даниилова рассказа.

Но вот святоши наконец оставили гостей в покое. Альфгар и Даниил, уже в отчищенной одежде и сытые, топтались возле стола на козлах, за которым сидела группа мужчин, судя по виду – воинов. У одного на лысом черепе посверкивала корона. Подле него стоял англичанин, который внимательно слушал монарха. Вот он повернулся, и английская речь прозвучала впервые с момента появления Альфгара и Даниила в лагере.

– Священники сказали королю, что ты разумнее твоего епископа. А епископ твердит, что только вам двоим известна правда о событиях на севере. И что вам, – улыбнулся англичанин, – почему-то хочется посодействовать королю франков и христианской вере. Так слушай же: его величеству нет никакого дела до жалоб и предложений твоего епископа. Он хочет знать, во-первых, о мерсийской армии; во-вторых, о войске язычников Рагнарссонов и, в-третьих, об орде еретиков, с которой не терпится увидеться и сразиться его собственным епископам. Выложи все как на духу, веди себя благоразумно, и это сослужит тебе добрую службу. Королю понадобится сколько-то верных англичан, когда здесь утвердится его власть.

Надев личину глубочайшей преданности и уверенно глядя в глаза франкскому государю, Альфгар начал свою повесть о гибели Бургреда и разгроме на Узе. По ходу рассказа, который фразу за фразой переводили на франкский язык, он живописал свойства машин, посредством коих Ивар деморализовал армию Бургреда. Особо остановился на тех устройствах, которыми располагали воины Пути, подчеркнув, что видел их снова и снова в прошлогодних зимних боях. Набравшись смелости, он окунул палец в вино и нарисовал на королевском столе знак молота, и поведал об освобождении церковных рабов.

Король наконец пошевелился и задал через плечо вопрос. Из тени вынырнул священник, взял стило и восковую дощечку и изобразил сначала онагр, затем натяжную катапульту, а следом – машину, в которой использовался противовес.

– Он спрашивает, не их ли ты видел, – произнес толмач.

Альфгар кивнул.

– Он говорит, что это любопытно. Его ученые мужи тоже осведомлены о том, как строить такие машины, прочли у некоего Вегеция. Он не знал, что англичане достаточно грамотны, чтобы делать подобные вещи. Но франки применяют подобные устройства только при осаде. Глупо использовать их против конницы. Всадник движется слишком быстро, в него трудно попасть. Все же король благодарен за твою добрую волю и желает, чтобы ты сопровождал его на поле сражения. Он считает, что твои познания о его врагах могут пригодиться. Твоего спутника отправят в Кентербери, и там он будет ждать допроса у папского легата.

Альфгар поклонился и попятился от стола, как никогда не пятился перед Бургредом, и твердо решил еще до ночи обзавестись учителем франкского языка.

Король Карл Лысый проводил его взглядом и снова взялся за кубок.

– Первая крыса, – сказал он своему коннетаблю Годфруа.

– Крысы с осадными машинами для боя в чистом поле. Тебя не испугал его рассказ?

Король расхохотался:

– Переход через Узкое море сродни возвращению во времена предков, когда короли выезжали на бой в воловьих упряжках. Во всей стране не найти противника, кроме норманнских разбойников, которые безобидны в отрыве от своих кораблей, и храбрых придурковатых мечников, которых мы разобьем на днях. Усы длинные, да ноги медленные! У них нет ни лошадей, ни кавалерийских копий, ни стремян, ни полководцев. Теперь мы знаем их боевые повадки и должны принять меры предосторожности. – Карл задумчиво почесал в бороде. – Но лучшую армию христианского мира не победить при помощи горстки машин.

Глава 10

На этот раз Шеф с нетерпением ждал неизбежного видения. Его одолевали сомнения, он разрывался между возможностями, но уверенности все не было. Он знал, что помощь обязательно придет извне. Обычно это случалось, когда он выматывался или засыпал на полный желудок. Поэтому он весь день не садился в седло и шел подле коня, пропуская мимо ушей строевые шуточки. Вечером он медленно наполнил живот кашей, приготовленной из последних припасов. И вытянулся на ложе, боясь, как бы таинственный советчик его не подвел.

* * *

– Да, – молвил голос во сне.

Узнав его, Шеф мгновенно испытал облегчение. Это был тот самый веселый голос, который велел ему искать землю и навеял сон о деревянном коне. Голос безымянного бога с лукавым лицом, показавшего ему шахматную королеву. Бога, посылавшего ответы.

– Да, – произнес голос, – ты увидишь то, что тебе нужно узнать. Но только не то, что ты считаешь нужным. Ты вечно спрашиваешь «что?» и «как?». Но я покажу тебе «почему» и «кто».

Шеф вдруг очутился на скале настолько высокой, что перед ним простерся весь мир: вздымалась пыль, маршировала армия – точь-в-точь как он видел в день убийства короля Эдмунда. Он снова понял: если правильно прищуриться, различишь все, что захочешь; прочтешь по губам слова франкского военачальника, найдешь прибежище Альфреда – живого или мертвого. Шеф тревожно огляделся, пытаясь сориентироваться и выбрать самое важное.

Какая-то сила отвернула его голову от панорамы и заставила упереться взором в далекую даль за пределами реального мира, вне времени и пространства.

Там он увидел человека, который двигался по горной дороге, – мужчину со смуглым, живым и веселым лицом, не вполне заслуживавшего доверия; с лицом неизвестного бога из его снов. По мере того как этот человек проникал в видение, Шеф осознавал, что у него много обличий.

Человек, если это был человек, подошел к хижине – по сути, убогой хибаре, жалкому сооружению из кольев и коры, со щелями, неумело заделанными дерном и глиной. «Так жили люди в старину, – подумал Шеф. – Теперь научились строить лучше. Но у кого?»

Мужчина и женщина возле хижины бросили свои дела и уставились на пришельца: странная пара – оба согнулись под гнетом непрерывного труда; оба невысокие и коренастые, с каштановыми волосами и землистой кожей, кривоногие, со скрюченными пальцами.

– Их зовут Ай и Эдда, – произнес голос бога.

Они поприветствовали гостя и пригласили в дом. Предложили отведать подгоревшей каши, сдобренной лишь козьим молоком и полной шелухи и каменной крошки, поскольку толочь зерно приходилось вручную при помощи пестика и ступки. Пришелец, ничуть не смущенный таким приемом, разговаривал бодро и весело, а когда настала пора почивать, улегся на груду подгнивших шкур между хозяином и хозяйкой.

Посреди ночи он повернулся к Эдде, одетой в черное рубище. Ай крепко спал и не шевелился – быть может, уколотый сонным шипом. Смышленый гость задрал тряпье, взгромоздился на хозяйку и овладел ею без всяких предисловий.

Наутро незнакомец встал и ушел, оставив Эдду разбухать, стенать, рожать четверых детей – таких же коренастых и уродливых, как она сама, но более деятельных, более работящих. Они вывозили навоз, приносили хворост, ходили за скотиной, рыхлили почву деревянными заступами. «Они, – произнес Шеф-сознание, – положат начало расе трэллов. Когда-то и я был трэллом, но с этим покончено».

Странник продолжил путь, быстро шагая меж гор. На следующий вечер он дошел до ладной избы, построенной из бревен, которые прочно сцеплялись посредством глубоких, прорубленных топором пазов; с одной стороны красовалось окно с крепкими, на славу подогнанными ставнями; в сторонке виднелся нужник над овражком. Очередная супружеская чета оставила работу, едва увидела путника: это была кряжистая пара, кровь с молоком; обветренные лица и толстые шеи. Мужчина был лыс и с ухоженной бородой, женщина – круглолицая и долгорукая, рожденная для бремени. На ней было длинное коричневое платье, но под рукой находилась и шерстяная накидка для холодных вечеров. Бронзовые заколки лежали наготове. Мужчина был в просторных портках вроде тех, что носили воины флота викингов, но кожаная рубаха переходила на поясе и рукавах в ремни, чтобы были видны мускулы. «Вот так сейчас живет большинство людей», – подумалось Шефу-сознанию.

– Их зовут Афи и Амма, – сообщил голос.

Страннику опять дали приют, его угостили щедро посоленной жареной свининой, жир от которой стекал на хлеб, – пищей тружеников и сильных людей. Потом все трое возлегли на соломенный тюфяк, укрывшись шерстяными одеялами. В ночи раздался храп Афи, который спал, не снимая рубахи. Гость повернулся к Амме, одетой лишь в свободное платье, и зашептал ей на ухо, а вскоре взял ее с прежними пылом и прытью.

И снова странник отправился в путь, оставив Амму круглеть и с безропотной стойкостью рожать четверых детей – таких же могучих и крепко сбитых, как она, но, может быть, немного смекалистее и больше расположенных к новому. Ее отпрыски развели коров, построили амбары, выковали плуги, сплели неводы, вышли в открытое море. «От них, – понял Шеф, – пошло сословие карлов. Когда-то я тоже был карлом, но и эта пора миновала».

Тем временем путник сошел в широкие долины. Он достиг дома, стоявшего в стороне от дороги и обнесенного кованой оградой. В доме было несколько помещений – для сна, для трапез, для скотины, и все с окнами и широкими дверными проемами. Перед ним на изящной скамье сидели мужчина и женщина. Они окликнули странника и предложили ему воды из своего глубокого колодца. Это была красивая чета – узколицые, высоколобые, с нежной кожей, не поврежденной тяжким трудом. Когда мужчина встал, чтобы приветствовать незнакомца, он оказался на полголовы выше гостя. Его плечи были широкими, спина – прямой, а пальцы – сильными от тетивы.

– Это Фадир и Модир, – произнес голос бога.

Они ввели путника в дом, где пол был застелен благоухавшими коврами, и усадили за стол. Ему принесли чашу воды, чтобы помыть руки; поставили перед ним жаркое из дичи, миску оладий, хлеб и кровяную колбасу. После ужина женщина села за прялку, а мужчины завели разговор.

Когда наступила ночь, хозяева несколько смущенно препроводили гостя к широкой пуховой перине с валиками и уложили между собой. Фадир заснул. И снова пришелец повернулся к хозяйке и принялся ласкать, а после взял ее, как бык или жеребец, по примеру двух прежних.

Гость ушел, женщина округлилась, из ее чрева вышла раса ярлов, эрлов, воинов. Они покоряли фьорды, разводили лошадей, ковали металл, обагряли мечи и кормили воронов на поле брани. «Так люди хотят жить сейчас, – подумал Шеф-сознание. – Если только это желание не навязано им извне…»

«Но это не может быть концом всего: от Ая до Афи и до Фадира, от Эдды до Аммы и до Модир. Кем будут Сын и Дочь, кем окажется Прапраправнук? Трэллом, Карлом или Ярлом? Я нынче ярл. Но кто идет после Ярла? Как называются его сыновья и далек ли путь странника? Сын Ярла – Конунг, сын же Конунга…»

* * *

Шеф обнаружил вдруг, что бодрствует и прекрасно помнит увиденное, отлично понимая: это в каком-то смысле рассказ о нем самом. Он осознал, что это был план выведения новой породы, призванный усовершенствовать человечество; таким же образом люди выводят лучших лошадей или охотничьих собак. Но лучших в чем? Умнее? Способнее к приобретению новых познаний? Так сочли бы жрецы Пути. Или быстрее изменяющихся? Более склонных использовать уже известное знание?

Он не сомневался в одном: если за всем этим стоит лукавый, веселый странник, лицо которого принадлежало и богу-хранителю Шефа, то даже улучшенные люди обнаружат, что им придется расплачиваться за дар. И все-таки путник желал Шефу преуспеть и знал, что решение существует – его нужно только найти.

В темный предрассветный час Шеф натянул омытые росой кожаные башмаки, поднялся с шуршащего соломенного тюфяка, закутался в плащ и вышел в прохладу позднего английского лета. Он двинулся через спавший лагерь, как призрак, не имея при себе никакого оружия, кроме скипетра-оселка, устроившегося на сгибе левой руки. В отличие от викингов, вольноотпущенники не обнесли лагерь ни частоколом, ни рвом, но выставили часовых. Шеф дошел до одного из них – алебардщик Луллы стоял, опершись на древко. Глаза были открыты, но он не шелохнулся, когда Шеф миновал его и направился в темный лес.

Небо на востоке посветлело, проснулись птицы. Шеф осторожно нащупывал путь сквозь заросли боярышника и крапивы, пока не очутился на узкой тропе. Она напоминала ту, по которой он годом раньше бежал с Годивой от Ивара. В ее конце наверняка окажутся поляна и укрытие.

Когда он достиг опушки, день уже наступил и вокруг разъяснелось. Убежище оказалось обычной хижиной. Перекосившаяся дверь отворилась, и вышла женщина. Старуха? У нее было измученное трудами лицо, бледное и заостренное, как от постоянного недоедания. Но Шеф, стоявший под деревьями молча и неподвижно, понял, что она не так уж стара. Не замечая его в немощном свете солнца, она огляделась, опустилась на землю, утопила лицо в ладонях и беззвучно зарыдала.

– Что случилось, матушка?

Она затравленно вздрогнула и вскинула глаза, в которых застыл ужас. Поняв, что незнакомец один и без оружия, она успокоилась.

– Случилось? Давнее дело… Моего мужа забрали в королевское войско.

– Что за король? – спросил Шеф.

Она пожала плечами:

– Не знаю. Прошли уже месяцы, а муж так и не вернулся. Мы не рабы, но безземельные. Голодали все лето. Эди батрачил, и без него мы остались ни с чем. После сбора урожая мне разрешили прибрать колосья, которые пропустили жнецы. Этого мало, но нам бы хватило, да только было поздно. Мое дитя, моя дочь умерла две недели назад. А нынче стряслась новая беда. Я отнесла ее в церковь, чтобы похоронить, а там не оказалось священника. Говорят, он сбежал, его выжили язычники. Вроде как люди Пути. Я не знаю правильного названия. Деревенские веселились – сказали, что больше не будет ни десятины, ни лепты Святого Петра. Но мне-то какая радость? Я была слишком бедна, чтобы платить десятину, а священник порой давал мне крохи из того, что имел. И кто теперь похоронит мою малышку? Как она упокоится без напутственных слов? Как попадет на небо без младенца Христа?

Раскачиваясь, женщина вновь залилась слезами. «Что бы ответил ей Торвин?» – подумал Шеф. Сказал бы, небось, что христиане не всегда были плохи – пока не прогнила Церковь. Но по крайней мере, некоторым она дарила утешение. То же самое должен делать и Путь, не ограничиваясь лишь теми, кто следует тропою героев в Валгаллу с Одином или в Трутвангар – с Тором.

Он было сунул руку в пояс, но сообразил, что у него нет ни гроша.

– Теперь ты видишь, что натворил? – спросили сзади.

Шеф медленно обернулся и увидел Альфреда. Под глазами у молодого короля виднелись круги, одежда была заляпана грязью. У него не осталось ни меча, ни плаща, но сохранились кольчуга и кинжал.

– Я натворил? Кажется, по эту сторону Темзы живут твои подданные. Может быть, Путь и лишил ее священника, но мужа забрал ты.

– Значит, не ты, а мы натворили.

Оба взглянули на женщину. «Вот что меня послали остановить, – подумал Шеф. – Но я не смогу это сделать, если буду служить одному Пути. Или Пути в понимании Торвина и Фармана».

– Я делаю тебе предложение, король, – сказал он. – У тебя есть кошель, а у меня нет. Отдай его этой несчастной – глядишь, и доживет до возвращения мужа. А я верну тебе ярлство. Или, точнее, мы будем делить его, пока не разобьем твоих врагов-крестоносцев, как я уже разгромил моих.

– Ты хочешь разделить ярлство?

– Я хочу разделить все, что у нас есть. Деньги. Людей. Власть. Риск. Пусть наши судьбы идут рука об руку.

– Значит, мы разделим удачу? – спросил Альфред.

– Да.

– Я должен выставить два условия. Я христианин, и мы не сможем выступить под стягами Молота. Не люб мне и крест, ибо его осквернили разбойники Франкии и папы Николая. Давай запомним эту женщину с ее скорбью и встанем под знаки того и другого. А если победим, то пусть наши народы обретут утешение там, где захотят. В этом мире не бывает, чтобы утешения хватало на всех.

– Каково же второе условие?

– Вот эта вещь. – Альфред указал на скипетр-оселок. – Избавься от нее. Ты лжешь, когда держишь ее, и посылаешь друзей на смерть.

В который раз Шеф взглянул на свирепые бородатые лики, что украшали оба конца точильного камня и походили на лицо хладноголосого бога из его снов. Он вспомнил гробницу и юных рабынь со сломанными хребтами; подумал о Сигварде, отправленном на лютую смерть; о Сиббе и Вилфи, посланных на костер. И о Годиве, спасенной лишь ради уловки.

Повернувшись, он швырнул оселок в густой подлесок. Скипетр кувырнулся в воздухе несколько раз и исчез из виду, снова найдя покой среди плесени.

– Будь по-твоему, – сказал Шеф. – Мы выступим под обоими знаками и либо победим, либо проиграем.

Он протянул руку. Альфред обнажил кинжал, срезал кошель и бросил его на сырую землю к ногам женщины. Лишь после этого мужчины обменялись рукопожатием.

Когда их не стало, женщина подняла кошель и затеребила тесемки неверными пальцами.

* * *

Не пройдя и сотни ярдов по тропе, они уловили шум схватки: лязг металла, крики, ржание лошадей. Оба побежали к лагерю идущих Путем, но их задержали колючие заросли. Когда они, задыхаясь, выскочили из леса, все уже кончилось.

– Что стряслось? – спросил Шеф у людей, которые обернулись к ним, не веря глазам.

Из-за поваленной палатки вышел жрец Фарман.

– Франкская легкая конница. Немного, около сотни. Они знали, где мы находимся, и скопом повалили из леса. Где ты был?

Но Шеф смотрел через его плечо на Торвина, который проталкивался сквозь возбужденную толпу, крепко держа за руку Годиву.

– Мы прибыли, едва рассвело, – сказал Торвин. – Пришли перед самым нападением франков.

Шеф пропустил эти слова мимо ушей, он смотрел только на Годиву. Она вздернула подбородок и вызывающе глянула в ответ. Он погладил ее по плечу:

– Прости, что я позабыл о тебе. Есть дела, которые… может быть… скоро… Я постараюсь загладить вину. Но не сейчас. Пока я все еще ярл. Сперва нужно выставить дозорных, чтобы нас больше не застигли врасплох. Потом мы выступим. Но перед этим, как только часовые заступят на посты, ко мне должны явиться Лулла, Фарман, все воеводы и жрецы. А сейчас, Озмод, собери двадцать женщин.

– Женщин, лорд ярл?

– Женщин. У нас их полно – жен, подруг, потаскух, мне все равно. Главное, чтобы умели шить.

Двумя часами позже Торвин, Фарман и Гейрульф – единственные жрецы Пути среди полудюжины английских военачальников – с тоской уставились на новую эмблему, которую спешно вышили на главном боевом знамени войска. Вместо белого молота, вертикально стоящего на алом фоне, там красовались скрещенные молот и крест.

– Это сделка с врагом, – сказал Фарман. – Уступка, какой они сами не сделают никогда.

– Это условие, поставленное королем в обмен на его поддержку, – возразил Шеф.

Жрецы вскинули брови, взглянув на жалкую одинокую фигуру.

– Не только мою, но и поддержку моего королевства, – сказал Альфред. – Я потерял войско, но есть еще люди, готовые воевать с захватчиками. Им будет легче, если не придется менять заодно и веру.

– Люди нам очень нужны, – подхватил Озмод, лагерный начальник и командир катапультистов. – После дезертирств и сегодняшнего налета при машинах осталось по семь-восемь человек, а нужна дюжина. И Удд понаделал арбалетов больше, чем имеется стрелков. Но они нужны нам немедленно. И где же их взять, да при такой спешке?

Шеф с Альфредом неуверенно переглянулись, пытаясь найти решение.

Всеобщее молчание нарушил голос, раздавшийся из угла палатки. Заговорила Годива.

– Я могу дать ответ, – сказала она. – Но вы должны пообещать мне две вещи. Во-первых, место в этом совете. Я больше не потерплю, чтобы со мной обращались как с хромой кобылой или больной собакой. Во-вторых, я не желаю, чтобы ярл снова заявил: «Не сейчас. Не сейчас, потому что я твой ярл».

Все взгляды обратились сначала к ней, потом к Шефу – сперва потрясенные, затем исполнившиеся сомнения. Машинально пошарив в поисках спасительного оселка, Шеф словно впервые заглянул в лучистые глаза Годивы. Он вспомнил, что оселка больше нет – как и дела, которому тот служил. Шеф потупился.

– Я принимаю оба условия, – хрипло произнес он. – Теперь отвечай нам, советница.

– Люди, в которых вы нуждаетесь, уже находятся в лагере, – сказала Годива. – Но это женщины, а не мужчины. Их сотни. По деревням можно собрать еще больше. Они могут быть не только потаскухами, как выразился ярл. И не только швеями. В некоторых вещах они ничем не хуже мужчин. Поставьте по шесть на каждую катапульту. Часть мужчин освободится и заберет арбалеты Удда, а самые сильные отправятся в алебардщики к Лулле. Но я бы посоветовала Удду набрать женщин помоложе и посмелее и тоже выдать им арбалеты.

– Это невозможно, – произнес потрясенный Квикка.

– Почему бы и нет?

– Да потому… потому что у баб силенок не хватит.

Шеф рассмеялся:

– А помнишь, Квикка, как викинги то же самое говорили про тебя? Сколько нужно сил, чтобы потянуть за веревку? Нажать на рычаг? Крутануть ворот? Машина сама придает силы!

– Они перетрусят и удерут! – уперся Квикка.

– Взгляни на меня, Квикка, – холодно перебила его Годива. – Ты видел, как я нырнула в тележку с дерьмом. Разве я испугалась? А если и было такое, я же все равно не отступилась. Шеф! Позволь мне поговорить с женщинами. Всем остальным, – она вызывающе обвела взглядом круг, – советую не забывать, что женщины могут потерять больше, чем любой из вас. И больше приобрести.

Теперь молчание нарушил Торвин, по-прежнему настроенный скептически:

– Все это очень хорошо. Но сколько людей было у короля Альфреда, когда он выступил против франков? Пять тысяч? Это были закаленные воины. Даже если мы приспособим к делу всех женщин, что есть в лагере, у нас получится треть от этого числа – и как же нам победить? С мужчинами или женщинами, которые раньше только по птицам стреляли? Воина за день не воспитаешь!

– Но за день можно научить стрельбе из арбалета, – неожиданно встрял Удд. – Нужно только зарядить и прицелиться.

– Все равно, – подал голос Гейрульф, служитель Тира. – Сегодня утром мы поняли, что франки не будут стоять и ждать, пока их подстрелят. Как же нам быть?

– Послушайте меня, – сказал Шеф, набрав в грудь воздуха, – и я вам отвечу.

Глава 11

Вскоре после рассвета франкское войско, похожее на огромную стальную рептилию, покинуло гастингский лагерь. Первой шла многосотенная легкая конница, нагруженная лишь стальными шлемами, кожаными джеркинами и саблями: ее обязанностью было высмотреть врага, защитить фланги и расчистить область прорыва. За ней двигались лучники, тоже верхом, как и все, но готовые спешиться в пятидесяти ярдах от вражеских позиций и осыпать неприятеля стрелами из легких луков: их задачей было сдержать врага, вынудить его прикрыться щитом и присесть, чтобы сберечь незащищенные ноги.

В середине шла тяжелая кавалерия, благодаря которой франки одерживали победу за победой на равнинах Центральной Европы. Всадники были одеты в кольчуги и набедренные латы; спины и животы прикрыты высокими седельными луками; на головах красовались шлемы, каждый воин держал длинный меч и был экипирован щитом, пикой и стременами. Щит, напоминавший очертаниями воздушного змея, прикрывал корпус; пикой полагалось разить сверху и снизу; стремена позволяли привстать для удара. Редкий человек, и уж точно не англичанин, был в состоянии держать пику, просунув другую руку в ремень неподвижного щита, да еще управлять боевым скакуном, сжимая его бедрами и погоняя лишь свободными пальцами. Те же люди, которым это было по плечу, считали себя способными затоптать любую пехоту, лишь бы та сошла со своих кораблей и стен.

Король же Карл Лысый, возглавивший свой ударный отряд в девятьсот всадников, повернулся в седле и оглянулся на знамена, которые развевались над охраняемым фортом; окинул взором корабли, сгрудившиеся на рейде. Разведчики принесли добрые вести. Ему навстречу вышла последняя к югу от Хамбера армия – беспечная и неподготовленная, но рвущаяся в бой. Именно этого он и хотел: один могучий удар – и все вожди лежат бездыханные, а остальные сдаются и вручают ему бразды правления страной. Хорошо бы этому произойти раньше, после разгрома армии благородного, но глупого Альфреда. Тогда и лето было бы не таким тягомотным.

Карл заметил, что перспективу заволокло пришедшим с Франкского моря дождем. Он обернулся и, не сбавляя хода, махнул английскому перебежчику, что подъехал с толмачом.

– Ты живешь в этом богом проклятом краю, – сказал он. – Сколько продлится дождь?

Альфгар взглянул на поникшие знамена, оценил слабый юго-западный ветер и решил, что ненастье установилось на неделю. Он понял, что король ждет другого ответа.

– По-моему, скоро кончится, – сказал он.

Король хмыкнул, пришпоря коня. По мере того как войско двигалось через нетронутое жнивье, сырая земля постепенно раскисла и превратилась в грязь. Передовые отряды проделали в торфянике широкую черную борозду.

* * *

Шеф наблюдал за приближением франков с небольшого холма Колдбек-Хилл, находясь в пяти милях к северо-западу. Над воловьей упряжкой развевалось его знамя со скрещенными молотом и крестом. Он знал, что разведка уже доложила королю Карлу о его местонахождении. Шеф выступил накануне, как только сгустились сумерки, после ухода конного отряда франкских мародеров. Ночью его воины – и воительницы – заняли позиции. При нем не осталось почти никого. Он больше не мог управлять этой схваткой и понимал, что главный вопрос заключался в способности его армии придерживаться плана и действовать самостоятельно.

Шеф был рад, что войско неожиданно оказалось многочисленным. Минувшим днем он часто натыкался на группы людей, стекавшиеся к полю будущей брани, – керлы с копьями, лесорубы с топорами, даже угрюмые углежоги из Уилда, призванные Альфредом в фирд, древнее ополчение Уэссекса и его окрестностей. Всем было сказано одно: не строиться в виду неприятеля. Ждать на флангах. Ударить, если возникнет возможность. Это был простой приказ, и его приняли с охотой тем большей, что он был отдан лично их королем.

«Но тут пошел дождь, – подумал Шеф. – Поможет он или помешает? Скоро это выяснится».

Первый выстрел был сделан с полусожженного хутора. Пятьдесят легких конников, прилично оторвавшиеся от основных сил, угодили в прицел «Выкоси поле». Озви нажал на спуск и увидел росчерк длинной стрелы, улетевшей на полмили и вонзившейся в самую гущу всадников. Расчет, состоявший из семерых мужчин и четырех женщин, немедленно занялся перезарядкой. До следующего выстрела осталось тридцать неспешных ударов сердца.

Предводитель хобиларов[51] увидел, что его человек лежит на земле со стрелой под ребрами, и удивленно закусил губу. Осадные орудия на открытой местности?! Впрочем, он знал, как надо действовать в такой ситуации: рассредоточиться и зайти неприятелю с тыла. Стреляли, похоже, с открытого правого фланга. Он пришпорил коня, крича своим людям, чтобы скакали в поле.

Сплошные придорожные посадки, призванные не выпускать скотину с поля и перекрыть доступ для диких свиней, заставили его строй растянуться. Едва это случилось, из колючих кустов выглянули стрелки. Арбалетные болты, выпущенные с десяти футов, с чавканьем вонзались в кожаные джеркины. Дав залп, воины развернулись и бросились наутек, даже не глядя, поражены ли цели. В мгновение ока они вскочили на лошадей и помчались в укрытие.

– Ансо попал в беду, – сообразил командир другого отряда конников, следя за нараставшей сумятицей. – Там засада. Отрежем ей путь в тыл. Проучим каналий, чтобы не лезли впредь!

Как только он дал коню шпоры, сзади раздался глухой удар, сопроводившийся диким воплем: огромная стрела, прилетев невесть откуда, пронзила всадника насквозь и пришпилила к лошади. Стреляли не из засады, на которую напоролся Ансо. Командир привстал в стременах, обозревая невзрачный ландшафт в поиске неприятеля. Деревья, несжатые нивы, живые изгороди. Покуда он мешкал, стрела, выпущенная из зарослей со ста пятидесяти ярдов, с чудовищной силой ударила его в лицо. Меткий стрелок, браконьер из Фен-Диттона, и не подумал вскакивать и убегать. За десять ударов сердца он ужом отполз по канаве на добрые двадцать ярдов. Там выяснилось, что влага ничуть не вредила сплетенной из кишок и навощенной тетиве. Растерянные всадники помедлили, а затем устремились к месту предполагаемого выстрела, но тут же угодили под удар второй крутопульты.

Двадцать разрозненных стычек медленно, без горнов и труб перерастали в единое побоище – так зубчатое колесо натягивает канат.

Шеф видел со своего холма, что главные силы Карла Лысого продолжают двигаться вперед, но еле-еле, с пешей скоростью и часто отвлекаясь. Франки не любили наступать, не обезопасив фланги; на тех же подолгу не удавалось ничего рассмотреть. Всадники отъезжали, выстраивались в длинную шеренгу и мчались на купу деревьев или атаковали сожженный хутор. Обычно их цель оставалась необнаруженной.

Напрягши единственный глаз, Шеф сквозь пелену дождя заметил в стороне движение: две впряженные в крутопульту лошади неслись галопом, а позади, растянувшись в цепь, скакал расчет. Озви и «Выкоси поле» покидали селение, тогда как франки вливались с противоположного конца; обходной маневр, которым хотели отрезать засадный отряд, был сорван стрельбой с других направлений.

Крутопульта скрылась в лощине. Очень скоро она будет вновь готово к бою и сможет поражать неприятеля по широкой дуге в радиусе полумили.

Замысел Шефа опирался на три обстоятельства. Первое – знание местности: пути выдвижения и отступления были ведомы только тем, кто проживал, вел хозяйство и охотился в здешних краях. К каждому высланному отряду был прикреплен взрослый или подросток из беженцев. Остальные жители окрестностей рассредоточились по укромным местам на двадцать квадратных миль, имея приказ не сражаться, но при необходимости послужить проводниками и гонцами. Вторым обстоятельством была убойная сила новых арбалетов и натяжных катапульт с огромными стрелами. И те и другие заряжались медленно, но даже арбалет пробивал кольчугу за двести шагов. Стрелять же из них лучше удавалось тем, кто залег в укрытии.

Главной же частью стратегии Шефа было понимание того, что победить можно двумя способами. Все битвы, которые он повидал, да и все сражения в многовековой истории западного мира, выигрывались одинаково: сокрушительным ударом. Стенка наступала на стенку, и сеча длилась, пока не совершался прорыв. Добиться последнего удавалось топором и мечом, как предпочитали викинги; конницей и пиками, как было заведено у франков; или камнями и стрелами, как придумал Шеф. Сломить оборону означало выиграть бой.

Однако достичь той же цели позволяет совершенно новый прием: ни четкого строя, ни могучего натиска, а только изматывающий обстрел. И сделать это могут лишь необученные, безграмотные в военном отношении отряды Шефа, так как подобная тактика идет вразрез с обычаями искушенных ратоборцев. Поле брани не имеет значения, оно отдается противнику. Нет нужды в стойкости, без которой не выиграть рукопашный бой. Можно обойтись без привычных средств для укрепления духа, без рева труб и командирского ора, а главное, без чувства локтя. В сражении нового типа разрешается дезертировать или попросту спрятаться и выйти на поле, когда все кончится. Шеф надеялся, что его отряды прикроют друг дружку; они выступили, насчитывая примерно по пятьдесят бойцов – расчет катапульты, двадцать арбалетов да несколько алебардщиков. Но в ходе сражения они будут вынуждены разделиться. Сойдутся ли снова?

Он подумал, что это не исключено, вспомнив упорные ожесточенные наскоки йоркширских крестьян на войско викингов в снегах под Йорком. Все эти мужчины и женщины знают, за что сражаются; они видели неубранные нивы, сожженные амбары и вырубленные рощи. Для бедняцких детей земля и пища священны. Слишком много голодных зим довелось пережить этому народу.

Следя за развитием битвы, Шеф испытал странное чувство не просто свободы, но свободы от забот. Сейчас он был всего-навсего зубцом шестерни. Когда ее вращают, зубцы знай себе проворачиваются, и незачем думать обо всем механизме. Сломается тот или нет, от зубца не зависит. Он должен просто выполнять свою задачу.

Шеф положил руку на плечо Годивы. Та взглянула в его усталое лицо и не стала противиться.

* * *

Король Карл, не прекращавший движения к горбу Колбек-Хилла, где время от времени сквозь дождь различал дразнящее вражеское знамя, в двадцатый раз вскинул руку, приказывая основному отряду остановиться. К нему подъехал начальник легкой конницы, успевший промокнуть насквозь.

– Что скажешь, Роже?

Хобилар брезгливо покачал головой:

– Это похоже на пятьдесят собачьих свар зараз! Никто и не думает против нас выдвигаться. Мы знай гоняем их, а когда перестраиваемся и отходим, они возвращаются и норовят цапнуть за пятку!

– А если мы просто сосредоточим все силы и двинемся вперед, вон туда? – Король показал на знамя, до которого была добрая миля пути.

– Нас всю дорогу будут расстреливать.

– Это же от силы миля! Ладно, Роже, застращай по возможности эту чернь с луками, но не увлекайся и прикажи своим людям присоединиться к основному отряду. Мы сначала разгромим неприятеля в центре, а потом разберемся с флангами.

Король обернулся и махнул пикой в сторону холма. Всадники хрипло взревели и пустили коней рысью.

* * *

– Идут, – сказал Шеф Альфреду, стоявшему рядом с Годивой. – Но земля раскисла, им придется беречь силы для последнего рывка.

С тремя военачальниками на холме было не больше пятидесяти человек – в основном конные и пешие гонцы. Но Шеф оставил при себе громоздкий, неуклюжий камнемет с обслугой.

– Заряжай «лебедем», – скомандовал он.

Обрадованный возможностью размяться после многочасового безделья, расчет катапульты, в котором были и женщины и мужчины, разбежался по боевым постам. Ему предстояло выполнить всего одну задачу. Еще на заре своего обучения английские механики Шефа обнаружили, что камень с выточенными на нем бороздками в полете издает странный звук, похожий на лебединое курлыканье. Забавы ради они устроили состязание: кто сделает самый голосистый снаряд. Сейчас Шеф хотел подать своим разбросанным по местности отрядам хорошо знакомый сигнал.

Катапультисты зарядили машину, и глыба, улетая к неприятелю во фланг, спела свою леденящую песнь. Разворот машины, новый выстрел.

Расчеты стрелометов и конные арбалетчики, скрывавшиеся впереди франкского авангарда, услышали сигнал, тронули коней, отступили и развернулись, чтобы впервые за день присоединиться к своим полководцам.

Когда появились эти отряды, Шеф передвинул крестьянские телеги, которые выстроил на гребне холма, установил в образовавшихся проемах машины, а на повозках разместил арбалетчиков. Ездовые, держа под уздцы лошадей, стали не далее чем в пяти ярдах от своего расчета.

Шеф обошел строй, повторяя распоряжение:

– Каждая катапульта стреляет не больше трех раз! Начинать с предельного расстояния. Арбалеты бьют единожды и только по команде!

* * *

Достигнув подножия холма, Карл Лысый приободрился; ему теперь и дождь не досаждал. Неприятель попытался смутить и задержать его, а после измотать подъемом по раскисшему склону. Но хобилары сделали свое дело и нанесли противнику должный урон. А англичане еще не испробовали на своей шкуре élan – знаменитый натиск франков. Пришпоренный конь взял с места в карьер, а через несколько мгновений монарха догнала и окружила охрана.

Гнусаво пропели катапульты, и воздух прорезали черные молнии. Железная масса, вползавшая на холм, зарябила воронками и прорехами, но продолжила путь, и катапультисты за крестьянскими повозками снова взялись за рычаги. Вновь провыли снаряды, завопили раненые люди, заржали лошади; замыкающие двинулись по телам соратников, вминая их в грязь.

«Странно, – подумал Карл, когда развиднелось и впереди показалось заграждение, где не было ни воинов, ни щитов. – Неужели меня надеются остановить какими-то бревнами и досками?»

– Стреляйте! – скомандовал Шеф, когда авангард достиг белых кольев, которые он поставил с утра. И тут же взревел не хуже Бранда, перекрыв дружный звон арбалетных тетив: – Теперь бегите! По коням – и прочь!

Противоположный склон в мгновение ока покрылся всадниками и телегами. Впереди мчались арбалетчики; на возню с катапультами ушло какое-то время. Командир одного расчета злобно проклинал застрявший рычаг. Но вот и он ретировался со своими людьми.

Годива, бежавшая в числе последних, внезапно повернула назад, сорвала с рамы знамя с молотом и крестом, взобралась на своего мерина и погнала его вскачь; стяг влачился за ней, как шлейф благородной дамы.

Сверкая глазами и щетинясь пиками, кавалерия франков взлетела на холм, готовая рассчитаться с обидчиками. Отдельные всадники въехали прямо в бреши, оставленные в линии вражеских укреплений, и развернулись, чтобы обрушиться коваными копытами на пехотинцев, которые, по их ожиданиям, засели внутри.

Ни души. Повозки. Следы копыт. Одинокая осадная машина – брошенный Шефом камнемет. Все новые конники въезжали в проемы между телегами; иные решились спешиться и принялись расчищать дорогу. Король, разинув рот, уставился на деревянную раму, с которой Годива сорвала стяг. И в ту же секунду Молот с Крестом издевательски взмыли вновь, но уже в полумиле, над лесом и овражком.

Какие-то горячие головы, которым так и не довелось выплеснуть ярость, загалдели и направили туда скакунов. Отрывистый приказ заставил их вернуться.

– Я прибыл с ножом для мяса, – бросил король своему коннетаблю Годфруа, – а мне подают похлебку, причем очень жидкую. Мы вернемся в Гастингс и все обдумаем заново. – Его взгляд упал на Альфгара. – Не ты ли говорил, что этот ваш дождь скоро кончится?

Альфгар молча уставился в землю. Карл снова посмотрел на повозку с крепким деревянном каркасом, что еще недавно удерживал вражеское знамя. Король ткнул в него большим пальцем.

– Вздернуть предателя-англичанина, – распорядился он.

– Я же предупреждал о машинах! – взвыл Альфгар, когда его схватили.

– Что он говорит? – спросил один из рыцарей.

– Не знаю. Лопочет какую-то белиберду по-английски.

* * *

Торвин, Гейрульф и Фарман устроили совещание на небольшом бугре подальше от выбранного франками пути.

– Что скажете? – спросил Торвин.

Гейрульф, служитель Тира и летописец сражений, покачал головой:

– Это что-то новое. Совершенно новое. Я никогда о таком не слышал. Поэтому ломаю голову: кто его надоумил? Кто, если не Отец Воинов? Он сын Одина, а такие люди опасны.

– Я думаю иначе, – возразил Торвин. – И я поговорил с его матерью.

– Мы слышали твой рассказ, – сказал Фарман. – Да только не знаем, как его понимать. Если у тебя нет объяснения получше, то я буду вынужден согласиться с Гейрульфом.

– Сейчас не время объяснять, – ответил Торвин. – Смотрите, снова движение. Франки отступают.

* * *

Шеф видел, как тяжелая конница повернула и двинулась вниз по склону. У него было дурное предчувствие. Он надеялся, что неприятель возобновит наступление, понесет новые потери, загонит лошадей и вымотается сам. Но если франки отступят сейчас, то слишком велика вероятность, что они доберутся до своей крепости и попытают счастья в другой раз, когда им будет удобно и со свежими силами. Инстинктивно он понимал, что нерегулярная армия не способна удерживать территорию. Сегодня он и не ставил перед собой такой задачи, а франкский король не пытался втянуть его в бой, поскольку не сомневался, что противник сам, как и захватчики, стремится к традиционной решающей схватке. Но способ навязать Шефу сражение обязательно найдется. Под гнетом короля оказалось беззащитное население всей Южной Англии.

А коли так, победить франков необходимо сегодня же. Это означает огромный риск в надежде на огромный же выигрыш. К счастью, отходящее войско более уязвимо, чем наступающее. До сих пор Шеф использовал едва ли половину своих сил; настало время бросить в бой остальных. Созвав порученцев, Шеф начал отдавать приказы.

* * *

А франкские хобилары, уходя с раскисших холмов, которые высились от моря и до равнин, постепенно усваивали урок. Они передвигались уже не большими сплоченными отрядами, представляющими собой легкие мишени. Теперь кавалеристы тоже задерживались в укрытиях, а путь преодолевали малыми отрезками, предпочитая при этом галоп. Один такой отряд очутился в сырой рощице и изготовился к бою, услышав топот бегущих ног. Когда появился босоногий парнишка, думавший только о своем донесении, какой-то всадник налетел на него и свирепо рубанул мечом.

– Он был безоружен, – сказал другой франк, глядя, как кровавая лужа сливается с дождевой.

– В башке у него было оружие, – буркнул первый. – Шевелись, едем дальше.

Брат мальчика, бежавший в пятидесяти шагах позади, затаился, как мышь, за рябиновым кустом. Когда враги исчезли, он кинулся на поиски мстителей.

Франкским лучникам было нечем заняться – поначалу они довольствовались случайными целями, а потом их тетивы промокли и сделались бесполезными. Командиры выставили стрелков на опасных направлениях, прикрывать отходившее войско. Эти воины тоже постепенно осваивались в лесу.

– Смотрите!

Один из них указал на отряд отступавших хобиларов. Вот всадник схватился за бок и рухнул с лошади. Лучники, засевшие за полуразвалившимся амбаром, увидели, как из живой изгороди выскользнул человек, залез на лошаденку и умчался, так и не замеченный товарищами сраженного франка. Но его понесло прямо на засаду. Когда он на полном скаку поравнялся с амбаром, два воина пронзили лошади грудь короткими мечами и схватили стрелка.

– Что за дьявольская штуковина? – спросил один, схватив арбалет. – Гляди-ка, лук и стрела! А что у него на ремне?

– Гийом, оставь в покое ремень! – крикнул его приятель. – Это же девка!

Мужчины уставились на хрупкую фигуру в короткой юбчонке.

– Бабы исподтишка стреляют в мужчин, – буркнул Гийом. – Ладно! У нас найдется время проучить мерзавку. Будет ей что вспомнить в преисподней.

Пока воины возились с извивающейся, распластанной девицей, десяток керлов из кентского фирда подкрался с топорами и секачами. Они бы не справились с конными латниками, зато могли потягаться с простыми разбойниками и мародерами.

* * *

Теряя людей и коней, огромная стальная рептилия угрюмо ползла в свой стан.

Погруженный в раздумья Карл не замечал происходившего впереди, пока едва не наехал на собственных лучников. Командир отряда ухватился за его стремя, показал рукой:

– Сир, они впереди. Наконец-то построились.

Сельский рив, которого разыскал Шеф, был уверен, что после суточного дождя и прохождения тысячи лошадей ручей между селениями Бред и Бульверхит превратился в непролазную топь. Шеф решил поверить ему на слово и рискнуть. Его посыльные в основном выполнили задачу. Подтянулись катапульты под охраной алебардщиков, ждавшие до поры на дальних флангах. Машины поставили с интервалом пять ярдов, создав оборонительную линию длиной в полтораста ярдов. Погожим днем, на открытой местности да против конницы это было бы самоубийством.

Воевода Озмод всмотрелся в пелену дождя, оценивая франкский авангард. Он скомандовал, и двадцать коромысел дружно взлетели, раскрутив пращи и запустив в небо камни.

Конь Карла шарахнулся от брызнувших в морду мозгов спешившегося лучника. Другой скакун упал со сломанной ногой, исступленно заржал и засучил копытами. Не успели лечь первые снаряды, как последовал второй залп. Франкское войско, опять застигнутое врасплох, оказалось в шаге от паники.

Карл с ревом устремился вперед, не обращая внимания на камни, которые уже прицельно метали в него. Он властно рявкнул на лучников, и те покорно выпустили свои немощные стрелы. За ним пустилась неспешной рысью тяжелая кавалерия – прямо в русло ручья, в жуткое месиво.

Конь Карла мгновенно увяз, и двое королевских конюших помогли его величеству спешиться. Он занял наблюдательную позицию. Его воины кто пешком, кто верхом двинулись по грязи к машинам, которые извергали нескончаемый град камней. Франков встретил строй воинов в диковинных шлемах; эти люди орудовали огромными топорами вроде тех, что у лесорубов.

Когда сорвался элан, которым по праву гордились франкские рыцари, они сошлись с неприятелем в рукопашном бою. Мало-помалу здоровяки в кольчугах теснили малорослых англичан с необычным оружием. Вот уже совсем рядом машины – а их придется защищать.

С обеих сторон запели рога. Барахтавшийся в грязи Карл напрягся в ожидании последней отчаянной контратаки, но вместо этого враги дружно повернулись и побежали. Трусливые зайцы! Оставили победителю все машины!

Запыхавшийся Карл понял, что эти громадины не сдвинуть с места. Не удастся и сжечь их.

– Рубите, – распорядился он.

Лучник с сомнением взглянул на толстые бревна.

– Веревки рубите! Ломайте как можете!

– Они потеряли немногих, – произнес конюший. – И отступили без чести, побросав орудия.

– Зато у нас большие потери, – проворчал король. – А сколько брошено позади мечей и кольчуг? Дай мне коня. Нам повезет, если до лагеря доберется половина войска!

«Да, это так, – подумал он. – Но мы прорвемся через все засады и заслоны. А половины армии, отдохнувшей за надежным частоколом, возможно, хватит на следующий раз».

Как будто решив приободрить чужеземного короля, ливень перешел в морось.

* * *

Гудмунд Жадный плыл по морю на веслах, и сырость ему нисколько не досаждала; напротив, радовала плохая видимость. Если уж высаживаться на берег, то лучше застать противника врасплох, да и разведать обстановку намного проще под прикрытием тумана или дождя. Стоя на носу передового драккара, он велел гребцам по правому борту приналечь. Очень скоро корабль поравнялся с шестивесельной лодкой. Сидевшие в ней рыбаки испуганно смотрели вверх. Гудмунд показал им амулет в виде молота, и страх сменился настороженностью.

– Мы будем биться с франками! – крикнул он на корявом английском идущих Путем.

Рыбаки поняли и почти успокоились.

– Вы опоздали! – ответил один. – Бой уже начался.

– Полезай-ка на борт, – велел ему Гудмунд.

Рассказ моряка взволновал его. Одно из неписаных правил пиратства гласило: если хочешь успешного грабежа, приставай к тому участку берега, где ослабла оборона. Он самым тщательным образом допросил рыбаков, и те поклялись, что своими глазами видели, как утром франкское войско покинуло крепость. Карл Лысый оставил в нем небольшой гарнизон, а на кораблях минимальную охрану. Награбленное добро, включая то, что вывезено из Кентербери, находится внутри форта.

Рыбаки не сомневались в успехе франков. «Пусть даже так, – сказал себе Гудмунд. – Пусть мой друг ярл проиграет – что плохого в том, чтобы ограбить выигравшего?»

К тому же удар с тыла мог отвлечь врага и возыметь решающее значение.

Гудмунд засыпал рыбаков новыми вопросами. Где находится вражеский флот, в заливе? А укрепленный лагерь на холме? Где ближайшая бухта? Да, берега крутые, но можно ли как-то забраться на них?

Под проливным дождем эскадра Пути, где на веслах остались только закованные в цепи воины Рагнарссона, драккар за драккаром втянулась в узкое устье реки ниже Гастингса и крепости.

– Ты что, собрался по лестницам на стены лезть? – с сомнением спросил рыбак. – Да тут десять футов!

– Для этого и нужны наши игрушки, – парировал Гудмунд, бодро маша рукой экипажам, которые спускали на лебедках шестерку онагров.

– Слишком тяжелые, не пройдут, – сказал рыбак, видя, как просели лодки.

– У меня полно носильщиков, – ответил Гудмунд, глядя на своих помощников, которые с оружием наголо освобождали непредсказуемых пленников и партиями по несколько человек гнали их к онаграм, где снова приковывали к рамам и брусьям.

Когда узкая бухта закишела людьми, Гудмунд решил приободрить их короткой речью.

– Нас ожидает крупный куш! – прогремел он. – Добро христианской Церкви, которое не придется возвращать! Может быть, мы поделимся с ярлом, если он победит. А может быть, и нет. Вперед же!

– А мы? – спросил один из прикованных.

Гудмунд внимательно посмотрел на него. Огвинд Швед – человек очень серьезный, стращать такого себе дороже. Впереди крутой склон, и надо, чтобы все эти люди трудились в полную силу.

– С вами будет вот как, – решил Гудмунд. – Если победим, отпущу. Если проиграем, оставлю на цепи у машин. Может быть, христиане вас пощадят. Честный уговор?

Огвинд кивнул. Гудмунда вдруг осенило, и он повернулся к черному архидиакону, хозяину машин:

– Ну а ты? Будешь сражаться за нас?

Лицо Эркенберта окаменело.

– Против христиан? Посланников папы, нашего святого отца, которых я сам же с моим господином призвал обуздать дикарей? Да я скорее приму венец мученика и отправлюсь…

Гудмунда дернули за рукав: это был раб из тех немногих, кого вывезли из йоркского Минстера и кто пережил и злобу Ивара, и епитимьи Эркенберта.

– Мы готовы повоевать, господин, – прошептал он. – С большим удовольствием.

Гудмунд махнул пестрому полчищу, чтобы взбиралось на крутой холм, а сам с рыбаками и минстерцами пошел разведать обстановку, сопровождаемый изнемогавшими под полуторатонной ношей пленниками. Шесть онагров и тысяча викингов, скрываемые дождем, постепенно заняли позиции в четырехстах ярдах от франкского частокола. Гудмунд неодобрительно покачал головой, осознав, что неприятель даже не потрудился выставить часовых со стороны моря, а если и потрудился, то все они сгрудились на другом краю, всматриваясь в даль и вслушиваясь в отзвуки битвы.

Первый пристрелочный камень, выпущенный онагром, не долетел до цели, лишь вырвал из земли десятифутовый сторожевой столб. Минстерцы слегка приподняли рамы катапульт. При следующем залпе пять двадцатифунтовых снарядов снесли двадцать футов частокола. Гудмунд не видел смысла тратить время на новый залп; его войско хлынуло в брешь. Ошеломленные франки – главным образом лучники с размокшими тетивами – обнаружили перед собой тысячу бывалых воинов, готовых драться врукопашную. Защитники лагеря дрогнули и почти все до единого разбежались.

С момента высадки на берег прошло лишь два часа, а Гудмунд уже высунулся из франкских ворот. Весь его опыт подсказывал: надо хватать добычу, бросать ненужные машины и уходить в море, пока не настигла месть. Однако то, что он увидел со стены, напоминало разбитую армию, спешащую укрыться от преследования. А если так…

Он повернулся и зычно скомандовал. Толмач Скальдфинн, жрец Хеймдалля, взглянул на него с удивлением.

– Ты рискуешь, – заметил он.

– Не могу удержаться. Недаром же дед научил меня всегда добивать лежачего.

* * *

Когда франки увидели знамя с молотом, которое вдруг взвилось над их якобы надежным и безопасным станом, Карл Лысый понял, что войско утратило боевой дух. Люди и лошади вымокли, продрогли и устали. Выбравшись из рощ и кустов и построив подчиненных, хобилары обнаружили, что добрая половина воинов осталась в полях кормить червей либо ждать смерти от крестьянского ножа. От лучников в этот день не было никакого проку, и они понесли огромный урон. Даже костяк армии Карла, тяжелая конница, оставила свою лучшую треть на склоне холма и в топком русле, так и не получив возможности показать рыцарское мастерство.

А впереди частокол, за которым засела целая толпа. Не сунешься!

Признав поражение, Карл приподнялся в седле и пикой указал на корабли; одни были вытащены на сушу, другие стояли на рейде. Войско уныло потянулось к берегу, на который высадилось несколько недель тому назад.

Как только оно добралось до берега, в залив один за другим вошли драккары. Их экипажи успели вернуться на борт и вывести корабли на морскую гладь; там ладьи остановились, а закаленные ветераны привычно взялись за луки. Онагр, поставленный на выгодную позицию у частокола, сделал пристрелочный выстрел, и камень плюхнулся в серую воду в кабельтове от кога «Diew Aide». Расчет катапульты аккуратно поправил прицел.

Взирая сверху на людный берег, Шеф понял, что если франкская армия усохла, то его собственная – разбухла. Стрелометы и арбалеты удалось сохранить, как он и рассчитывал; потери были ничтожны. Сотни рук охотно волокли машины, подобранные там, где их бросили франки; иные камнеметы ничуть не пострадали, другие удалось починить на ходу. Потери в людях понесли только алебардщики, да и то полегла какая-то горстка. А на ее место заступили тысячи озлобленных керлов, вышедших из леса с топорами, копьями и косами. Франкам, реши они прорываться, пришлось бы ехать в гору на усталых конях под смертоносным обстрелом.

В мозгу Шефа проснулось непрошеное воспоминание о поединке с гадгедларом Фланном. Если захочешь отправить человека или целое войско на Берег Мертвых, в Настронд, метни поверх голов копье – в знак того, что все они предаются Одину. И тогда нельзя будет брать пленных.

Раздался холодный внутренний голос, по которому Шеф узнал Одина из сновидений.

«Давай же, – приказал тот, – плати мне дань. Ты еще не носишь мой знак, но разве не говорят, что ты принадлежишь мне?»

Двигаясь как во сне, Шеф подошел к «Выкоси поле», катапульте Озви. Зарядил ее и прицелился в самую гущу смешавшейся франкской армии. Потом глянул вниз, на щиты с крестами, и вспомнил орм-гарт. Изувеченного раба Мерлу, свою поганую жизнь в доме Вульфгара, окровавленную спину, сгоревших дотла Сиббу и Вилфи, распятия… Его руки не дрожали, когда он выправлял прицел, чтобы пустить снаряд над толпой франков.

Голос, подобный треску ледника, заговорил вновь.

«Ну же! – настаивал он. – Отдай мне христиан».

Внезапно рядом оказалась Годива. Она тронула Шефа за рукав и ничего не сказала. Взглянув на нее, он вспомнил отца Андреаса, который подарил ему жизнь, своего друга Альфреда, отца Бонифация, нищую женщину на лесной опушке. Он вынырнул из грез и обнаружил вокруг себя всех до единого жрецов Пути, которые возникли невесть откуда и теперь смотрели на него пытливо и мрачно.

С глубоким вздохом Шеф отошел от катапульты.

– Скальдфинн, – позвал он, – ты у нас толмач. Ступай вниз и передай франкскому королю, что он либо сдастся, либо умрет. Я сохраню франкам жизнь и дам уйти. Не больше.

И снова послышался голос, но на сей раз другой, веселый, принадлежавший горному страннику и впервые услышанный за шахматной игрой богов.

«Молодец, – сказал голос. – Ты справился с искушением Одина. Возможно, ты мой сын. Но кто может знать своего отца?»

Глава 12

– Его искушали, – сказал Скальдфинн. – Думай как хочешь, Торвин, но что-то от Одина в нем есть.

– Здесь могла произойти величайшая бойня с тех пор, как люди ступили на эти острова, – добавил Гейрульф. – Франки выдохлись и стояли на берегу беспомощные, и английские керлы их бы не пощадили.

Жрецы Пути вновь собрались у костра и копья́ в своем священном кругу за рябиновыми гроздьями. Торвин набрал новых, огромных и спелых по осени. Их алый цвет вторил закату.

– Это стало бы величайшим несчастьем для нас, – проговорил Фарман. – При таком обильном жертвоприношении важно не взять никакой добычи, не получить никакой выгоды. Но англичанам наплевать, они раздели бы и мертвых. И мы обратили бы на себя гнев христианского бога и ярость Прародителя.

– Однако он все же не выстрелил, – сказал Торвин. – Не взял на душу грех. Именно поэтому я утверждаю, что он не порождение Одина. Когда-то я думал иначе, но теперь знаю лучше.

– Так поведай же нам, что ты узнал от его матери, – попросил Скальдфинн.

– Вот как было дело, – начал Торвин. – Я нашел ее без большого труда, она осталась в деревне своего мужа-хеймнара. Вдова не стала бы со мной разговаривать, если бы не любила девушку, хоть та ей не родная дочь. В конце концов она выложила мне все. Сигвард рассказывал верно, – правда, он утверждал, что ей понравились его ласки, тогда как она… В общем, после тех страданий, что выпали на ее долю, женщина говорила о нем исключительно с ненавистью. Но она подтвердила его слова до того места, когда он лежал с ней на песке, прежде чем посадил в ладью, а затем бросил и вернулся на берег к своим людям с их бабами. Тогда-то, по ее признанию, все и случилось. Что-то царапнуло борт, и в ночи показалась другая лодка, обычный челн, а в нем был человек. Я выспрашивал, каков он был, но она ничего не вспомнила. Средних лет, сказала вдова, среднего роста, одет не хорошо и не плохо. Человек поманил ее. Она решила, что это какой-то рыбак подоспел на помощь, и перешла к нему. Он отгреб подальше и повел лодку вдоль берега, а после высадил ее, так ни слова и не сказав. Очутившись на суше, она пошла домой к мужу.

– Может, это и был рыбак, – вставил Фарман. – Точно так же, как моржом был морж, а скоффином – придурковатый мальчишка, которому стало страшно караулить в одиночку.

– Я спросил, не потребовал ли он вознаграждения. Незнакомец мог отвести ее домой, и ему заплатили бы – если не муж, то ее родня. Она сказала, что нет, он ее просто высадил. Я надавил, попросил припомнить все подробности. Она сообщила еще одну вещь. Когда чужак доставил ее на берег, он вытащил челн на сушу и поглядел на нее. Она вдруг испытала усталость и улеглась в водоросли. Когда проснулась, его уже не было.

Торвин оглядел собравшихся.

– Итак, нам неизвестно, что случилось с ней, пока она пребывала в этом сне. Я думаю, что женщина способна понять, брали ли ее сонную, но разве она признается? Незадолго до этого ею овладел Сигвард. Возникни у нее подозрения, какая ей выгода в том, чтобы ими делиться? Или вообще вспоминать? Но меня настораживает этот сон. Скажи-ка мне вот что, – обратился он к Фарману. – Ты самый мудрый из нас, ответь: сколько богов обитает в Асгарде?

Фарман беспокойно заерзал:

– Знаешь, Торвин, вопрос-то как раз не мудрый. Один, Тор, Фрейр, Бальдр, Хеймдалль, Ньёрд, Идун, Тир, Локи – это те, кого мы часто поминаем. Но в сагах полно и других: Видар, Сигюн, Улль…

– Риг?

– Это имя Хеймдалля, – напомнил Скальдфинн.

– Имя, – задумался Торвин. – Два имени, одно лицо. Так мы слышим. Я не скажу этого за пределами нашего круга, но иногда мне кажется, что христиане правы. Есть только один бог. – Он обвел взглядом изумленные лица. – Но он… нет, скорее, оно… имеет разные ипостаси. Или части. Возможно, что эти части соперничают, как человек играет сам с собой в шахматы – забавы ради, десница против шуйцы. Один против Локи, Ньёрд против Скади, асы против вениров. Но истинное противоборство происходит между всеми составными частями, между всеми богами и гигантами с чудовищами, которые приведут нас к Рагнарёку. В тот день людям тоже придется выступить на стороне богов, и Один делает их сильнее на свой манер. А Риг – по-своему. Помните притчу о том, как Риг отправился в горы, повстречал Ая и Эдду и породил Трэлла? Затем он встретился с Афи и Аммой и произвел на свет Карла. После них пришел к Фадиру и Модир, у которых родился Ярл. Наш ярл тоже побывал трэллом и карлом. А кто такой сын Ярла?

– Кон Юный, – сказал Фарман.

– То есть Konr ungr, а значит – konungr, или конунг.

– Он же король, – подхватил Фарман.

– И кто теперь откажет нашему ярлу в этом титуле? Он повторяет притчу своей собственной жизнью.

– Зачем же это понадобилось богу Ригу? – спросил служитель Ньёрда Вестмунд. – И в чем сила Рига? Я вынужден признать, что ничего не знаю о нем, кроме твоей притчи.

– Он покровительствует восходителям, – ответил Торвин. – А сила его в том, чтобы делать людей лучше не посредством войны, как поступает Один, но с помощью мастерства. Вам известно и другое предание – о Скеве, отце Скьёльда, то есть о Снопе, отце Щита. Нынешние датские короли называют себя сынами Скьёльда, королями войны. Но даже они помнят, что перед Скьёльдом, королем войны, правил король мира, который научил людей сеять и жать вместо того, чтобы промышлять охотой, подобно дикому зверью. И я считаю, что объявился новый Сноп, как бы мы ни произносили его имя, который призван избавить нас от сева и жатвы, чтобы мы жили, а не существовали от урожая до урожая.

– И будет им тот, кто явится с севера, – с сомнением произнес Фарман. – Не нашей крови и не знающий нашего языка. Побратавшийся с христианами. Это не то, чего мы ждали.

– Деяния богов никогда не оправдывают людских ожиданий, – возразил Торвин.

* * *

Шеф наблюдал за мрачной вереницей разоруженных воинов, всходивших следом за королем на корабли, которым предстояло отвезти армию домой. Альфред настоял, чтобы с ними отправились не только папский легат и франкское духовенство, но и архиепископ Йоркский, его собственный епископ Даниил Уинчестерский, архидиакон Эркенберт и все английские церковники, не воспротивившиеся захватчикам. Даниил разразился угрозами вечного проклятия, отлучения и анафемы, но Альфред остался непоколебим. «Если ты изгонишь меня из своего стада, – бросил он, – я соберу собственное. И пастухи будут получше, а зубы у псов – поострее».

– Они навеки возненавидят тебя, – сказал ему Шеф.

– Придется нам и это разделить, – ответил Альфред.

И так они заключили сделку.

Оба были холосты и не имели наследников. Они договорились править в тандеме: Альфред – южнее Темзы, Шеф – севернее; во всяком случае, до Хамбера, за которым засел честолюбивый Змеиный Глаз. Оба назвали себя наследниками друг друга. Каждый согласился на то, что в его владениях установится свобода вероисповедания и можно будет поклоняться Христу, Пути и кому или чему угодно еще, если объявятся такие приверженцы. Но служителям всех религий запрещается брать мзду как товарами и деньгами, так и землями, за исключением заранее оговоренных услуг. А церковные земли перейдут к короне. Благодаря этому Шеф и Альфред вскоре станут богатейшими королями в Европе.

– Мы должны расходовать деньги на благие дела, – добавил Шеф.

– На милостыню?

– Не только. Часто говорят: ничто новое не появляется раньше срока. И я этому верю. Но я также считаю, что люди способны отодвигать этот срок, если он наступает. Его может заморозить Церковь. Посмотри на наши машины и арбалеты. Кто решится сказать, что их нельзя было изготовить сто лет назад или пятьсот, во времена римлян? Однако ими так и не занялись. Я хочу, чтобы мы восстановили все накопленные знания, даже премудрость счисления, которая ведома арифметике, и приспособить их к добыванию новых знаний.

Он сжал кулак, словно стиснул рукоятку молотка.

И вот теперь, наблюдая за посадкой пленных, Альфред повернулся к своему соправителю со словами:

– Странно, что ты упорно отказываешься носить молот с нашего знамени. Я же по-прежнему ношу крест, если на то пошло.

– Молот – общий знак идущих Путем, а Торвин говорит, что приготовил для меня новый. И пока я его не увижу, не смогу решить, годится или нет. Это будет трудный выбор. А вот и Торвин.

К ним подошел кузнец в сопровождении всех жрецов Пути. Позади них были Гудмунд и старшие шкиперы.

– Мы принесли твой знак, – сказал Торвин.

Он показал амулет на серебряной цепочке. Шеф с интересом присмотрелся к палочке с пятью перекладинами, поочередно направленными вправо и влево.

– Что это?

– Это kraki, – ответил Торвин. – Лестница-палка, знак Рига.

– Я слышал это имя, но не знаю такого бога.

– Узнаешь, – пообещал Торвин. – Тебе растолкуют. Тебя не посещал ни Тор, ни Локи, ни другие боги. Только Риг.

Шеф оглядел многочисленное собрание. Альфред, Торвин, Ингульф, Хунд. Некоторые отсутствовали. Не было Бранда, и Шеф до сих пор не знал, пошел ли тот на поправку. Не было его матери Трит. Захочет ли она снова увидеть его?

Но чаще его мысли занимала Годива. После боя катапультисты принесли ему труп единоутробного брата, сына его матери, мужа Годивы. Вдвоем они долго смотрели на посиневшее лицо и сломанную шею, силясь найти в воспоминаниях детства что-нибудь светлое, способное изгнать ненависть. Шефу пришли на память слова из старой Торвиновой саги, произнесенные героем над телом брата, павшего от его руки:

Мой брат, тяжел наш рок, я был тебе в погибель

И не забуду норн, их страшен приговор.

Но он не сказал ни слова. Решил забыть. Он надеялся, что и Годива со временем забудет. Поблекнет память о том, как он сначала спас ее, затем покинул, затем использовал. Теперь, когда отпала нужда в постоянном плетении замыслов и решительных действиях, ему показалось, что он любит Годиву той же любовью, какую испытывал до похищения из лагеря Ивара. Но что это за любовь, если ее нельзя признать раньше времени?

Шеф перевел взор с друзей на пленных, которые продолжали переходить на корабли с угрюмыми, ненавидящими лицами, и подумал об униженном Карле, о взбешенном папе Николае, о Змеином Глазе, засевшем на севере и полном решимости отомстить за брата. Потом еще раз взглянул на серебряный амулет.

– Лестница-палка, – повторил он. – Нелегко же на ней удержаться.

– Нужно взбираться на одну перекладину зараз, – ответил Торвин.

– Трудно подняться, трудно устоять, трудно достичь самого верха. Но есть перекладинки, чтобы ухватиться. Одна против другой. Это очень похоже на крест.

Торвин нахмурился:

– Рига знали за века до креста, и знак не менялся.

Впервые за много дней Шеф улыбнулся.

– Мне нравится твой знак, Торвин, – сказал он. – Я буду его носить.

Он надел на шею амулет Пути, повернулся и посмотрел на туманное море.

Боль отступила, и развязался какой-то узел внутри.

В его душе впервые в жизни установился мир.

Крест и король[52]

Глава 1

Схваченная за горло одной из жесточайших на человеческой памяти зим, Англия лежала под мертвящей мантией снега. Великую Темзу сковало льдом от берега до берега. Дорога, ведущая на север к Уинчестеру, покрылась окаменевшими отпечатками копыт и мерзлым конским навозом. Лошади оскальзывались на льду, из их ноздрей вырывалось горячее дыхание. А всадники, поеживаясь от холода, глядели на потемневшие стены великого собора, безуспешно пришпоривая своих верных, но усталых скакунов.

Было 21 марта в год 867-й от Рождества Христова; был день великого празднества. Вершилось королевское торжество. Места для зрителей заполнила военная аристократия Уэссекса, а также все олдермены, лендлорды и знатные горожане, кому было дозволено толпиться внутри каменных стен и, зевая и потея, прилежно наблюдать под неумолчный гул публики и толмачей, как разворачивается выверенный и пышный ритуал коронации христианского государя.

В нефе Уинчестерского собора, в самом первом ряду скамей, справа, сидел настороженный Шеф Сигвардссон, соправитель Англии – и полноправный сюзерен всех тех ее частей к северу от Темзы, которые мог удержать под своей рукой. Сюда его привела просьба Альфреда, больше похожая на приказ.

– Ты не обязан присутствовать на мессе, – заявил Альфред Шефу при его дружине. – Можешь даже не петь псалмы. Но я хочу, чтобы ты был на коронации, Шеф, при всех регалиях и короне. Просто ради приличия. Отбери самых заметных людей, и пусть все видят, что ты богат и силен. Я хочу, чтобы каждый убедился: меня полностью поддерживают северные язычники, победители Ивара Бескостного и Карла Лысого. Не дикие язычники, святотатцы и воры, Рагнарово семя, но люди Пути в Асгард, люди с нагрудными амулетами.

«Ну, это-то нам, по крайней мере, удалось», – оглядевшись, подумал Шеф.

Два десятка людей Пути, допущенные на почетные места, смотрелись по-благородному. На Гудмунде Жадном серебра и золота в виде браслетов, ожерелий и поясных блях было больше, чем на любых пяти лендлордах из Уэссекса, вместе взятых. Он, конечно, имел свою долю с трех знаменитых походов Шефа, слава о которых, хотя и легендарная, не была таким уж преувеличением. Торвин, жрец бога Тора, и его товарищ Скальдфинн, жрец Хеймдалля, чуждые мирской суете, облачились, однако же, в ослепительно-белые одежды и не забыли повесить на грудь свои пекторали – небольшой молот у Торвина и трезубец у Скальдфинна. Квикка, Озви и другие английские вольноотпущенники, ветераны войн Шефа, хотя и безнадежно заурядные в глазах молодых честолюбцев, умудрились вырядиться в неслыханно роскошные шелковые одеяния. Они бережно держали на плечах орудия своего ратного дела: алебарды, арбалеты и рукояти от воротов катапульт. Шеф подозревал, что сам вид этих людей, явно англичан низкого происхождения и при этом богатых настолько, что и присниться не могло среднему уэссекскому лендлорду, не говоря уж о простолюдинах, был самым убедительным молчаливым свидетельством побед Альфреда.

Церемония длилась уже много часов, начавшись с торжественной процессии от королевской резиденции к собору; расстояние едва достигало сотни ярдов, но каждый шаг требовал особого ритуала. Затем первые люди королевства сгрудились в соборе для причастия, не столько из-за религиозного рвения, сколько из-за ревнивого желания не упустить удачу или благословение, которые могут достаться другим. Среди них, как заметил Шеф, было много нелепо выглядевших, с недоразвитой мускулатурой и в грубой одежде – рабов, которых освободил Альфред, и простолюдинов, которых он жаловал. Они должны были разнести весть по своим городишкам и деревням, чтобы никто не усомнился: принц Альфред стал королем Западной Саксонии и Марки согласно всем установлениям, Божьим и человеческим.

В первом ряду, возвышаясь над окружающими, сидел маршал Уэссекса, выбранный в соответствии с обычаем из самых знаменитых воинов. Распорядитель на этой церемонии, Вигхерд, смотрелся по-настоящему внушительно: ростом ближе к семи футам, чем к шести, и весом в добрые двадцать английских стоунов; на вытянутых руках он держал меч короля с такой легкостью, будто это был прутик, и всем было известно о его сверхъестественном умении фехтовать алебардой.

Один из людей Шефа, сидевший слева от него, мало следил за церемонией, зато снова и снова оглядывался на ратоборца. Это был Бранд, из славных мужей Холугаланда, все еще изможденный и сморщенный, – в схватке на корабельных сходнях с Иваром Бескостным он получил тяжелую рану в живот. И тем не менее Бранд выглядел настоящим гигантом. Костям было тесно в его шкуре, суставы пальцев выпирали подобно утесам, а нависающие над глазами надбровья казались оборонительными валами. Кулаки Бранда, как однажды измерил Шеф, превышали пивную кружку: не просто огромные, но непропорционально большие даже для него. «Там, откуда я родом, мальчики растут крепкими» – вот и все, что говорил об этом сам Бранд.

Шум толпы стих, едва получивший причащение и благословение Альфред повернулся к ней, чтобы произнести слова присяги. Впервые за время службы была забыта латынь и зазвучала английская речь, когда главный олдермен задал Альфреду церемониальный вопрос:

– Оставляешь ли ты нам наш старинный закон и обычай и клянешься ли своей короной блюсти справедливые законы и защищать права своих людей от любого врага?

– Клянусь! – Альфред оглядел набитый людьми собор. – Я всегда поступал по справедливости и буду так поступать впредь.

Пронесся одобрительный гул.

«Наступает острый момент», – подумал Шеф, когда олдермен шагнул назад, а вперед вышел епископ. Во-первых, епископ был непозволительно молод – на что имелись свои причины. После того как Альфред конфисковал имущество Церкви и был отлучен папой римским, после Крестового похода против отступника и заявлений об окончательном разрыве страну покинуло все старшее духовенство, от архиепископов Кентерберийского и Йоркского до последнего епископа и аббата. В ответ на это Альфред отобрал с десяток наиболее способных молодых священников и сказал им, что Церковь Англии отныне в их руках. Сейчас один из них, Энфрит, епископ Уинчестерский, каких-то шесть месяцев назад еще священник в никому не известной деревушке, вышел вперед, чтобы задать свои вопросы.

– Государь, мы просим твоей защиты для Святой Церкви и справедливых законов и правосудия для всех, кто к ней принадлежит.

Энфрит и Альфред целыми днями вырабатывали эту новую формулу, припомнил Шеф. В традиционной формуле говорилось о подтверждении всех прав и привилегий, о сохранении доходов и десятины, имущества и земельных владений – всего, что Альфред уже отобрал.

– Я дам вам защиту и справедливый закон, – отвечал Альфред. Он снова окинул взглядом собор и добавил непредусмотренные слова: – Защиту тем, кто принадлежит к Церкви, и тем, кто не принадлежит. Справедливый закон для верующих и для остальных.

Опытные хористы Уинчестера, монахи и иноки, грянули песнь о первосвященнике Садоке «Unxerunt Salomonem Zadok sacerdos», пока епископ готовился к торжественному миропомазанию, чтобы Альфред в буквальном смысле слова сделался помазанником Божиим, восстание против которого было бы святотатством.

«Вскоре, – подумал Шеф, – настанет трудный для меня момент».

Ему очень подробно растолковали, что в Уэссексе со времен недоброй памяти королевы Эдбур не было своей королевы и что жена короля отдельно не коронуется. Тем не менее Альфред настоял, чтобы его жена предстала с ним перед народом в память о самоотверженности, что она проявила в войне с франками. После возложения короны, вручения меча, перстня и скипетра Альфред будет ждать, что его жена выйдет вперед и будет представлена собравшимся – не как королева, но как леди Уэссекс. И кому же еще вести ее к алтарю, как не брату и соправителю короля Шефу, владения которого смогут перейти к сыну Альфреда и леди Уэссекс, если у него не будет своих детей?

«Я теряю ее во второй раз», – горестно подумал Шеф.

Ему снова придется позабыть любовь, ту страсть, что некогда вспыхнула между ними. В первый раз виной всему был человек, которого они оба ненавидели, а теперь, словно в наказание, Шеф должен отдать ее человеку, которого они оба любят. Когда Торвин подтолкнул его могучим локтем, напоминая, что пора вести к алтарю леди Годиву со свитой девушек, Шеф перехватил ее взгляд – ее торжествующий взгляд – и ощутил, как его сердце обратилось в лед.

«Альфред может быть королем, – в оцепенении подумал Шеф. – А я – нет. У меня никогда не было на это прав и не осталось сил».

Когда хор перешел к молитве «Benedicat», Шеф принял решение. Он сделает то, чего хочет, а не просто выполнит долг. Он возьмет свой флот – новый флот соправителя – и обратит пылающий в душе гнев против врагов королевства: северных пиратов, флотилий франков, работорговцев из Ирландии и Испании. Против всех. Пусть Альфред и леди Годива будут счастливы дома. Он обретет мир и покой среди тонущих людей и гибнущих кораблей.

* * *

Утром того же дня на крайнем севере земли датчан совершалась более грубая и более устрашающая церемония. Пленник оставил попытки спастись. Он не был ни трусом, ни безвольным слабаком. Двумя днями раньше, когда люди Змеиного Глаза вошли в загон для рабов, он знал, что́ произойдет с тем, кого они выберут. Когда выбрали его, он знал также, что теперь должен использовать малейший шанс на спасение. И он это сделал: по пути украдкой нащупал слабину в наручной цепи и дождался, когда стражи погнали его через деревянный мост, ведущий к цитадели Бретраборга, гнезду трех сыновей Рагнара. Неожиданно он хлестнул цепью вправо и метнулся к перилам, чтобы рухнуть в стремительный поток и в лучшем случае доплыть до свободы, а в худшем – умереть своей смертью.

Его стражники видели много подобных отчаянных попыток. Один ухватил беглеца за лодыжку, пока тот переваливался через перила, а двое других прижали так, что и не вырваться. Затем они методично избили пленника древками копий, не со злости, а чтобы он не мог быстро двигаться. С него сняли цепи и вместо них надели ремни из сыромятной кожи, скрутив их и смочив морской водой, чтобы, высыхая, давили потуже. Он не видел в темноте свои пальцы, иссиня-черные и распухшие, как у мертвеца. Если бы даже какой-нибудь бог вмешался и спас ему жизнь, руки спасать было бы поздно.

Но ни боги, ни люди не вмешивались. Стражи больше не обращали на него внимания, разговаривали между собой. Он не был мертв, поскольку то, к чему его готовили, требовало, чтобы жертва дышала, а главное, чтобы в ее жилах текла кровь. Но и только. Больше ни в чем нужды не было.

Сейчас, к концу долгой ночи, стражники перенесли его из строения, где стоял свежепросмоленный флагманский корабль, вдоль длинного ряда деревянных катков, образующих спуск к воде.

– Это мы. А вот он, – пробурчал их старший, крепкий мужчина средних лет.

– Как мы это сделаем? – спросил один из воинов, юный, отличавшийся от товарищей отсутствием регалий, шрамов и серебряных браслетов. – Я никогда этого не видел.

– Ну так смотри и учись. Первым делом разрежь ему ремни на запястьях. Нет, не бойся. – (Юноша колебался, машинально высматривая, куда мог бы побежать пленник.) – Он спекся. Взгляни на него: если отпустить, он не сможет даже ползти. Не урони его, осторожно. Просто освободи запястья, вот так.

Пленник пошатнулся, когда ремни были перерезаны, и увидел перед собой бледный, но разгорающийся отблеск.

– Теперь положи его на бревно. Животом вниз. Ноги вместе. А сейчас смотри, малыш. Запомни, это важно. Трэлл должен лежать спиной кверху, скоро узнаешь почему. Есть причина, чтобы руки не были у него сзади, и надо, чтобы он не мог отодвинуться. И еще надо, чтобы он не мог корчиться. Поэтому я делаю так. – Старший из воинов прижал лицо пленного к толстому сосновому бревну, на котором тот лежал, взял его руки и вытянул вперед, так что жертва стала похожа на ныряльщика. Из-за пояса он достал молоток и два железных гвоздя. – Обычно мы трэллов связываем, но сейчас, чтобы ты намотал на ус, поступим иначе. Я однажды видел такую штуку в христианской церкви. И конечно, гвозди были вбиты не туда, куда надо. Ох и дурни же эти христиане!

Покряхтывая от усилий, ветеран аккуратно вгонял гвоздь в запястье. Позади него толпились воины. Светало, на востоке обрисовались темные силуэты. Копья и шлемы зубчатым контуром отгородили часть неба, откуда солнце вскоре должно было бросить свой первый луч на происходящее и начать первый день нового года у викингов, – день, когда продолжительность тьмы и света одинакова.

– Он хорошо держится, – сказал юноша, когда наставник принялся вбивать второй гвоздь. – Больше похож на воина, чем на трэлла. Кто он такой, кстати?

– Он-то? Просто рыбак, которого мы захватили в прошлом году на обратном пути. И он не держится хорошо, а просто ничего не чувствует: руки давно омертвели. Теперь уже скоро, – добавил он для пригвожденного к бревну человека и потрепал его по подбородку. – В следующем мире не говори обо мне дурного. Если бы я плохо сделал свое дело, было бы много хуже. Но я все сделал правильно. Вы двое, привяжите ему ноги, гвоздей больше не надо. Ступни вместе. Когда придет время, мы его повернем.

Группка людей поднялась на ноги, оставив жертву распростертой вдоль соснового бревна.

– Готово, Вестмар? – раздался голос.

– Готово, господин.

Пока они работали, место позади них заполнилось людьми. На заднем плане, вдали от берега и фьорда, вздымались неясные очертания невольничьих загонов, корабельных мастерских и доков. Угадывались стройные шеренги бараков, служивших пристанищем для верных отрядов морских королей, сыновей Рагнара, – некогда четверых братьев, а ныне только троих. Из бараков потоком шли люди, одни мужчины – ни женщины, ни ребенка, – чтобы увидеть торжественное зрелище: спуск на воду первого корабля, начало военного похода, который принесет разор и погибель христианам и их союзникам на юге.

Однако воины попятились, построившись на берегу фьорда широким полукругом. К самому берегу вышло только три человека, все высокие и могучие, в расцвете сил, три оставшихся в живых сына Рагнара Мохнатые Штаны: седой Убби, похититель женщин; рыжебородый Хальвдан, заядлый борец и воин, фанатически преданный воинским обычаям и кодексу чести. Впереди них стоял Сигурд Змеиный Глаз, прозванный так, потому что белки окружали самые зрачки его глаз, словно у змеи; человек, который вознамерился стать королем всех земель Севера.

Все лица были обращены на восток: не покажется ли из-за горизонта краешек солнечного диска. В месяце, который христиане называют мартом, здесь, в Дании, по большей части бывают видны только облака. Сегодня же, как доброе предзнаменование, небо было чистым, не считая легкой дымки у края, уже подернувшейся розовым из-за невидимого пока солнца. Среди ожидающих поднялся легкий гул, когда вперед вышли толкователи примет, ссутулившиеся старики, со священными торбами, ножами и бараньими лопатками для предсказаний.

Сигурд смотрел на них холодно. Они были нужны воинам. Но он не боялся дурных предзнаменований, жалких пророчеств. Ведун, который вещал недоброе, так же легко мог оказаться на жертвенном камне, как и любой человек.

В мертвом торжественном молчании распростертый на бревне пленник обрел голос. Пригвожденный и связанный, он не мог пошевелить даже пальцем. Но ему удалось вывернуть голову назад, и он заговорил придушенным голосом, обращаясь к среднему из троих сыновей Рагнара:

– Что ты делаешь, Сигурд? Я вам не враг. Я не христианин и не человек Пути. Я датчанин и свободнорожденный, как и ты сам. Какое ты имеешь право отнимать у меня жизнь?

Его последние слова потонули в гуле толпы. На востоке пролегла полоска света, солнце вставало над почти плоским горизонтом Сьелланда, самого восточного из датских островов. Змеиный Глаз повернулся, сорвал с себя плащ и махнул людям, что находились наверху, в доме.

Тотчас же заскрипели тали, и пятьдесят человек, лучшие из лучших в армии сыновей Рагнара, дружно крякнув, навалились всем своим весом на канаты, привязанные к уключинам. Из строения показалась драконья голова флагманского корабля Змеиного Глаза, самого «Франи ормра», то есть «Сияющего червя». Вытянутая с плоского места на смазанные салом катки десятитонная махина, пятидесятифутовый киль сделан из самого прочного дуба во всей Дании.

Корабль достиг верхушки слипа. Распятый выгнул шею вбок, чтобы видеть свою судьбу, надвигающуюся сверху, и крепко сжал челюсти, чтобы сдержать рвущийся крик. Только одного он мог лишить своих мучителей – доброго предзнаменования для похода. Страха, отчаяния и воплей жертвы.

Воины разом налегли на канаты, нос клюнул, и корабль заскользил вниз, тяжело ударяя по каждому бревну. Когда крутой форштевень завис над приговоренным, тот закричал снова, вкладывая в каждое слово презрительный вызов:

– Какое ты имеешь право, Сигурд? Что сделало тебя королем?

Киль ударил его точно в поясницу, проехал и размозжил своей ужасающей тяжестью. Невольно легкие выдавили предсмертный стон, превратившийся в крик, когда боль превзошла все мыслимые пределы. Корабль пошел над жертвой – а катальщики теперь притормаживали его, – и бревно с распятым провернулось. Кровь из растерзанного сердца и легких струей брызнула под давлением массивного киля.

Она выплеснулась и наверх, на развал бортов. Прорицатели, которые внимательно следили, пригнувшись как можно ниже, чтобы не пропустить ни одной детали, кричали и в восторге крутили длинными рукавами с бахромой:

– Кровь! Кровь на бортах для морского владыки!

– И крик! Предсмертный крик для предводителя воинов!

Корабль с плеском вошел в тихие воды Бретраборгского фьорда. В этот момент солнечный диск полностью поднялся над линией горизонта, пронзая дымку длинными лучами. Отбросив плащ, Змеиный Глаз схватил копье и воздел его над тенями дока и слипа. Солнце пламенем зажгло восемнадцатидюймовый треугольный наконечник.

– Красный свет и красное копье в новом году! – дружно воскликнули воины, заглушив вопли прорицателей.

– Что сделало меня королем? – крикнул Змеиный Глаз вслед отлетающей душе жертвы. – Кровь, что я пролил, и кровь в моих жилах! Потому что я богорожденный сын Рагнара, сына Волси, от семени бессмертных. А сыновья смертных – катки под моим килем!

Позади него армия викингов побежала к своим кораблям, команда за командой, торопясь занять место на переполненных слипах.

* * *

Та же зимняя стужа, что сковала Англию, царила и по другую сторону пролива. В холодном городе Кёльне в тот самый день, когда был коронован Альфред, одиннадцать человек сидели в пустом нетопленом зале большой церкви за сотни миль к югу от Бретраборга с его человеческими жертвоприношениями. Пурпурная с белым одежда пятерых из них отмечала архиепископский сан – но ни один не носил алого цвета кардиналов. Справа и позади от каждого из пяти сидел человек, одетый в простую черную рясу согласно уставу ордена Святого Хродеганга. Каждый был капелланом, исповедником и советчиком своего архиепископа – не имея чинов, но имея огромное влияние, а также весомые надежды унаследовать достояние князей Церкви.

Одиннадцатый человек тоже носил черную рясу, на этот раз рясу простого дьякона. Он украдкой рассматривал собравшихся, признавая и уважая их власть, но сомневаясь в своем праве на место за их столом. Это был Эркенберт, некогда архидиакон великого собора в Йорке и правая рука архиепископа Вульфхера. Но собора, разграбленного в прошлом году взбесившимися северными язычниками, больше не было. И Вульфхер, хотя и остался архиепископом, был просто приживалом у своих собратьев-архиепископов, объектом презрительного милосердия, как и его товарищ по несчастью, примас Кентерберийского собора.

Эркенберт не знал, зачем его позвали на эту встречу. Он не подозревал, что подвергается смертельной опасности. Комната была пуста не потому, что великий архиепископ Кёльна не мог себе позволить ее украсить. Она была пуста, так как он хотел, чтобы ни один соглядатай не мог в ней укрыться. Произносимые здесь слова, стань они известны, означали бы смерть для всех присутствовавших.

Собравшиеся медленно, постепенно, осторожно, прощупывая друг друга, подходили к общему решению. Теперь, когда оно было принято, напряжение спало.

– Итак, он должен уйти, – повторил архиепископ Гюнтер, организатор встречи в Кёльне.

Молчаливые кивки собравшихся вокруг стола.

– Его ошибки слишком велики, чтобы смотреть на них сквозь пальцы, – подтвердил Тевтгард из Трира. – Не только поражение крестоносцев, посланных им против английских провинций…

– Хотя уже одно это знак Божественного нерасположения, – поддакнул известный своей набожностью Хинкмар из Реймса.

– Но еще он позволил прорасти семенам. Семенам худшего, чем поражение какого-то короля. Семенам раскола.

Слово было сказано, и сразу настала тишина. Все знали, что случилось в прошлом году. Когда под одновременным давлением норманнов и собственных епископов юный король западных саксов Альфред объединился с какой-то языческой сектой, прозываемой, как они слышали, Путем. Он успешно разбил викинга Ивара Рагнарссона, а затем и Карла Лысого, христианского короля франков и представителя самого папы. Теперь Альфред беспрепятственно правил в Англии, хоть и деля свой доминион с каким-то языческим ярлом, чье имя звучало неуместной шуткой. Но не шуткой было то, что в отместку за решение папы Николая послать крестоносцев Альфред объявил об отделении Английской церкви от Вселенской и Апостольской римской церкви. Еще меньше походило на шутку лишение Церкви в Англии ее земель и собственности. Альфред позволял проповедовать и служить службы только тем, кто готов был обеспечивать себе пропитание за счет добровольных подаяний паствы. Даже ходили слухи, что новая власть склоняет клириков к ремеслам или торговле.

– Из-за этих поражений, из-за этого раскола он должен уйти, – повторил Гюнтер, оглядывая сидящих. – Я утверждаю, что папа Николай обязан отправиться к Господу. Он стар, но недостаточно. Мы должны ускорить его уход.

Теперь, когда слово было произнесено, воцарилась тишина; князьям Церкви нелегко было говорить об убийстве папы. Мейнхард, архиепископ Майнца, суровый и жесткий, заговорил громким голосом:

– Мы сможем осуществить это?

Священник рядом с Гюнтером пошевелился и сказал:

– Затруднений не будет. В окружении папы есть люди, которым мы можем доверять. Эти люди не забыли, что они немцы, как и мы с вами. Яд применять не советую. Лучше подушка ночью. Если он не проснется, его место будет объявлено вакантным без всякого скандала.

– Хорошо, – произнес Гюнтер. – Хоть я и считаю смерть папы Николая необходимой, ему самому, перед Богом клянусь, я не желаю ни малейшего зла.

Остальные взглянули на него с легким скептицизмом. Все знали, что всего десять лет назад папа Николай сместил Гюнтера и прогнал его с глаз долой за непослушание. Так же он обошелся и с Тевтгардом из Трира, а потом обругал и отверг даже святошу Хинкмара.

– Это был великий человек, который выполнял свой долг так, как понимал его. Я не виню Николая даже за злополучную экспедицию короля Карла. Нет, дело не в Крестовых походах. Но он допустил ошибку. Скажи им, Арно, – обратился Гюнтер к своему помощнику. – Объясни, как мы понимаем дело.

Гюнтер откинулся на спинку и поднял золотой бокал с рейнским вином, от которого так сильно зависели его архиепископские доходы.

Молодой человек пододвинул свой табурет ближе к столу, и его резко очерченное лицо под ежиком светлых волос оживилось.

– Здесь, в Кёльне, – начал он, – мы тщательно изучили военное искусство. Не только в смысле собственно сражений, но также в более широком смысле. Мы попытались рассуждать не просто как tacticus, – употребил он латинское слово, хотя до сих пор все говорили на нижненемецком языке Саксонии и Севера, – но как strategos древних греков. И если мы подойдем к делу стратегически, – (тут Хинкмар поморщился от непривычной смеси латыни и греческого), – мы увидим, что папа Николай совершил роковую ошибку. Он не смог обнаружить то, что мы называем puncrum gravissimum, то есть главную точку – точку приложения главных сил при нападении врага. Он не заметил, что настоящая опасность – опасность для всей Церкви – состоит не в ересях Востока, и не в борьбе папы против императора, и не в морских набегах приверженцев Махаунда, но в малоизвестных королевствах, в беднейших провинциях Британии. Потому что только в Британии Церковь столкнулась с тем, кто хуже врага, – с соперником.

– Он сам с Востока, – сказал Мейнхард презрительно.

– Совершенно верно. Он считает, что все происходящее здесь, на северо-западе Европы, в Германии, во Франции и в Низинных Землях, не имеет большого значения. Но мы-то знаем, что здесь свершится предназначение. Предназначение Церкви. Предназначение мира. Я готов сказать о том, о чем не скажет папа Николай: о новом избранном народе, о единственном бастионе на пути варваров.

Он умолк, его белое лицо зарделось от гордости.

– Насчет этого вы тут не встретите возражений, Арно, – заметил Гюнтер. – Итак, у Николая должен появиться преемник. Я знаю, – поднял он руку, – что кардиналы не выберут папой человека, у которого есть хоть капля здравого смысла, и мы не можем надеяться, что нам удастся добавить итальянцам ума. Но мы можем добавить им глупости. Думаю, все со мной согласятся: мы употребим деньги и влияние, чтобы был выбран человек, популярный в Риме, из хорошей итальянской семьи и притом полное ничтожество. И кажется, он уже облюбовал себе папское имя: Адриан Второй, как мне сообщили. Более серьезно то, что предстоит сделать поближе к дому. Не только Николай должен уйти, но и король Карл. Ведь он тоже потерпел поражение, причем от толпы крестьян.

– Карла уже нет, – решительно сказал Хинкмар. – Его бароны не простят унижения. Те, кто не был с ним, никогда не поверят, что французских копейщиков могли разбить какие-то пращники и лучники. А те, кто был в Англии, не хотят делить с ним позор. Веревка вокруг его шеи или кинжал под ребрами появятся и без нас. Но этого кто заменит?

– Прошу прощения, – тихо сказал Эркенберт.

Он слушал с величайшим вниманием и в какой-то момент понял, что эти люди, в отличие от помпезного и беспомощного английского духовенства, которому он служил всю жизнь, действительно ценят прежде всего ум, а не чины и звания. Младших выслушивали не одергивая. Любой мог поделиться своими идеями, и их могли принять. А если и отвергали, то с указанием причин и по здравом размышлении. Эти люди единственным грехом считали недостаток логики или воображения. Абстрактные построения опьяняли Эркенберта сильнее, чем винные пары из его кубка. Он почувствовал, что наконец-то оказался среди равных. А главное, он жаждал, чтобы и его приняли как равного.

– Я владею нижненемецким языком, потому что он похож на мой родной английский. Но позвольте мне сейчас перейти на латынь. Не понимаю, кем можно заменить французского короля Карла Лысого. И каких преимуществ достигнут собравшиеся при любом его преемнике. У него два сына, правильно? Карл и Луи. У него было три брата: Людвиг, Пипин и Лотар, из которых в живых остался один Людвиг; и у него, помнится, семь живых племянников, Луи, Карл, Лотар…

– …Пипин, Карломан, Людвиг и Карл, – докончил Гюнтер и коротко хохотнул. – Наш английский друг из вежливости недоговаривает, что ни одного из них не отличишь от другого. Карл Лысый. Карл Толстый. Людвиг Саксонский. Пипин Младший. Кто из них кто и какое это имеет значение? На его месте я бы выразился так: потомок императора Карла Великого, самого Шарлеманя, потерпел поражение. Он не унаследовал доблести предков. Мы ищем нового папу в Риме, а здесь мы должны найти нового короля. Новую династию королей.

Сидящие вокруг стола настороженно посмотрели друг на друга, постепенно осознавая, что все они уже думали о немыслимом. Гюнтер удовлетворенно улыбнулся: его поняли.

Снова набравшись смелости, Эркенберт заговорил:

– Это возможно. У меня в стране королевская династия была низложена. А в вашей – разве сам Карл Великий пришел к власти не благодаря делам своих предков, сместивших богорожденных, которым служили? Их убили, им публично срезали волосы, чтобы показать: нет больше святости. И мы сможем это сделать. В конце концов, что делает короля королем?

За все время лишь один человек не проронил ни единого слова, хотя изредка и кивал одобрительно: это был почитаемый всеми архиепископ Гамбурга и Бремена, что далеко на севере, ученик и последователь святого Ансгара архиепископ Римберт, прославившийся своей храбростью в священном походе против северных язычников. Стоило ему шевельнуться, и все взгляды устремились на него.

– Вы правы, братья. Династическая линия Карла никуда не годится. И вы не правы. Не правы во многом. Вы говорите о стратегии, о punctum gravissimum, о Западе и Востоке, и в мире людей ваши слова могут иметь смысл.

Но мы живем не только в мире людей. И я говорю вам, что папа Николай и король Карл совершили худшую ошибку, чем вам кажется. Я молюсь только о том, чтобы мы сами не допустили ее. Я говорю вам: они не веруют! А без веры все их оружие и все их планы – не больше чем плевелы и сор, которые уносит ветром гнева Господня.

Поэтому я скажу вам, что нам не нужен ни новый король, ни новая династия королей. Нет. Что нам теперь требуется, так это император! Император римский. Ведь мы, германцы, и есть новый Рим! Нам необходим император, чтобы возвеличиться.

Собравшиеся погрузились в разворачивающиеся перед ними видения, храня почтительное молчание. Его нарушил белобрысый Арно, капеллан Гюнтера.

– А как выбрать нового императора? – осторожно поинтересовался он. – И где его найти?

– Слушайте, – отвечал Римберт, – и я расскажу вам. Я расскажу вам о секрете Шарлеманя, последнего действительно великого римского императора на Западе. Я расскажу вам, что делает короля истинным королем.

Глава 2

Пахучий дух опилок и щепы ощущался в воздухе, когда Шеф и его спутники, хорошо выспавшиеся после долгого путешествия из Уинчестера, спустились к верфи. Хотя солнце лишь недавно высветлило восток, сотни людей уже трудились – правили терпеливыми волами, влекущими огромные телеги со строевым лесом, теснились у круглых кузнечных горнов, сновали у канатнопрядильных станков. Стук молотков и визг пил несся со всех сторон, смешиваясь со свирепыми приказами десятников – но ни хлопка бича, ни вскрика боли, ни одного рабского ошейника.

Бранд, обозревая открывшуюся картину, оторопело присвистнул и покачал головой. Ему только-только разрешил вставать с постели его врач, коротышка Хунд, не переставший, впрочем, наблюдать пациента. До сих пор Бранд не видел всего, что было сделано за долгую зиму. И действительно, даже Шеф, который лично или через помощников каждый божий день проверял ход работы, с трудом верил своим глазам. Как будто бы он открыл запруду для накопившейся энергии, а не сам вкладывал ее в дело.

В эту зиму он не переставал удивляться, что все его желания сбываются.

По окончании в прошлом году войны в его распоряжении оказались богатства целой страны. Первейшей и неотложнейшей задачей было обеспечить защиту своего неокрепшего королевства. Шеф раздавал приказы, и его воеводы старались изо всех сил – строили боевые машины и тренировали их расчеты, сколачивали будущие непобедимые полки из освобожденных рабов, викингов Пути и английских танов, которые воинской службой отрабатывали аренду земли. Управившись с этим, Шеф обратился ко второй своей задаче – пополнению королевской казны. Его не устраивала замшелая традиция полагаться лишь на память в юридических делах, и он велел священнику Бонифацию составить точные списки земельной собственности и пошлин, долгов и налогов. С указанием завести во вновь присоединенных графствах те же порядки, что Шеф устанавливал в Норфолке. Это требовало времени и умения, но результаты уже сказывались.

А третью задачу Шеф мог доверить только самому себе: нужно было построить флот. Не вызывал сомнений печальный факт, что все битвы последних двух лет происходили на английской земле и за них было заплачено жизнью англичан. Способ усилить оборону, о котором думал Шеф, заключался в том, чтобы остановить врагов, и особенно викингов, не принадлежавших к Пути, там, где они царили безраздельно, – в море.

Опираясь на общую казну и налоговые прибыли Восточной Англии и Восточной Мерсии в придачу, Шеф немедленно приступил к постройке флота.

Ему остро не хватало опыта и помощи. Викинги Пути, среди которых было много искусных корабелов, за соответствующую мзду охотно делились своими знаниями и умениями. Торвин и его собрат, жрец Пути, заинтересовались до крайности и с головой погрузились в работу, как будто в жизни своей ни о чем другом и не мечтали – что, в общем-то, было верно. Они никогда не отступали от своего правила всеми способами стремиться к новому знанию, кормиться самим и поддерживать свою религию только благодаря владению ремеслами. Кузнецы, плотники и возницы со всей Восточной Англии стекались в то место, которое Шеф избрал для своей верфи на северном берегу Темзы. Новый военный порт располагался на его земле, через реку от владений короля Альфреда, чуть ниже по течению от Лондонского торгового порта, в деревеньке Крикмаут, и предназначался для защиты – или для угрозы – на стратегических направлениях и к Английскому каналу, и к Северному морю.

Некого было поставить во главе этих людей. А требовалось удержать искусных и опытных работников в подчинении, чтобы осуществить план, который был разработан Шефом, но противоречил всему их жизненному опыту.

Сначала возглавить верфь было предложено Торвину, но тот отказался, пояснив, что в любой момент может уехать, если потребуют дела его веры. Тогда Шеф вспомнил про Удда, бывшего раба, который почти без посторонней помощи сконструировал арбалет и изготовил опасную катапульту с крутильным механизмом. Что, по мнению некоторых, и явилось причиной поражения Ивара Рагнарссона, завоевателя Севера, а через несколько недель – Карла Лысого, короля франков, в том сражении, которое стали называть битвой 866 года при Гастингсе.

Но Удд не справился и вскоре был смещен. Выяснилось, что, будучи предоставлен самому себе, этот человечек способен интересоваться только тем, что сделано из металла. А командовать у него получалось даже хуже, чем у раздувающего мехи мальчонки, все из-за природной скромности. Удд был переведен на гораздо более подходящую для него работу – узнавать все, что только можно, о различных сталях.

Неразбериха росла, и Шефу пришлось задуматься, кто же ему действительно нужен: человек, знакомый с морем и кораблями, умеющий руководить другими, но не настолько независимый, чтобы изменять приказания начальства, и не настолько консервативный, чтобы ухитриться не понять их. Таких людей Шеф почти не знал. Единственно возможной кандидатурой оказался рив рыбацкой деревеньки Бридлингтон, Ордлаф, захвативший два года тому назад Рагнара Мохнатые Штаны, за что Англия подверглась возмездию Рагнарссонов. Сейчас он подошел приветствовать Шефа.

Шеф переждал, пока Ордлаф не преклонит колени и не поднимется. Прежние его попытки обойтись без официального ритуала приветствия вызывали недоумевающие и обиженные взгляды английских танов.

– Я кой-кого привел посмотреть на работы, Ордлаф. Это мой друг и бывший шкипер Вига-Бранд. Он с далекого севера, из Холугаланда, и он плавал побольше многих. Я хочу услышать, что Бранд думает о наших новых кораблях.

Ордлаф ухмыльнулся:

– Господин, сколько бы ни ходил под парусом твой друг, сейчас у него глаза полезут на лоб. Таких штуковин раньше никто не видел.

– Верно – вот прямо здесь штуковина, какой я никогда не видел раньше. – Бранд указал на яму в нескольких ярдах.

Находившийся в ней человек тянул на себя рукоятку шестифутовой пилы. За другую рукоятку держался работник, стоявший наверху, на огромном бревне. Отпиливаемые от бревна доски тут же подхватывали помощники.

– Как они это делают? На моей памяти доски всегда вытесывались скобелем.

– И я тоже не наблюдал подобного, пока не оказался здесь, – ехидно ответил Ордлаф. – Секрет заключается в двух вещах. Во-первых, особые зубья у пилы, которые сделал мастер Удд. А во-вторых, пришлось научить этих остолопов, – (в этот момент остолопы ухмыльнулись), – не толкать пилу, а просто по очереди тянуть ее на себя. Сберегает уйму материала и сил, – закончил он нормальным голосом.

Доска отделилась от бревна и была унесена подручными, а пильщики поменялись местами; тот, что побывал внизу, вытряхивал из волос опилки. Пока работники переходили, Шеф заметил у одного на шее амулет в виде молота Тора, который носило большинство рабочих, а у другого – едва видный христианский крест.

– Но это еще цветочки, – говорил Ордлаф. – То, чем король действительно хочет похвастаться, – это его краса и гордость, десять кораблей, построенных по его замыслу. И один из них, господин, мы уже готовы показать тебе, мы его закончили, пока ты был в Уинчестере. Ты увидишь его вон там.

Он вывел Шефа и Бранда через ворота в высоком частоколе к полукругу пирсов, выдающихся в тихую речную заводь. Глазам открылось десять кораблей, на которых трудились люди; ближний выглядел уже достроенным.

– Вот, любезный Бранд. Видел ты что-нибудь подобное по эту сторону от Холугаланда?

Бранд задумчиво разглядывал огромный корпус. Потом он медленно покачал головой:

– Отродясь не видывал такой громадины. Говорят, самый большой корабль в мире – флагман Змеиного Глаза, «Франи ормр», «Сияющий червь», на котором пятьдесят гребцов. Этот не меньше. И все остальные под стать. – В его глазах появилось сомнение. – Из чего сделан киль? Вы что, соединили торцами два бруса? Если так, это может сгодиться на реке или вблизи берега при хорошей погоде, но на глубокой воде…

– Каждый киль из цельного бревна, – перебил его Ордлаф. – Ты, должно быть, забыл, господин, так я позволю себе напомнить: у вас на Севере приходится работать с тем лесом, который можно достать. И хотя, как я вижу, люди там вырастают высокими и крепкими, этого нельзя сказать о деревьях. А у нас есть английский дуб, и про него я могу сказать, что не встречал стволов прочнее или длиннее.

Бранд снова принялся разглядывать корабли и качать головой:

– Ладно-ладно. Но какого дьявола вы сотворили с мачтой? Она не на своем месте. И торчит вперед, точно елда у восемнадцатилетнего! С такой мачтой далеко уплывет ваш громадный корабль? – В его голосе звучало разочарование.

Шеф и Ордлаф разулыбались. На этот раз слово взял Шеф:

– Бранд, вся штука в том, что у этого корабля только одно назначение. Не пересекать океан, не перевозить бойцов с копьями и мечами, не доставлять грузы. Это корабль для боя. Для боя с другими кораблями. Но он не будет сходиться к борту борт и рубиться команда с командой. И даже не будет таранить носом, как древнеримские суда, о которых рассказывал отец Бонифаций. Нет. Он должен утопить чужой корабль вместе с командой, и сделать это надо издали. И для этого мы знаем только один способ. Помнишь метательные машины, которые я собирал той зимой в Кроуленде? Что ты о них думаешь?

Бранд пожал плечами:

– Хороши против пехоты. Не хотел бы, чтобы такой камешек попал в мое судно. Но как тебе известно, для попадания нужно точно определить дистанцию. Когда оба корабля в движении…

– Согласен, не попасть. А что скажешь насчет копьеметалок, которые мы использовали против конницы Карла?

– Могут убивать людей по одному. Корабль им не потопить. Копье пробьет дыру, да само же ее и заткнет.

– Остается последнее оружие, то, что архидиакон Эркенберт изготовил для Ивара. С его помощью Гудмунд пробил частокол вокруг лагеря под Гастингсом. Римляне называли его онагр – дикий осел. Мы нарекли его мулом.

Моряки по сигналу стащили просмоленную рогожу с приземистой прямоугольной конструкции, установленной точно в центре беспалубного корпуса.

– Ну, что скажешь?

Бранд задумчиво покачал головой. Он лишь однажды видел онагр в действии, и то издали, но запомнил, как телеги разлетались на куски и целые упряжки волов размазывало по земле.

– Этого никакой корабль не выдержит. Один удар – и рассыплется весь корпус. Но вы зовете его мулом, потому что…

– Он взбрыкивает при отдаче. Идем, покажу, что мы сейчас делаем.

Все поднялись по сходням, чтобы взглянуть на новое оружие вблизи.

– Смотри, – объяснял Шеф. – Он весит тонну с четвертью. Так нужно. Видишь, как устроен? Крепкий трос идет к нижней раме, там вал с двумя рукоятками. Двое наматывают трос на вал и слева и справа одновременно. При этом опрокидывается этот метательный рычаг. – Шеф похлопал по вертикально стоящему пятифутовому бревну, с конца которого свисала широкая кожаная петля. – Он ложится назад, ты его крепишь железным ключом и закручиваешь вал до отказа. Потом выбиваешь ключ. Рычаг устремляется вперед, взбрасывая петлю с камнем…

– И бьет по отбойной перекладине. – Ордлаф дотронулся до поперечного бруса на массивной раме, прикрытого тюфяком с песком. – Рычаг останавливается, а камень летит вперед. Бросок получается пологий и сильный, этак на полмили. Но ты уже знаешь, в чем загвоздка. Мул приходится делать тяжелым, чтобы выдержал отдачу. Он должен стоять строго по длинной оси судна, поэтому рама закреплена прямо над килем. А поскольку он такой увесистый, мы были вынуждены поставить его посередине между носом и кормой.

– Но ведь там должна быть мачта, – возразил Бранд.

– Нам пришлось ее передвинуть, – сказал Шеф. – Об этом тебе Ордлаф расскажет.

– Понимаешь, любезный Бранд, – заговорил Ордлаф, – у меня на родине строят лодки, похожие на ваши, с высокими штевнями, обшивают досками внакрой и все такое. Но они нам нужны для лова рыбы, а не для дальнего плавания, поэтому мы их оснащаем по-другому. Ставим мачту спереди и еще наклоняем ее к носу. И по-другому кроим паруса. Не прямоугольные, как у вас, а косые.

Бранд фыркнул:

– Знаю. Если отпустишь рулевое весло, твое судно развернется по ветру и нипочем не встанет бортом к волне. Рыбацкий трюк. Достаточно безопасно. Но скорости нет. Особенно со всем этим грузом. Как быстро ходит этот корабль?

Шеф и Ордлаф переглянулись.

– Совсем не быстро, – признался Шеф. – Гудмунд устроил гонки, еще когда тут не было тяжелого мула, и на своем корабле носился вокруг нас кругами. Но видишь ли, Бранд, нам не нужно никого догонять! Если встретим в открытом море флот и он пойдет на нас, мы будем стрелять! Уйдет противник назад, и ладно, для нас важнее всего защитить берег. Если прорвется, мы развернемся и потопим его, не позволив высадиться. Это не грузовое судно, Бранд, а корабль для боя.

– Военный корабль, – согласно кивнул Ордлаф.

– А сможешь ты его развернуть? – спросил Бранд. – Я про мул. Удастся ли прицелиться в другую сторону? Помнится, твои копьеметалки разворачивались.

– Над этим мы работаем, – ответил Шеф. – Попробовали установить машину на поворотный круг, но слишком тяжело было поворачивать, и отдача ломала ось. Удд предлагал крепить мул на железном шаре, но… В общем, пока можно стрелять только прямо по курсу. Зато мы додумались поставить с другой стороны второй рычаг, вал с тросом и прочее. Отбойная перекладина, конечно, только одна. Но мы теперь запросто можем стрелять и вперед, и назад.

Бранд снова покачал головой. Он чувствовал, как корабль покачивается под ногами, это в тихой-то речной заводи, а что будет в открытом море? Весит мул тонну с четвертью, и он установлен довольно высоко, чтобы стрелять поверх планшира. Тяга паруса прилагается далеко от центра корабля. Рея длинная, так что парус можно сделать очень широким, отметил он. Но управлять им сложновато. Бранд не сомневался, что рыбак свое дело знает. И конечно же, выпущенный мулом камень способен натворить бед. Вспомнив о хрупких судах, на которых он когда-либо плавал, – доски даже не были прибиты, а просто привязаны веревками из звериных сухожилий, – Бранд с легкостью вообразил, как конструкция разлетается на куски, а команда – все пятьдесят бойцов Сигурда Змеиный Глаз – барахтается в воде.

– Как вы хотите его назвать? – вдруг спросил он, машинально коснувшись висящего на груди молоточка. – Для удачи.

Ордлаф вытянул из-под рубахи свою пектораль – серебряную лодку Ньёрда.

– У нас десять военных кораблей, – сказал Шеф. – Я хотел назвать их в честь богов Пути – «Тор», «Фрейр», «Риг» и так далее, но Торвин не позволил. Он сказал, что мы накличем беду, если будем вынуждены говорить: «„Хеймдалль“ на мели» или «„Тор“ застрял на песчаной банке». И тогда было решено назвать каждый корабль именем одного из графств моего королевства и по возможности набрать для него команду из этого графства. Вот этот – «Норфолк», там – «Суффолк», дальше – «Остров Или», «Букингем»… Что скажешь?

Бранд колебался. Как и все моряки, он суеверно почитал удачу и не хотел неосторожным словом накликать порчу на замыслы своего друга.

– Скажу, что ты опять придумал что-то новенькое и, может быть, твои «Графства» строем пройдутся по морям. И уж точно я не хотел бы столкнуться с одним из них в бою, а ведь меня не назовешь самым робким из норманнов. Глядишь, однажды править морями станет король Англии, а не король Севера. Скажи мне, – продолжал он, – куда ты хочешь пойти в первый рейс?

– Через Английский канал к немецкому берегу, – ответил Шеф. – Вдоль береговой линии за Фризские острова и в датские воды. Это главный пиратский маршрут. Мы будем топить всех встреченных пиратов. С этих пор каждый, кто захочет напасть на нас, должен будет идти из Дании открытым морем. В конце концов мы разрушим их базы, достанем их в их собственных гаванях.

– Фризские острова, – пробормотал Бранд, – устья Рейна, Эмса, Эльбы и Айдера. Что ж, я скажу тебе одну вещь, юноша. Там везде сложное судоходство. Понимаешь, о чем я? Тебе понадобится лоцман, который знает проливы и берега, а когда не видно ни зги, сможет провести корабль с помощью слуха или нюха.

Ордлаф заупрямился:

– Да мне всю жизнь хватало лота, впередсмотрящих и лага. И непохоже, что удача изменила с тех пор, как я бросил хозяев-монахов и нашел себе богов Пути.

Бранд фыркнул:

– Я ничего не имею против богов Пути.

И снова они с Ордлафом одновременно коснулись своих амулетов, и на этот раз смутившийся Шеф тоже полез за своим необычным украшением в виде лесенки – символом его покровителя Рига.

– Спору нет, от богов бывает польза. Лот, лаг и впередсмотрящие – тоже хорошее подспорье. Но за Бременом вам понадобится нечто большее. Это говорю вам я, Бранд, первый среди мужей Холугаланда.

Трудники столпились их послушать. Те, кто впервые видел короля, подталкивали друг друга, показывая на незнакомый амулет Рига.

* * *

Солнце, проникая через высокие окна библиотеки кафедрального собора в Кёльне, освещало страницы манускриптов, разложенных на массивном аналое. Дьякон Эркенберт, из-за малого роста едва дотягивающийся до его верхнего края, застыл в задумчивости. Библиотекарь, зная, что архиепископ благоволит к Эркенберту и поощряет его штудии, позволил дьякону работать самостоятельно – даже с огромной драгоценной Библией, на которую пошли шкуры восьмидесяти телят.

Эркенберт сравнивал тексты. Могла ли фантастическая история, недавно рассказанная архиепископом Римбертом, оказаться правдой? Тогда, на встрече, в нее поверили все: и архиепископы, и их советники. Но ведь она льстила их гордости, льстила патриотическим чувствам народа, постоянно отвергаемого и недооцениваемого могучим Римом. Эркенберт не разделял этих чувств – во всяком случае, пока не разделял. Англичане, помня историю своего обращения в христианство благословенным папой Григорием, долгое время хранили верность Риму. И чем Рим отблагодарил их? Если рассказанное Римбертом – правда, то, возможно, пришло время для верности… кому-то другому.

Итак, тексты. Главным среди них был тот, который Эркенберт хорошо знал, мог бы цитировать, будучи разбужен посреди ночи. Тем не менее не грех взглянуть снова. Четыре евангельские повести о распятии Христа слегка отличались друг от друга – лишнее доказательство их подлинности, ибо кто же не знает, что четыре свидетеля события всегда запомнят каждый свое? Но Иоанн… Иоанн сказал больше других. Переворачивая огромные жесткие листы, Эркенберт нашел нужное место и стал перечитывать его, негромко проговаривая латинские слова и мысленно переводя их на родной английский.

– «…Sed unus militum lancea latus eius aperuit. Но один из воинов копьем пронзил Ему ребра».

Копьем, подумал Эркенберт. Римским солдатским копьем.

Эркенберт лучше многих знал, как выглядит оружие римских воинов. В доме близ великого Йоркского собора, где он жил когда-то, немало сохранилось от Эборакума – казарм Шестого легиона. Легион ушел из Британии четыреста лет назад, метрополия отозвала его для участия в гражданской войне, но бо́льшая часть арсеналов осталась, и много нерастащенного и неиспорченного оружия лежало в подземельях. Не знающие износу бронзовые детали катапульты, которую Эркенберт собрал для язычника Ивара, были подлинной старинной работы, такой же доброй, как и те времена. Железо ржавеет, но все-таки Эркенберт видел сверкающую и вычищенную, как на парад, полную экипировку римского легионера: шлем, панцирь, короткий меч, наголенники, щит и, конечно, копье с длинным железным наконечником – пилум, называемый также lancea.

Да, подумал Эркенберт, это может быть правдой. И нет сомнений, что Святое Копье, которое пронзило грудную клетку Сына Господня, могло сохраниться в своей материальной сущности. Ведь я сам видел и держал в руках оружие, которому не меньше лет.

Но кому пришло бы в голову сохранить такую вещь? Тому, кто понял значение этого оружия в тот самый миг, когда оно было использовано. Иначе копье вернулось бы в казарму и затерялось среди тысяч себе подобных. Кто мог сохранить этот пилум? Судя по тому, что говорил архиепископ, это не был набожный Иосиф из Аримафеи, которого евангелист Иоанн упоминает четырьмя стихами ниже.

Такой человек, тайный ученик Христа, вполне мог выпросить у Пилата разрешение похоронить тело, мог сохранить чашу, которую Иисус благословил для учеников на Тайной вечере, – хотя Иоанн о том не упоминает. Но он не сумел бы завладеть казенным оружием римлян.

А вот центурион… Эркенберт задумчиво листал страницы, переходя от одного Евангелия к другому. Центурион упоминался в трех из них, и во всех трех сказано очень похоже. У Луки – «истинно Человек этот был праведник», у Марка – «истинно Человек сей был Сын Божий», у Матфея – «воистину Он был Сын Божий». А в четвертом Евангелии, от Иоанна, не мог ли автор упомянуть центуриона как «одного из воинов»? Если центурион, выполняя свои обязанности, пронзил грудь Иисуса, а затем увидел чудо или ощутил Божественное присутствие – что было бы для него естественней, чем сохранить свое копье?

А что было с центурионом после казни Иисуса? Эркенберт повернулся к другой книге, небольшой, потрепанной, без обложки, – по-видимому, сборнику писем с рассуждениями о землях, кредитах и долгах, написанными в разное время разными людьми, – к книге, которую большинство библиотекарей давно решило бы отскоблить для повторного использования.

Эркенберт занялся письмом, о котором говорил Римберт. Оно выглядело достаточно прозаично. Письмо римского времени, написанное на латыни – на плохой латыни, с интересом отметил Эркенберт, рукой человека, знающего только команды и незнакомого с откровениями грамматики, – в заголовке извещало, что послано каким-то Гаем Кассием Лонгином, центурионом Тридцатого легиона Victrix, то есть Победоносного. С благоговением живописующее распятие бунтовщика в Иерусалиме, оно было отправлено центурионом на родину для… Имени не разобрать, но определенно что-то германское, не то Бинген, не то Зобинген.

Эркенберт выпятил нижнюю губу. Подделка? Письмо явно переписывалось несколько раз, но за столько-то веков и не могло быть иначе. Если бы переписчик старался подчеркнуть важность документа, стал бы он делать такую убогую копию, выводить буквы жутким почерком? Что касается самой истории, Эркенберт не сомневался, что в году от Рождества Господа нашего тридцать третьем центурион легиона в Иерусалиме мог быть родом из Рейнской земли. Или из Англии, если угодно. Разве сам великий Константин, сделавший христианство официальной религией империи, не был объявлен императором в родном для Эркенберта Йоркском соборе?

Главным текстом был третий, современный, созданный, как Эркенберт определил по стилю, не ранее чем лет тридцать назад. Это было описание жизни и смерти императора Карла Великого, чьи выродившиеся – по мнению архиепископа Гюнтера – потомки ныне бездарно правили Западом. Многое было уже известно Эркенберту: войны императора, его покровительство учености. Как ни на минуту не забывал Эркенберт, Карл призвал Алкуина, тоже жителя Йорка, тоже скромного английского дьякона, управлять судьбами и просвещением всей Европы. Алкуин был человек большой учености, это так. Но учености книжной, а не практической. И он не был арифметикусом, как Эркенберт. Нигде не сказано, что арифметикус не может быть так же велик, как поэт.

Но в этих хрониках Карла Великого было нечто такое, о чем Эркенберт не слышал, пока Римберт не подсказал ему. Не о том, как император умер, что было общеизвестно, но о предвестивших смерть знамениях. Эркенберт переложил книгу под яркий солнечный свет и углубился в чтение.

Император Карл Великий, говорилось в книге, в возрасте семидесяти лет возвращался со своей сорок седьмой победоносной войны, против саксов, в полном здравии и силе. Однако на вечернем небе сверкнула комета. Cometa, подумал Эркенберт. То, что мы называем волосатой звездой. Длинные волосы – это знак святости короля. Именно поэтому предшественники Карла публично стригли королей, которых свергали. Волосатая звезда упала. И когда она упала, утверждает хроника, конь императора заблажил и сбросил его. Сбросил так яростно, что перевязь меча оторвалась. А копье, которое Карл держал в левой руке, вырвалось и улетело за много ярдов. В это самое время в императорской часовне в Ахене слово «принцепс» – или «принц» – навсегда исчезло с надписи, которую император заказал в свою честь. Карл умер через несколько недель, сообщалось в книге, и до самого конца настаивал, что эти знамения вовсе не означают, будто бы Бог отвернулся от него. И все же самым грозным из них было падение копья, каковое император всегда носил с собой, – ведь это, утверждал хронист, было не что иное, как beata lancea, Святое Копье германского центуриона Лонгина. В юности Карл забрал его из тайника в Кёльне и не расставался с ним во всех своих многочисленных походах и войнах.

Тот, кто держит это Копье, говорила хроника, вершит судьбы мира. Но ни один мудрец не знал, куда оно подевалось, потому что графы Карла Великого после его смерти разыграли Копье в кости и никому не открыли, кто тогда выиграл.

А если верить Римберту, никто не знает и до сих пор, подумал Эркенберт, отрываясь от книги. По сведениям архиепископа, Святое Копье было увезено графом Регинбальдом в Гамбург и хранилось там как реликвия, украшенное золотом и драгоценными камнями. Но двадцать лет назад северные язычники разграбили Гамбург, и оно исчезло. Было украдено каким-нибудь варварским царьком или ярлом. Может быть, уничтожено.

Хотя нет. Раз это святая реликвия, Провидение должно охранять ее. А если Копье украшено золотом и самоцветами, даже язычники будут его ценить.

Значит ли это, что какой-нибудь вождишка святотатцев станет повелителем Европы, новым Карлом Великим? Вспомнив Рагнара Мохнатые Штаны, которого он сам отправил в змеиную яму, и его сыновей Убби, Хальвдана, Ивара и сущее чудовище по прозвищу Змеиный Глаз, Эркенберт съежился от страха.

Этого нельзя допустить. Если реликвия находится в руках язычников, ее необходимо вызволить, к чему так страстно призывал и Римберт. Вызволить и передать новому императору, кто бы он ни был, чтобы снова объединить христианский мир. Но где гарантии, что вся эта история о копье, распятии и германском центурионе не окажется вымыслом, мифом?

Оставив книги, Эркенберт подошел к окну и засмотрелся на мирный весенний пейзаж. Он наведался в библиотеку, чтобы заглянуть в документы, и остался удовлетворен результатом. В рассказанных евангелистами историях концы с концами сходятся. Более того, он понял, что это правильные истории. Хотелось поверить в них. И он знал, почему хочет этого.

«Вся моя жизнь, – думал Эркенберт, – отдана в руки бездарей». Неумехи архиепископы вроде Вульфхера, неумехи-монархи вроде Эллы или его безмозглого предшественника Осберта, тупые таны, малограмотные попы, получившие свои места только благодаря какому-нибудь родству с сильными мира сего. Англия – злосчастная страна, где все его планы рушились, как замки из песка.

Но все обстоит по-другому в стране германских князей-архиепископов. Здесь царит порядок. Советников выбирают за ум и образованность. Практические вопросы решаются безотлагательно, и того, кто способен в этом помочь, всячески поощряют. И природные ресурсы здесь гораздо богаче. Эркенберт знал, почему удостоился величайшего внимания Гюнтера, – он всего лишь распознал в деньгах архиепископа серебро высокой пробы и спросил, где оно добывается. В новых рудниках, ответили ему, в горах Гарц. Ну а люди, умеющие отделять серебро от свинца и других примесей, здесь всегда в цене.

«Да, – подумал Эркенберт. – Мне нравятся эти священники. Я хочу, чтобы они приняли меня как своего».

Но примут ли?

Эркенберт уже понял, что они кичатся своим происхождением и языком. А он здесь чужак. Он невысок, да еще и темноволос, а они ценят высокий рост и светлые волосы, считая их своим отличительным признаком. Где взять уверенность, что его судьба – здесь? Эркенберту нужен был знак.

Лучи послеполуденного солнца неумолимо ползли по аналою и полкам с книгами. Отвернувшись от окна, Эркенберт увидел их сияние на открытой странице. Поблескивал обильно украшенный инициал, выполненный в виде фантастического рисунка: сплетенные змеиные тела, сверкающие золотом, серебром и рубинами.

Это английская работа, подумал Эркенберт. Он заново осмотрел гигантскую Библию, которую прежде листал, интересуясь только текстом, а не ее оформлением или происхождением. Определенно английская работа, и притом из Нортумбрии. Может быть, и не из Йорка, а из Уирмута или Джарроу, из скриптория самого Беды Достопочтенного, – из тех времен, когда еще не пришли викинги разорять монастыри. Как эта Библия попала сюда?

Как до этих земель добралось христианство? Для Карла Великого Гамбург и Бремен были языческими городами. Веру принесли сюда английские миссионеры, люди одной с Эркенбертом крови, блаженные Виллиброрд, Винфрид и Виллибальд, ниспровергатель идолов. «Мои соотечественники передали им великий дар, – сказал себе Эркенберт в приступе гордости. – Христианское учение и понимание того, как ему следовать. Я напомню об этом, если кто-нибудь попрекнет меня происхождением».

Эркенберт аккуратно вернул драгоценные книги на полки и вышел. Арно, советник архиепископа, сидел на скамье во дворике. При появлении низкорослого дьякона он поднялся:

– Ну как, брат мой? Ты удовлетворен?

Эркенберт улыбнулся в приливе уверенности и энтузиазма:

– Полностью удовлетворен, брат Арно. Можешь считать, что преподобный Римберт обратил в свою веру первого иностранца. Благословен тот день, когда он рассказал мне об этой величайшей из реликвий.

Арно тоже улыбнулся, возникшее было напряжение спало. Он уважал маленького англичанина за ученость и проницательность. И в конце концов, разве англичане не разновидность тех же самых саксов?

– Ну что ж, брат, не заняться ли нам богоугодным делом – поисками Святого Копья?

– Да! – с чувством откликнулся Эркенберт. – А потом займемся делом, ради которого Копье было послано, – поисками истинного правителя, нового римского императора на Западе.

* * *

Шеф лежал на спине, отдыхал, временами проваливаясь в полудрему. Флот должен отправиться в плавание следующим утром, и, судя по рассказам Бранда о трудностях морской жизни, спать следует при каждой возможности. Но вечер выдался трудным. Шеф обязан был принять всех своих шкиперов, десять англичан-шкиперов, которых с трудом подобрал, чтобы командовать военными кораблями, и сорок с лишним викингов Пути, которым поручил вести его обычные суда. Пришлось произнести много тостов и никого не обделить добрым словом.

Когда же Шеф от них отделался, он решил доверительно потолковать с Брандом, но оказалось, что выздоравливающий друг пребывает в дурном настроении. Он не согласился идти с Шефом на «Норфолке», предпочтя свой собственный корабль и команду. Бранд утверждал, что не будет удачи, раз так много людей во флотилии не знают haf – слов, помогающих морякам поминать женщин, кошек или священников, которые, как известно, приносят беду. Обнаружив, что покинут даже Торвином, который собирался плыть на «Норфолке», Бранд снова взялся пересказывать мрачные легенды своей родины, в основном о невиданных морских тварях, русалках и марбендиллах – людях, которые разгневали эльфов из шхер и были превращены в китов, – а под конец о нечестивце и безбожнике, чья лодка исчезла в морской пучине, схваченная длинной рукой, покрытой седым волосом.

На этом Шеф прервал беседу. Сейчас он лежал, со страхом ожидая, что ему привидится во сне.

* * *

Когда пришел сон, Шеф сразу понял, где очутился. Он попал в Асгард, обитель богов, и стоял как раз перед самым большим тамошним зданием, Валгаллой, домом Одина и героев.

В отдалении, хотя и в пределах Асгарда, виднелась обширная равнина, на которой разыгрывалась какая-то хаотическая битва без линии фронта; бой, в котором каждый бился против всех, сраженные то и дело падали, обливаясь кровью.

День шел, а люди валились и больше не вставали. Бой распался на ряд поединков. Побежденный умирал, победитель находил себе нового противника. Под конец остался один-единственный человек, жестоко израненный и опирающийся на огромный окровавленный топор. Издалека доносились выклики.

«Хермот! – с трудом разобрал Шеф. – Хермот!»

Мертвые стали подниматься, отсеченные руки и ноги прирастали к телам, зияющие раны затягивались. Помогая друг другу, бывшие враги со смехом вспоминали, как они только что рубились. Постепенно тысячи бойцов образовали длинную колонну по двенадцать человек и строевым шагом двинулись к огромному зданию. Во главе шел воин с огромным топором. Они обогнули Валгаллу, пройдя в нескольких футах от незамеченного Шефа, свернули влево и, не смешав рядов и не сбавив шага, влились в здание через двустворчатую дверь, сейчас распахнутую настежь. Дверь захлопнулась. Свет мерк – надо же, даже в Асгарде бывает ночь. Изнутри доносился шум пира.

Тут к дверям проковылял человек в грубой одежде. Глядя на него, Шеф понял, что только в Асгарде такое существо могло бы жить. Туловище было разорвано надвое, и верхняя половина раскачивалась без всякой связи с ногами. Ребра были выпростаны наружу, талия расплющена, словно растоптанная громадным зверем. Из-под одежды торчали развороченные внутренности.

Калека дошел до ворот Валгаллы и уставился на них. Внутри раздался один из тех могучих голосов, которые Шеф слышал раньше: недовольный и циничный голос его собственного патрона – или отца? – бога Рига, друга ловкачей и обманщиков. Нет, голос был холодный и скрежещущий. Это хозяин дома, подумал Шеф. Это сам могучий Один.

– Кто прислал тебя, человечишка?

Шеф не мог услышать глухой ответ, но владелец голоса услышал.

– А, понятно. Узнаю его работу. Среди моих героев для него найдется местечко. Когда придет время.

Калека заговорил снова. И снова беззвучно.

– Ты? – сказал могучий голос. – Для подобных тебе здесь нет места. Кто ты такой, чтобы занять место в строю и выступить против отродья Фенрира, когда мне понадобятся воины? Убирайся! Ступай на кухню. Может быть, моему управляющему Тьялфи нужен еще один блюдолиз.

Калека повернулся и похромал вокруг здания, в направлении, противоположном тому, откуда пришло войско. На его лице было беспросветное отчаяние, какого Шеф надеялся никогда больше не увидеть.

* * *

Ему даже смерть не принесла упокоения, подумал Шеф. Почему боги допускают такое зло? Что заставляет их быть столь жестокими?

Глава 3

Со своего наблюдательного пункта на корме переднего корабля Шеф смотрел вдоль кильватерной линии. «Бедфордшир», четвертый корабль каравана, выбился из строя, что беспрестанно делал с тех пор, как методом проб и ошибок было достигнуто нынешнее строгое походное построение. Все десять английских военных кораблей, как упрямо называл их Ордлаф, шли курсом строго на восток, и юго-западный ветер дул сзади и сбоку – удобней и быть не может, гораздо лучше, чем в плавании у немецких берегов близ устья Рейна, когда ветер дул точно сзади. И все равно «Бедфордшир» постепенно отваливал в сторону открытого моря.

Нет смысла кричать идущему непосредственно сзади кораблю, чтобы по эстафете передали приказ шкиперу «Бедфордшира». Тот прекрасно знал, как важно держаться в строю, на ночных стоянках ему об этом многократно внушали все остальные шкиперы. В конструкции его корабля была какая-то ошибка. По той или иной причине получался очень сильный снос по ветру, который всегда проклинал Ордлаф. Этим нужно заняться по возвращении в порт. А пока «Бедфордшир» сделает то, что и всегда, – выйдет из строя ярдов на сто, а затем переложит парус и вернется на свое место.

В то время как остальные шли более или менее прямо, «Бедфордшир» выписывал пологие кривые, подобные узору на литом мече.

Большого вреда в этом нет, по крайней мере сейчас, заключил Шеф. Несколько дней назад, когда он и остальные новички наконец перестали травить за борт, к нему пришла важная догадка. Причина, по которой викинги правят морями и могут появляться в любой точке западного мира, несмотря на все предосторожности и противодействие христианских королей, проста: они очень хорошо ходят под парусом. Шеф не ожидал, что это дело окажется настолько трудным.

Матросы и шкиперы, которых он набрал в английских портах, были неплохими моряками, но по-своему, а не так, как викинги. Почти сплошь рыбаки; что они умели, так это возвращаться домой живыми. Если их детишки сидели с пустым животом, эти люди, как и Ордлаф, шли в море едва ли не при любой погоде. Но им не нужно было заходить дальше соседней банки или косы и уж совсем не требовалось появляться где-то внезапно. Что касается прочих членов команды – арбалетчиков и обслугу мулов, – то морской быт для них оказался тяжким испытанием. Не меньше шести, пытаясь справить нужду, свалились за борт, хотя в спокойных прибрежных водах их, конечно, выловили. Главная причина, по которой Шеф требовал ночью делать стоянку, – мысль о приготовлении пищи на ходу внушала ему ужас.

От «Бедфордшира» с его проблемами Шеф повернулся к унылому песчаному берегу, скользящему с правой стороны – по штирборту, как говорят моряки, – со стороны, где было установлено длинное рулевое весло.

Шеф развернул большой пергамент, на котором пытался чертить карту незнакомых территорий. Многое ему рассказывали встреченные обитатели Фризских островов, которые ощущали свою близость одновременно и к англичанам из-за родственного происхождения, и к людям Пути, чью религию и обряд основал сто пятьдесят лет назад их собственный ярл Радбод. Но самое главное, на Фризских островах жили беднейшие из бедных. На этих песчаных косах, иногда миль до двадцати в длину, но никогда не шире одной мили, при набеге викингов ни хижина, ни стадо овец не могли просуществовать дольше десяти минут. Островитяне довольствовались самым малым, да и то готовы были бросить в любой момент.

Это не значит, что они не мечтали о мести. Как только по островам разнеслась весть, что этот загадочный флот – английский и идет он войной на викингов, каждый вечер на огонек стали тянуться люди, готовые поделиться сведениями за кружку пива или серебряную монетку новой чеканки.

С их слов картина была ясна. За Эйсселмером начинается гряда островов, которые, как и прилегающий берег, тянутся на восток и чуть-чуть забирают к северу. На дальнейшем пути названия островов становились более понятными. Тремя днями раньше были пройдены Тексел, Влиланд и Терсхеллинг – Шеф не представлял, что могли означать эти слова. Но потом возник Схирмонниког, а за ним шел ряд сходных названий – Лангеог, Шпикерог и Норденей. Их смысл понять было легко, потому что oog в гортанном фризском языке означало «ей» – остров, а koog походило на знакомое норфолкское «кей» – отмель.

Все эти острова были просто песчаными банками, наносами, что остались от веками стекавших в море речных вод, постоянно грозивших занести все илом. Впервые цепь разрывалась в устье реки Эмс. Дальше шло сдвоенное устье Яде и Везера, где-то внутри скрывавшее укрепленный епископальный город Бремен. Впереди, за Вангероге, последним в длинной цепи Фризских островов, скользивших сейчас справа по борту, в море впадала могучая Эльба, в устье которой располагались порт и цитадель Гамбурга с его властителем – архиепископом. Гамбург, разграбленный викингами пару десятилетий назад – как рассказывал принимавший в том участие Бранд, – был уже отстроен заново: самое острие христианского меча, нацеленного на Данию и дальше на Скандинавию.

Еще будет время зайти в Гамбург и Бремен. Но сейчас Шеф намеревался прорваться через устье Эльбы к тому месту, где берег заворачивал на север в сторону Северо-Фризских островов и полуострова Ютландия, южной части Дании. В сторону равнин, с которых, как утверждал кое-кто из его моряков, англичане в свое время, столетия назад, отправились грабить Британию и бить римлян.

Шеф ощутил легкое волнение. Кто знает, вдруг там все еще остались англичане, которых можно поднять на борьбу против несомненно угнетающих их датчан? Но будет достаточно, если он хотя бы доберется до тех мест – и вернется назад, испытав корабли и прибавив своим морякам уверенности и опыта.

Что нам действительно нужно, размышлял Шеф, разглядывая пометы на карте, так это сведения о том, что лежит в средней части цепи островов, между островами и побережьем. Если бы флот мог идти там, мы не боялись бы непогоды и нехватки пресной воды – это была бы легкая прогулка, как дома по фарватеру Грейт-Уза или Стора. Мы бы прятались в засаде, чтобы наброситься на флот викингов.

Но Ордлаф наотрез отказался вести флот вдоль берега, и Бранд поддержал его. Сложные для судоходства воды, повторял он. Не суйся в них без лоцмана, который здесь родился и вырос и которому можно доверять. Косы, мели, течения, приливы. Посадить судно на песчаную банку или скалу так же легко, как на мысе Фламборо. Даже легче, добавил Ордлаф. Мыс Фламборо, по крайней мере, виден.

Шеф не переставал удивляться, насколько велико презрение викингов к английскому морскому искусству. В этом походе оно только нарастало, насмешки викингов становились все резче, и Шефу уже приходилось удерживать команду «Норфолка» – они рвались зарядить мул и отправить нескольких самых нахальных на дно. Флот по-прежнему шел походным строем: десять кораблей тащились вдоль берега, прилагая все усилия, чтобы поддерживать приличную скорость, в то время как сорок вспомогательных судов – все ведомые викингами, все построенные на берегах Каттегата или норвежских фьордов, но имеющие на парусах вышитые молот и крест королевств Пути – высокомерно летели по волнам далеко впереди и значительно мористей. При этом никогда не скрываясь из виду. На горизонте всегда маячил парусник, с него пристально наблюдали за неуклюжими потугами англичан.

Посмеяться они умеют, думал Шеф. И умеют ходить под парусом, надо отдать им должное. Но сейчас мы затеяли нечто похожее на захват Йорка, новый вид войны. Нет необходимости, чтобы мои люди стали лучшими моряками со времен Ноева ковчега. Нам всего лишь нужно быть в море. Рагнарссоны или другие проклятые пираты Севера не смогут проскочить мимо нас, они будут вынуждены подойти на дальность выстрела. И тогда мы их потопим. Лучший в мире моряк ничего не сможет сделать на разбитом корыте.

Он скатал свиток, сунул его в провощенный кожаный чехол и прошел вперед, чтобы ласково похлопать по надежной раме мула. Квикка, ныне главный катапультист флота, ухмыльнулся щербатым ртом при виде этого жеста. Из прошлогодней добычи ему достались сорок акров доброй земли и юная невеста – невообразимое богатство для того, кто был рабом у монахов Кроуленда, не имея ничего своего, кроме волынки из бычьего рога и пузыря. Однако он бросил все, даже свой шелковый наряд, ради этого морского похода. Трудно сказать, чего ему не хватало – богатства или чудес.

– Приближается парус! – неожиданно закричал впередсмотрящий со своего насеста на рее в пятнадцати футах над головой Шефа. – И сзади я вижу еще несколько! Все идут прямо на нас!

«Норфолк» мгновенно накренился, когда встревоженные моряки бросились к левому борту – бакборту, – чтобы взглянуть своими глазами. Минутное смятение, и помощник шкипера с надежными людьми отогнали их назад. Ордлаф ловко вскарабкался по свисающему с реи канату с узлами, глянул в ту сторону, куда указывал палец впередсмотрящего. С напряженным выражением лица соскользнул вниз, доложил:

– Это Бранд, господин. Все его корабли мчатся назад так быстро, как только возможно при боковом ветре. Они увидели что-то достаточно серьезное. Встанут борт о борт с нами, когда, – он показал на небо, – солнце дойдет дотуда.

– Лучше и быть не может, – сказал Шеф. – Ясное утро и долгий день для битвы. Скрыться пиратам некуда. Подай людям обед пораньше. – Он сжал свой амулет, серебряную лесенку. – Да пошлет мой отец нам победу. А если Одину нужны герои для Валгаллы, – добавил он, вспомнив недавний сон, – пусть возьмет их на той стороне.

* * *

– И что же нам делать? – спросил Сигурд Змеиный Глаз.

Он разговаривал с двумя братьями, стоявшими по бокам от него на носу «Франи ормра».

– Англичане впереди, идут прямо на нас, а потом вдруг разворачиваются и уходят, будто узнали, что дома их жены предлагают себя всякому, кто вернулся раньше.

Позади раздался голос шкипера «Франи ормра», Вестмара:

– Прошу прощения, господин. Здесь Храни, впередсмотрящий, он хочет что-то сказать.

Сигурд повернулся и взглянул на юношу, которого вытолкнули вперед. Храни, как и почти вся команда – пятьдесят отборных ратоборцев, был в расцвете сил. Однако нищий, без единой искорки золота, и меч с простой костяной рукояткой. Отобран Вестмаром в команду, вспомнил Сигурд, за свою зоркость.

Рагнарссон не удостоил его вопросом, просто поднял одну бровь.

Уставившись в знаменитые змеиные глаза, со зрачками, окруженными белками, Храни покраснел, потом собрался с духом, сглотнул и начал:

– Господин, прежде чем они отвернули, я хорошо рассмотрел головной корабль. На носу, как и вы, господин, стоял человек и смотрел на нас. – Он снова помялся. – Мне кажется, это был Бранд, Вига-Бранд.

– Ты видел его раньше? – спросил Сигурд.

Юноша кивнул.

– Подумай хорошенько. Ты уверен, что это был он?

Храни колебался. Если он ошибся… У Сигурда была репутация безжалостного убийцы, и на флоте все до последнего человека знали об испепеляющей его и братьев жажде мести. Найти и прикончить людей, виновных в смерти их безумного брата Ивара, – Скьефа-англичанина и Вигу-Бранда, Убийцу Бранда! Если братья будут разочарованы… Ну а с другой стороны, солгать им или скрыть, что видел, не менее опасно.

Храни несколько мгновений раздумывал, что же он на самом деле увидел, когда головной корабль неприятеля поднялся на волне. Нет, сомневаться не приходится. Замеченная им фигура слишком велика для любого другого человека.

– Да, господин. На носу головного корабля стоял Вига-Бранд.

Сигурд с минуту сверлил парня взглядом, затем медленно стянул с руки золотой браслет и протянул:

– Хорошая новость, Храни. Возьми награду за твою зоркость. Скажи-ка еще вот что. Как по-твоему, почему Бранд повернул назад?

Парень взвесил на руке браслет, не веря своему счастью. И нервно сглотнул, обдумывая ответ. Повернул назад? Почему люди поворачивают назад?

– Государь, он, должно быть, узнал «Франи ормра» и побоялся встретиться с нами. То есть с вами, – поспешил поправиться он.

Сигурд недовольно махнул рукой и повернулся к братьям.

– Так, – сказал он. – Вы слышали, что думает этот дурень. Ну а что думаем мы?

Хальвдан посмотрел на волны, ощутил щеками ветер, вгляделся в едва различимые точки парусов на горизонте.

– Разведка, – рассудил он. – Отправились за подкреплением. Пытаются заманить нас.

– Куда заманить? – спросил Убби. – Их было сорок. Мы примерно столько и ожидали. Такое число наших перешло, – он сплюнул в сторону, – к людям Пути.

– Другие люди Пути могут идти южнее, – предположил Хальвдан. – И натравили их жрецы. Мы бы знали, если бы их было больше.

– Получается, если подкрепление там есть, – заключил Змеиный Глаз, – оно должно быть из Англии. Англичане на море. Новое дело. А где мы видим что-то новое…

– Там рядом Сигвардссон, – закончил Убби, ощерив зубы.

– И он что-то затевает, – продолжал Сигурд. – Иначе не осмелился бы задирать нас, особенно на море. Смотрите, люди Пути меняют галс, поворачивают к берегу. Ладно, мы принимаем вызов. Посмотрим, чем они нас удивят. Может быть, мы тоже их удивим.

Он повернулся к Вестмару, почтительно стоявшему сзади:

– Вестмар, передай приказ всем кораблям приготовиться к бою. Паруса зарифить, поставить весла. Но мачты не снимать, и реи пусть будут на месте.

Вестмар на мгновение закатил глаза. Он побывал в десятках морских сражений во всех морях Англии, Дании, Норвегии, Швеции и Ирландии. Реи и мачты всегда снимали, чтобы убрать воздушный тормоз, обеспечить кораблю каждый лишний ярд скорости, которую можно развить на веслах. В ближнем бою некому возиться с парусами и не нужны помехи, заслоняющие стрелу или сулицу.

Он спохватился, исполнительно кивнув, развернулся и пролаял приказ своей команде и связным, чтобы передали его на все сто двадцать ладей, идущих по бокам и сзади. Быстро и умело флот Рагнарссонов приготовился к бою.

* * *

Шеф перегнулся через планшир, когда корабль Бранда, «Морж», завершил широкий разворот и оказался, как и вся флотилия людей Пути, в боевом построении рядом с десятью военными кораблями.

– Змеиный Глаз? – закричал Шеф.

– Да. Впереди «Франи ормр», это точно. Их в три раза больше. Надо принять бой. Если попытаемся убежать, они догонят нас до темноты.

– Мы не для этого пришли, – ответил Шеф. – План не забыл?

Бранд кивнул и стянул с шеи длинный красный шарф из шелка. Перейдя к подветренному борту, он распустил шарф, и тот заполоскался, подхваченный ветром.

На судах позади него тут же убрали зарифленные паруса и стали выдвигаться вперед, перестраиваясь в цепь. Последовал залп приказов Ордлафа, и «Норфолк» стал замедлять свой и без того тихий ход, а другие военные корабли тоже принялись маневрировать, становясь не в шеренгу, а в колонну, и так тесно, что над кормой переднего корабля почти нависал нос заднего. Рулевые настороженно следили за перемещениями своих неуклюжих посудин.

По сигналу Квикки прислуга катапульт притянула рычаги к рамам, зафиксировала их жирно смазанными ключами и стала накручивать трос на вал.

– Готовы стрелять в обе стороны, да поможет нам Господь! – прокричал Квикка, глядя на своего командующего. – Я хотел сказать, с нами Тор. – Он схватился за амулет-молот.

Постепенно флот Пути выстроился в задуманный боевой порядок, в виде буквы «Т», направленной на врага. Сорок кораблей Бранда с убранными парусами и мачтами неторопливо двинулись вперед; Шеф слышал, как фыркают гребцы, всем своим весом налегая на весла. Позади центра этой флотилии в кильватерном строю шли под парусами десять английских военных кораблей.

Когда построение завершилось, у Шефа словно камень свалился с души. Он осознал, что во всех боях чувствовал одно и то же. Острая невыносимая тревога перед началом, когда думаешь о тысяче и одной мелочи, способной расстроить твои планы, – шкиперы не так поняли, матросы нерасторопны, враг нагрянет неожиданно, когда твое войско еще не готово. Затем облегчение, мгновенно сменяющееся отчаянным любопытством: получится ли?

Бранд орал с кормы своего корабля, энергично показывая на корабли Рагнарссонов. Те уже находились в какой-нибудь полумиле и быстро приближались, молотя веслами. Что он кричит? Шеф разобрал слова и мгновенно сосредоточился. Противник входит в бой, в точности как предусмотрено. Но у него стоят мачты, хотя паруса убраны.

– …Чую запах крысы! – донесся обрывок фразы Бранда.

Может, запаха и нет, подумал Шеф, но крыса точно здесь. Теперь ей остается только укусить.

Он стянул с шеи длинный синий шарф – подарок Годивы, с болью вспомнилось ему, сделанный в тот день, когда она сказала, что выйдет за Альфреда. Распустил шарф по ветру, заметив, как повернулись головы, когда его увидели впередсмотрящие. Это несчастливый талисман, подумал Шеф. И разжал пальцы, позволив ветру унести шарф в мутное желтое море.

* * *

Сигурд Рагнарссон, стоя на носу своего корабля, заметил необычно скроенные паруса позади редкого строя судов Бранда. Не пропустил он и гигантскую фигуру самого Бранда, стоящего как раз напротив него и размахивающего топором в знак насмешливого приветствия.

Что-то затевают, снова подумал Сигурд. И есть только один способ узнать, что именно. С преувеличенной аккуратностью он снял свой длинный алый плащ и, повернувшись, бросил под ноги. В тот же миг стоящий у мачты викинг дернул за фал. С верхушки мачты вдруг плеснулось огромное полотно: знамя Ворона сыновей Рагнара, сотканное, согласно легенде, за одну ночь, с приносящим победу заклинанием в узоре. Никто не видел этот стяг поднятым со времен смерти Ивара.

Когда его заметили на изготовившихся к бою кораблях, каждый гребец сделал пять мощных ударов веслом, затем все разом задрали весла вверх и с грохотом завели их торцы в специальные гнезда. Перекрывая шум, гребцы издали короткий клич и схватили оружие и щиты. Каждый из рулевых направил судно как можно ближе к соседу. Десятники размахивали абордажными крючьями, чтобы крепко связать все ладьи в одно целое. Таков был всегдашний обычай: корабли должны набрать инерцию хода, надвинуться на врага сплошной стеной, сцепиться носами с неприятельским флотом. А потом воины с копьями и мечами будут драться на полубаках, пока та или другая сторона не уступит, попытавшись – обычно безуспешно – вырваться.

Бранд увидел развевающееся знамя и гребцов, изготовившихся к последнему отчаянному рывку. Как только весла изогнулись в первом яростном гребке, он заревел, и этот рев мог бы перекрыть шторм в Атлантике:

– Весла вразнос и разворот!

Старательно отрепетированным маневром линия кораблей Пути разорвалась посередине. Ладья Бранда и все, кто был мористей его, резко свернули влево, бешено загребая веслами правого борта и табаня веслами левого. Все находившиеся ближе к берегу поворачивали в другую сторону. Затем кормчие постарались уберечься от столкновения с соседями, а гребцы еще пуще заработали веслами, и быстрые маневренные суда разошлись.

Шеф, стоя у мачты «Норфолка», наблюдал, как корабли Бранда убегают влево и вправо, четким строем, как два косяка перелетных птиц. Шеф похолодел от страха – не за себя, а за свой план, – как только понял, что флотилия Рагнарссонов приближается быстрее, чем он ожидал. Если эти испытанные воины подойдут к его борту, конец может быть только один.

В этот самый момент он почувствовал, что «Норфолк» рванулся вперед, – Ордлаф полностью распустил парус. Военный корабль разворачивался влево, подставляя штирборт драконьим мордам, до которых не оставалось и сотни ярдов. И снова «Норфолк» прибавил в скорости ярд-другой, когда прямей встал по ветру.

Шеф услышал ободряющий крик Ордлафа:

– Ветер поднимается! Мы повернем вовремя!

Может быть, подумал Шеф. Но все равно они слишком близко. Пора их остановить. Он кивнул Квикке, вцепившемуся в железный ключ. Квикка промедлил лишь мгновение. Ему был известен план – потопить флагманский корабль – ладью с гигантской позолоченной головой змеи. Но мул еще не нацелен, и развернуть его невозможно. За долю секунды переждав накат волны, Квикка выдернул стержень.

Стремительный взмах, бешеный удар по перекладине, который потряс весь корабль и, казалось, на мгновение остановил его. Над водой пронеслась черная молния – тридцатифунтовый каменный шар. Молния ударила точно по носу корабля, что шел слева от «Франи ормра».

Минуту или две наступающая армада двигалась как ни в чем не бывало, отчего сердце у Шефа подскочило к самому горлу. Затем вяло, не спеша, корабль развалился на куски. Прилетевший камень расколол форштевень в щепки. Аккуратно набранные доски повылетали из своих пазов. Море ворвалось ниже ватерлинии, подгоняемое ходом корабля. Когда вода хлынула в пробоину, жилы, крепившие доски к шпангоутам и шпангоуты к килю, разорвались. Мачта, лишившись опоры, завалилась вперед, мгновение подержалась на снастях и рухнула набок. Гигантская дубина прошлась по выпучившей глаза команде соседнего корабля.

Для наблюдателей с английской стороны все выглядело так, словно корабль внезапно исчез, утянутый на дно одной из Брандовых морских ведьм. Какое-то время виднелись люди, будто стоящие на воде, затем качающиеся на разрозненных досках, а после тонущие или цепляющиеся за борт соседнего корабля.

И тогда «Суффолк» тоже привел в действие свой мул. Еще одна молния ударила в самое сердце флота Рагнарссонов. И еще одна, и уже третий корабль развалился на части.

Пока Шеф завороженно смотрел, в сражении словно прибавилось шума. Он сразу услышал посвист арбалетов, пение канатов, которые яростно наматывали на вал подручные Квикки, треск дерева под ударами камней и боевой клич, когда корабль Бранда развернулся, заходя во фланг Рагнарссонам. В тот же миг хлынул нежданный дождь, и очертания кораблей противника на какое-то время расплылись. Над морем начался ливень. А если он размочит канаты и в самый неподходящий момент выведет из строя машины?

Из мороси в опасной близости вынырнули три драконьих носа. Но не змеиная голова флагмана, отставшего от них на сотню ярдов; это какие-то другие отчаянные моряки отцепили абордажные крюки и взялись за весла, когда поняли, что противник не собирается сближаться для честной сечи. Если они подберутся к борту…

Квикка поднял большой палец, и Шеф кивнул. Снова душераздирающий вой и стремительный полет камня, который на этот раз закончился, едва начавшись, у самого основания мачты среднего корабля. И снова корабля вдруг не стало – лишь разлетающиеся доски и барахтающиеся в воде люди.

Другие два корабля по-прежнему приближаются, они уже в каких-то нескольких ярдах, толпящиеся впереди люди размахивают абордажными крючьями, свирепые бородачи глядят поверх щитов – одновременно резко хакнув, гребцы последним ударом весел бросают корабли через разрыв.

Ураганный боевой клич врывается в уши Шефа, и в каком-то футе перед форштевнем «Норфолка» проносится темный силуэт, подобный киту. Один из кораблей Бранда на весельном ходу вклинился в бой. Его нос прошелся вдоль штирборта корабля Рагнарссонов на скорости сближения добрых двадцать миль в час, сшибая весла, проталкивая их в отверстия бортов и ломая гребцам спины. Когда два корабля расходились, Шеф увидел, что викинги Пути обрушили на противника град сулиц. Оставшийся корабль Рагнарссонов при виде побоища отвернул в сторону от «Норфолка», уходя в открытое море.

Шеф схватил Ордлафа за плечо и показал на добрые полмили водной глади, наполненной обломками судов, тонущими людьми и отчаянно дерущимися друг с другом кораблями. Сквозь завесу дождя и поднятых усилившимся ветром брызг все еще виднелось знамя Ворона. Но теперь оно удалялось на восток. Ведомый искусной рукой, «Франи ормр» беспрепятственно прошел сквозь линию английских кораблей, развернулся и уже набрал полный ход. Двое англичан увидели, что его парус расстелился книзу от реи, наполнился ветром и понес корабль прочь от опасности.

– За ним! – сказал Шеф.

– Он проходит два ярда, пока мы один.

– Пока есть шанс, отрежем его от открытого моря. Загоним к берегу.

– Но здесь же отмели, это Элбер-Гат, – запротестовал Ордлаф.

Палец Шефа повелительно ткнул его в плечо.

Глава 4

Сигурд Рагнарссон задумчиво глядел с кормы флагманского корабля. Он не подобрал свой плащ, чтобы руки остались свободными. Сигурд упирался в днище «Франи ормра» длинным копьем с прочным древком и тяжелым треугольным наконечником. Братья стояли спиной к нему и тоже казались расслабившимися, хотя оружие не убирали. Во флоте Рагнарссонов дисциплина была свирепая. Но и люди были свирепыми, отборные викинги-ветераны. Им вовсе не нравилось уклоняться от схватки, и они представляли, какие поползут слухи. Воины удивлялись: неужели Змеиный Глаз дал слабину?

Нет смысла объяснять. Пускай поудивляются еще немного.

– Что скажешь о наших приятелях? – спросил Змеиный Глаз у Вестмара, показывая на «Норфолк», отставший на целую милю.

– Посудина неуклюжая, но под парусом идти может, – коротко отвечал Вестмар. – Ну разве вот еще что. Англичане не знают этих мест. Видишь, на рее у них впередсмотрящий, а шкипер с носа высматривает отмели?

– Отмелей здесь полно, – ответил Сигурд. Он повернулся и взглянул в сторону побережья. – Берег почти без примет.

Два малых островка Нойверк и Шархорн уже пройдены. Мутные воды Эльбы струятся под килем, а дальше – ничего до самой подошвы полуострова Ютландия, до земель, из-за которых Дания препирается с империей германцев.

– Отлично! Убирай парус. Сажай людей на весла. И пошли кого-нибудь на нос с лотом.

Вестмар разинул рот, чуть было не выразив несогласие. «С лотом, – подумал он. – Но я знаю Элбер-Гат, как задницу своей жены. А если мы спустим парус, эти сволочи смогут швырять в нас свои камни-йотуны, пока мы будем надрываться на веслах». Он проглотил слова протеста и, повернувшись кругом, принялся хрипло командовать.

* * *

– Мы их догоняем! – крикнул Шеф. – Квикка, вставай к мулу.

Ордлаф не отозвался. Он напряженно всмотрелся в небо, снова взглянул на корабль, который они преследовали, взял лот, который протянул меривший глубину матрос. Обнюхал грязь, прилипшую к воску на конце свинцового цилиндра с веревкой длиной пять саженей. Высунул язык, лизнул.

– Зачем ты это делаешь?

– Не знаю, – пробормотал Ордлаф. – Иногда, если есть ракушки, можно узнать, какой там песок, далеко ли отмель.

– Смотри! – гаркнул Шеф. – Они тоже не знают, где идут, у них человек на носу последние две мили промеряет глубины, в точности как и ты. Держись за ними, и если они не сядут на мель, то и мы не сядем.

«Не так все просто, мой молодой господин, – подумал Ордлаф, – не так все просто. Есть и другие вещи, например течение; видишь, норманн скользит по нему как змея, а в наш киль оно вцепилось мертвой хваткой. И ветер, и косые струи ливня. И прилив. Он еще не кончился? Будь мы дома, в Йоркшире, я бы нутром почуял, когда он дойдет до высшей точки. Но здесь, в чужом море, кто ж знает, когда начнется отлив. Должно быть, скоро».

– Еще четверть мили, и мы подойдем к ним на выстрел! – крикнул Шеф. – Гребите с носа и кормы! Только оставьте место вокруг мула.

Гребцы с трудом преодолевали короткую зыбь, однако «Норфолк» еще чуть-чуть прибавил ходу и начал заметно догонять похожий на дракона корабль, на котором убрали парус. Шеф всматривался в даль, оценивая расстояние и направление.

– Так, приступаем. Целься хорошенько, Квикка. Ордлаф, поверни еще вправо, то есть право руля, чтобы мы могли выстрелить.

Когда «Норфолк» взял право руля, его парус развернулся. Яростный вопль Квикки – нижний край паруса заслонил ему обзор. Суета моряков, торопливо подтягивающих снасти. Свирепые проклятия Ордлафа – гребцы сбиваются с ритма, и нос корабля уводит в долгий кренящий разворот. Когда парус наконец перестал мешать, Шеф и Квикка с минуту напряженно вглядывались, недоумевая, куда подевалась их добыча.

– Вот он!

За время неразберихи «Франи ормр» вильнул, как путающий след заяц, взял лево руля и теперь, в точности кормой к ним, удалялся на бешеной скорости; весла мельтешили, словно в последние мгновения гонки.

– Теперь слишком далеко для выстрела! – прокричал Квикка в ухо Шефу, вне себя от возбуждения.

– Они долго так не выдержат. Ордлаф, идем за ними!

Ордлаф колебался, видя длинные барашки на мелководье по обе стороны от убегающего корабля викингов. Мелководье шириной полмили между двумя длинными песчаными косами. Да еще множество мелей и проток, протянувшихся в сторону невзрачного немецкого берега.

Он успокоился, вспомнив, что шкипер на ладье промерил глубины. Это опасные воды, но викинги тоже не знают их. Все шансы за то, что на мель они сядут первыми. «Норфолк» развернулся, принял ветер с другого борта и, снова расправив парус, по следу врага устремился в узкую протоку.

* * *

Прошли, подумал Сигурд, ощутив легчайший шорох песка под килем. Мы прошли на самой верхней точке прилива. Он уловил искорку облегчения в глазах Вестмара, тут же торопливо опущенных. Один из гребцов шумно выдохнул и, набравшись дерзости, с задранной бровью посмотрел на кормчего. Последние несколько минут гребцы чувствовали песок под лопастями весел и, как истинные моряки, стали загребать совсем неглубоко. Теперь они поняли, что выходят на глубокую воду. Может быть, Змеиный Глаз еще не растерял свою удачу. Может быть…

Сигурд видел приближающийся сзади английский корабль с молотом и крестом на парусе. А за кораблем – шквал, пересекающий открытое плоское устье Эльбы, шквал, который налетит на англичан. Вот сейчас.

* * *

Когда с неожиданной апрельской яростью накинулся ветер с дождем, Ордлаф напряженно всматривался вперед. В уши ворвался крик моряка с лотом:

– Сейчас две сажени, шкипер, только две сажени, и я вижу отмель!

– Табань всеми веслами! – тут же заорал Ордлаф. – Убрать парус, подать назад!

Слишком поздно. Пока он кричал, у одного гребца, старательного, но неумелого, вывернулось весло, изогнулось и смело хозяина со скамьи, едва не отправив за борт. Зарывшись в песок, крепкое ясеневое весло мгновение сдерживало напор корабля, разворачивая его, а затем разлетелось в щепки. Судно накренилось и зарылось в грунт; тут и там с банок падали гребцы. Последний порыв ветра ударил в парус, взметнул корабль на гребень волны, а затем со страшным скрежетом выбросил его на песок.

Несколько секунд царила полная неразбериха, пока Ордлаф и его помощники, с дикими криками расталкивая окружающих, тянули снасти, хватались за весла, сначала пытаясь снять «Норфолк» с мели, а потом хотя бы поставить его на ровный киль. Постепенно сумятица улеглась, и сухопутные члены команды, включая короля, сгрудились посередине. На Шефа смотрела пара укоризненных глаз.

– Не надо было этого делать. Сели на мель в самый прилив. Смотри. – Ордлаф показал за борт, на две песчаные отмели, уже вышедшие из воды с обеих сторон корабля, так как на море начался долгий шестичасовой отлив.

– Это опасно? – спросил Шеф, вспоминая, как два года назад они оба были очевидцами крушения кнорров Рагнара, севших на грунт у мыса Фламборо.

– Ну, крушения ждать не стоит. Это мягкий песок, и мы ударились довольно слабо. Но ловко же нас провели! – Ордлаф с восхищением покачал головой. – Спорю, что их шкипер точно знал, где он идет, до последнего дюйма. Свесившись с лотом, он просто обманывал нас. Сейчас они уже далеко, возвращаются в открытое море.

Шеф резко оглянулся, внезапно сообразив, что может произойти, если Змеиный Глаз и его отборная команда подойдут вброд по мелководью. Но викингов не было видно. Шеф прошел на корму и тщательно осмотрел плоский серый горизонт, выискивая мачту или знамя Ворона, которое развевалось впереди каких-то десять минут назад. Ничего не видно. «Франи ормр», подобно змее, затаился в каком-нибудь устье или протоке, выжидая, когда прилив откроет проход к морю. Шеф глубоко вздохнул, напряжение спало, он повернулся к Ордлафу и своей молчаливой команде:

– Сможем сняться до темноты?

Ордлаф пожал плечами:

– Можно сняться с мели, перетягиваясь с помощью верпов. Пусть все займутся делом.

И вот грязь вокруг застрявшего корабля расчищена ценой долгих часов тяжкого труда, семи потов и кровавых мозолей. Придавала сил гордость: битва все-таки выиграна, даже если кому-то из врагов удалось улизнуть.

Ушедшая вода – а отлив достигал здесь пятнадцати футов – открыла всем, что произошло с «Норфолком». Теперь он лежал в полумиле от основного русла Эльбы, в мелком озерце между двумя длинными банками, полном проток и канав вперемежку с округлыми островками и обломками давних кораблекрушений.

Сперва Ордлаф отправил команду за борт, велев копать вокруг корпуса и под килем, чтобы вытащить корабль назад по тому же пути, которым он пришел. Но по мере отлива путь к глубокой воде стал виден лучше, и они отказались от первоначальной затеи. Всего в шестидесяти или семидесяти футах впереди протока глубиной не меньше десяти футов даже при полном отливе. Очевидно, шкипер Рагнарссонов шел к ней, прекрасно зная о ее местонахождении, а потом, пока внимание врагов было отвлечено, свернул влево или вправо. К берегу, в сторону Гамбурга и основного русла, или к морю каким-то неизвестным маршрутом – теперь это значения не имело. Команде «Норфолка» необходимо было протащить судно несколько футов через едва различимый гребень отмели, а затем вниз, к глубокой воде. Они уже вырыли яму под передней частью корпуса, так что нос корабля чуть-чуть наклонился вниз. Но чтобы сняться с мели до ночного прилива, требовалась лебедка.

Ордлаф уже приспособил первый канат, привязав его конец к корабельному якорю, укрепленному в тяжелом песке, а другой обмотав вокруг основания мачты, и приказал тридцати гребцам тянуть одновременно. Корпус раскачивался и стонал, но оставался неподвижен.

– Нужен еще один трос, – заявил Ордлаф, – чтобы тянуть прямо по ходу и чтобы остальным парням было за что взяться. И хорошо бы закрепить его вон там. – Он показал на песчаную отмель по другую сторону протоки шириной ярдов тридцать.

– У нас найдется такой длинный канат? – спросил Шеф.

– Да. И мы сделаем второй якорь из алебард. Надо только доставить его туда.

Шеф угадал невысказанную просьбу. «Норфолк», огромный по сравнению с другими кораблями своего времени, был, однако, слишком мал, чтобы разместить на нем даже ялик. Слишком много необходимого он нес – и команду, и провиант. Поэтому имелся только челнок из шкур на жердевом каркасе, скорее корыто, чем лодка. Управлять им было трудно, зато опрокидывался он легко. Ордлаф, да и кто угодно из норфолкских рыбаков, мог бы с ним управиться, но все они сейчас были заняты. А любой сухопутный член команды, из гребцов или прислуги мула, обязательно бы перевернулся и утонул.

Шеф вздохнул. Час назад он выдал последние дрова из скудного, ежедневно пополняемого корабельного запаса и велел Квикке развести на песке костер, поставить большой железный котел и приготовить что-нибудь из сурового морского провианта: муки, соленой рыбы и ячменя. Для голодного человека поднимающийся от котла запах был мучителен. Шеф взглянул на солнце, уже опускающееся в море, представил, как придется всю ночь маяться в прибывшей воде, и уступил.

– Ладно. Я вроде был жителем болот, до того как стал ярлом и королем.

– С челноком справишься?

– Увидишь сам. Если бы не надо было тащить якорь, я бы переплыл эту протоку за дюжину гребков.

Помощник Ордлафа аккуратно погрузил якорь в челнок, чтобы острые концы не пропороли его днище, убедился, что канат пойдет свободно. Шеф напоследок взглянул на котел и, прикинув расстояние и шансы перевернуться, снял золотое кольцо – знак своего положения. Он протянул кольцо Хвительму, непробиваемо тупому юноше из знатной семьи, которого королю навязали в оруженосцы. Парень уже держал меч и ножны Шефа.

– Прибереги до моего возвращения.

Хвительм наморщил лоб, но вскоре уловил смысл неожиданного жеста.

– А твои браслеты, господин?

Шеф на мгновенье заколебался, затем медленно стянул с бицепсов золотые браслеты и отдал Хвительму. Свалиться они не могут, но, если челнок опрокинется, лишняя тяжесть не пойдет на пользу.

Шеф подошел к краю протоки, уселся в челнок, взял короткое весло и отчалил. Трудно грести одним веслом, тем более что из-за дополнительного груза борта возвышались над водой на каких-то три дюйма. Фокус в том, чтобы шустро переносить весло вправо-влево, выпрямляя челнок при каждом гребке. Шеф постепенно продвигался вперед, мучимый разлившимся в воздухе ароматом пищи; вышел на отмель, закопал якорь, как наказал Ордлаф. Затем, подгоняемый стуком посуды, пустился в обратный путь.

Через протоку теперь тянулся канат. Куда легче, чем грести, сидеть и перебирать по нему руками, спиной вперед подтягиваясь к кораблю.

Шеф не сразу понял, что крики его людей изменили тональность, сделавшись настойчивыми и отчаянными. Чтобы выяснить, что случилось, он сначала повернулся влево, как всегда делал из-за отсутствия правого глаза. Ордлаф с выражением ужаса на лице жестикулировал и показывал направо.

Шеф резко обернулся, едва не опрокинув челнок. Несколько мгновений он видел почти прямо над собой лишь черный силуэт и белую пену. Затем сообразил, что это.

«Франи ормр» на полном весельном ходу надвигался на него, отбрасывая буруны до самых краев узкой протоки. Со снятой мачтой, без змеиной головы и драконьего хвоста, низкая ладья пряталась где-то среди безликих берегов, выжидая своего часа. А дождавшись, устремился в атаку, чтобы протаранить беззащитного врага.

В то же мгновение, как опознал корабль, Шеф увидел и воина в алом плаще; с огромным копьем в руках тот склонился на носу. Его лицо было перекошено ненавистью. Шефу стало ясно – такой ни за что не промахнется. Рука отошла назад, копье нацелилось.

Не раздумывая ни секунды, Шеф опрокинулся через борт и ушел под воду. Он изо всех сил работал руками и ногами, проталкиваясь в глубину. Подводные течения потащили его дальше, песок царапнул грудь; он почувствовал, что зажат между килем и морским дном, и тут же стал яростно пробиваться наверх и в сторону. Глубоко зарывшееся весло вскользь ударило по затылку, и Шеф снова устремился вниз. Легкие уже не выдерживали, необходимо было вынырнуть и вдохнуть, но поверхности все не было. Бешеными рывками он продвигался наверх…

Шеф глотнул воздуха в нескольких ярдах за кормой «Франи ормра», торопливо огляделся и устремился к ближайшему берегу. Он снова очутился на песчаной отмели, где поставил якорь. На противоположном берегу опрокинули котел, собравшимся вокруг «Норфолка» воинам кидали мечи и алебарды, над бортом показалась шеренга шлемов – это дюжина арбалетчиков изготовилась к стрельбе. Ордлаф выкрикивал команды, готовясь к стычке на песке. Никакой возможности использовать мул: «Норфолк» стоял носом к протоке, к тому же наполовину завалившись на борт.

«Франи ормр» развернулся в узкой протоке, подгребая левыми веслами, а правыми табаня. И направился не к «Норфолку», а к Шефу, отрезанному на дальнем берегу глубокой протоки. Шеф прикинул, не броситься ли ему в воду, чтобы в дюжину гребков вернуться к товарищам, но отбросил эту мысль, представив, как гарпун вонзается ему в спину. Слишком поздно. «Франи ормр» без своей драконьей головы неотвратимо надвигался на него, горстка людей у борта внимательно следила за ним.

Шеф попятился по песчаной отмели, ушел за предел полета сулицы, размышляя, что же теперь делать. Он один и без оружия. Возглас – и весла прекратили грести, но остались в уключинах. С борта спрыгнул человек в морских сапогах из козьей шкуры, сбежал по веслу на песчаный берег. Шеф настороженно разглядывал его с расстояния в дюжину ярдов. Молодой, но высокий и сильный, с золотым браслетом над локтем.

Раздался свист, и еще раз. С «Норфолка» пытаются помочь, бьют из арбалетов. Но от застрявшего корабля далеко до протоки и еще дальше до ее противоположного берега, к тому же на пути стрел – корпус «Франи ормра».

Шеф отступал, а парень вытаскивал из ножен меч. Еще трое спустились по веслам и направились к королю. И тот, на миг оторвав взгляд от ближайшего врага, узнал всех троих: Хальвдан Рагнарссон, который был среди судей на том поединке в Йорке, седой Убби Рагнарссон, а в центре – Сигурд, тот, что в Бедриксворде потребовал лишить Шефа глаза. Как напоминание, из пустой глазницы Шефа потекла соленая вода.

Рагнарссоны несли топоры, мечи и копья. Все трое были в кольчугах. В отличие от ближайшего к Шефу воина.

Шеф повернулся и побежал вдоль песчаной косы. Так он удалялся от «Норфолка», но выбора не было. Если будет стоять на месте, его убьют, а если побежит поперек косы, вскоре снова будет барахтаться в воде.

Ошибка, сообразил Шеф секундой позже. Он побежал в том же направлении, куда был обращен нос «Франи ормра», и корабль шел тихим ходом справа, закрывая преследователей от арбалетчиков «Норфолка». А у викингов на «Франи ормре» были наготове стрелы и сулицы. Шеф повернул налево, слыша топот за спиной. Коса оборвалась. Он бросился в воду плоским нырком: три-четыре мощных взмаха руками – и почувствовал песчаное дно, а вскоре был опять на ногах.

Десяток прыжков, и он рискнул оглянуться. Паренек на берегу было замялся, но тут же с шумом кинулся в воду, всего-то по пояс глубиной. Рагнарссоны отстали – немолодые и в тяжелых кольчугах, – однако разошлись вдоль берега канавы шириной в несколько ярдов и перекрыли все пути назад. Прямо перед Шефом и по обе стороны простиралась пересеченная местность: округлые возвышенности, лужи и мелкие канавы, примыкающие к основной протоке. То и дело встречались канавы поглубже. В такой можно и попасться – Сигурд метнет копье, или этот парень схватит за пятку. Но если набрать хорошую дистанцию, Шеф успеет переплыть и убежать. Люди в кольчугах не рискнут лезть в глубокую воду, а если полезут, потеряют его из виду.

Когда молодой викинг достиг берега, Шеф повернулся и снова побежал. Чуть медленней, чем мог бы, виляя и оглядываясь на каждом десятке ярдов, якобы в страхе. Пятьдесят ярдов – и с шумом и плеском пересечена неглубокая лужа. Еще пятьдесят – и обойден холмик.

Теперь «Франи ормр» находится в целом фарлонге от Шефа и никак не мог оказать помощь Рагнарссонам. Рассыпавшись цепью, те перекликались, старались не упустить врага из виду. Все лучше слышится дыхание высокого парня, который сокращает разрыв, через каждые несколько шагов занося меч, как будто надеется ударить.

Из викингов бегуны никудышные, вспомнил Шеф. Он проскочил через очередной ручеек, где воды было по колено, выбрался на твердую почву и обернулся.

Молодой викинг остановился перед водой, торжествующе оскалился и бросился вперед, занося меч для удара справа налево. Шеф поднырнул под клинок, обеими руками ухватил правое запястье и подсек противника под щиколотки. Оба рухнули на песок, а меч отлетел в сторону.

Подобрать его Шеф не успел бы, а бороться слишком рискованно. Все, что требуется от викинга, – удерживать противника, пока не подоспеют Рагнарссоны.

Шеф отступил назад, принял борцовскую стойку. Викинг смотрел на него, тяжело дыша и скалясь.

– Меня зовут Храни, – сказал он. – Я лучший борец в Эбельтофте.

Он закрылся, готовясь к захватам за шею и локоть. Шеф нырнул и схватился за нож, висящий у Храни на поясе. Когда юноша потянулся к ножу рукой, Шеф распрямился и ребром левой кисти ударил в подбородок. Потеряв равновесие, высокий норманн завалился назад, на подставленное под его поясницу колено Шефа. В тот же миг Шеф обеими руками, со всей силой кузнеца рванул вниз.

Позвоночник хрустнул, и Храни с ужасом посмотрел наверх. Держа противника на колене, Шеф мягко похлопал по его щеке:

– Ты все равно лучший борец в Эбельтофте. Это был нечестный прием.

Он вытянул нож и глубоко загнал под ребра. Потом сбросил тело и подобрал меч с простой костяной рукоятью.

Всего в нескольких ярдах – глубокая протока. Шеф подскочил к ней, бросил меч футов за тридцать, на другую сторону, нырнул и быстро переплыл протоку. На берегу обернулся к Рагнарссонам, которые, задыхаясь, подбежали к воде. Шеф наклонил голову, чтобы вылить влагу из пустой глазницы, а когда распрямился, встретил взгляд Змеиного Глаза.

– Идите сюда! – крикнул Шеф. – Вас трое, и все великие воины. Как и ваш брат Ивар. Его я тоже убил в воде.

Хальвдан вступил в воду с обнаженным мечом. Убби схватил брата за руку:

– Он зарежет тебя до того, как ты выберешься на сушу.

Шеф ухмыльнулся, надеясь спровоцировать нападение. Если один пойдет вброд, можно будет расправиться с противником, чьи движения скованы водой. Если атакуют двое или трое, Шеф снова побежит – уж эти-то не догонят. Теперь инициатива у него. Враги-то не знают, что он решил дать деру. Если все пойдут разом, мало шансов с ними справиться, но по крайней мере один удар Шеф нанести успеет. Возможно, при виде своего мертвого бойца они подумали, что Шеф вошел в боевой раж и готов принять вызов.

Внезапно ему в живот полетело копье – лицо метнувшего Сигурда при этом не дрогнуло. Шеф подпрыгнул, широко раскинув ноги. Древко чувствительно задело пах. Шеф упал на корточки, кусая губы, чтобы не выдать боль.

– Твой брат Ивар, по крайней мере, дрался честно, стоя на той же доске, что и я! – прокричал он. – Вам кто-нибудь рассказал, как он умер?

«Его яйца лопнули от моей хватки, – подумал он, – а лицо превратилось в лохмотья, когда я боднул его шлемом. Надеюсь, об этом они не слышали. Ивар, может, и бился честно, но обо мне этого уж точно нельзя сказать».

Змеиный Глаз развернулся, даже не обнажив меча. Он что-то буркнул братьям, и те тоже направились назад, к телу Храни. Шеф увидел, что Сигурд наклонился и снял с руки Храни золотой браслет. Затем все трое направились к своему кораблю. Они не приняли вызова.

«Сигурд умен, – подумал Шеф. – В битве на море он развернулся и вышел из боя, а не бросился вперед, как я рассчитывал. Сейчас он сделал то же самое. Я должен помнить: это не значит, что он уступил».

Шеф оглянулся, оценивая ситуацию.

Он был отрезан от «Норфолка». Сигурд может напасть на судно, а может и не напасть, «Норфолк» выиграет сражение или проиграет. В любом случае попытка вернуться на «Норфолк» чересчур рискованна. Невозможно угадать, какую ловушку хитроумный Сигурд приготовил среди песчаных отмелей. Нужно идти в другую сторону, к неизвестному берегу, до которого еще с четверть мили тех же отмелей.

У Шефа была одежда, кремень с кресалом на поясе и дрянной ковки железный меч с костяной рукоятью. Желудок напоминал, что последний раз Шеф ел в полдень. Шерстяные штаны и рубаха были мокры, и от холода била дрожь. От соленой воды саднило пустую глазницу, и непонятно отчего другой глаз все время слезился. Солнце возвышалось над плоским горизонтом на ширину ладони. Оставаться на месте было нельзя. Начинался прилив. Скоро придется плыть, а не идти.

Сейчас Шеф меньше, чем когда-либо, ощущал себя королем. Но ведь, если честно, он никогда и не считал себя настоящим монархом. По крайней мере, у него давно нет ни хозяина, ни отчима, которые его лупили.

Повернувшись к немецкому берегу, Шеф решил подобрать зацепившую его сулицу Сигурда. Как и следовало ожидать, отличное оружие, с наконечником футовой длины и треугольным острием. Наконечник из превосходной стали, без единой зазубрины. Ни серебряных инкрустаций, ни других украшений. Змеиный Глаз, человек практичный, не тратил лишних денег на то, чем собирался поражать врагов. И все же на стали что-то виднелось. Рунические письмена. Обученный в свое время Торвином, Шеф сумел прочитать их. «Гунгнир», – гласила надпись. Так называлось копье Одина.

Змеиный Глаз не видел святотатства в том, чтобы подражать верховному богу. Это копье не древнее и даже не старинное. Кузнечный опыт подсказывал Шефу, что наконечник выкован недавно. В задумчивости Шеф положил его на плечо, заткнул за пояс меч Храни и устало побрел по северной отмели Эльбы, по коварным пескам, все еще различимым в сумерках.

* * *

Далеко к северу от устья Эльбы, северней даже, чем цитадель Рагнарссонов на датском острове Сьелланд, находилась великая школа Пути. Святилище все еще лежало под глубоким снегом на норвежском берегу в далеком Каупанге. Толстый лед перекрыл фьорд от берега до берега. По этому льду, как по мосту, бежали лыжники, спеша оказаться под домашним кровом.

Но вот один из лыжников застыл посреди снегов: Виглейк Провидец, самый уважаемый жрец Пути. С неба слетались птицы, кольцом усаживаясь вокруг человека. Стая росла, и прохожие указывали на нее, звали других посмотреть. Постепенно люди – жрецы, их ученики и слуги – образовали второе кольцо, держась на почтительном расстоянии от Виглейка, ярдах в пятидесяти.

Яркогрудая малиновка, покинув строй, села Виглейку на плечо и громко защебетала. Жрец долго стоял, склонив голову набок, и слушал. Наконец благодарно кивнул, и птичка улетела. Ее сменила другая, севшая на руку, в которой Виглейк держал лыжные палки. На сей раз это был крошечный крапивник с задранным, как шпора всадника, хвостом. Он тоже пропел длинную песенку и замолк в ожидании.

– Спасибо, братец, – услышали люди слова Виглейка.

Затем все птицы стремительно вспорхнули и перелетели под кроны деревьев. Появилась большая черная ворона, которая не уселась на Виглейка, но расхаживала перед ним взад-вперед, время от времени хрипло каркая. Это выглядело насмешкой, однако Виглейк продолжал стоять безмолвно. Птица задрала хвост, уронила на землю струю помета и улетела.

Через какое-то время Виглейк устремил взгляд вдаль. Когда он опустил глаза, его лицо обрело нормальное выражение. Сообразив, что видение закончилось, его собратья рискнули приблизиться. Впереди шел Вальгрим, признанный глава святилища и жрец Одина Отца – не многим по плечу была такая ответственность.

– Какие новости, брат? – наконец спросил он.

– Новости о смерти тиранов. И новости похуже. Сестрица-малиновка сказала мне, что папа Николай умер в Рим-граде, собственные слуги удавили его подушкой. Он расплатился не за то, что посылал воинов против нас, а за то, что потерпел поражение.

Вальгрим кивнул, довольная улыбка шевельнула его бороду.

– А брат-крапивник сказал, что в земле франков убит король Карл Лысый. Один из его графов припомнил, как предшественники его величества брили голову длинноволосым королям, показывая, что они больше не короли, и добавил: Бог наградил Карла лысиной, намекая, что он не должен был стать монархом. Когда Карл велел схватить наглеца, другие графы восстали и убили его самого.

Вальгрим снова улыбнулся.

– А ворона? – спросил он.

– Ее новость похуже. Ворона сказала, что один тиран все еще жив, хотя сегодня едва не погиб. Это Сигурд Рагнарссон.

– Может, он и тиран, – возразил Вальгрим, – но при этом он любимец Одина. Если бы Путь заполучил его на свою сторону, он бы приобрел великого воина.

– Допускаю, что ты прав, – проворчал Виглейк, – но его подружка-ворона считает нас его врагами, убийцами его брата. Она грозила мне, грозила всем нам местью Сигурда. Однако я знаю, что ворона не сказала всей правды.

– Что же она утаила?

Виглейк медленно покачал головой:

– Это скрыто от меня. И я не думаю, Вальгрим, что победу в Судный день нам принесут такие, как Сигурд Рагнарссон, с их жестокостью и жертвоприношениями. Нужен не только великий ратоборец, чтобы победить Локи и отродье Фенрира. И не кровь возвратит Бальдра к жизни. Не кровь, а слезы.

Несмотря на весеннюю прохладу, лицо Вальгрима вспыхнуло – была задета честь, к тому же упомянуты недобрые имена и дела. Но он сдержал гнев и лишь спросил:

– А в конце, когда ты вглядывался в даль?

– Там кружили два орла. Первый вился над вторым, но потом второй набрал высоту. Я не видел, кто в конце концов победил.

Глава 5

Дьякон Эркенберт сидел в поле, на самом солнцепеке, у высокого стола, разложив перед собой перья и пергаменты. Близился к завершению тяжкий труд, занявший почти весь день. Тяжкий, но благодарный. Эркенберт наслаждался чувством собственной значимости. Он с почтением, едва ли не с благоговением перебирал листы из толстой стопки, исписанные именами. За каждым именем – просьба о принятии в новый орден, основанный архиепископом Запада: орден Копья, или, на здешнем языке, Lanzenorden.

За время долгого путешествия на север, из Кёльна в Гамбург, Эркенберт понял, что существуют особые обстоятельства, благоприятствующие созданию ордена монахов-воинов именно здесь, в Германии. В его родной Нортумбрии, как и во всей пронизанной родственными связями Англии, таны, которые составляли костяк любой армии, годились только для одного – удобно устроиться на землях, пожалованных им королем. А затем горы своротить, лишь бы не только удержать эти земли за собой, как бы ни стали таны стары, толсты и непригодны к воинской службе, но и удостовериться, что поместья честь честью перейдут к их детям. Иногда они посылали сыновей служить вместо себя, иногда стремились попасть в фавор к королю или духовенству, поддерживая законы и любую хартию, которой требовалось присягнуть тем или иным образом. И хотя они делали все это и даже посылали своих дочерей для похотливых услад к некоторым магнатам, в Англии вряд ли можно было найти клочок земли, на который не претендовал бы сын какого-нибудь аристократа или сына аристократа и в конце концов не оказывался бы обманут в своих ожиданиях.

Не так в Германии. Сословию воинов здесь не разрешалось оседать на земле и устраиваться с удобствами. Им полагалось нести службу. В противном случае замену находили немедленно. Воину средних лет следовало самому позаботиться о том времени, когда ослабеет держащая меч рука, – ведь князь не считал себя ничем обязанным перед своими людьми. Что касается сыновей воинов, многие из них не имели никаких надежд на будущее. И не зря, холодно подумал Эркенберт, при всех своих заботах о чистоте крови они больше подобны смердам или керлам, чем благородным, ведь у них можно отобрать собственность в любой момент. Такие люди, благодаря их воинственности, толпами будут рваться в орден, который даст им, словно черным монахам, кров и товарищескую поддержку до самой смерти.

И все же Эркенберт и его товарищи не имели бы такого успеха при наборе рекрутов, если бы не красноречие архиепископа Римберта. Десятки раз на пути из Кёльна в Гамбург дьякон слышал, как тот скликает толпы в каждом городе, где они останавливались, и внимал его проповедям.

Архиепископ всегда цитировал евангелиста Матфея: «Я посылаю вас, как овец среди волков».

Он напоминал слушателям, что Христос запретил апостолу Петру сопротивляться воинам, которые пришли за Ним в Гефсиманский сад, и требовал от своих учеников подставлять другую щеку, и если кто-то принудит их пройти с ним одно поприще, то пройти два.

Он развивал эту тему, пока на лицах воинственных слушателей не появлялись признаки сомнения и неодобрения.

И тогда архиепископ заявлял, что сказанное Христом – истина несомненная. Но что будет, если человек заставит тебя нести его ношу одну милю и ты добровольно пронесешь ее две мили, а потом он вместо благодарности обругает тебя и прикажет нести еще две мили, еще десять, еще двадцать? Что, если ты подставишь другую щеку, а враг ударит по ней снова, и снова, и снова – своим хлыстом, как пса? Толпа начинала гневно колыхаться и роптать, а Римберт кротко спрашивал слушателей о причине их гнева. Разве то, о чем он рассказывает, не в сотни раз меньше унижений и обид, которые они терпят от северных язычников? И тогда Римберт говорил о том, чему был свидетелем за долгие годы своего апостольского служения на Севере: изнасилованные дочери и жены, мужчины, угнанные в рабство до самой смерти, христиане на коленях в снегу, оплакивающие свою судьбу – стать жертвами на алтарях языческих богов в Оденсе, или Каупанге, или, хуже всего, в шведской Уппсале. Когда мог, Римберт называл по имени мужчин и женщин именно из этого города или из этих мест – запас душераздирающих историй он имел неисчерпаемый, и кто бы его не имел, подумал Эркенберт, после тридцати лет несения безнадежной и бессмысленной миссии обращения язычников.

И когда гнев толпы достигал высшей точки, когда служивые в ней свирепели, потрясали кулаками и кидали оземь свои кожаные шапки, Римберт изрекал то самое: «Я посылаю вас, как овец среди волков». «Да, – говорил он, – шедшие со мной добрые священники, из которых и десятой части не вернулось домой, были агнцами – и агнцами они останутся. Но с этих пор, – тут в его голосе звенела сталь, – посылая овец своих, я прослежу, чтобы рядом с каждой овцой шли… нет, не другие овцы и даже не волки. Огромный пес, гигантский мастиф немецкой породы, в крепком шипастом ошейнике, и следом еще двадцать таких же. Вот тогда посмотрим, как северные волки отнесутся к проповеди агнца! Может быть, тогда они расслышат его блеянье».

И Римберт шутил и играл словами, иногда даже подражал бараньему голосу, смешил слушателей, позволяя им освободиться от напряжения и ярости. А потом спокойно и неторопливо излагал свой замысел. Посылать миссию за миссией на Север, к самым дружественно настроенным языческим королям и князьям. Во главе каждой миссии – образованный и благочестивый священник, как это и было всегда, но вот новое: духовное лицо сопровождает сильный отряд телохранителей, людей благородного происхождения и рыцарского звания, без жен и детей или прочих привязанностей, воинов, хорошо владеющих мечом, копьем и булавой, умеющих править боевым конем одними шенкелями, держа в руках щит и пику, – бойцов, с которыми даже северные пираты предпочитают не связываться.

А потом, завоевав полное внимание слушателей, Римберт рассказывал о Святом Копье: когда оно вернется в империю, вместе с ним прибудет и дух Карла Великого и снова поведет христиан к победе над врагами. А сейчас помощники архиепископа готовы выслушать всех желающих вступить в орден Копья и отобрать достойных.

Поэтому Эркенберт и держал в руках толстую стопку листов пергамента, исписанных столбцами: имена кандидатов, свидетельства их благородного происхождения, – ведь простолюдина или сына простолюдина нельзя принимать ни при каких обстоятельствах; перечни богатств, которые эти люди готовы пожертвовать ордену, и описания их личного оружия и амуниции. В свое время некоторых вычеркнут из списков, других примут. Большинство вычеркнут. И многих – не из-за бедности или сомнительного происхождения, а из-за испытания, которое устраивает для них ваффенмайстер архиепископа, его военный советник. Как только Эркенберт записывает данные, кандидаты расходятся по обширному полю у деревянного частокола неоднократно разграбленного Гамбурга. Здесь они дерутся на тупых мечах и со щитами. На коне преодолевают сложную полосу препятствий, с чучелами, которых нужно поразить копьем. Сходятся в рукопашной схватке на ринге. И повсюду бродит седой ваффенмайстер или его старшины – наблюдает, сравнивает, запоминает имена.

Эркенберт бросил взгляд на Арно, советника архиепископа Гюнтера, посланного во владения Римберта с задачей наблюдать, оценивать и докладывать. Они улыбнулись друг другу. Один невысокий и темноволосый, другой долговязый и белокурый, оба любили поворочать мозгами и ревностно относились к делу.

– Архиепископ легко сможет набрать первую сотню, – сообщил Эркенберт.

Прежде чем Арно ответил, раздался другой голос:

– Теперь надо набрать только девяносто девять.

Дьякон и советник из-за своих столов уставились на новоприбывшего.

Рост невелик, отметил Эркенберт, чувствительный к этой подробности. Но у незнакомца были чрезвычайно широкие плечи, размах которых подчеркивала его тонкая, прямо девичья талия. Он был одет в кожаную куртку с подбивкой, какие всадники носят под кольчугами. Эркенберт заметил, что в верхнюю часть жакета для уширения вшиты вставки, аккуратно, но без попытки подобрать цвет. Кроме жакета, на вошедшем была, кажется, только фланелевая рубашка из самых дешевых и поношенные шерстяные штаны.

Глаза у незнакомца пронзительно-голубые, волосы такие же светлые, как у Арно, но стоят ежиком. «Я видел лица опасные и видел лица безумные, – подумал Эркенберт, вспоминая Ивара Бескостного. – Но более сурового лица не встречал». Оно казалось высеченным из камня, кожа обтягивала выпирающие кости. Шея с бугром сзади, как у бульдога, голова даже выглядит маленькой.

Эркенберт обрел голос:

– Ты это о чем?

– Ну смотри, архиепископу нужно сто человек, я один, а сто без одного будет – слышал про науку арифметику? – девяносто девять.

От такой дерзости Эркенберт вспыхнул:

– Я знаю арифметику. Но ты еще не принят. Сначала нам нужно узнать твое имя и имена твоих родителей и еще много других вещей. И ты должен показать, что умеешь, нашему ваффенмайстеру. В любом случае сегодня ты уже опоздал.

Он почувствовал руку у себя на плече. Арно заговорил мягко и вкрадчиво:

– Ты совершенно прав, брат, но, думаю, в данном случае мы можем сделать исключение. Сей юный herra известен мне, да и всем здесь. Это Бруно, сын Регинбальда, графа Мархеса. Его знатность, безусловно, позволяет претендовать на честь вступления в наш орден.

Эркенберт раздраженно взялся за пергамент:

– Превосходно! Если все делать как полагается, мы должны теперь спросить об имуществе и доходах, которые кандидат намерен передать ордену. – Он начал писать. – Бруно, сын графа, должен быть, естественно, Бруно фон?..

– Бруно фон ниоткуда, – последовал спокойный ответ.

Эркенберт почувствовал, что его запястье схвачено огромной ручищей – стальная окова под мягкой кожей.

– Я у графа третий сын, земель не унаследовал. У меня нет ничего, кроме рук, оружия и коня. Но позволь спросить кое о чем тебя, малыш с бумагами. Ты бойко говоришь на немецком, но ручаюсь, ты не из наших. И я ничего не слышал о твоем знатном роде. Я удивлен: кто же этот человек, имеющий право решать, кому быть, а кому не быть риттером святого ордена? Никаких обид, надеюсь.

Арно поспешил вмешаться:

– Бруно, этот ученый дьякон – англичанин. Он сражался в армии папы, которая была разбита, и пришел рассказать нам об этом. А еще он видел смерть знаменитых викингов, Ивара Бескостного и Рагнара Мохнатые Штаны. Мы узнали от него много полезного, и он всецело предан нашему делу.

Отпустив Эркенберта, юноша отступил, и на его чеканном лице появился интерес.

– Ладно-ладно. Я готов принять англичанина как собрата. И этот малыш-англичанин – без обид, приятель, у каждого из нас есть свои сильные стороны – сказал одну очень правильную вещь. Я действительно должен показаться ваффенмайстеру. – Он обернулся и крикнул: – Данкварт! Где ты, старый мерзавец? Какие там у тебя испытания? Хотя ладно, не надо. Я сам все вижу.

Пока Бруно разговаривал с Эркенбертом, активность на плацу замерла. Ваффенмайстер, старшины и не выбывшие до сих пор кандидаты прекратили упражняться и подошли посмотреть на новичка. Они освободили проход для Бруно, когда тот ринулся от стола.

В четыре прыжка Бруно подскочил к огромному черному жеребцу, который вольно пасся неподалеку. В седло он взлетел, не касаясь стремян, подхватил воткнутое в землю копье и устремился к полосе с препятствиями и мишенями. Когда конь перепрыгивал через первый плетень, Эркенберт увидел, что Бруно держит левую руку за спиной – показывает, что не воспользуется щитом. Поводья были брошены, седок вел жеребца только коленями и пятками. Удар копьем с верхнего замаха, мгновенный разворот и скачок. Сквозь поднявшуюся над полем пыль Эркенберт мог различить только с треском разлетающиеся мишени и черного кентавра, берущего барьер за барьером. Более искушенные наблюдатели криками приветствовали каждый удар. Через какие-то мгновения конь вернулся, всадник соскочил на землю, тяжело дыша и широко улыбаясь.

– Я выдержал это испытание, Данкварт? Тогда скажи тому человечку с бумагами, ведь это все не в счет, пока он не отметит. Но послушай-ка, Данкварт, сейчас я могу показаться настоящему знатоку, который видел кровавые сражения и поединки великих воинов. Я хочу узнать его мнение. Кто сегодня был лучшим с мечом и щитом?

Седой ваффенмайстер равнодушно ткнул в сторону кандидата, который под конец бился уже с его старшинами. Высокий юноша в белой одежде поверх кольчуги.

– Вот этот, Бруно. Он очень хорош.

Бруно подошел к предполагаемому противнику, обеими руками обхватил его кисть и вгляделся в лицо с пытливой нежностью, как дама в лицо любовника.

– Ты согласен? – спросил он.

Высокий рыцарь кивнул. Старшины подали каждому тяжелый щит, какие носят всадники, и длинный меч с затупленным лезвием и аккуратно сточенным острием. Два рыцаря разошлись на шаг и принялись настороженно кружить, каждый уходил от меча противника вправо.

Эркенберт, мало понимавший в воинских испытаниях, успел заметить только сверкание стали и услышать троекратный лязг: это ударил высокий юноша – вниз, вверх, слева, – молниеносно орудуя тяжелым мечом. Три жесткие атаки. Бруно парировал не щитом, а мечом, крутя запястьем, чтобы клинки встречались под правильным углом. Под четвертый удар он поднырнул и, вздернув щит, верхним его краем подцепил опускающийся меч у самой рукояти. Теряя равновесие, высокий юноша шагнул назад, и меч Бруно взвился. Мгновение казалось, что Бруно атакует сразу тремя мечами; высокий отчаянно отбивал удары со всех сторон. И вот его щит опущен, меч поднят, а сам он присел, чтобы отразить выпад, но того не последовало. Казалось, Бруно даже замер на миг, прикидывая, как лучше ударить.

Его стремительный выпад был незаметен для глаза. Глухой стук, судорожный вздох, и высокий юноша валится навзничь. Через секунду Эркенберт сообразил, что Бруно не вложил в удар всю силу, намеренно расслабил запястье в последний момент.

Бруно отбросил оружие и помог противнику подняться все с той же пытливой нежностью. Похлопал по щекам, заглянул в глаза, помахал ладонью – помутнели ли глаза? Вот на его лице отразилось облегчение, он отступил назад с улыбкой:

– Отличный бой, юноша. Рад, что мы будем братьями в ордене. Я потом объясню тебе этот трюк с ложным выпадом, ему научиться нетрудно.

Бруно огляделся, услышав аплодисменты зрителей, и показал, что делит их со своим противником.

Вот еще одна особенность этих германцев, подумал Эркенберт, вспоминая неискоренимую спесь своих соотечественников. Здесь люди сходятся легко. Они любят объединяться в товарищества, с общим котлом и бочкой пива. И выбирают себе вождя, который не стремится выделиться. Сила это или слабость?

Бруно снова подошел к столу, в его глазах сверкало веселье.

– Теперь вы меня запишете? – спросил он.

Арно потянулся за пером и пергаментом, а Бруно рассмеялся и, наклонившись к Эркенберту, сказал с неожиданной серьезностью:

– Вот что, друг. Говорят, ты видел великих воинов, Ивара Бескостного и даже Убийцу Бранда. Может ли такой, как я, сравниться с ними? Скажи правду, я не обижусь.

Эркенберт колебался. Он видел Ивара в схватке с лучшими воинами Мерсии, хоть и с приличного расстояния. Вблизи наблюдал поединок на сходнях между Иваром и Брандом. Дьякон вспомнил змеиную увертливость Ивара, его неожиданную в худощавом теле силу. Сравнил с тем, чему стал свидетелем только что, оценил размах плеч и повадку стоящего перед ним воина.

– Ивар очень быстро двигался, – наконец произнес Эркенберт. – От ударов скорее уклонялся, чем отбивал их, и все время готов был нанести ответный. Думаю, на открытом пространстве ты бы его одолел, потому что ты сильнее. Но ведь Ивар мертв.

Бруно кивнул:

– А каков Бранд, тот, кто убил Ивара?

– Бескостного убил не Бранд. Ивар оказался слишком быстрым для Бранда, как бы тот ни был могуч. Нет, – всколыхнулась в сердце Эркенберта ненависть, – Ивара победил другой. Сын керла, одержимый дьяволом. У него есть только собачья кличка Шеф, ведь он не знает, кто его отец. В честном бою ты победишь сотню таких, как он. И его теперь зовут королем!

В голубых глазах сквозила задумчивость.

– В честном бою или нет, но, по твоим словам, он сразил великого воина. Это не может быть случайностью. Таких людей никогда не следует презирать. Говорят, что главное достояние короля – его удача.

* * *

Когда Шеф выбрался на берег, у него зуб на зуб не попадал от холода. Из-за прилива дважды пришлось плыть, недолго, но каждый раз промокая до нитки. Солнца, чтобы обсушиться в его лучах, уже не было. Бахрома водорослей отметила верхнюю черту прилива, за ней тянулась невысокая дамба, явно рукотворная. Шеф вскарабкался на нее и окинул взглядом море в тщетной надежде обнаружить разыскивающий его «Норфолк» и через какой-нибудь час блаженствовать: сухая одежда и одеяло, ломоть хлеба с сыром, может быть, костер на песке и надежная охрана вокруг. В этот момент он не мог себе представить большего счастья для короля.

Море было пустым. Сумеречный свет стер все краски – серая вода, серое небо, серые отмели, медленно исчезающие в сумраке. Пока Шеф добирался до берега, он не слышал звуков сражения, но это ничего не значило. Может быть, «Норфолк» еще не снялся с мели. Или снялся и вступил в поединок с «Франи ормром». Или ушел в открытое море. Здесь надеяться не на что.

Шеф повернулся в сторону суши, вгляделся в бесцветную равнину. Вспаханные поля со всходами ячменя. Примерно в сотне ярдов за ними едва заметные темные пятнышки, которые вполне могут быть пасущимися коровами. И все исполнено благостного покоя. Здесь, на краю пиратского моря, живут сильные и смелые воины? Или рабы викингов? Или местный люд полагается на отмели, стерегущие врага со стороны моря? В любом случае с этого побережья много не возьмешь: плоское как доска, защищенное от прилива только шестифутовой дамбой, сырое, топкое и унылое.

А хуже всего, что обогреться тут негде. В лесу Шеф нашел бы для защиты от ветра упавшее дерево, сделал бы на сырой земле подстилку из веток, а то и нагреб бы на себя прошлогоднюю листву. Здесь же не видать ничего, кроме слякоти и мокрой травы.

Однако распаханные поля и луга с коровами доказывали, что где-то неподалеку деревня. Крестьяне не ходят пахать дальше чем за пару миль от дома, и рачительный земледелец в страдный день не потратит лишнего времени на перегон стада волов утром и вечером. Значит, есть надежда разыскать дом, в котором обязательно будет очаг.

Шеф высматривал малейший проблеск света. Ничегошеньки. Этого следовало ожидать. У кого есть свет и огонь, у того хватит ума их спрятать. Шеф повернул налево, по той единственной причине, что так было дальше от земель христиан и Гамбурга вниз по Эльбе, и бодро двинулся вдоль дамбы. Если понадобится, решил он, можно идти всю ночь. Одежду он рано или поздно высушит прямо на себе. К утру голод станет волчьим, много сил уйдет на борьбу с холодом, но это можно перенести. Он неплохо подкормился за те месяцы, что был королем, а до этого ярлом. Теперь можно и порастрясти запасы. А вот если ляжет спать в поле, к утру будет мертв.

Через несколько минут ходьбы Шеф заметил, что пересекает тропинку. Он остановился. Не пойти ли по ней? Если жители здесь враждебны, он умрет задолго до рассвета.

Дробь дождевых капель по плечам подсказала решение. Он осторожно тронулся по тропе, единственным глазом вглядываясь в темноту.

Деревенька оказалась скопищем лачуг, их невысокие стены с трудом различались на фоне неба. Шеф задумался. Ни дома для господина, ни церкви для священника. Это хорошо. Хижины разных размеров: одни длинные, другие покороче. Ближайшая к нему – из самых коротких. Зимой эти люди, как и крестьяне в Норфолке, держат скот в доме. Если дом маленький, значит скота мало. А разве не легче найти сочувствие у бедных?

Он осторожно направился к ближайшей, самой маленькой хижине. За деревянными ставнями виднелся свет.

Шеф острием вверх воткнул в землю копье Змеиного Глаза, вынул из-за пояса меч и взял его за клинок. Правой рукой постучал в хлипкую дверь. Внутри засуетились, забурчали. Со скрипом дверь отворилась.

Шеф шагнул в полуосвещенный дверной проем, неся меч на протянутых руках в знак мирных намерений. И вдруг обнаружил, что лежит на спине, созерцая небо. Удара он не почувствовал, даже не представлял себе, что случилось. Руки и ноги нахально игнорировали его настойчивые попытки пошевелиться.

Потом Шеф ощутил, что его схватили за шиворот и приподняли; в уши ворвались слова грубого, но разборчивого диалекта:

– Теперь порядок, заходи. Да встань ты на ноги, дай посмотреть на тебя при свете.

Ноги подгибались. Шеф, ухватившись за чье-то плечо, ввалился внутрь и рухнул на табурет перед очагом с догорающими поленьями.

Какое-то время он ничего не замечал, кроме тепла, протягивая к огню ладони и пытаясь с ним слиться. Когда от одежды пошел пар, он тряхнул головой, неуверенно встал и осмотрелся. На него пялился приземистый крепыш, руки в боки, с кудрявым чубчиком и выражением неистребимой смешливости на лице. Судя по величине его бородки, он был даже моложе, чем Шеф. Позади виднелось старшее поколение семьи, мужчина и женщина, они держались тревожно и недоверчиво.

Попытавшись заговорить, Шеф понял, что челюсть онемела. На правой стороне подбородка он нащупал шишку.

– Что ты сделал? – спросил он.

Крепыш еще шире расплылся в улыбке, замедленно показал прямой удар кулаком с поддержкой всем корпусом.

– Дал тумака, – ответил он. – Ты сам нарывался.

Шеф стал усиленно соображать. В Англии, да и в среде викингов, люди не так уж редко тузили друг друга кулаками, но военным спортом считалась борьба. Пока кто-то размахивался и бил рукой, и дряхлый старик успел бы уклониться. И, даже входя в темную комнату, Шеф должен был заметить свинг правой и среагировать. Тем более что не бывает ударов, сбивающих с ног. Драка на кулачках – это долгая и неуклюжая возня, почему воины ее и презирают. Однако Шеф не успел ничего ни увидеть, ни почувствовать, пока не очутился на земле.

– Не удивляйся, – сказал старик в углу. – Наш Карли со всеми так делает. Он в этом первый на деревне. Но лучше расскажи, кто ты и откуда, а то он снова стукнет.

– Я отстал от корабля, – ответил Шеф. – Пришлось пешком и вплавь добираться до вашего берега.

– Ты из викингов? Твоя речь больше похожа на нашу.

– Я англичанин. Но долго был среди норманнов и понимаю их язык. И с фризцами я тоже имел дело. Вы говорите совсем как они. Вы фризцы? Свободные фризцы? – уточнил Шеф, вспомнив, как любят называть себя островитяне.

Засмеялась даже старуха.

– Свободные фризцы, – сказал юный крепыш, – живут на песчаных отмелях и стремглав бегут от смерти всякий раз, как завидят парус. Нет, мы германцы.

– Люди архиепископа? – настороженно поинтересовался Шеф.

Он уже увидел свой меч, поставленный кем-то в угол. Если ответ будет неправильным, Шеф рванется за оружием и попытается сразу убить крепыша.

Они опять засмеялись:

– Нет. У нас кто христиане, кто молится старым богам, а кто и никаким. Но никто не хочет платить десятину или кланяться хозяину. Мы люди земли Дитмаршен, – гордо закончил юноша.

Шеф никогда не слышал такого названия. Но кивнул.

– Я промок и замерз. И голоден, – добавил он. – Можно до утра остаться в вашем доме?

– Добро пожаловать, спи у очага, – сказал старик, которого Шеф счел отцом крепыша и хозяином дома. – А что до голода, мы и сами с ним знакомы. Завтра ты должен будешь явиться на деревенский сход.

«Я уже был под судом викингов, – подумал Шеф. – Но может быть, в Дитмаршене суд милостивее, чем в Великой армии».

Потирая распухшую щеку, он пристроился у очага. Было слышно, как хозяева укладываются спать.

Глава 6

Утром Шеф проснулся на удивление спокойным и отдохнувшим. Первые несколько мгновений, лежа на утоптанном земляном полу, не мог понять, где находится. Очаг погас, и от ночного холода Шеф спасался, свернувшись калачиком и обхватив колени руками. Одежда просохла, но стала жесткой и шершавой от морской соли. Желудок ныл от голода. Одинокий и нищий в незнакомой и, может быть, враждебной стране – почему же он совсем не встревожен?

Шеф встал, лениво потянулся, распахнул деревянные ставни, впустив в дом утреннее солнце и свежий воздух, пахнущий травой и цветами. Он уже знал ответ. Потому что с него свалился груз забот. Впервые за долгие месяцы не нужно было думать о других: как их подбодрить, как их убедить, как им польстить, чтобы выполнили его волю. Детские годы приучили его к холоду и голоду. А также к побоям и угрозе попасть в рабство. Но теперь он не ребенок, а мужчина в расцвете сил. Если кто-то его ударит, получит сдачи. Взгляд Шефа остановился на оружии, которое стояло в углу. Меч Храни и копье Сигурда. Сейчас это было единственное его достояние, не считая амулета на шее, огнива и ножа на поясе. Это уже что-то.

Краем глаза Шеф увидел, что пожилые супруги слезли со своей лежанки. Мужчина сразу вышел на улицу. Это выглядело зловеще. Женщина достала из-под грубо сбитого стола ступку, засыпала в нее из бочонка горсть зерна и принялась толочь пестом. Эти звуки еще сильнее напомнили Шефу детство. Вроде тогда каждый день начинался одинаково, с хруста перемалываемого на муку зерна. Только ярлы и короли жили так, что могли не слышать каждый день этот шум. Воины больше всего ненавидели такую работу, хотя в походах и им приходилось молоть. Возможно, женщины тоже ее ненавидят, подумал Шеф.

По крайней мере, видно, что у его хозяев есть еда. Желудок мучительно откликнулся на эту мысль, и Шеф снова уставился на оружие.

Прикосновение к руке. Парень с кудрявым чубом – как всегда, улыбается. На немытой ладони он протягивает ломоть черного хлеба с куском остро пахнущего желтого сыра. Шеф взял, и рот моментально наполнился слюной, а парень достал луковицу, разрезал ножом и протянул половинку Шефу.

Они присели на корточки и стали есть. Хлеб был черствым, с отрубями и песком. Шеф рвал его зубами, набивал рот.

Через какое-то время желудок поумерил свои притязания, вернулась боль в челюсти, и Шеф вспомнил загадочное вчерашнее происшествие. Ощупывая шишку, он увидел, что парень – как там его называли? наш Карли? – ухмыляется.

– Почему ты меня ударил?

Карли, кажется, удивился вопросу:

– Я не знал, кто ты. Самый простой способ разобраться с тобой. И с любым другим.

Шеф почувствовал раздражение. Он проглотил последний кусочек сыра, встал на ноги, приподнял локти и напряг мышцы спины. Вспомнил убитого им вчера воина, юного викинга из Эбельтофта. Тот был даже крупнее, чем Шеф, а ведь Шеф на голову выше Карли.

– Ты бы не смог этого сделать, если бы не темнота.

Карли тоже поднялся, на лице мелькнула радость. Он принялся кружить вокруг Шефа, как-то странно пританцовывая, что было совсем не похоже на стойку серьезного борца. Кулаки он сжал, голова клонилась к плечу. В нетерпении Шеф шагнул вперед, чтобы схватить Карли за запястье. Кулак полетел ему в лицо, Шеф от него отмахнулся. Что-то ударило под ребра с правой стороны. Шеф не придал этому значения, стараясь снова сделать захват. Затем боль пронзила печень, Шеф потерял дыхание и невольно прикрыл руками больное место. Тут же в голове что-то взорвалось, и он обнаружил, что цепляется за стенку. Когда распрямился, рот был полон крови, зубы шатались.

Гнев охватил Шефа с быстротой молнии и заставил его восстановить контроль над телом, оттолкнуться от стенки и ринуться вперед для костоломного захвата. Но Карли впереди не оказалось, и, разворачиваясь за метнувшимся противником, Шеф почувствовал удар в спину, боль пронзила почки. Он снова отбил летящий в лицо кулак, на этот раз не забыв прикрыться снизу от незамедлительного удара в печень. Захват никак не получался, и пока Шеф соображал, он пропустил еще один удар, в скулу. Но, кружась, Шеф очутился рядом с прислоненным к стене копьем. Какая у Карли станет ухмылка, если…

Шеф выпрямился и развел руки в знак примирения.

– Ладно, – сказал он, глядя на улыбающегося Карли. – Ладно. Ты бы сбил меня с ног, даже если бы не было темно. Я вижу, ты знаешь что-то такое, чего я не знаю. Наверное, знаешь даже много такого.

Карли улыбнулся еще шире и опустил руки:

– Сдается мне, ты тоже знаешь кое-что – ты моряк, у тебя есть копье и меч. Я-то дальше нашего Дитмаршена и не бывал, да и вообще редко выбирался из деревни. Как насчет обмена? Я покажу, что умею, а ты научишь меня тому, что умеешь ты. Ты быстро наловчишься бить и защищаться кулаками, как мы это делаем здесь, в Дитмаршене. Ты очень быстрый. Слишком быстрый для большинства наших пахарей.

– Договорились, – согласился Шеф.

Он плюнул на ладонь и взглянул на Карли – понятен ли тому смысл жеста? Парень ухмыльнулся и тоже плюнул на ладонь. Они ударили по рукам.

Шеф утер рукавом кровь из носа, и они по-приятельски опустились на корточки.

– Послушай, – сказал Карли, – сейчас у тебя есть дела поважнее, чем учиться кулачной драке. Мой старик пошел известить деревенских о твоем появлении. Они там соберутся и решат, что с тобой делать.

– А что со мной могут сделать?

– Во-первых, кое-кто скажет, что ты раб. Это скажет Никко. Он у нас самый богатый. Хочет быть господином. Но в Дитмаршене мало серебра, и мы никогда не берем друг друга в рабство. Он только и думает, как бы продать кого-нибудь на невольничьем рынке в Хедебю.

– Хедебю – датский город, – сказал Шеф.

Карли пожал плечами:

– Датский, немецкий, фризский – какая разница? С нами никто не хочет связываться. Они не смогут пройти через болота. И потом, они же знают, что серебра у нас нет. Кто придет за данью, может много потерять, а найти ничего не найдет.

– Рабом я быть не хочу, а какие еще возможности?

– Ты можешь быть гостем. – Карли искоса посмотрел на него. – Например, моим. Это означает обмен подарками.

Шеф дотронулся до своих локтей, сожалея, что вчера в последний момент снял золотые браслеты. Один из них обеспечил бы гостеприимство на целый год. Или нож в спину.

«Итак, что же у меня есть? Копье. Меч. И это». Он вытащил из-под рубахи серебряную лесенку Рига и взглянул на Карли – знает ли тот, что это за амулет? Никакого интереса. Но Карли неоднократно поглядывал в угол.

Шеф прошел туда и сам принялся рассматривать оружие. Копье с рунической надписью «Гунгнир»: отличная сталь, недавняя ковка, само просится в руку. Меч годится для боя, но немножко тяжеловат, клинок – просто заточенное железо без специально наваренного лезвия – уже слегка покрыт ржавчиной. Мечи ценятся выше, чем копья, это оружие настоящего воина. И все же…

Шеф протянул меч:

– Держи, Карли. – Он заметил, как неловко юноша взял меч за рукоять – очень опасно при парировании удара. – И за мной еще два дела. Во-первых, я научу тебя биться на мечах. Во-вторых, когда найдем кузницу, я тебе перекую этот меч, сделаю получше.

Веснушчатое лицо вспыхнуло от удовольствия, и в это время дверь отворилась. Отец Карли ткнул большим пальцем себе за плечо:

– Пойдем, пришелец. Сход собрался.

* * *

Около сорока мужчин стояли неправильным кругом, а жены и дети поодаль образовали внешнее кольцо. Все мужчины были вооружены, хотя и скудно: топоры да копья, ни шлемов, ни кольчуг. У некоторых были щиты, но не надетые на руку для боя, а висящие на спине.

Пред дитмаршенцами предстал высокий воин, чье призвание безошибочно угадывалось по его стати: прямая спина, широкие плечи, ни малейшей сутулости, отличающей землепашцев, которые ходят за плугом, орудуют серпом и мотыгой. Однако на нем не было ни золота, ни серебра, только длинное копье в правой руке. Он был весь покрыт шрамами, одно веко свисало над пустой глазницей, и одна сторона лица казалась стянутой. На лице запеклась не замеченная им кровь, а рубашка и штаны были грязнее, чем у крестьян. Круг пялился на него, пытаясь истолковать увиденное. По толпе пронесся шумок пересудов – это из хижины вышел Карли и стал позади Шефа, сжимая в неопытной руке подаренный меч.

Шеф огляделся, стараясь оценить ситуацию. Утреннее ощущение покоя и уверенности не покидало его, несмотря на стычку с Карли. В задумчивости он вытащил из-за пазухи цепочку с серебряным амулетом Рига. Еще раз пронесся шумок, люди подошли поближе, чтобы разглядеть вещицу. Некоторые, может быть четвертая часть присутствующих, тоже достали свои пекторали: молоты, лодки, фаллосы. Но ни одного такого, как у незнакомца.

Глядя Шефу прямо в лицо, вперед шагнул грузный мужчина средних лет, с кирпично-красными щеками.

– Ты пришел с моря, – сказал он. – Ты викинг, из северных бандитов. Даже такой, как ты, должен понимать, что ему лучше не соваться в Дитмаршен, где живут свободные люди. Мы возьмем тебя в рабство и продадим твоим сородичам в Хедебю. Или людям епископа в Гамбурге. Если только кто-нибудь не захочет выкупить тебя – но, судя по твоему виду, этого не случится.

Какой-то инстинкт подсказал Шефу пересечь круг и неторопливо приблизиться вплотную к обвинителю. Он гордо поднял голову, чтобы подчеркнуть свое превосходство в росте.

– Если ты знаешь, что я пришел с моря, – произнес Шеф, – ты должен знать, что в море сражались два корабля. На одном были викинги. Это был «Франи ормр», главный корабль Сигурда Змеиный Глаз. Разве ты не видел знамя Ворона? Другой корабль был мой, и Сигурд бежал от меня. Верни меня на корабль, и я заплачу серебром, сколько ты весишь.

– Это какие же корабли преследуют викингов? – спросил толстяк.

– Английские корабли.

В толпе послышались возгласы удивления и недоверия.

– Это правда, что на первом корабле были викинги, – раздался голос. – Но они не убегали. Они заманивали второй корабль и здорово одурачили его шкипера. Если на втором корабле были англичане, они, наверное, все дураки. И мачта с парусом у них тоже дурацкие.

– Доставь меня на корабль, – повторил Шеф.

Позади него заговорил Карли:

– Он не смог бы этого сделать, если б и захотел. У нас нет лодок. Мы, дитмаршенцы, очень смелые в болотах, но в полумиле от берега уже начинаются разбойничьи воды.

Толстяк покраснел и сердито огляделся:

– Может, и так. Но если тебе больше нечего добавить, одноглазый, тогда остается то, что я сказал. Ты мой раб, пока я не найду на тебя покупателя. Отдай копье.

Шеф подбросил копье, перехватил его поудобнее и сделал ложный выпад. Когда толстяк отскочил, Шеф широко улыбнулся и повернулся спиной к дитмаршенцу, игнорируя его топор. Он пошел вдоль круга, всматриваясь в лица и обращаясь к тем, кто носил амулеты. Эти люди, решил Шеф, в точности как норфолкские крестьяне, чьи споры он столько раз судил в свою бытность ярлом. Значит, надо вызвать интерес и сыграть на противоречиях между деревенскими.

– Странные дела, – заговорил он. – Когда человека выбрасывает на берег, живого или мертвого, как вы с ним поступаете? В нашей стране рыбак, если у него есть деньги, носит в ухе серебряное кольцо. Вы знаете зачем. Если он утонет и тело будет выброшено на берег, жители возьмут плату за похороны. Покойника все равно предали бы земле – таков долг, но кому понравится делать это бесплатно? И вот он я, кольца в ухе нет, но я и не мертв. Разве я заслуживаю худшего обращения? Я причинил кому-то вред? Я сделал подарок вашему Карли, а он в ответ сбил меня с ног, расквасил нос, расшатал зубы, вывихнул челюсть – мы теперь лучшие друзья.

Удовлетворенный гул. Как и предполагал Шеф, Карли здесь был предметом и восхищения, и постоянных шуток.

– Кто меня удивляет, так это наш приятель, что стоит сзади. – Шеф ткнул пальцем себе за плечо. – Он говорит, что я раб. Ладно, допустим. Но он говорит, что я его раб. Разве я пришел в его дом? Разве он с риском для жизни скрутил меня голыми руками? Разве вы согласны, что все выброшенное морем принадлежит ему? Так ли это?

На этот раз гул был недвусмысленно неодобрительным, а Карли негодующе фыркнул.

– Тогда я предлагаю вот что. – Шеф уже обошел весь круг и снова встал перед толстяком. – Если хочешь сделать меня рабом, Никко, отведи в Хедебю и продай на невольничьем рынке. Но выручку придется разделить на всех жителей деревни. А пока мы не в Хедебю, я остаюсь свободным: никаких цепей или ошейника. И копье побудет при мне. Не волнуйтесь, я отработаю свое содержание, – обратился Шеф ко всем и дотронулся до амулета. – Я знаю кузнечное ремесло. Дайте мне кузню и инструменты, я сделаю все, что вам понадобится.

– Звучит достаточно справедливо, – раздался голос. – У меня лемех сломался, нужна аккуратная работа.

– Он говорит не как викинг, – поддержал другой. – Больше похоже на фризца, только они все с насморком, а он без.

– Слышали насчет дележа денег? – добавил третий.

Шеф плюнул на ладонь и выжидающе посмотрел на толстяка. Нехотя, с ненавистью в глазах, дородный Никко плюнул тоже. Они небрежно ударили по рукам. Шеф повернулся и приблизился к Карли.

– Я хочу, чтобы ты тоже пошел в Хедебю, – сказал он. – Мир посмотришь. Но нам обоим надо кое-чему научиться, прежде чем мы туда отправимся.

* * *

За сорок миль от берега, вблизи Святого острова, на волнах, как стая гигантских морских птиц, покачивался с убранными парусами английский флот. В центре четыре корабля были сцеплены воедино для совета: «Норфолк», ускользнувший из мутных и вязких протоков Элбер-Гата, «Суффолк» под командой старшего шкипера англичан Хардреда, «Морж» Бранда и «Чайка» Гудмунда Жадного, представлявших викингов Пути. Страсти накалились, и к прислушивающимся морякам долетали по волнам громкие голоса.

– Не могу поверить, что вы просто бросили его на Тором про́клятой песчаной отмели! – Бранд едва не рычал.

С лица Ордлафа не сходило упрямое выражение.

– Нам ничего другого не оставалось. Он исчез из виду, вода прибывала, начиналась ночь, никакой уверенности, что Сигурд и его отборные бойцы не выскочат из-за соседней отмели. Пришлось убираться.

– Ты думаешь, он жив? – спросил Торвин, по бокам которого сидели специально приглашенные два жреца Пути.

– Я видел, что за ним пошли четверо. Вернулись трое. Они не выглядели довольными. Вот и все, что я могу сказать.

– Значит, есть шанс, что он застрял где-то в Дитмаршене, – заключил Бранд. – У этих олухов с утиными ногами.

– Говорят, он и сам жил на болотах, – сказал Ордлаф. – Если Шеф там, с ним, наверное, все в порядке. Почему бы просто не отправиться за ним? Сейчас светло, и мы можем воспользоваться приливом.

На этот раз пришла очередь Бранда упрямиться.

– Далеко не лучшая идея. Во-первых, в Дитмаршене никто не высаживается, даже ради питьевой воды и вечернего страндхуга[53]. Слишком много отрядов после этого пропало. Во-вторых, как я вам говорил еще неделю назад, это лоцманские воды. А вы отвечали, что пройдете с впередсмотрящими и лотом! Вы сели на мель и можете сесть снова, на этот раз намертво. А в третьих, Рагнарссоны все еще где-то неподалеку. Вначале у них была длинная сотня кораблей, сто двадцать, как вы сами насчитали. Сколько, по-вашему, мы утопили и захватили?

Ответил Хардред:

– Мы захватили шесть. Мулами утопили по крайней мере еще дюжину.

– Значит, их осталось сто против наших пятидесяти. Меньше пятидесяти, потому что они подошли к «Букингему» и пробили дыру в его днище, а у меня на полудюжине кораблей осталось слишком мало бойцов. И мы больше не сможем захватить противника врасплох.

– Так что нам делать? – спросил Ордлаф.

Наступило долгое молчание. Его наконец прервал Хардред, чей чистый англосаксонский выговор забавно контрастировал с военным жаргоном норманнов и с английским остальных присутствующих.

– Раз мы, как вы говорите, не можем спасти нашего короля, – начал он, – то мой долг – вернуть флот в английские воды и получить указания от Альфреда. Он мой государь, и по соглашению между ним и королем Шефом… – он замялся, подбирая слова, – каждый из них наследует все права другого, если другой уйдет из жизни раньше. Что сейчас, кажется, и произошло.

Он переждал, пока не уляжется буря возражений, и твердо продолжил:

– В конце концов, этот флот теперь главная надежда и защита английских берегов. Мы знаем, что можем потопить пиратов, если они полезут на нас, и так мы и сделаем. В этом была главная цель короля Шефа, как и короля Альфреда, – сохранить мир и покой на побережье и в прилегающих к нему землях. Будь Шеф здесь, он бы сам приказал сделать то, что я предлагаю.

– Ты можешь идти! – вскричал Квикка, освобожденный раб. – Можешь возвращаться к своему государю. А наш государь – тот, кто снял с нас ошейники, и мы не допустим, чтобы на него надела ошейник какая-то утколапая деревенщина.

– Как вы собираетесь добраться? – спросил Хардред. – Вплавь? Бранд не хочет туда идти. А Ордлаф не осмелится в одиночку.

– Мы не можем просто взять и вернуться в Англию, – настаивал Квикка.

Раздался густой бас Торвина:

– Кажется, я знаю, куда мы можем пойти. Или часть из нас. Что-то мне подсказывает: это не похоже на Шефа Сигвардссона – тихо умереть или исчезнуть. Может быть, кто-то захочет получить за него выкуп. Или продать его. Если направимся в крупный порт, куда доходят все новости, мы что-нибудь о нем услышим. Я предлагаю некоторым из нас пойти в Каупанг.

– Каупанг, – сказал Бранд, – святилище Пути.

– У меня есть свои причины появиться там, это так, – сказал Торвин. – Но у Пути много последователей и много возможностей, а в святилище глубоко озабочены судьбой Шефа. Там мы получим помощь.

– Я туда не пойду! – резко заявил Хардред. – Слишком далеко и слишком опасно, все время через враждебные воды, а мы теперь знаем, что «графства» мало пригодны для плавания в открытом море.

Ордлаф кивнул, угрюмо выражая готовность рискнуть.

– Одни вернутся, другие пойдут в Каупанг, – сказал Торвин.

– Думаю, большинство вернется, – сказал Бранд. – Сорока кораблей, и даже пятидесяти, недостаточно, чтобы бороться против всех пиратов Севера и Дании: Рагнарссонов, короля Хальвдана, ярла Хлатира, короля Гамли, короля Хрорика и всех прочих. Необходимо возвратиться и защитить Путь в Англии. Слишком многие хотят уничтожить его. Я возьму «Моржа». Пойду морем, к берегу жаться не буду. Я пробьюсь. Доставлю тебя, Торвин, и твоих жрецов в Каупанг, в святилище. Кто еще? Как насчет тебя, Гудмунд?

– Возьми нас! – Квикка вскочил на ноги, его лицо покраснело от возбуждения. – И моих помощников, и катапульту, мы можем снять ее с «Норфолка», раз йоркширец боится рисковать своей шкурой. Тогда можно будет взять Ковпанга, Дитфена – всех.

Дружный гул в передней части судна засвидетельствовал, что освобожденные рабы из прислуги катапульты внимательно слушают.

– Меня тоже, – произнес едва слышно голос, принадлежавший фигурке, что выглянула из-за мачты.

Бранд крутил головой в разные стороны, пока не понял, что это сказал Удд, мастер по железу, взятый в рейс исключительно в качестве запасного наводчика катапульты.

– Тебе-то что понадобилось в Норвегии?

– Знания, – отвечал Удд. – Я слышал, что говорят про Ярнбераланд. Страна железа, – перевел он.

Еще одна щуплая фигура молча предстала перед собравшимися. Хунд, лекарь, друг детства Шефа, ныне носящий серебряное яблоко Идун на шее.

– Отлично! – решительно сказал Бранд. – Я беру своих моряков и «Чайку» для сопровождения. Еще есть место для десяти добровольцев. Ты, Хунд, ты, Удд, и ты, Квикка. Остальные пусть бросят жребий.

– И мы в качестве пассажиров, – добавил Торвин, кивая на двух собратьев-жрецов. – До святилища Пути.

Глава 7

Утопая ногами в трясине, Шеф отступил на шаг. Он стремительно вращал очищенной от коры веткой и внимательно следил за Карли. Крепыш больше не ухмылялся, он был полон решимости. По крайней мере, научился правильно держать меч, чтобы клинок был на одной линии с предплечьем, – так выпад или отбив не уйдет в сторону.

Шеф рванулся вперед. Удар справа, слева, выпад и шаг в сторону, как Бранд учил его много месяцев назад в лагере под Йорком. Карли легко парировал, не только ухитряясь попасть по ветке своим тяжелым клинком, но и каждый раз верно направляя его, – у него была просто изумительная быстрота реакции. Однако все та же старая ошибка.

Шеф слегка ускорил бой, сделал ложный выпад снизу и сильно хлестнул Карли по руке с мечом. Отступив, он опустил палку.

– Ты должен помнить, Карли, – сказал Шеф. – Ведь не веники режешь. У тебя обоюдоострый клинок, а не секач. Для чего, по-твоему, нужно лезвие на второй стороне? Не для прямого удара, потому что ты всегда рубишь одной стороной, полностью вкладывая силу.

– Это нужно для обратного удара, – сказал Карли. – Я знаю, знаю. Просто не могу свою руку заставить, пока об этом не подумаю, а когда думаю, получается слишком поздно. Вот скажи, что будет, если я попробую драться с настоящим воином, викингом с корабля?

Шеф протянул руку за мечом, критически осмотрел лезвие. Это было неплохое оружие – после перековки. Но, располагая только тем, что имелось в деревенской кузнице, он сделал не много. Клинок по-прежнему был из цельного куска металла, без чересполосицы мягкого и твердого железа, которая придает лучшим мечам гибкость и прочность. Не смог он также наварить по краям клинка закаленные лезвия, которые отличали профессиональное оружие, – не нашлось хорошей стали, да и горн был слабоват, давал лишь красное каление. И теперь каждый раз, когда они уходят за деревню и Шеф фехтует с Карли своим Гунгниром, как алебардой, на дешевом железе меча появляются зазубрины, которые приходится править молотком и напильником. Однако и по зазубринам можно кое-что узнать. Если они образуются под прямым углом к клинку, значит Карли фехтовал правильно. От неумелого отбива на металле остаются царапины и зазубрины, идущие наискосок. В этот раз их нет.

Шеф отдал меч.

– Если столкнешься с настоящим воином, вроде человека, который обучал меня, ты умрешь, – сказал он. – Как и я бы умер. Но в армии викингов полно крестьянских детей. Ты можешь встретить одного из них. И не забывай, – добавил он, – если сойдешься с настоящим мечником, ты не должен драться честно.

– Ты так делал, – догадался Карли.

Шеф кивнул.

– Ты много чего делал, Шеф, о чем мне не рассказываешь.

– Если расскажу, ты не поверишь.

Карли сунул меч в деревянные, подбитые мехом ножны, которые они специально изготовили, – только в таких можно защитить меч от ржавчины в вечно влажном климате Дитмаршена. Оба побрели к лагерю, разбитому ярдах в тридцати, на полянке, где в тумане будто нехотя дымился костер.

– И ты не сказал, что собираешься делать, – продолжал Карли. – Неужто и впрямь позволишь Никко продать тебя на невольничьем рынке в Хедебю?

– Я и впрямь доберусь до Хедебю, – отвечал Шеф. – А там поглядим. Я не намерен кончить свои дни рабом. Скажи, Карли, как мои успехи?

Речь шла о тех долгих часах, которые Карли в обмен на уроки фехтования потратил, чтобы научить Шефа сжимать кулаки, бить коротким прямым вместо обычных размашистых свингов, двигаться и вкладывать в удар вес тела, защищаться руками и уворачиваться.

На лице Карли снова появилась обычная ухмылка.

– Да похоже, как и мои. Если встретишь настоящего противника, кулачного бойца с болот, он тебя одолеет. Но ты вполне можешь сбить человека с ног, если он будет стоять смирно.

Шеф задумчиво кивнул. Кулачному бою стоило научиться. Странно, что жители этого забытого уголка искусны только в одном виде единоборств. Наверное, они слишком мало торгуют и не имеют металла, вот и приходится драться голыми руками.

Один лишь Никко заметил возвращение Шефа и Карли в лагерь, наградив обоих сердитым взглядом.

– Мы будем в Хедебю завтра, – сказал он, – там наконец прекратятся твои гулянки. Я сказал, твои гулянки пора прекратить! – сорвался он на визг, так как Шеф его проигнорировал. – В Хедебю у тебя появится хозяин, он не даст валять дурака и прикидываться воином. Ты будешь вкалывать от зари до зари, об этом позаботится кожаный кнут. Ты его пробовал, я видел твою спину. Никакой ты не воин, а просто беглый!

Карли пнул комок грязи, едва не угодив в котелок Никко, и крик перешел в злобное бормотание.

– Это у нас последняя ночь, – негромко сказал Карли. – Есть идея. Завтра пойдем по хорошей дороге, по сухой земле, где живут датчане. Ты-то сможешь с ними разговаривать, а я плохо знаю язык. Но в полумиле отсюда есть деревня, там девки говорят по-нашему, по-болотному, как я и ты, – твой говор больше похож на фризский, но они тебя поймут. Так почему бы нам не наведаться туда и не узнать, вдруг там кому-нибудь надоели их утконогие парни?

Шеф взглянул на Карли со смесью раздражения и симпатии. За неделю, проведенную в приморской деревне, он понял, что Карли жизнерадостный, открытый и легкомысленный – женщины таких обожают. Их привлекают юмор и беззаботность. Похоже, он побегал за каждой юбкой в своей деревне, и, скорее всего, успешно. Некоторые мужья и отцы знали, да помалкивали, не давали Карли повод пустить в ход кулаки. Всеобщим одобрением было встречено решение послать Карли на ярмарку вместе с Никко и другими, независимо от того, пойдет с ними Шеф или нет.

Последняя ночь, которую Карли провел под родительским кровом, то и дело прерывалась царапаньем в ставни и молчаливым уходом в кусты за хижиной.

К этим женщинам Шеф не имел никакого отношения, и у него не было оснований ревновать… Однако Карли пробудил тревогу в его душе. В юности, работая в кузнице на фенах Эмнета и разнося по соседним деревням заказы, Шеф несколько раз имел дело с девушками – дочерьми керлов и даже рабов. Не с юными леди, чье девичество было предметом семейной гордости и тщательно охранялось, а с теми, кто всегда готов открыть невинному юнцу глаза на жизнь. Впрочем, Шеф никогда не пользовался у женского пола таким успехом, как Карли. Возможно, девушек пугала его серьезность и одержимость; они догадывались, что все его помыслы о будущем; но он, по крайней мере, не чувствовал себя обделенным или неполноценным.

Потом был набег викингов на Эмнет, его приемного отца искалечили, схватили Годиву. То утро в убогой лесной лачуге, когда он стал для Годивы первым мужчиной и решил, что достиг предела мечтаний. С тех пор у Шефа не было близости с женщиной, даже с Годивой, хоть он и вернул ее себе; не было даже после того, как на него надели золотой королевский венец. Напрасно половина шлюх в Англии ждала его знака. Шеф иногда задумывался, не подействовала ли на рассудок Иварова угроза кастрировать его. Он знал, что остается полноценным мужчиной, но ведь таковым, по словам Хунда, был и сам Ивар, и все-таки его прозвали Бескостным. Неужели Шеф заразился бессилием от человека, которого убил? Или его сводный брат, муж Годивы, проклял его перед тем, как был повешен?

Что-то не так с рассудком, а не с телом, Шеф понимал это. Причина кроется в отношении к женщине, которую он любил как свое искушение и как свою невесту. Эта женщина отказала ему и решила выйти за Альфреда, самого верного мужчину из всех, кого встречал Шеф. Как бы то ни было, лекарства он не знал. Пойти с Карли – значит подвергнуться унижению. Завтра будет невольничий рынок, а еще через день его обработают холостильщики.

– Думаешь, у меня есть шанс? – спросил он, указывая на свое изуродованное лицо.

Физиономия Карли расплылась от радости.

– Конечно! Длинный здоровенный парень, мускулы кузнеца. Говоришь как иностранец, сплошная загадка. Ты ж пойми, этим бабам так скучно! Здесь ничего не происходит. Им не разрешают подходить к дороге, где кто-нибудь мог бы на них позариться. А на болото ни одна живая душа не заходит. Бабы видят одни и те же лица со дня рождения и до дня смерти. Я тебе говорю… – И Карли пустился в россказни, как девушки Дитмаршена бывают рады любой прихоти симпатичного прохожего – да хоть бы и безобразного, – пока Шеф помешивал варево и накручивал на прутики полоски теста, чтобы обжарить на огне.

Он не считал, что план Карли удастся, нет, с кем угодно, но только не с ним. Но в морской поход Шеф отправился еще и для того, чтобы забыть о свадьбе Альфреда и Годивы. Надо использовать любую возможность, чтобы снять порчу. Хотя вряд ли это возможно. Чтобы стереть его воспоминания, понадобится нечто посерьезнее, чем ласки девки из болотной деревни.

* * *

Через несколько часов, возвращаясь темной ночью по болоту в лагерь, Шеф в который раз поразился собственному равнодушию. Все произошло примерно так, как он и предвидел. Они наведались в деревню в тот час, когда добрые люди выходят на улицу посудачить. Обменялись со встреченными жителями новостями. Карли бросал многозначительные взгляды по сторонам. Он перекинулся парой слов с девушкой, а затем и с другой, пока Шеф отвлекал внимание мужчин. В сумерках гости распрощались и ушли из деревни, а затем прокрались за околицу, в ивовый шалаш над стоячей водой. Вскоре появились девушки – запыхавшиеся, взволнованные.

Шефу досталась пышечка с надутыми губками. Сначала она вела себя кокетливо. Потом презрительно. И наконец, когда поняла, что Шеф уже ни на что не надеется и вовсе не тревожится из-за своей несостоятельности, стала заботливой. Она погладила его изуродованное лицо, нащупала через рубаху шрамы на спине.

– Ты знавал худые времена, – сказала полувопросительно.

– Еще хуже, чем эти шрамы, – ответил он.

– Знаешь, нам, женщинам, тоже тяжело, – сообщила она.

Шеф вспомнил увиденное при разграблении Йорка и на руинах Эмнета, вспомнил свою мать и ее тяжелую долю, вспомнил Годиву и Альфгара. И розги, и Ивара Бескостного, и его зверства с женщинами. Задумался о девушках-рабынях, заживо погребенных со сломанным позвоночником, – на их кости он наткнулся в могиле старого короля. И не ответил ничего.

Они полежали молча, пока назойливый шум, который Карли производил со своей подружкой, не утих во второй раз, уже окончательно.

– Я никому не скажу, – прошептала она, когда довольная парочка вылезла из сырости и грязи.

Шеф больше никогда не увидит эту девушку.

«Меня должно беспокоить, – пришла вдруг мысль, – что я не такой, как все. Но почему-то не беспокоит».

Он остановился, нащупывая твердую почву тупым концом копья. В темноте что-то глухо шлепнулось в воду и забулькало, а Карли, охнув, вытащил меч.

– Это просто выдра, – заметил Шеф.

– Может быть. Но разве ты не знаешь, что на болотах еще кое-кто водится?

– Кто, например?

Карли помялся.

– Мы зовем их кикиморами.

– Мы тоже. Огромные твари, живут в топях и хватают детей, которые подходят слишком близко. Страшные женщины с зелеными зубами выпрастывают из воды сивые лапищи и переворачивают лодки, – добавил Шеф, приплетая побасенку, услышанную от Бранда. – Мерлинги, что сидят и пируют…

Карли цапнул его за руку:

– Хватит! Не называй их. А то услышат и явятся.

– Нет никаких кикимор, – заявил Шеф, снова нащупав твердый грунт и выйдя на тропу между омутами. – Просто народ придумывает объяснения, почему исчезнувшие не возвращаются назад. На таком болоте, чтобы пропасть, кикимора не нужна. Смотри, вон за тем ольшаником наш лагерь.

Когда они достигли края поляны, где все уже неподвижно лежали под одеялами, Карли взглянул на Шефа.

– Я тебя не понимаю, – сказал он. – Всегда такой уверенный, будто знаешь больше всех. Но ведешь себя как полоумный. Или ты послан богами?

Шеф заметил, что Никко не спит, а прячется в тени и подслушивает.

– Если и так, – отвечал он, – надеюсь, что завтра боги помогут мне.

* * *

Этой ночью во сне он почувствовал, как затылок сжимают стальные пальцы, поворачивая его голову то в одну, то в другую сторону.

Сначала он оказался на безлюдной равнине. Юный воин с трудом держался на ногах. Его оружие было покрыто темной запекшейся кровью, и кровь текла по бедрам из-под кольчуги. В руке он держал сломанный меч, а у его ног лежал другой воин. Откуда-то издалека до Шефа донеслось пение:

Шестнадцать ран я получил, и мой сломался меч.

Глаза мои закрыты, не вижу, куда мне идти.

В сердце меня сразил меч Ангантира,

Кровь проливающий, закаленный ядом.

«Мечи не закаляют ядом, – подумал Шеф. – Закаливание – это когда сильно нагретую сталь резко охлаждают. Почему в воде охлаждение недостаточно резкое? Может быть, из-за пара, который от нее идет. Что же такое пар?»

Пальцы сзади вдруг ущипнули его, словно заставляя не отвлекаться. На краю равнины Шеф увидел летящих хищных птиц, и голос снова заговорил нараспев:

Голодные вороны собираются с юга,

Белохвостые стервятники вслед за братьями летят,

В последний раз стол яств я им накрыл,

Моей нынче кровью птенцы войны насытятся.

Позади птиц Шефу на миг пригрезились женщины, их несущиеся по ветру силуэты, а совсем вдалеке – открывающиеся в неясной дымке огромные двери, которые он видел раньше, – двери Валгаллы.

«Итак, герои умирают», – сказал другой голос.

Даже в сонном оцепенении Шеф заледенел, узнав в том голосе зловещие иронические нотки своего покровителя, бога Рига, чей амулет-лесенку он носил на шее.

«Это смерть Хьялмара Великодушного, – продолжал голос. – Сошелся в схватке со шведским берсерком, вот и два новобранца для отца моего Одина».

Видение исчезло, и Шеф почувствовал, что его глаза сверхъестественным образом поворачиваются в сторону. Миг, и в поле зрения возникло новое видение. Шеф смотрел вниз, на узкую соломенную подстилку, лежащую на земляном полу. Комната была явно не из главных, может чулан, холодный и неудобный. На подстилке старуха корчилась в муках, но делала это осторожно. Шеф знал: ей недавно было сказано, что она умирает. Сказано лекарем или коновалом. Не из-за болезни легких, которая обычно уносит стариков зимой, но из-за опухоли или внутреннего повреждения. Она страдала невыносимо, хотя боялась признаться в этом. У нее не осталось родственников; если были муж или сыновья, они уже умерли или оставили ее; она жила скудной милостью чужих людей. Причини она хоть малейшее беспокойство – и лишится даже подстилки и куска хлеба. Жива ли она, не имело значения.

Это была девушка, с которой он расстался на болоте, встречающая закат своей жизни. Или могла быть она. Это мог быть и кто-то еще: Шеф подумал о матери Годивы, ирландской рабыне, которую его приемный отец Вульфгар взял в наложницы, а потом, когда жена приревновала, продал, разлучив с ребенком. Но были и другие, много-много других. Мир полон отчаявшихся старух, да и стариков, из последних сил старающихся умереть тихо, не привлекая внимания. Все они сойдут в могилу и исчезнут из памяти. Все они когда-то были молодыми.

От увиденного на Шефа накатила волна безнадежности, какой он еще никогда не испытывал. А еще в происходящем было что-то странное. Эта медленная смерть может произойти в далеком будущем, подумал он в самом начале, когда вроде бы узнал женщину. Или она могла случиться в прошлом, много лет назад. Но спустя миг Шеф, кажется, понял одну вещь: старая женщина, молящая на соломенной подстилке о незаметной смерти, была им самим. Или это он был ею?

* * *

Проснувшись как от толчка, Шеф испытал облегчение. Все кругом тихо спали под своими одеялами. Он медленно выдохнул и постепенно расслабил напряженные мышцы.

* * *

На следующее утро они почти сразу ушли с болот. Только что пробирались в густом холодном тумане среди черных омутов и неглубоких ручьев, которые, казалось, никуда не текли; затем земля со скудным травяным покровом пошла вверх, и взгляду Шефа предстала уходящая к горизонту дорога Великой армии, по которой взад-вперед шагали путники. Шеф оглянулся на Дитмаршен – тот, как одеялом, был укрыт туманом. На солнце марево рассеется, а в сумерках опустится опять. Неудивительно, что дитмаршенцы живут впроголодь и не ждут незваных гостей.

Шефа также удивили перемены, произошедшие с его спутниками на дороге. На болотах они казались спокойными и уверенными, готовыми посмеяться и над всем миром, и над соседями. Здесь же сразу притихли, стушевались, боясь обратить на себя внимание. Шеф обнаружил, что он один держится с высоко поднятой головой, а все остальные сутулятся и сбиваются в кучу.

Вскоре их догнала ватага всадников, десять или двенадцать, с навьюченными лошадьми, – соляной обоз, направляющийся на север, к полуострову Ютландия. Проезжая мимо, эти люди переговаривались на языке норманнов.

– Ишь ты, утконогие вылезли из болот. Куда они тащатся? Смотри, один высокий, – должно быть, мамашка его согрешила. Эй, болотные, вам чего надо? Лекарство для прыщавых животов?

Шеф улыбнулся самому громкому насмешнику и откликнулся на хорошем норманнском языке, которому научился от Торвина, а затем от Бранда и его людей.

– Что ты лопочешь, ютландец! – Он преувеличил гортанную хрипоту диалекта Рибе, на котором говорили всадники. – Ты по-норманнски говоришь или у тебя простуда? Попробуй размешать в пиве мед, тогда, может, откашляешься.

Купцы придержали коней и уставились на него.

– Ты не из Дитмаршена, – заявил один из них. – И на датчанина не похож. Откуда родом?

– Enzkr em, – твердо сказал Шеф. – Англичанин.

– Говоришь как норвежец, притом как норвежец с края света. Я слыхал такой говор, когда торговал мехами.

– Я англичанин, – повторил Шеф. – И не торгую мехами. Я иду с этими людьми на невольничий рынок в Хедебю, где они надеются продать меня. – Он вытащил на всеобщее обозрение амулет-лесенку, полностью повернул свое лицо к датчанам и торжественно подмигнул единственным глазом. – Нет смысла делать из этого тайну. В конце концов, я должен подобрать себе покупателя.

Датчане переглянулись и тронулись в путь, оставив Шефа вполне довольным. Англичанин, одноглазый и с серебряным амулетом-лесенкой на шее. Теперь достаточно, чтобы о нем услышал кто-нибудь из друзей Бранда, или из прошлогодних шкиперов, вернувшихся домой, или любой человек Пути, и тогда у Шефа будет шанс вернуться в Англию. Правда, не хотелось бы на Балтийском побережье нанять судно из Хедебю.

На него хмуро глядел Никко, заподозривший неладное.

– Я отниму у тебя копье, когда подойдем к рынку.

Шеф молча показал копьем на деревянный частокол показавшегося вдали Хедебю.

* * *

На следующий день, не спеша прогуливаясь вдоль торговых рядов, Шеф почувствовал, что сердце забилось учащенно. Его не покидало внутреннее спокойствие – или это было безразличие – с тех пор, как он, больше уже не король, проснулся в лачуге Карли. И хотя Шеф знал, что намеревается сделать, когда настаивал на путешествии в Хедебю, он не мог заранее угадать, как все обернется. Многое зависело от того, какие права имеет здесь человек.

Невольничий рынок был просто расчищенной площадкой на берегу, а посередине – насыпь высотой в несколько футов, чтобы показывать товар покупателям. На заднем плане не знающая приливов Балтика лениво лизала волнами узкую полоску песка. В стороне уходил далеко в мелководье деревянный пирс, к нему приставали груженные товаром широкогрудые кнорры. Вокруг рынка высился крепкий бревенчатый частокол, кажущийся игрушечным по сравнению с римскими крепостными укреплениями в далеком Йорке, но содержащийся в должном порядке и строго охраняемый. Шеф мало слышал о подвигах короля Хрорика, который правил в Хедебю и на тридцать миль к югу, до самого Датского Вала. Его казна полностью зависела от пошлин, которые он брал с купцов в порту, поэтому он пекся о свободе торговли и вершил суд скорый и суровый. Время от времени Шеф поглядывал на виселицы, ясно различимые на отдаленном мысу, на которых болталось с полдюжины повешенных. Хрорик всячески старался показать купцам, что их права соблюдаются. Одна из многих вещей, о которых не знал Шеф, – не сочтут ли его замысел препятствующим торговле. Во всяком случае, утром, когда силуэты виселиц обрисовались яснее, настроение резко ухудшилось.

В этот заход на торг выставили только женщин – шесть рабынь, вытолкнутых вперед ухмыляющимися викингами. Каждую держали за руку, а хозяин расхаживал вокруг насыпи, расхваливая достоинства товара. Все они, как заметил Шеф, были юные девушки. По команде с них стащили одежду, и они стояли в коротких рубашках, не доходивших и до колен; в ярком солнечном свете белая кожа была открыта всем взорам. Толпа заулюлюкала, послышались похотливые восклицания.

– Откуда они? – спросил Шеф вооруженного стражника, стоявшего возле невольничьего ряда.

Тот с любопытством оценил телосложение и осанку Шефа и фыркнул в ответ:

– Венедки. Видишь, белая кожа и рыжие волосы. Их поймали на южном берегу Балтики.

– А кто покупатели? – Шеф теперь увидел группку темнокожих людей в странных одеяниях, проталкивающихся вперед, чтобы осмотреть рабынь вблизи. Они были не в шлемах, а в тюрбанах и носили на поясах изогнутые клинки, поблескивающие дорогим металлом. Некоторые все время озирались по сторонам, будто опасаясь нападения.

– Люди из южных земель. Они молятся какому-то богу, который соперничает с христианским. Любят покупать женщин и платят золотом. В этом году им придется платить дорого.

– Почему?

Стражник снова с любопытством взглянул на Шефа:

– Говоришь по-норманнски, но ты вообще хоть что-нибудь знаешь? Цена на женщин подскочила, потому что испортился английский рынок. Из Англии раньше получали много хороших женщин.

Мавры из Кордовы начали задавать разные вопросы через толмача. Доброхоты повторяли их для толпы зрителей.

– Хочет знать, все ли они девственницы?

Шквал смеха, и кто-то ревет бычьим голосом:

– Альфр, я знаю, что та высокая – уже нет! Я видел, как ты ее вчера попробовал за палаткой!

Предводитель арабов оглянулся, пытаясь сердитым взором принудить зевак замолчать. Покупатели подозвали своего переводчика, столпились для совещания. Наконец назвали цену. Негодование, отказ, но новая цена не названа. Сделка состоялась – Шеф увидел блеск отсчитываемых монет и затаил дыхание: это не серебро, а золотые динары. Часть денег выплачивается распорядителю торгов и ярлу короля Хрорика, внимательно наблюдающему за происходящим. Женщин закутали и погнали прочь.

Затем был выставлен мужчина средних лет. Он выглядел странно: одет в обрывки черного рубища, вроде лысый, но на макушке пробивается черный пушок. Христианский священник, догадался Шеф, с давно не бритой тонзурой. Когда раб вышел вперед, через толпу к нему протолкался другой человек, словно хотел обнять, – еще один священник, еще одна черная ряса, но на этот раз тонзура свежевыбрита. Стражник оттолкнул его, распорядитель стал спрашивать цену.

Мгновенный ответ последовал от ватаги высоких людей, крепких телосложением и красующихся в мехах, несмотря на весеннее солнышко. Шведы, подумал Шеф, вспомнив произношение Гудмунда Жадного и других, кого он встречал в рядах Великой армии Рагнарссонов. Шведы предлагали восемь унций серебра. Один из них рванул кошель с пояса и бросил наземь, чтобы подкрепить свои слова.

Священник, которого оттолкнули, воротился и, увильнув от стражников, распростер руки, страстно что-то выкрикивая.

– Что он говорит? – пробормотал стражник.

– Пытается сорвать торги, – ответил Шеф, прислушиваясь к обрывкам норманнского и нижненемецкого языков, смешавшихся в воплях священника. – Говорит, они не имеют права покупать служителя истинного Бога.

– Они и его купят, если не заткнется, – проворчал стражник.

Действительно, шведы бросили на землю еще один мешочек серебра, обменялись какими-то фразами с распорядителем торгов и с довольными лицами направились к обоим священникам.

Но из толпы вышел еще один человек, и довольство исчезло, сменившись выражением озабоченности. Шеф, привыкший оценивать бойцов, сразу же понял почему.

Новоприбывший не был высок, ростом ниже самого маленького из шведов. Но он был на диво широк в плечах. И еще он двигался со спокойной уверенностью, которая расчищала ему дорогу. На нем была утепленная кожаная куртка, поношенная и с разнообразными клиньями, вшитыми тут и там. Левая рука покоилась на навершии длинного рыцарского меча. Волосы торчали белобрысым ежиком над лицом, как будто отчеканенным из металла – чисто выбритым, со здоровой кожей. И он улыбался.

Светловолосый пинками отправил кошельки к хозяевам.

– Он вам не достанется, – раздалась во внезапно наступившем молчании спокойная норманнская речь. – Ни один из них. Это слуги Христовы, и они под моей защитой. Под защитой ордена Копья, – неожиданно тихо добавил он и повел рукой вокруг.

Шеф увидел поблизости с дюжину людей, одинаково одетых и вооруженных. Их было больше, чем шведов. Но за событиями наблюдали добрых две сотни норманнов, тоже при оружии. Если они бросят общий клич против христиан или люди короля Хрорика решат защитить свободу торговли…

– Мы заплатим за одного из них, – сказал светловолосый примирительно. – Восемь унций. Христианские деньги так же хороши, как и языческие.

– Десять унций, – перебил цену предводитель шведов.

Распорядитель торгов вопросительно посмотрел на светловолосого.

– Двенадцать унций, – проговорил тот раздельно и выразительно. – Двенадцать унций, и я не стану спрашивать, как к вам в руки попал христианский священник и для чего христианский священник нужен этим. Двенадцать унций, и считайте, что вам повезло.

Швед потянулся к своему топору и сплюнул на землю.

– Двенадцать унций, – сказал он. – И деньги людей Одина лучше, чем деньги бритых христианских кастратов.

Шеф почувствовал, что стражник позади него дернулся, и увидел, как ярл короля Хрорика шагнул вперед. Швед, договорив, взмахнул топором, чтобы ударить. Но прежде чем кто-либо из них завершил свое движение, в воздухе сверкнула сталь, послышался хруст и судорожный вздох. Швед скрючился; из его туловища торчала медная рукоятка. Шеф понял, что светловолосый даже не пытался достать меч, а вместо этого выхватил из-за пояса тяжелый нож и метнул его снизу. Прежде чем эта мысль оформилась, незнакомец сделал три шага вперед и застыл, направив острие длинного меча точно под кадык работорговца.

– Мы договорились? – спросил он, бросив короткий взгляд в сторону растерянного ярла.

Продавец осторожно кивнул.

Светловолосый вернул меч в ножны.

– Просто небольшая ссора между друзьями, – пояснил он ярлу. – Торговле не мешает. Мы с товарищами будем счастливы уладить это дело где-нибудь за пределами города.

Ярл поколебался, затем тоже кивнул, не обращая внимания на крики шведов, склонившихся над телом своего предводителя.

– Плати деньги и забирай своего попа. И хватит шуметь, эй, вы там. Когда хочешь кого-то обозвать, сначала научись уворачиваться. Если недовольны, пожалуйста, можете драться. Но не здесь. Плохо для торговли. Давайте подходите, кто там следующий?

Когда христианские священники обнялись, а светловолосый вернулся к горстке ощетинившихся оружием бойцов, Шеф почувствовал, что его толкают на насыпь. На мгновение его охватила паника, как актера, забывшего свою роль. Затем, увидев суетящегося впереди Никко и встревоженного Карли позади, он вспомнил, что должен делать.

И начал медленно стаскивать грязную шерстяную рубаху.

– Что тут у нас? – спросил распорядитель торгов. – Сильный молодой мужчина, может выполнять простую кузнечную работу, продают его какие-то утконогие… Да без разницы, кто его продает.

Шеф швырнул рубаху на землю, поправил на груди серебряный амулет Рига и напряг мускулы, подражая поведению крестьянских батраков при найме. Солнце высветило на спине старые шрамы от порок, которым много лет назад подвергал его приемный отец.

– А он смирный? – выкрикнул кто-то. – Он совсем не выглядит послушным.

– Раба можно сделать послушным! – закричал Никко, стоявший рядом с распорядителем торгов.

Шеф задумчиво кивнул, подходя к ним. При этом он аккуратно расправил пальцы левой руки и сжал их в кулак, большим пальцем прикрывая вторые суставы указательного и среднего, как показывал Карли. Это должно смотреться эффектно. Не толкотня и не возня.

Выдвинув вперед левую ногу согласно наставлениям Карли, он нанес левой рукой короткий боковой удар, подкрепляя его всем весом тела и как бы стараясь бросить кулак за свое правое плечо. Левый хук пришелся не в челюсть Никко – Карли не советовал так делать начинающему, – а в правый висок. Грузный мужчина, не ожидавший удара, сразу же рухнул на колени.

Шеф схватил его за ворот, поднял на ноги и развернул лицом к толпе.

– А вот утконогий! – крикнул он по-норманнски. – Болтает много. Ни к чему не пригоден. Сколько за него дадите?

– А я думал, это он тебя продает, – раздался голос.

Шеф пожал плечами:

– Я раздумал продаваться. – Он обвел взглядом толпу, стараясь заворожить ее своим единственным глазом.

Что делает человека рабом? По большому счету только его согласие. А раба, который вовсе не согласен, вовсе не подчиняется, можно убить, но он не стоит даже гроша. Шеф заметил небольшую стычку на краю рынка – это сын и племянники Никко спешили на помощь, но Карли со сжатыми кулаками загородил им дорогу.

– Ладно-ладно, – зарычал ярл в самое ухо Шефу. – Вижу, что из вас двоих ни одного не продашь. Но я тебе вот что скажу: ты все равно должен заплатить сбор, а если не сможешь, ваши жизни и будут платой.

Шеф огляделся. Опасный момент. Он рассчитывал увидеть дружеское лицо несколько раньше, но, похоже, встреченные на дороге датчане не успели разнести весть. Теперь придется самому договариваться с ярлом. У него в собственности осталось только две вещи. Одной рукой он сгреб серебряный амулет – это последняя надежда. А предпоследняя?

Гунгнир воткнулся в дерн у его ног. Карли, сияя и потирая костяшки пальцев, радостно кивнул ему. Шеф потянул копье на себя, чтобы показать высокомерному ярлу руническую надпись и попробовать сторговаться.

– Если одноглазый продается, – раздался голос, – я его куплю. Я знаю того, кому он очень нужен.

С похолодевшим сердцем Шеф повернулся на голос. Он надеялся, что его опознает друг. Допускал, что может появиться враг, но рассчитывал, что сторонники Рагнарссонов, знавшие его по службе в Великой армии, находятся с флотом Рагнарссонов по ту сторону Дании. Он забыл о том, что викинги – народ вольный и кочевой; одни приходят в войско, другие уходят, и так без конца.

Это был Лысый Скули, который командовал осадной башней, штурмуя год назад стены Йорка вместе с Шефом, но затем связал судьбу с Рагнарссонами. Сейчас он вышел из толпы, и по пятам за ним сомкнутым строем шагала команда его корабля.

В тот же самый миг некий внутренний сторож подсказал Шефу, что на него неотрывно смотрит еще один человек. Он повернулся и встретился со злобным взглядом черных глаз. Узнал их сразу же. Черный дьякон, которого он впервые увидел в момент казни Рагнара, а в последний раз – на борту судна после разгрома крестоносцев при Гастингсе. Эркенберт стоял рядом со спасенным чернорясым священником, быстро что-то говоря светловолосому германцу и показывая на Шефа.

– Скьеф Сигвардссон Убийца Ивара, – ухмыляясь, произнес Скули уже в нескольких шагах от Шефа. – Я готов заплатить больше рыночной цены. Рассчитываю, что братья Ивара дадут за тебя вес серебра.

– Если сможешь взять! – рявкнул Шеф, быстро отступая и высматривая стену, к которой можно прислониться спиной.

Он понял, что Карли в беде не оставит. Тот вытащил меч, перекрывая нарастающий гул боевым кличем. Шеф понял, что парень забыл все, чему его учили; он держит оружие, как рубщик тростника. Если дойдет до боя, Карли не продержится и пяти ударов сердца.

Теперь в поле зрения Шефа оказался и светловолосый германец, тот тоже вытащил меч, а его люди старались отгородить собой Шефа от Скули. Белобрысый что-то кричал о цене. В отдалении суетились рабы и торговцы: одни – собирались унести ноги, а другие – присоединиться к той или иной стороне. Стражники короля Хрорика, оставшись не у дел, когда вдруг схлынула толпа покупателей, пытались построиться клином, чтобы врезаться в середину толпы дерущихся.

Шеф сделал глубокий вдох, взвесил на руке копье. Он пойдет прямо на Скули, а потом попытает счастья с Эркенбертом и христианами. Но сначала акт милосердия. Он повернулся, собираясь оглушить ничего не подозревающего Карли древком. Есть шанс, что лежащего на земле пощадят, чего не случится, если крепыш полезет в драку.

Что-то уцепилось за копье, потянуло книзу, сковало движения Шефа. Еще что-то накрыло голову, ослепив его. Пока он старался освободиться, отчаянно вырываясь из-под покрывала, его настиг мягкий толчок в затылок, и он обнаружил, что стоит на одном колене, пытаясь подняться и увидеть хоть что-нибудь. Если потеряет сознание, то следующим, что увидит, может оказаться лицо Рагнарссона, собирающегося вырезать из его ребер кровавого орла.

Кто-то подсек Шефа под ноги, и он ударился головой о землю.

Глава 8

– Сожалею о случившемся, – сообщил голос, и по другую сторону стола возникло расплывчатое круглое лицо. – Услышь я о тебе хоть чуть-чуть пораньше, выкупил бы тебя у твоих друзей из Дитмаршена и ничего умнее просто не смог бы придумать. Но ты сам король и знаешь, как это бывает, – король настолько мудр, насколько велики его знания.

Шеф вытаращился, пытаясь разглядеть говорившего, оторопело помотал головой и поморщился.

– Так, – сказал круглолицый, – кажется, ты меня не слышишь. Где болит?

Шеф потер левый висок, осознав в тот же самый момент, что припухлость на голове находится справа. Перед его лицом помахали рукой, и он понял: говоривший проверяет, все ли в порядке у него с мозгами.

– Шишка с одной стороны, а болит с другой. Можно подумать, что мозги свободно болтаются в черепе, – продолжал вежливо беседовать круглолицый. – Вот почему многие ветераны боев становятся… маленько странными, скажем так. Мы называем это vitrhogg, ответный удар. Вижу, ты слегка оправился. Давай начнем сначала. Я Хрорик, король Хедебю и Южной Ютландии. А ты?

Шеф неожиданно улыбнулся, сообразив наконец, о чем ему говорят:

– Я твой собрат, Шеф, король Восточной и Средней Англии.

– Отлично! Я рад, что все обошлось. Подобные волнения на рыночной площади бывают довольно часто, и мои парни знают, как действовать. Набрасывают парусину на всю свору и, пока она барахтается, разоружают самых опасных драчунов. Мы не можем регулярно терять наших клиентов.

Огромная ручища налила вино в сосуд, в котором Шеф быстро признал золотой кубок.

– Добавь сюда воды, и скоро почувствуешь себя лучше.

– Вы сегодня потеряли одного клиента, – заметил Шеф, вспомнив нож, вонзившийся в сердце шведского купца.

– Да, это неприятно. Однако мой ярл сообщил, что погибший сам напрашивался. Кстати…

Толстый палец подцепил и вытянул амулет Шефа из-под рубахи, которую, как тот догадался, кто-то разыскал и надел на него.

– Ты человек Пути, я прав? Поэтому тебе должно быть мало дела до христиан. Совсем не дружишь с ними, судя по твоей победе над франками, и, осмелюсь заметить, христиане к тебе относятся еще хуже. А вот я вынужден иметь с ними дело. По ту сторону Датского Вала – германские копейщики, и только Один знает, сколько их. Это верно, что они все время дерутся между собой, и не менее верно, что они больше боятся нас, чем мы их. Но я не ищу неприятностей, особенно в вопросах религии. Поэтому всегда разрешаю христианам присылать сюда священников и проповедовать учение и никогда не возражаю против крещения рабов и женщин. Конечно, если эти бедняги забредают в глухомань, где их продают в рабство или самих крестят в трясине, с меня взятки гладки. Я поддерживаю порядок в Хедебю и на торговых путях и вершу суд в нашем тинге. Указывать моим подданным, во что им верить или кого оставить в покое… – Толстяк засмеялся. – Ты-то понимаешь, насколько это может быть опасно. Но теперь появилось нечто новенькое. Этой весной, когда священники из Гамбурга пришли на север, каждого из трех или четырех миссионеров сопровождала охрана. Не настолько большая, чтобы назвать ее армией, недостаточная даже для серьезного боя, и вдобавок они хорошо платили. Так что я их впустил. Но вот что я тебе скажу, – круглолицый наклонился к Шефу, – как один король другому. Очень опасные люди. И очень ценные люди. Хотел бы я нанять себе полдюжины таких. О том, которого ты видел, о белобрысом с волосами как щетка, начальник моей стражи сказал, что это один из самых стремительных бойцов. И очень ловкий.

– Он быстрее, чем Ивар Рагнарссон? – спросил Шеф.

– Ивар Бескостный? О, я и забыл, что ты с ним расправился.

Благодаря вину зрение Шефа постепенно прояснилось, и он повнимательней присмотрелся к крупному мужчине, откинувшемуся на стуле так, что спинка трещала. Золотой венец на голове, тяжелая золотая цепь на шее и массивные браслеты на руках. Внешность добродушного мужичонки, какого-нибудь хозяина мирной городской таверны. Но глаза под густыми бровями проницательные, и сеточка шрамов от затянувшихся ран покрывает мускулистое правое предплечье, как у заядлых бойцов. Удачливый боец, потому что у неудачливых раны уже не затягиваются.

– Да, я тебе, конечно же, за него признателен. Ивар очень меня беспокоил, а его братья беспокоят и до сих пор. – Хрорик тяжко вздохнул. – У короля здесь трудная жизнь, по ту сторону Датского Вала грозят христиане и их империя, а на севере – пятьдесят морских королей, вечно спорящих, кто самый главный. Христиане говорят, что им сейчас нужен император. Я иногда думаю, что и нам тоже. Но дело вот в чем. Если вдуматься, нам ведь придется решать, кто им станет. Может быть, я. Может быть, ты. А может быть, Сигурд Рагнарссон. Если он, то ни ты, ни я не доживем до следующего дня, да и не захотим дожить.

Ну да я увлекся. Вижу, тебе здорово досталось, и сдается, ты не откажешься от хорошего ужина. Почему бы тебе не посидеть где-нибудь на солнышке, пока не придет пора трапезничать? Я прослежу, чтобы ты был в безопасности.

– Мне нужны деньги, – сказал Шеф. – Человек, которого я ударил на рынке, – это он привел меня сюда, и он неделю меня кормил. Я должен заплатить ему. А еще нужны деньги на проезд домой. Может, в порту есть английские купцы? Я бы взял у них в счет моих собственных средств или средств моего соправителя Альфреда.

Хрорик оставил в покое звонок:

– Все улажено, за все заплачено. Дитмаршенцев я отпустил вполне счастливыми. Я всегда стараюсь ладить и с ними тоже, ведь когда разъярятся, они несносны. Хотя один юноша настоял на том, чтобы задержаться. Не благодари меня, ты всегда сможешь расплатиться. А насчет возвращения домой… Что нет, то нет.

Шеф взглянул в хитрое веселое лицо. В углу виднелось копье Гунгнир, прислоненное к стене. Но он не питал иллюзий относительно возможности добраться до него.

– Остаться здесь, с тобой?

– Собственно говоря, я тебя продал, – подмигнув, ответил Хрорик.

– Продал? Кому?

– Не волнуйся, не Скули. Он предложил пять фунтов серебра. Христиане дошли до десяти плюс отпущение всех грехов – от самого папы и написанное пурпурными чернилами.

– Тогда кому?

Хрорик снова подмигнул:

– Твоим друзьям из Каупанга. Жрецам Пути. Их предложение было слишком хорошим, чтобы отказаться. Они все твердили о каком-то испытании. Но это ведь лучше, чем пытки Сигурда Змеиный Глаз? Как считаешь?

* * *

С кольцами кровяной колбасы на поясе, большой буханкой черного хлеба под мышкой и щепоткой соли в руке Шеф вышел под лучи послеполуденного солнца, собираясь дождаться обещанного королем Хрориком ужина. Его окружали с полдюжины стражников, гарантируя одновременно, что никто на него не нападет и что он сам не сбежит из города. Их сопровождал Карли, на этот раз довольно грустный, со своим мечом на поясе и копьем Шефа на плече.

Несколько минут ватага двигалась по тесным улицам Хедебю, заполненным лотками с янтарем, медом, южными винами, оружием, костяными гребешками, обувью, железными слитками и всем, что только можно было купить или продать в Скандинавских странах. Затем, когда Шеф уже устал от тесноты и нескончаемой сутолоки, он увидел невысокий зеленый бугор, находящийся внутри городского частокола, но в стороне от построек и толпы. Он молча указал на ограду и первый направился туда. Боль в голове прошла, но двигался он все еще медленно и осторожно, боясь случайным движением разбудить ее. И Шеф с трудом понимал, что происходит, как будто он находился под слоем воды.

А ему было о чем поразмыслить.

Взобравшись на курган, Шеф сел на его вершине, устремил взор на север, где синел залив и зеленели поля. Карли помялся, потом воткнул копье древком в мягкую почву и тоже уселся. Стражники переглянулись.

– Ты не боишься курганных ведьм? – спросил один из них.

– Я бывал на могильниках и раньше, – отвечал Шеф.

Он заметил, что нож с его пояса исчез, – Хрорик ни в чем не полагался на авось. Шеф отдал колбасу Карли и попросил нарезать, а сам стал ломать хлеб. Стражники с опаской устроились вокруг них, кто на корточках, кто прямо на земле.

Через некоторое время, набив живот и погрев спину на солнце, Шеф указал на плодородные земли, окружающие город. Река Шлей текла севернее, и на противоположном берегу виднелись огороженные поля, пахари с упряжками волов, черные свежевзрытые борозды. Тут и там среди деревьев курились дымки. Англичанину земля викингов представлялась родиной огня и меча, а ее обитатели – моряками и воинами, а не пахарями и углежогами. Но здесь, в самом сердце норманнской вольницы, окрестности выглядели так же мирно, как Суффолк в летний день.

– Я слышал, что именно отсюда когда-то давно племена перешли в Англию, – сказал Шеф ближайшему стражнику. – Здесь еще живут англы или саксы?

– Нет, – ответил стражник. – Только датчане. Некоторые называют себя ютами, когда не хотят признавать родства с королями островов. Но они все говорят по-датски, как и ты. Хотя эта сторона все еще называется Англе.

Вот этот клин между рекой Шлей и фьордом Фленсбург, – похоже, англичане и в самом деле родом отсюда.

Шеф задумался. Вот и рухнула его надежда спасти здешних англичан от датского гнета. А все-таки непонятно, почему в Дитмаршене не говорят на языке датчан, хотя живут бок о бок с ними. И странный у них язык: не английский, и не датский, и даже не тот неизвестный, напоминающий немецкий язык, на котором говорил священник сегодня утром. Имеет что-то общее с каждым из них, но больше всего, пожалуй, похож на фризский, которому Шеф научился у людей с островов, расположенных вдоль немецкого берега. Когда-то здесь смешивались все племена и языки. Теперь границу можно провести отчетливей: христиане по одну сторону, язычники – по другую, здесь говорят по-норманнски, там – по-немецки. Но варево еще кипит. Стражник уверен, что Шеф говорит на датском, donsk tunga, другие считают этот же язык норманнским, norsk mal. Одни и те же люди сегодня называют себя датчанами, а завтра ютами. Шеф – король восточных англов, а Альфред – западных саксов, но и те и другие считают себя англичанами. Германскими народами правит тот же самый папа и та же королевская династия, что и франками, но они не считают себя родственниками. Шведы и готы, норвежцы и гадгедлары. Когда-нибудь все это придется рассортировать. Давно пора навести порядок. Но кто сможет прочертить границы, принять законы, и все это на уровне более высоком, чем порядок Хрорика: «хорошо для торговли»?

Без особого удивления Шеф увидел, что к ним с улицы направился светловолосый германец, тот самый, который утром убил шведа и спас от рабства священника. Стражники Хрорика тоже увидели его и не стали корчить из себя хладнокровных воинов. Двое с обнаженными мечами и поднятыми щитами сразу загородили ему путь, а еще четверо, в пяти шагах позади, вскинули копья.

Светловолосый улыбнулся, с преувеличенной старательностью расстегнул перевязь меча и уронил ее на землю. По резкому приказанию начальника стражи он снял кожаную куртку, извлек из рукава тяжелый метательный нож и короткое шило из сапога. Тогда один стражник приблизился и обыскал его со всей тщательностью. И наконец охрана неохотно отступила и позволила блондину пройти, держа наготове сулицы. Когда его отделяли от Шефа последние несколько шагов, Карли тоже вытащил меч и принял агрессивно-недоверчивую позу.

Светловолосый глянул, как Карли держит меч, вздохнул и, скрестив ноги, уселся напротив Шефа. На этот раз его улыбка была заговорщицкой.

– Меня зовут Бруно, – заявил он. – К датчанам я приехал по поручению архиепископа Гамбурга и Бремена. Да ты знаешь, нужно выкупить некоторых наших людей. Мне сказали, что ты знаменитый Шеф Сигвардссон, победитель еще более знаменитого Ивара.

По-норманнски он говорил с заметным акцентом, из-за чего имя Сигвард звучало у него почти как Зигфрид.

– Кто тебе это сказал?

Снова понимающая улыбка.

– Наверное, ты уже догадался: это твой маленький соотечественник, дьякон Эркенберт. Он очень сердит на тебя. И все же не стал отрицать, что ты побил Ивара на мечах.

– С алебардой против меча, – поправил Шеф и решил больше не вдаваться в подробности.

– Пусть так. В этой игре не часто выигрывают. Но ты пользуешься необычным оружием. Можно взглянуть на твое копье?

Бруно поднялся и стал рассматривать копье, демонстративно заложив руки за спину.

– Отличное оружие. Недавней ковки, как я погляжу. Я интересуюсь копьями. И другими вещами. Можно взглянуть, что ты носишь на шее?

Игнорируя предостерегающее ворчание Карли, Шеф снял цепочку с серебряным амулетом Рига и подал Бруно, который снова уселся и погрузился в раздумье.

– А скажи, как вы это называете?

– Kraki, – ответил Шеф. – Такая лесенка: один шест и в обе стороны от него перекладины. Это знак моего бога.

– Однако ты, я полагаю, крещеный? Какой срам, что человек, познавший истинного Бога, поклоняется языческому идолу. Не чувствуешь ли ты потребности вернуться назад? Скажем, если некоторые… э-э… препятствия будут убраны с твоего пути.

Шеф впервые за время разговора улыбнулся, вспомнив ужас, который внушали ему и другим черные монахи Вульфхер и епископ Даниил. Он помотал головой.

– Понимаю, ты не хочешь ни с того ни с сего менять свое решение. Но позволь предложить тебе две темы для размышления, – продолжал светловолосый. – Первая такая. Со стороны кажется, будто причина всех религиозных распрей – земли и деньги. Так оно и есть! Хрорик не отдал тебя мне потому, что от других надеялся получить больше, и потому, что не хочет ни в чем нам помогать. Мне известно, что ты покорил английское королевство, отменив десятину, которую люди должны платить церкви, и введя вашу ересь – право верить в любых богов. Но ты, конечно, понимаешь, что под спудом этих распрей скрывается нечто более важное. Не просто борьба людей, а борьба иных, высших сил.

Вспомнив недавнее загадочное видение, властные голоса своих покровителей и других богов в Асгарде, непостижимом мире снов, Шеф медленно кивнул.

– Существуют силы, с которыми человеку лучше не связываться. Святая Церковь зовет их чертями и дьяволами, и ты можешь подумать, что это просто предрассудок, защищающий ее – как это называется? – исключительное право на спасение души. Что ж, я тоже знаю попов и тоже презираю их за жадность и торговлю святынями. Но я говорю тебе, Шеф Сигвардссон, как воин воину: грядут великие перемены и приближается Тот, кто вызовет их. В этот день царства будут разрушены и переплавлены в новый сплав, а священники – да, и архиепископы, и папы римские, – которые норовят вести паству, сами будут ведомы. В этот день ты не захочешь оказаться на стороне лживых.

– А как узнать, на чьей стороне правда? – спросил Шеф, завороженный отблеском страсти на суровом чеканном лице.

Услышав, как зазвенел голос Бруно, стражники подошли ближе; они словно ожидали вспышки ярости.

На лице блондина вдруг появилась на удивление привлекательная улыбка.

– О, будет знак. Да такой, что никаких сомнений не останется. Чудо, реликвия, что-то ниспосланное Господом для царя земного. – Он встал, собираясь уходить.

– Ты говорил про две темы для размышлений. Быть на стороне правды, когда царства разрушатся, – это первая. А вторая?

– Ах да. Я должен сказать, что ты несколько заблуждаешься насчет твоего знака. Надеюсь, другие знаки распознаешь лучше. То, что ты носишь на шее, может называться «краки» на норвежском языке или «лестницей» на нашем с тобой. Но на латыни… Ты слышал латынь от священников? Так вот, это graduale. От слова «ступенька», понимаешь?

Шеф выжидал с недоумением.

– Есть люди, которые верят в святой Graduale. Франки называют его святым Граалем. Ужасно, как франки коверкают латынь: можешь представить себе язык, на котором aqua – «вода» – произносится eau? Да, святой Грааль – это и есть то, что ты носишь на шее. Некоторые утверждают, что он должен сочетаться со Святым Копьем.

Бруно шагнул к своей одежде и оружию и стал не спеша собирать, по-прежнему под прицелом копий. Он кивнул Шефу на прощание и размеренно зашагал в сторону рынка.

– О чем он говорил? – с подозрением спросил Карли.

Шеф не ответил. Усиливалось ощущение, что он находится под водой, теперь уже на глубине в несколько саженей, но в воде чистой, не замутняющей зрение. Продолжая смотреть на мирные поля Англии, он почувствовал на шее хватку, которая подсказала, что его взор будет направляться сторонней силой. Поверх зеленеющих и свежевспаханных полей и струящегося из печных труб дыма начали разворачиваться другие картины.

* * *

Он снова видел ту же самую местность, но на ней не было построек Хедебю, деревья росли гуще, а пашни встречались реже. Это Англе, каким оно было при англичанах; знание пришло к Шефу само.

В устье реки Шлей входили десять длинных боевых ладей, похожих на корабли Сигурда Рагнарссона, но более примитивной конструкции. Неуклюжие и громоздкие посудины без мачт и парусов, без изящной завершенности и плавности линий. Просто большие весельные лодки. Взгляд Шефа следовал за ними. Вот они, поднимаясь по реке, обнаружили приток и прошли по нему в неглубокое озеро. На мелководье викинги высадились и рассыпались по берегу; возвращались уже ближе к вечеру, с вьюками награбленного скарба, с бочками и кусками металла, с гуртами скота и полоном. Они загрузили ладьи, разожгли во тьме костры и принялись забивать скот и насиловать женщин. Шеф смотрел не шевелясь – в реальности он видел вещи и похуже, причем вблизи, а не только издалека.

Воины этой земли не рассеялись в панике, они вооружались и собирались с силами. У них появился вождь. На речке, по которой добрались до озера, жители загородили проход поваленными деревьями. Затем мстители подобрались к месту пиршества и буйства. Из-за деревьев посыпались стрелы. Враги бросили свои забавы, кинулись за оружием, выстроились для обороны. Несколько женщин сбежали, ускользнув в заросли или укрывшись в черных водах озера. Другие были сражены стрелами, зарезаны разъяренными чужаками.

Местные построились в линию и, подняв щиты, атаковали. Захватчики встретили их, несколько минут противники кромсали желтые деревянные щиты, затем местные отступили. Из-за деревьев снова посыпались стрелы. В темном лесу раздался голос, обещавший отдать всех врагов богу войны, а трупы развесить по деревьям на корм птицам. Пришлые сели на свои ладьи и в лучах рассвета попытались отступить к морю, но встретили завал из бревен. За время долгой утренней сечи Шеф видел – в ускоренном движении, словно сражались две армии муравьев, – как чужаки гибли или разбегались, как уцелевших ловили сетями или зажимали щитами. Под конец десять ладей с разбитыми веслами были вытащены на топкий берег, в них стояли и лежали сто двадцать угрюмых пленников.

Победители очистили местность от тел и оружия, по приказу своего вождя сложили их у захваченных судов. Шеф ожидал увидеть, что у пленных отнимут доспехи и все ценное и поделят между собой. Вместо этого в ладьях стали пробивать дыры. Захваченные копья втыкали в бревна и гнули так, что железные наконечники становились бесполезными. Луки и стрелы ломали, в бронзовых шлемах делали пробоины, мечи размягчали на огне и щипцами скручивали в спираль. Наконец занялись пленными; каждого подводили к котлу, наклоняли и, перерезав глотку, сливали кровь, как из свиньи на Михайлов день. Трупы побросали в ладьи, которые оттолкнули от берега, чтобы тонули на середине озера, а испорченное оружие оставили на болотистом берегу.

И люди ушли из этих мест. Долгие годы все валялось там, где было брошено, и никто туда не приходил, кроме редких озорных ребятишек. Лодки, обглоданные червями тела и оружие медленно тонули в черном иле. Еще медленней высыхало озеро. Теперь на его месте паслись коровы, никакой памяти о случившемся не осталось ни у победивших англов, чьи потомки ныне жили далеко за морем, ни у островитян, которые так ничего и не узнали о судьбе ушедших в бесславный поход.

Зачем же они так поступили, задумался Шеф. Тут вместо реального мира с его реальной историей предстали картины движущиеся, картины фантасмагорические. Над голой равниной вставало солнце. Нет, не солнце, а огненный шар на колеснице. Взмыленные кони в ужасе несли ее прочь. За ними по небу мчались гигантские волки, высунув язык; эти звери были полны решимости догнать коней и проглотить светила. Когда не видно солнца или луны, подсказал кто-то Шефу, это значит, что на них падает тень волков. Однажды волки догонят, и кровавый дождь прольется с неба, прежде чем солнце и луна исчезнут.

На равнине росло огромное дерево, дававшее воздух, тень и жизнь всему миру, раскинувшемуся под его ветвями. Присмотревшись, Шеф заметил, что дерево постоянно извивается от боли. Под землей он разглядел змея, что глодал, брызжа ядом, главный корень. В море плавал еще более устрашающий змей, время от времени всплывая, чтобы одним движением гигантских челюстей утащить корабль вместе с парусом. В глубине, далеко от древесного и морского гадов, Шеф своим новым зрением видел неясные очертания змея поистине чудовищных размеров, прикованного цепью к основанию мира и корчащегося в муках так, что тряслась земля. Он тоже страдает, постоянно борется и однажды вырвется на свободу, чтобы подгонять небесных волков и морского змея.

Таков мир, который знают язычники, подумал Шеф. Неудивительно, что они боятся своих богов, ненавидят их и стараются умилостивить собственной жестокостью. А боги тоже боятся, даже Один, Отец Всего Сущего, страшится предстоящего Рагнарёка, Судного дня, но не знает, как избежать его. Если бы язычники ведали лучший путь, они бы вступили на него. Он вспомнил проповедь Торвина о дороге в Асгард. Подумал также о Белом Христе[54], о страдальческом лице под терновым венцом, которое видел однажды у деревянной статуи в кафедральном соборе города Или. Вспомнил злосчастного короля Эдмунда, умершего от руки Ивара.

Но это еще не все, подсказал ему кто-то. Это только часть. Однажды ты сможешь увидеть мир таким, каким его видят христиане. А пока запомни то, что увидел. Помни о волках в небе и змее в море.

Приятное тепло, согревавшее спину Шефа, исчезло. Когда наконец вернулось обычное зрение, он осознал, что широко раскрытым немигающим глазом по-прежнему смотрит за реку. Зеленые поля никуда не делись, но вечернее солнце скрылось за облаками. Охранники, отойдя в сторону, поглядывали на Шефа и встревоженно переговаривались.

Прямо перед ним стоял, преклонив колено, человек и пытливо вглядывался в лицо. Шеф по белым одеждам и ожерелью из ягод рябины признал жреца Пути и заметил серебряную лодочку, свидетельствующую, что это жрец морского бога Ньёрда.

– Я Хагбарт, – сказал жрец. – Пришел, чтобы сопроводить тебя в Каупанг. Мои собратья с волнением ждут встречи, дабы испытать тебя на нашей земле. Нам очень повезло, что ты приплыл сюда из Англии… – Он помялся. – Не расскажешь ли, что сейчас видел?

– Ничего, кроме мира, каков он есть, – отвечал Шеф.

– Видеть вещи такими, какие они есть, – это редкий дар, – заметил Хагбарт. – И уж совсем редкость – видеть средь бела дня. Возможно, ты истинный пророк, как утверждает Торвин, а не лживый посланник Локи, как считают остальные. Я буду твоим свидетелем. А сейчас мы должны идти.

– В замок Хрорика?

– А оттуда в Каупанг.

Шеф встал с земли и понял, что успел закоченеть. Ковыляя вниз по склону холма, а потом по улицам Хедебю, он размышлял об увиденном. Его ли собственный разум подсказывал принять предложение христианина Бруно? Было ли увиденное предостережением, рассказом об истинной природе мира, в котором он пребывал, – мира морских королей, мира, возникшего за сотни поколений из крови и страха?

В городе гнали вереницу рабов. Шеф смотрел на них, поражаясь, что нашелся покупатель на таких убогих: немощные старики, хромые старухи, все изнурены непосильным трудом, просто мешки с костями, будто старые волы, годные только на убой.

– Стоит ли таких вести на рынок? – спросил он.

– Шведы покупают их для жертвоприношений в Уппсале, – ответил один из стражников. – Зимой и летом берут сотню волов, сотню коней и сотню мужчин и женщин и вешают в большой дубовой роще. Они говорят, что иначе Шведское королевство падет и небо рухнет им на голову. Если трэлл больше не может работать, за него всегда можно получить последнюю цену.

Другой стражник рассмеялся:

– И поэтому наши трэллы стараются изо всех сил. Может, это мы должны приплачивать шведам?

Глава 9

На фоне небывало синего неба кряж сиял пронзительной белизной. Горы крутыми уступами спускались к черной воде у самого подножия, – черной лишь там, где пролив очищала впадающая в море река. В неглубоком заливе до сих пор лежал толстый лед, соединяющий материк с рассыпанными вдоль его берега островами. Легкая пороша покрывала лесистые острова и лед в промежутках между ними. Там, где ветер сдул снег, виднелся ледовый панцирь – прозрачный, полурастаявший, темный от лежащих под ним вод, хотя толщиной он был все еще около фута.

Стоявшие на носу корабля Шеф и Карли испытывали почтительный трепет. В покинутой ими Дании весна была в разгаре, проклюнулись почки, птицы пели и вили гнезда. Здесь же не увидишь свежей зелени, только темную хвою, а яркое солнце освещает лишь хмурые снега. Корабль теперь двигался медленно, на одних веслах, да и теми гребли потихоньку. Хагбарт убрал парус этой ночью, едва почуял землю по обе стороны от корабля и понял, что они входят в глубокий фьорд, ведущий к городу Осло. Потом стал время от времени слышен скрежет льдинок, ударяющих в хрупкие доски обшивки. Взобравшийся на самый планшир матрос, удерживаясь одной рукой, смотрел за борт и подавал команды рулевому, в каком направлении обходить большие льдины, целые островки льда, принесенные течением от берега.

– В эту пору лед уже не очень опасен, – заметил Хагбарт, когда его непривычные к северу пассажиры встревоженно подскочили, заслышав под ногами скрежет. – Но рисковать все равно не будем.

Уменьшению скорости Шеф был несказанно рад, а Карли рад еще больше – и не только из-за страха перед неизвестностью, что ждала их в порту. Ни тот ни другой раньше не плавали на стремительных ладьях викингов. Ощущение полностью отличалось – как теперь понял Шеф – и от церемониального шествия «Норфолка» вдоль немецких берегов, и от тошнотворных колыханий и кренов рыбачьих плоскодонок в Йоркшире. «Орвандиль» Хагбарта, настоящий корабль викингов, извивался на волнах, словно большая гибкая змея. Каждый набегающий вал нависал высоко над бортами, смотрел внутрь беспалубного корпуса, будто решившись разбить его своим низвергающимся потоком. И тогда нос задирался, лез вверх по склону, заглядывал за гребень, будто живое существо, и начинал спуск, в то время как корма еще только поднималась. Шеф, через какое-то время вернувший самообладание, обнаружил, что Карли сидит и с ужасом смотрит на нижние доски обшивки, ниже уровня воды. Они ходили ходуном, то прижимаясь к ребрам корабельного каркаса, то отодвигаясь от них, привязанные только плетеными сухожилиями. Нередко щель была достаточно велика, чтобы человек мог засунуть в нее руку, ногу или даже голову. В такие моменты казалось, что доски держатся на честном слове. Какое-то время Карли и Шеф сидели перед этими досками, подозревая, что стоит им хоть на минуту потерять бдительность, как чары спадут и море ворвется внутрь.

Сама мысль о том, что корабль может обо что-то удариться, была невыносима. Шеф как-то спросил Хагбарта, случается ли викингам перевозить лошадей или скот, и если да, то что они делают, чтобы животные в панике не начали метаться и биться. Хагбарт рассмеялся.

– Сколько раз на моем «Орвандиле» перевозили лошадей, – сказал он, – и даже самым злым жеребцам стоило лишь хорошенько оглядеться по сторонам, чтобы всю дорогу стоять очень-очень смирно.

И Шеф хорошо их понимал.

Все-таки, несмотря на лед, приходилось торопиться и в дневное время идти под полным парусом, со скоростью, лишь ненамного меньшей лошадиного галопа или стремительного бега, на какой способен юноша, когда ему нужно налегке промчаться четверть мили. Но ладья летела по волнам часами. В первый день Шеф прикинул, что за двенадцать часов светлого времени они прошли свыше ста пятидесяти миль, хотя постоянно лавировали против ветра. За два дня и две ночи они преодолели, наверное, четыреста миль – четыре сотни миль, отделяющие весенние ручейки на равнинах Дании от вечного холода в горах Норвегии.

На протяжении всего пути Хагбарт объяснял спешку грозящими то с одной, то с другой стороны опасностями. Конвой короля Хрорика сопровождал их ночью вдоль берегов Южной Ютландии и в проливе Бельт, отделяющем материковую Данию от священного Фюна – острова самого Одина.

– Здесь не очень опасно, – сказал Хагбарт. – У Хрорика договор с Гамли, королем Фюна.

Но им пришлось резко отвернуть в море, когда с рассветом корабли Хрорика ушли назад. Король Арнодд из Ольборга, пояснил Хагбарт. Он не заклятый враг, но, как и все, заботится о себе. И в эти заботы входит ограбление судов. Грабят всех мореплавателей, кто не имеет его разрешения, не родственник ни ему, ни его ярлам или просто слишком слаб и беззащитен. Однако сейчас он напуган – под угрозой его репутация.

– Кто угрожает ему? – спросил Шеф, а сам уже размышлял, спасет ли его приобретенная за несколько недель на виляющем «Орвандиле» устойчивость к морской болезни.

Хагбарт дождался, когда у Карли закончится приступ тошноты, осторожно сплюнул и ткнул большим пальцем вправо, на далекие очертания Фюна и лежащего за ним Сьелланда.

– Настоящие подонки, – коротко сказал он. – Твои друзья Рагнарссоны. Там их цитадель, Бретраборг, и даже сам византийский император предпочел бы не встречаться с ними в открытом море. Не беспокойся, – добавил он, – насколько я знаю, Змеиный Глаз со всем флотом ушел искать тебя на юге и до сих пор не вернулся. А если вернулся, то сейчас появится вон из-за того мыса. Или они могли выстроиться там, впереди, в цепь от берега до берега.

Даже после того, как они благополучно миновали все опасности пролива Скагеррак и пошли под боковым ветром в десяти милях от протяженного побережья Южной Швеции, рассказы Хагбарта свелись к длинному перечню биографий ловцов удачи: король восточных гётов Тейт, король западных гётов Вифиль, вольные пираты с островов Вёдер, флотилия отчаянных ребят из Смоланда, по слухам пытающих счастья где-то в норвежской стороне, король Крестьянских Усадеб Хьялти и постоянная угроза – по крайней мере, так утверждал Хагбарт, хотя Шеф подозревал, что тот нарочно запугивает, – угроза, что безжалостные короли западных фьордов не пойдут, как обычно, грабить Ирландию и острова Северной Атлантики, а решат потрясти шведов, которых они ненавидят.

– А что, – спросил однажды Карли, побледневший от морской болезни и переживаний, – в вашей стране любой может объявить себя королем?

– Ну, не совсем уж любой, – абсолютно серьезно отвечал ему Хагбарт. – Хорошо, если он объявит себя богорожденным и многие это подтвердят. Скажем, для начала мы, жрецы Пути. Есть, правда, такие, кто слишком горд, чтобы врать о своем происхождении, например ярлы Хлатира; если они от кого-то и происходят, то, наверно, от троллей. Но, как правило, коли ты можешь собрать флот, хотя бы кораблей шестьдесят, и захватить клочок земли, хотя бы в несколько квадратных миль, вроде Бретраборга, – Рагнарссоны отобрали его у старого короля Кольфинна со Сьелланда и отказались вернуть, – тогда пожалуйста, объявляй себя королем. Морским конунгом – так это здесь называется.

– И как же здесь становятся королями? Конунгами Крестьянской Усадьбы, Малых Земель, Средней Кучи или Дальнего Хлева? – спросил Шеф, которого нескончаемые опасности привели в желчное настроение.

– Надо, чтобы тебя признал тинг, – сухо ответил Хагбарт. – Самый простой способ – выйти на площадь и сказать, что ты король и будешь собирать со всех налоги. Если уйдешь оттуда живым, то ты почти наверняка король. Богорожденный или нет – дело десятое.

Напряжение спало только на рассвете того дня, когда Хагбарт, внимательно обозрев горизонт в первых лучах солнца, объявил, что они вошли в воды королей Норвегии – Олафа и Хальвдана.

– Королей Норвегии? – переспросил Шеф.

– Короли Западного и Восточного Фолда, – ответил Хагбарт. – Каждый сам по себе, но правят вместе. И не смотри так. Как насчет тебя с Альфредом? Вы ведь даже не братья. Сводные братья, если уж на то пошло.

Дальнейший спор не состоялся из-за появления со всех сторон многочисленных судов, каждое раза в полтора больше «Орвандиля», с развевающимися длинными вымпелами. Шеф уже достаточно поднаторел в морском деле, чтобы признать корабли, предназначенные только для береговой охраны, не приспособленные для дальнего плавания и штормовой погоды из-за составного киля, но перевозящие в коротком рейсе сотню воинов – благодаря отсутствию запаса продуктов и воды. Поскольку ледовые поля сужали проход, корабли сближались и под конец выстроились в колонну, каждый шел в кильватерной струе предыдущего, весла размеренно погружались в темную воду.

* * *

Впереди Шеф увидел то, что можно было бы назвать крупным поместьем: множество бревенчатых хижин и от каждой поднимается столб дыма. В центре возвышалось большое здание, конек и фронтоны которого были украшены рогами. Вдали, вне поселка, у подножия гор, своим зорким глазом Шеф разглядел несколько больших, наполовину скрытых елями строений, некоторые весьма странной формы. Там, где поселок спускался к воде, у пристаней лежали десятки лодок самых разных размеров. А у самой большой и длинной пристани стояли люди, по-видимому встречающая делегация. Или отряд тюремщиков. Шеф с тоской взглянул на островки, густо усыпавшие левую часть залива. До кромки льда не оставалось и пятидесяти ярдов. Дальше несколько сот ярдов до земли, и дымы над каждым островком говорят, что он обитаем.

И каждый находится под властью соправителей, к какому бы Фолду ни принадлежал. Спасения там не найти. Это еще если сердце не остановится в холодной воде. Если не превратишься в ледяную глыбу, когда вылезешь.

Шеф с запозданием сообразил, что вряд ли похож на царственную особу. В этот рейс он отправился в своих неизменных штанах, рубашке и сапогах, которые не снимал уже две недели, с тех пор как выбрался на берег в Дитмаршене: заношенных, пропитавшихся солью и кровью – его кровью и убитого им на отмели викинга. К этой грязи добавились смола, пот и пролитая похлебка. Одежда ненамного хуже той, что Шеф носил на норфолкских болотах в детстве, но викинги, как он заметил, были чистоплотнее англичан – по крайней мере, чистоплотнее английских керлов.

За едой рядом с ним сидел только Карли. Когда они заплыли далеко на север и ветер сделался пронизывающим, Хагбарт выдал пассажирам толстые одеяла, в которые можно было кутаться.

На пристани Шеф различал, в противовес собственному убожеству, алые плащи, начищенное оружие, солнечные зайчики от полированных щитов, а у края воды – сияющую белизну одежд жрецов Пути, соперничающую с белизной окрестных снегов. Шеф безуспешно пригладил волосы, выудил вошь и повернулся за советом к Хагбарту. Но тут же обернулся назад, не веря глазам и не смея радоваться.

На берегу одна фигура возвышалась даже над самыми высокими из встречающих. Да это не кто иной, как Бранд! Пробежавшись взглядом вдоль пристани, Шеф заметил группку людей, которые были настолько же ниже остальных, насколько Бранд выше. И один из них был отмечен алым сполохом – это шелковая мантия бывшего раба Квикки, приберегаемая для особых случаев. Теперь, зная, что искать, Шеф отмечал своих людей одного за другим. Впереди Бранд, за ним Гудмунд Жадный, позади них сгрудились Квикка, командир алебардщиков Озмод и их люди. Шеф снова взглянул на белые ризы и мантии жрецов Пути, стоявших на самом краю пристани. Да, Торвин среди них, и Скальдфинн тоже, и Хунд – хотя и затерявшиеся в толпе жрецов, из которых один ростом чуть ли не равен Бранду. И виднелась еще кучка людей, обособленная как от жрецов, так и от Бранда со товарищи. Прилетевший с гор ветер всколыхнул знамена, и Шеф на мгновение увидел Молот Пути, белый на черном, а над группой, которую он не мог определить, реял голубой вымпел со странным изображением. Шеф недоуменно взглянул на Хагбарта.

– Это Хватающий Зверь, – сказал Хагбарт, понизив голос, так как до пирса оставалось всего пятьдесят ярдов.

– Короля Хальвдана? Или короля Олафа?

– Ни того ни другого, – мрачно отвечал Хагбарт. – Королевы Рагнхильды.

Гребцы взметнули весла и разом побросали их на дно корабля. С носа и кормы отдали швартовы, которые закрепили на палах – врытых в землю бревнах. «Орвандиль» мягко коснулся пристани. С борта спустили сходни.

Шеф колебался, помня о том, как выглядит. У наблюдающего за ним незнакомого высокого жреца на лице отразились презрение и недоверие. Шеф вспомнил, когда в последний раз лицом к лицу встречался с противником на сходнях: в поединке с Иваром, великим полководцем Севера. Этой победы у Шефа не отнять. Скинув одеяло и подхватив Гунгнир из услужливых рук Карли, он вступил на сходни и двинулся вниз, рассчитывая, что жрец вынужден будет уступить дорогу.

Но при его приближении рука толщиной с мачту легонько отодвинула жреца в сторону, и навстречу Шефу подался Бранд, протягивающий необъятный меховой плащ из шкуры белого медведя и золотую цепь. Он тут же накинул плащ на друга, застегнул аграф. Затем припал на колено, отчего не сделался, впрочем, много ниже Шефа.

– Славься, король Восточной и Средней Англии! – провозгласил он.

По этому сигналу стоявшие позади Квикка с помощниками и команды «Моржа» и «Чайки» разразились приветственными выкриками и громким стуком оружия.

Бранд, который в жизни не преклонял колен, подмигнул и незаметно кивнул в сторону встречающих жрецов. Шеф уловил намек и обернулся к Хагбарту, спустившемуся следом по сходням.

– Теперь можете представить своих, – величественно произнес он.

– Ну, это… а! Король Шеф, разреши представить тебе Вальгрима Мудрого, главу святилища Пути и жреца бога Одина. Вальгрим, это…

Вальгрим не слушал. Хмуро глянув на Бранда, он протянул руку, ухватился за копье Шефа и повернул так, чтобы прочесть руны. Через мгновение он отпустил копье и молча ушел.

– Ему это не понравилось, – пробурчал Бранд. – Что там написано?

– Гунгнир. Но копье не мое. Я взял его у Сигурда Рагнарссона.

Большинство жрецов Пути последовали за своим главой, остались только Торвин и Хунд. На смену жрецам подошла другая группа, под голубым с серебром знаменем. Шеф уставился на рисунок: странная картинка, рычащий зверь как будто душит себя одной лапой и когтит эту лапу другой. Шеф опустил взгляд, и оказалось, что он стоит лицом к лицу с самой удивительной женщиной на свете.

Если бы кто-то описал ее, Шеф не счел бы ее красивой. С детских лет представление о красоте связывалось у него с Годивой: высокая, тонкая, с темными волосами, серыми глазами и идеальными пропорциями, которые она унаследовала от своей ирландской матери-рабыни. А эта женщина была тигрицей против грациозной пантеры: ростом с Шефа, с широкими скулами и широко посаженными огромными зелеными глазами. Ее груди распирали темно-зеленое платье, и крепкие бедра рельефно выделялись при ходьбе. Две длинные косы, придавленные низко надвинутым на лоб массивным золотым обручем, обрамляли лицо и спадали на плечи. Но она не молода, с запозданием заметил Шеф, раза в два старше, чем он и Годива. Рядом с ней шел мальчик лет десяти.

Смутившись и не желая встречаться с ней взглядом, Шеф опустился перед мальчиком на колено:

– А ты кто?

– Я Харальд, сын короля Хальвдана и королевы Рагнхильды. Что случилось с твоим глазом?

– В него ткнули раскаленной иглой.

– Больно было?

– Прежде чем все кончилось, я лишился чувств.

Мальчик посмотрел презрительно:

– Это не было drengiligr[55]. Воины не лишаются чувств. Ты убил того, кто это сделал?

– Я убил того, кто был в этом виноват. Тот же, кто это сделал, стоит здесь, как и тот, кто держал меня. Это друзья.

Мальчик пришел в замешательство:

– Как они могут быть твоими друзьями, если ослепили тебя?

– Иногда от друзей принимаешь то, чего не потерпел бы от врагов.

Шеф запоздало понял, что бедро матери мальчика находится в каких-то дюймах от его пустой глазницы. Он поднялся, ощутив при этом жар женского тела. Здесь, на пристани, в окружении десятков людей, он понял, что его мужское естество напрягается с силой, которую не могли разбудить все старания девушки в Дитмаршене. В следующий миг он ощутил желание опрокинуть Рагнхильду на деревянный настил – если только сумеет ее побороть, в чем он сомневался.

Королева испытующе смотрела на него, должно быть угадывая его ощущения.

– Итак, вы придете, когда я позову, – молвила она и удалилась.

– А кто бы не пришел? – пробубнил Бранд у Шефа над ухом.

Не слушая его воркотни, Шеф глядел вслед зеленому платью, резко выделяющемуся на белом снегу. Тут до его ушей донесся перезвон, который он узнавал сразу: динь-динь молота кузнеца и бом-бом кувалды подмастерья в работающей кузне. И другие звуки, неразгаданные.

– У нас много чего найдется показать тебе, – сказал Торвин, пробившись наконец к своему бывшему подопечному.

– Точно, – сказал Бранд. – Но сначала в баню. Я вижу в его волосах вшей, и мне противно, даже если королеве Рагнхильде они нравятся.

* * *

– Он сошел на берег, одноглазый и с копьем в руке, на котором написано «Гунгнир»! – рявкнул Вальгрим. – Что еще он мог бы сделать, чтобы выдать себя за Одина? Ехать на восьминогом коне? Он богохульник!

– У многих людей один глаз, – отвечал Торвин. – А что до рунической надписи «Гунгнир», так не он ее вырезал. Единственная причина, почему у Шефа это копье, – оно брошено в него Сигурдом Змеиный Глаз. Если кто и богохульник, так это Сигурд.

– Ты нам рассказывал, две зимы назад: когда он возник перед тобой из ниоткуда, он заявил, что пришел с Севера.

– Да, но он лишь имел в виду, что пришел с севера своей страны.

– И все же ты представил дело так, словно этот случай доказывает: он тот, кого мы ждем. Будто бы он – тот, кто придет с севера, чтобы ниспровергнуть христиан и вернуть мир на путь истинный. Если нынешнее подражание Одину – случайность, тогда и то, что он тебе сказал, – тоже случайность. Но если сказанное им было знаком богов, тогда и сейчас нам был знак. Он ведет себя как Один. Но я, жрец Одина в этом святилище, утверждаю, что к такому, как он, не может благоволить Один. Разве он не отказался от жертвоприношения Одину, когда армия христиан была в его власти?

Торвин молчал, не зная, что противопоставить логике Вальгрима.

– Я могу утверждать, что он из тех, у кого бывают видения, – вмешался Хагбарт. – И не только во сне.

Присутствующие жрецы, все двадцать, взглянули на него с интересом. На этот раз они не сидели кругом и не устраивали ритуальное ограждение из гроздьев рябины вокруг копья и очага: пока их разговоры велись просто так, не под оком их богов. Однако говорить о признаках святости не запрещалось.

– Откуда ты знаешь? – фыркнул Вальгрим.

– Я видел его в Хедебю. Он сидел на холме рядом с городом, на могильном холме, где похоронен старый король. Мне сказали, что он сам пришел туда.

– Ничего не значит, – сказал Вальгрим.

Он насмешливо процитировал строки одной известной саги:

Сидит ублюдок на кургане,

Пока князья добычу делят.

– Ублюдок он или нет, – продолжал Хагбарт, – но я свидетельствую, что его глаз был широко открыт, он ничего не замечал и не откликался. Когда приступ кончился, я спросил, что он видел, а он ответил, что видел мир таким, каков он есть.

– Как он выглядел, когда у него было видение? – спросил жрец со знаком бога охоты Улля на шее.

– Как он. – Хагбарт показал на самого уважаемого жреца, Виглейка Провидца, который безмолвно сидел у стола.

Виглейк медленно зашевелился.

– Мы должны помнить еще об одном, – сказал он. – О свидетельстве Фармана, жреца Фрейра, нашего брата, пребывающего в Англии. Фрейр говорит – а он человек очень проницательный, – что две зимы назад побывал в лагере Рагнарссонов в поисках нового знания, пытаясь понять, может ли среди отродья Локи оказаться тот, кого мы ждем. Он видел ученика Торвина, которого ныне зовут королем Шефом, – в отличие от большинства норманнов, Виглейк способен был произнести начальное «ш» в имени Шефа, – но ничего не знал о нем, считая его просто беглым английским трэллом. Однако на следующий день после великой битвы с королем Ятмундом его тоже посетило видение, при дневном свете. Видение кузницы богов. Там он увидел ученика Торвина в обличье и роли Вёлунда, хромого кузнеца. И Один говорил с Шефом. Впрочем, Фарман сказал мне, что Один не взял того под свою защиту. Поэтому Вальгрим, как жрец Одина, может быть прав, что боится этого человека. Могут существовать другие замыслы, не только замыслы Одина.

Грудь Вальгрима распирало бешенство, чему причиной были дерзость в адрес Одина и одно только предположение, что жрец этого бога способен кого-то бояться. Но он не осмеливался возражать Виглейку. Среди жрецов, которые собрались в святилище со всей Норвегии и из других Скандинавских стран, было больше таких, кто слышал о Виглейке Провидце и ничего не знал о Вальгриме Мудром – мудром в смысле искушенности в делах королей и в ремесле правления. Одна из этих премудростей требовала хранить молчание, пока не настанет время.

– Возможно, мы получим указания, – примирительно произнес он.

– От кого? – спросил жрец из Ранрике, что далеко на севере.

– От нашего священного круга, когда придет время собрать его.

– А еще, – сказал Виглейк, – если повезет, то и от короля Олафа. Он самый мудрый из земных королей, хотя и не самый удачливый. Я предлагаю пригласить его, пусть сидит рядом с кругом. Он не тот, кого мы ждем, хотя когда-то мы думали, что он может быть им. И все-таки, если кто и сумеет распознать подлинного короля, так это Олаф.

– Я-то думал, что Олаф Альв Гейрстадира уже умер, – шепнул жрец из Ранрике своему земляку.

* * *

Вымытый с головы до ног в огромном ушате горячей воды, с волосами, коротко остриженными и многократно промытыми щелоком, Шеф осторожно прошел по насту за ограду. Его одежда была выброшена, ее сменили сорочка из конопли, плотные подштанники из шерсти, толстая шерстяная рубаха и штаны. Плащ из шкуры белого медведя отобрал Бранд, пригрозив, что, найдя в нем вошь, тут же отправит Шефа за другим медведем, но взамен дал плащ из парусины. На руках Шефа снова сияли его золотые браслеты, хотя он отказался водрузить на стриженую голову королевский венец. По снегу он шлепал позаимствованными у Гудмунда толстыми зимними сапогами с тряпичными портянками. Несмотря на мороз и снег, Шеф впервые за много дней согрелся.

Крошка Удд, железных дел мастер, семенил рядом с Шефом. Когда после короткого совещания с Брандом Шеф приветствовал Квикку и остальных своих верных товарищей, передал им с рук на руки недоверчиво хмурящегося Карли, наказав относиться к нему как к новому, но полезному члену команды, он заметил, что в сторонке стоит Удд и, как всегда, держит язык за зубами. Удда замечали только тогда, когда он имел что-нибудь сообщить или показать. Обычно это было как-то связано с металлом. Вспомнив услышанный на пристани шум кузни, Шеф похлопал Удда по плечу, напоследок велел Карли хорошо себя вести и вышел на улицу вслед за Уддом. Квикка и другие бывшие английские рабы, занесенные судьбой в эту неизведанную северную страну, тут же захлопнули дверь, заткнули все щели и, сгрудившись вокруг очага, вернулись к своему обычному занятию – впитывать как можно больше живительного тепла.

Удд направился не к тому месту, откуда неслись привычные звуки кузницы, а к маленькой лачуге, стоящей на отшибе. Позади них на дороге вдруг возникла фигура, несущаяся со скоростью, человеку недоступной. Шеф отскочил и схватился за меч и успел лишь увидеть, как фигура стремительно пронеслась вниз по склону.

– Что это было?! – опешил он. – На коньках? С холма по снегу?

– Они называют это лыжами, – ответил Удд. – Или снегоступами. Деревянные дощечки, привязываются к ногам. Тут все на таких катаются. Странный народ. Но посмотри сюда.

Он распахнул дверь и провел Шефа в пустой сарай.

Шеф первое время ничего не мог разобрать в темноте. Потом Удд распахнул ставни, и показалось лежащее посередине огромное каменное колесо. Когда взгляд привык к полумраку, Шеф понял, что это два колеса, одно на другом. Какая-то машина.

– Для чего это? – спросил он.

Удд приподнял люк, показал на канаву под сараем:

– Когда снег тает, здесь течет ручей. Видишь там колесо с лопатками? Вода течет, вращает колесо. От него крутятся жернова наверху. В них вырезаны канальцы. Сыплешь зерно, оно мелется.

Шеф кивнул, вспомнив, как старуха монотонно толкла зерно в дитмаршенской хижине, – нескончаемая работа, которую воины ненавидят.

– Работает гораздо быстрее, чем женщины со своими ступками и пестиками, – добавил Удд. – Про них теперь и забыли. Говорят, эта штука мелет столько же зерна, сколько сорок женщин. Народ из города приходит и платит жрецам за помол.

Шеф снова кивнул, соображая, как бы монахи святого Иоанна или святого Петра обрадовались такой прибавке к своим доходам. Он оценил возможности этой машины. Но не мог понять, в чем интерес Удда, – ведь известно, что тот не интересуется ничем, кроме металлов. Ладно, лучше его не торопить.

Удд в молчании повел своего короля вниз по склону к следующему сараю.

– Это вроде как вторая ступенька, – сказал он, глянув на амулет-лесенку Шефа. – И мы на нее поднялись. Понимаешь, местным жрецам еще с прошлого года хотелось узнать побольше о наших катапультах. Квикка с ребятами сделали им парочку, просто чтобы показать, как устроены. Но местные уже знали об этих колесиках, шестеренках. И жрецу, который работал на мельнице, пришло в голову сделать большое зубчатое колесо не для катапульты, а для другой мельницы.

Они подошли ко второму строению. У стены располагалось еще одно деревянное колесо с лопатками, в точности такое же, как и первое, но установленное в забитом снегом овражке вертикально, а не горизонтально. Очевидно, вода будет вращать его даже лучше, с большей силой. Но какой смысл в том, чтобы вал крутил два вертикальных жернова? Зерно сразу же просыплется и не перемелется. Ведь оно измельчается благодаря весу жернова.

Молчаливый Удд провел Шефа внутрь и показал на шестерни. На конце вала водяного колеса была вертикально прикреплена огромная железная шестерня. Ее зубцы сцеплялись с соответствующими зубцами горизонтальной шестерни, насаженной на крепкую дубовую ось. Под ней, на той же оси, виднелись два знакомых каменных жернова. Расположенная над ними воронка подсказывала, куда засыпать зерно из мешков.

– Да, неплохая работа. Но должен сказать, с этим можно сделать еще кое-что, до чего они не додумались. Смотри, государь. – Удд понизил голос, хотя их никто не мог услышать, за фарлонг не было никого. – В чем у нас загвоздка с железом? Как его добыть, правильно?

– Выковать, – сказал Шеф.

– Сколько дней уйдет у кузнеца, чтобы получить пятьдесят фунтов железа из руды, которой у него, скажем, в пять раз больше?

Шеф присвистнул, вспоминая, как выбивал шлак из железа для своего первого меча.

– Десять, – предположил он. – Смотря по силе кузнеца.

– Поэтому кузнецы и должны быть сильными, – согласился Удд, оглядывая свое тщедушное тельце. – Мне бы нипочем не сделаться кузнецом. Вот я и подумал: если мельница работает за сорок рабынь, так не сможет ли она работать, скажем, за двадцать кузнецов?

Шеф уже ощущал в мозгах знакомый зуд. Здесь потрудилось много умов, как это было при создании катапульты и взводимого воротом арбалета. Несколько жрецов Пути додумались до водяных мельниц. Несколько головастых римлян оставили после себя шестерни. Шеф и его помощники заново построили катапульту. Услышав об этих вещах по отдельности, какой-то жрец Пути додумался, как все соединить и использовать силу потока для других дел. Теперь Удд приспосабливал эту выдумку для своих собственных нужд. Словно люди тоже были шестеренками, соприкасающимися друг с другом, один разум приводил в движение другой.

– Как можно каменным колесом молоть железо? – недоверчиво спросил Шеф.

– Верно, государь, но мне пришло в голову вот что. – Удд заговорил еще тише. – Всем известно, что колесо вращает другое колесо. Но я подумал: а что, если нет? Если оно будет вращать штуку другой формы? И гораздо крупнее, чем сама? Смотри, вот ось. Она поворачивает такую штуку. Штука поворачивается и в то же время поднимает вес, такой же тяжелый, как жернов. Только не жернов, а молот. Но когда дойдет до этого места – он перестает подниматься. Вместо этого молот падает. Громадный молот, какой не поднять и шестерым кузнецам, будь они даже сильны, как Бранд! Сколько понадобится времени, чтобы выковать пятьдесят фунтов железа? А как насчет пятисот фунтов?

Бледное лицо субтильного человечка светилось от возбуждения, от изобретательского вдохновения. Шеф разделял его чувства, у него у самого руки чесались от желания попробовать.

– Послушай, Удд, – сказал он, стараясь не увлекаться, – я не понял, что это за штука должна подниматься и падать?

Удд энергично закивал:

– Вот над этим-то я и ломаю голову каждую ночь. Кажется, нам нужно что-нибудь в этом роде…

На дощатом полу хижины, покрытом тонким слоем снега, наметенного из проема с перекошенной дверью, Удд начал рисовать поперечный разрез нового механизма. Через несколько секунд Шеф тоже схватил щепку и принялся чертить.

– Если поворачивается так, – приговаривал он, – то нужно сделать желобок на рукояти молота, чтобы не соскочил. Но почему это обязательно должно иметь форму молота?

Часом позже кузнец-жрец Торвин, возвращаясь с тайного совещания, увидел высокого короля и коротышку-вольноотпущенника, идущих заснеженной тропой и неистово размахивающих руками, рисуя в воздухе воображаемые машины. Одно мгновение он разделял сомнения Вальгрима. Фарман и Виглейк могли видеть в своих видениях единого короля. Но ни в одном видении и ни в одном пророчестве, он был в этом убежден, никогда не упоминался тщедушный, родившийся трэллом в чужой стране помощник.

Глава 10

В год от Рождества Господа нашего 867-й люди в Скандинавских странах жили примерно одинаковые, но вот земля в этих странах была очень разная. Несмотря на столетия распрей, соперничества и войн, датчане, шведы и норвежцы гораздо больше походили друг на друга, чем на кого-либо еще. Однако плодородные пастбища датских островов и полуострова Ютландия разительно отличались от длинной береговой линии шведов на закрытой, не знающей приливов Балтике и от иссеченной фьордами Норвегии с ее огромным, почти непроходимым горным хребтом Кьелен, что значит Киль.

Уже тогда норвежцы шутили, что только у датчан высшей точкой страны может быть холм, не достигающий и двух тысяч футов, который называется при этом Himinbjörg – Небесная гора. А датчане говорили: если собрать вместе десять норвежцев, из них одиннадцать объявят себя королями и поведут друг на друга пятнадцать армий. Шутки были основаны на правде, географической и исторической. В Норвегии расстояния не были непреодолимы, вдоль побережья с его тысячей островов пролегли дороги, а в долгие зимы лыжники могли бегать по снегу быстрее лошади, скачущей галопом. И все же бывало легче два дня идти в обход по морю, чем лезть через отвесные скалы высотой до десяти тысяч футов. В Норвегии все-таки было проще размежеваться, чем объединиться. Тем более что в каждом из тысяч фьордов имелась корабельная верфь и нетрудно было набрать в свой флот младших сыновей, которые ссорились из-за каждого акра отцовских наделов.

В этой стране маленьких королевств и недолгих союзов сорок лет назад жил-был король по имени Гутрот. Он царствовал в Западном Фолде, в краю, расположенном к западу от огромного фьорда, который ведет к городу Осло и отделяет основную часть норвежских земель от Швеции. Правил он не лучше, а то и хуже, чем его соседи и соперники – короли в Восточном Фолде, в Ранрике, Раумрике, Хедмарке, Хеделанде, Тотене, Акерсхусе и так далее. Подданные, числом в несколько десятков тысяч, что составило бы население доброго английского графства, прозвали своего монарха Охотником, из-за его любимого занятия – охоты на женщин, увлечения трудного и опасного даже для короля в стране, где любой захудалый мужичонка мог похвастаться собственным копьем, топором и участием в полудюжине морских походов.

Но Гутрот не унимался. И вот наконец его первая жена Турит, дочь короля ругаланнского, умерла, измучившись из-за измен мужа и связанных с ними убытков и прочих неприятностей. Гутрот сразу же вознамерился жениться второй раз. Он облюбовал дочь короля в маленьком соседнем королевстве Агдир, состоявшем из единственного городка и кучки деревень. Это была Аза, дочь Хунтьофа Сильного, девушка красоты несравненной. Гутрот надеялся, что ее красота сможет вернуть его в дни давно утраченной юности. Но Хунтьоф Сильный отказал Гутроту, добавив, что его дочь обойдется без того, чтобы обнюхивать постели других женщин в поисках своего мужа. Уязвленный отказом и оскорблением, Гутрот совершил единственный за свою жизнь подвиг, достойный упоминания среди повседневных развлечений короля воинственного народа: он собрал верных людей и на лыжах совершил набег на соседний Агдир темной зимней ночью после праздника Юле, когда противник все еще спал под воздействием праздничного эля. Он убил Хунтьофа Сильного в честной схватке в дверях спальни, хотя нельзя отрицать, что Гутрот был полностью подготовлен, а Хунтьоф полупьян и совершенно не одет. Затем схватил Азу, привязал к саням и увез к себе в Западный Фолд. Там жрецы справили свадебный обряд, и Аза волей-неволей попала в спальню.

Ее красота оправдала надежды Гутрота, и спустя девять месяцев родился их сын Хальвдан, позже прозванный Черным за цвет волос и за приступы гнева. Гутрот постепенно собрался с духом и перестал на ночь привязывать руки Азы к кровати, зная, что женщина с ребенком, которого нужно пестовать, более чувствительна и меньше мечтает о мести. Но все-таки следил, чтобы нож, которым она пользовалась, способен был разве что резать мягкий сыр и счищать кожуру с яблока.

Однако он забыл, что женщина может распоряжаться мужчинами так же легко, как сама собою. Как-то темным вечером в Юле, праздник солнцеворота, ровно через год после смерти отца Азы, Гутрот осушил огромный рог зубра, который держал на своем столе без подставки, чтобы пить пиво в один присест, и вскоре вывалился шатаясь за дверь, чтобы помочиться на снег. И пока его рука шарила в штанах, из-за угла королевского дома выскочил парень и, проткнув живот короля копьем с широким лезвием, тут же скрылся на лыжах. Гутрот успел повторить прощальный совет убийцы: «Кто убивает пьяных, должен всегда оставаться трезвым». И умер, все еще пытаясь опорожнить мочевой пузырь.

У Гутрота от его первой жены Турит остался законный наследник, восемнадцатилетний крепыш по имени Олаф. Люди думали, что он захочет умилостивить дух своего отца, похоронив вместе с ним королеву Азу, и расчистит себе место, бросив единокровного брата Хальвдана в лесу на съедение волкам. Но он этого не сделал. А на все недоуменные вопросы – которые, между прочим, свидетельствовали, что его не боятся так, как должны бояться короля, раз осмеливаются спрашивать, – отвечал, что ему приснился вещий сон. Олаф видел огромное дерево, растущее из чрева его мачехи, – дерево с кроваво-красными корнями, белым стволом и зелеными листьями, осенявшими всю Норвегию и даже весь мир. Поэтому он понял, что сына Азы ждет великое предназначение и не следует гневить богов и навлекать на себя несчастье, пытаясь воспрепятствовать судьбе.

И Олаф пощадил мачеху и взял под защиту единокровного брата, но с этого времени сам почти ни в чем успеха не имел, а люди говорили, что он отвернулся от собственной удачи. В последующие годы его затмил своими победами Хальвдан, сын Азы, который отхватил себе королевство около фьорда в Восточном Фолде. А единственный сын Олафа, Рогнвальд, которого прозвали Великодушным за его отвагу и покровительство поэтам, умер, когда полученная в случайной стычке пустяковая царапина воспалилась и оказалась не по силам даже врачевателям Пути.

Хальвдан же, наоборот, не только отвоевал новое королевство в Восточном Фолде, которым честно поделился со своим прежним опекуном, а также королевство своего деда – Агдир, но и нашел себе жену, которую даже высокомерная королева Аза не могла презирать, как презирала всех остальных женщин. Это была Рагнхильда, дочь короля Сигурда Рингерикского Оленя. Как и Аза, она тоже лишилась отца, но не из-за Хальвдана. В горах они наткнулись на засаду горного вождя, дикаря и берсерка по имени Хаки. Несмотря на все свое берсеркство, Хаки убил Сигурда не раньше, чем получил три раны и потерял левую руку, из-за чего и вынужден был проваляться всю зиму, не в состоянии попользоваться захваченной девственницей. Как раз в то время, когда Хаки пора было бы уже достаточно оправиться для этого дела, Хальвдан нанес первый удар в духе своего отца. Он взял с собой в горы пятьдесят отборных молодцов и ночью поджег дом Хаки. Рагнхильда выскочила навстречу своим спасителям, они ее подхватили и помчались по заснеженному озеру. Когда погоня добралась до озера и обнаружила, что саней с упряжкой северных оленей и след простыл, Хаки понял, что нипочем их не догонит и никогда не сможет пережить позора, потеряв и руку, и девицу. Он бросился на меч, чтобы в Валгалле воскреснуть целым и невредимым. Так Хальвдан получил самую обворожительную невесту Севера и единственную, что могла бы нравом сравняться с будущей свекровью, и сделал это в самый последний момент, когда она еще была, несмотря на свое двусмысленное положение, девственницей, – по крайней мере, в это он всегда свято верил. Вскоре она тоже родила сына, Харальда, которого в противоположность отцу прозвали Светловолосым.

Таков был ряд правителей Западного Фолда в те времена, когда жрецы Пути осели здесь и сделали торговый город Каупанг своей штаб-квартирой: сначала король Гутрот, потом король Олаф, потом король Олаф и король Хальвдан вместе, причем Харальд Светловолосый был единственным наследником их обоих. И столь же значительными, как любой из этих мужчин, были королева Аза, мать Хальвдана, и королева Рагнхильда, мать Харальда.

* * *

В Хедебю, сидя на скамье перед открытым окном, дьякон Эркенберт старательно записал имена обоих – короля Хальвдана (Черного) и короля Олафа (Альва Гейрстадира, что бы это ни означало) – и добавил названия их королевств: Восточный Фолд и Западный Фолд, оба – части того целого, которое называют Northr Vegr – Норвегия. Он не думал, что один из них и есть тот человек, которого нужно найти. Наверняка это не Олаф-Эльф. В заметках Эркенберта значилось, что сей муж в возрасте за пятьдесят, известен невезучестью, хотя ему и посчастливилось сохранить королевство. Он также не встречался ни в одном из составленных Эркенбертом списков – основанных, впрочем, лишь на ненадежной и неполной человеческой памяти, – списков тех, кто принимал и не принимал участия в великом набеге на Гамбург, когда пропало Святое Копье Лонгина.

Другой кандидат выглядит чуть получше. Его многие боятся и уважают, что-то вроде великого завоевателя в масштабе мелких северных стран. Говорят, он – главное в Норвегии препятствие для пытающихся расширить свои владения Рагнарссонов. Его корабли охотно вступают в бой и удерживают нарушителей границ на почтительном расстоянии. И все же Эркенберт не считал, что Хальвдан подходит по всем статьям. Когда Бруно поручил дьякону собрать доступную информацию о вождях, ярлах и конунгах Скандинавии, чтобы решить, к кому могло попасть Святое Копье, он велел учитывать три вещи. Во-первых, успех. Во-вторых, связь с разграблением Гамбурга. В-третьих, неожиданную перемену: внезапный успех после долгой поры неудач может свидетельствовать о могучем влиянии святой реликвии. К Хальвдану это не относилось. Казалось, на свой путь к власти он стал твердой ногой, едва народился на свет или, по крайней мере, в ранней юности.

Против воли – потому что он не хотел ехать с заданием на Север, а предпочел бы остаться в Кёльне, или в Трире, или даже в Гамбурге, или в Бремене, раскрывая новые загадки нависшего над королями рока, – Эркенберт увлекся интеллектуальными трудностями проблемы, которую поставил перед ним графский сын Бруно.

– Кто-то должен знать ответ, – сказал Бруно. – Они просто не подозревают, что знают. Спрашивай всех встреченных обо всем на свете. Записывай все ответы. И посмотри, что будет вырисовываться.

Так Эркенберт и поступил. Для начала расспросил нескольких человек, обращенных орденом в Хедебю, – не очень ценные информаторы, по большей части женщины и рабы, которые ничего не знали о делах сильных мира сего. Затем перешел к христианским священникам, спасенным орденом. Взял в оборот стражников короля Хрорика, которые разговаривали с дьяконом из вежливости. И наконец, щедрой рукой наливая южное вино, побеседовал со шкиперами и кормчими в порту, многие из которых сами были знаменитыми воинами, не хуже шлюх разбирающимися в прихотях судьбы.

От дверей в комнату протянулась тень, и старший рыцарь ордена Копья, сам Бруно, протиснул в дверь широченные плечи. Он, как всегда, был щедр на улыбку.

– На кого сегодня ставим? – спросил Бруно. – Появились ли новые темные лошадки на наших скачках?

Эркенберт покачал головой:

– Если, как ты говоришь, мы уже слышали ответ, значит я не смог его понять. Под твою схему по-прежнему лучше всех подходит человек, что убил Ивара и победил Карла. Он появился ниоткуда. Только и разговоров что о его подвигах и удачливости. Он тесно связан с Вигой-Брандом, Убийцей Брандом, который точно был тогда в Гамбурге.

Бруно с сожалением вздохнул.

– Я тоже так думал, – сказал он. – Вплоть до того момента, когда поговорил с ним. Он очень таинственный и, думаю, может иметь со всем этим что-то общее. Однако у него было только одно оружие, правда копье, но не то Копье. Слишком новое, другой формы, с вырезанными языческими рунами. Мне не удалось их прочитать. Думаю, ты вбил его имя себе в голову и никак не хочешь с ним расстаться. Может быть, это и мешает тебе узнать настоящего владельца. Расскажи побольше об этих языческих королях.

Эркенберт пожал плечами и в который раз взялся за кипу своих пергаментов.

– Я рассказал тебе о королях Дании и Норвегии, – начал он. – Между ними лежат Швеция и Готланд, там может найтись еще добрых два десятка человек. Начнем с севера: король Викар из Розлагена, возраст пятьдесят, избран на Розтинге двадцать лет назад, считается богатым, но миролюбивым, собирает дань с финнов и никогда не был на юге.

Бруно покачал головой.

– А как насчет короля Орма из Уппланда? Который захватил королевство силой двадцать лет назад? Под его властью находятся священный дуб и храм для жертвоприношений в Уппсале. Он считается могущественным, но не склонным к личным боевым подвигам.

– Этот звучит чуть получше, но ненамного. Надо будет взять его на заметку. Знаешь, – задумался Бруно, – я задаюсь вопросом: а не может ли Сигурд Рагнарссон или один из его братьев, несмотря на все их недавние поражения, оказаться искомым человеком? В конце концов, даже у Карла Великого бывали затруднения, например с саксами.

Эркенберт не смог подавить непроизвольную дрожь.

– Думаю, нам стоит подобраться поближе к месту действия, чтобы искать наверняка… – продолжал Бруно.

* * *

В хижине, которую гостям отвели люди Пути в Каупанге, английские вольноотпущенники и Карли сидели и рассказывали байки о потаенном народе. В теплой тесной комнатке установилась вполне приятельская атмосфера. У катапультиста Хамы была рассечена губа. У Квикки один глаз совсем заплыл. Карли мог похвастаться разбитым ухом и синяком, потому что Озмод, глядя, как дитмаршенец одного за другим сбивает всех с ног, огрел его поленом по голове. Собеседники уже перестали передразнивать акцент друг друга и пытались найти общий язык, толкуя о загадочном окружающем мире.

– Мы верим, что на болотах живут кикиморы, – говорил Карли.

– Мы тоже, – откликнулся Квикка, сам выросший на английских фенах. – Они живут в болотных ямах. Когда плывешь за дикими утками на плоскодонке, не вздумай попасть шестом в старое гнездо кикиморы. Такие охотники не возвращаются.

– Откуда только эти твари взялись? – спросил кто-то.

– Они ниоткуда не взялись, всегда здесь были.

– А я слышал вот что, – сказал Квикка. – Вы знаете, что мы все как будто бы произошли от Адама и Евы. И вот однажды Господь Бог сошел на землю и велел Еве показать ее детей. Ну, она некоторых показала, а некоторые были неумытые, потому что мать была ленивая, и она приказала им спрятаться. И под конец Господь Бог говорит: «А те дети, которых ты спрятала от меня, пусть они так и остаются спрятанными». И с той поры те из детей Евы, кого она показала, – это мы, люди, а те, кого не показала, – это потаенный народ, он живет на болотах.

Байка была выслушана, но не слишком понравилась. Каждый из присутствующих, кроме Карли, был раньше рабом церкви и освободился лишь благодаря Шефу и армии Пути. Христианское учение было им знакомо, но напоминало о рабстве.

– А здесь, по-моему, все иначе, – раздался еще один голос. – Кикимор нет, потому как нет болот. А есть тут у них такие водяные. В воде. Только и воды сейчас нет – все замерзло.

– И тролли, – добавил кто-то.

– Никогда о таких не слышал, – удивился Озмод. – Что еще за тролли?

– Огромные серые твари, которые живут в горах. А троллями их прозвали, потому что идешь-идешь и вдруг – трр! – на тебя катится скала.

– А вот мне один местный рассказывал, – прошамкал разбитыми губами Хама. – Жил в горах человек по имени Лафи. И однажды он пошел на охоту, а его схватили две троллихи, затащили в логово и стали держать заместо племенного жеребца. Они носили невыделанные шкуры, а ели только мясо и рыбу. Иногда мясо было конское или баранье, а иногда они ему и не объясняли, что это за мясо, но все равно приходилось есть. Долго ли, коротко ли, он притворился больным, и пока молодая троллиха охотилась, другая стала расспрашивать, чем его лечить. А он и говорит: нету для меня лекарства, кроме гнилого мяса, которое пролежало в земле пять лет. Она говорит: ну, я знаю, где есть такое мясо, и ушла. Но она-то думала, что он совсем больной и не убежит, поэтому не завалила вход в пещеру камнем. А он выбрался и давай деру. Троллихи его унюхали и потрусили вдогонку, но он учуял запах дыма и бежал до самой стоянки углежогов. Углежоги схватились за оружие, вышли навстречу троллихам и отогнали их. Потом все целые и невредимые спустились с гор. Но через девять месяцев отворяет Лафи дверь, а на крылечке младенец и весь покрыт серым волосом. После этого он даже боялся ночью выйти до ветра. А что с младенцем сталось, не знаю.

– Значит, они не животные, коли могут с нами делать детей, – задумался Озмод. – Поди, это вовсе не сказка, а быль.

– Может, лучше отдать троллихам Карли? – предложил кто-то.

– Точно, а если их старый папаша-тролль будет недоволен, Карли просто набьет ему морду.

* * *

Снаружи, не обращая внимания на доносящиеся из темной хижины взрывы смеха, Бранд пытался серьезно поговорить с Шефом.

– Говорю тебе, – настаивал он, – она опасна. Смертельно опасна. Это самое опасное, с чем ты столкнулся с тех пор, как стоял на сходнях против Ивара. И даже опасней Ивара, потому что, когда ты вышел против него, он уже чувствовал, что проиграет. А она так не думает. Ей есть за что побороться.

– Не понимаю, из-за чего ты беспокоишься, – сказал Шеф. – Я с ней даже не разговаривал.

– Я видел, как ты на нее смотрел. И как она на тебя смотрела. Ты должен понять: ее интересует только одно, и это одно – ее сын Харальд. Про него были пророчества. Сначала все считали, что пророчества относятся к его отцу. Но потом стали думать, что речь шла о нем. Уж кто-кто, а Рагнхильда уверена, что все пророчества относятся к Харальду. Но теперь появился ты, и пошли разговоры, что, может быть, ты и есть тот самый великий король, которого все ждут, король, который будет править всей Норвегией.

– Я не попал бы в Норвегию, если бы меня не выкупили у Хрорика и не привезли сюда.

– Да, но теперь-то ты здесь. И люди вроде Торвина – он не во вред тебе, но все равно должен бы соображать, – люди вроде Торвина ходят и рассказывают, что ты сын богов, и тот, кто пришел с Севера, и уж не знаю, что еще. У тебя бывают видения, ты сам встречаешься в видениях, Хагбарт что-то говорит, а Виглейк добавляет. Естественно, люди прислушиваются. Потому что есть одна штука, над которой никто не может посмеяться, как над бабкиной сказкой: ты трэлл, который стал королем, этому я сам свидетель. Ты подвинул Альфреда в сторону, а ведь он богорожденный, происходит прямиком от Одина, даже англичане это признают. Ты прогнал короля франков. Что против этого предсказания каких-то гадалок? Разумеется, Рагнхильда думает, что ты опасен. Вот что ее заботит.

– Что готовится на завтра? – спросил Шеф.

– Жрецы Пути соберутся в священный круг. Будут решать твою судьбу. Тебя там не будет. И меня тоже.

– А если они решат, что Торвин ошибся? Наверняка отвяжутся от меня, отпустят домой. В конце концов, ведь я поддерживаю Путь, ношу амулет, помогаю им утвердиться в бывших христианских землях. Любой жрец Пути всегда может запросто приехать в мое королевство, и будет желанным гостем, и научится новым искусствам, и даже более того, – добавил Шеф, вспоминая, о чем недавно разговаривал с Уддом.

– А если жрецы все-таки решат, что ты тот, кого они ищут?

Шеф пожал плечами:

– Если миру и суждены какие-то перемены, я бы предпочел начать их в Англии, а не застрять здесь, куда никто не приезжает.

Бранд нахмурился, недовольный таким отзывом о Норвегии:

– А вдруг они сочтут, что ты не тот, кого они ищут, а только притворяешься им? Или того хуже: ты соперник и враг того, кого они ищут? Так думает Вальгрим Мудрый, и у него есть доводы. Он уверен, что великий перелом в мире, после которого падет власть христиан, должен прийти от Одина. А ведь все согласны, что тебя послал не Один. – Он ткнул Шефа в грудь могучим перстом. – Хотя ты с головы до пят выглядишь как надо, с одним глазом и этим проклятым копьем. Вальгрим думает, что ты – угроза для замыслов Одина. Он постарается, чтобы тебя за это приговорили.

– Итак, Вальгрим думает, что я угроза для замыслов Одина. А Рагнхильда думает, что я угроза для будущего ее сына. И все потому, что я научился делать катапульты и арбалеты, плести веревки, ковать шестерни и пружины. Им следовало бы понять, что подлинная опасность – это Удд.

– В Удде всего пять футов роста, – проворчал Бранд. – Его никто не считает опасным, потому что даже разглядеть не может.

– Тогда поберечься стоит тебе, – ответил Шеф и задумчиво повторил услышанное от Торвина:

У каждой двери оглядись,

Когда враги в чертоге каждом.

В сумерках высоко в горах сидел человек, который когда-то пожертвовал удачей своей семьи, который чувствовал, как удача уходит у него из рук. Некоторым людям доводилось увидеть hamingja, удачу какой-нибудь семьи, земли или королевства: обычно это была гигантская женщина, полностью вооруженная. Олаф ничего подобного не видел. Но тем не менее ощущал, как удача уходит от него. Это из-за того, что ушла удача, умер его сын Рогнвальд Великодушный. Рогнвальда убил собственный отец.

Сейчас несчастному отцу приходится решать, не была ли его жертва напрасной. Появился этот пришелец, одноглазый. Олаф видел, как он сошел на берег, как его приветствовали жрецы Пути и эта опасная шлюха, невестка Олафа. Даже на расстоянии Олаф ощущал, насколько вокруг одноглазого все пропахло удачей. Ее было так много, что она пересилила удачу рожденных Одином королей Уэссекса. Теперь она легко могла пересилить даже предназначение, которое Олаф предвидел для семьи единокровного брата. Потому что будущее, как прекрасно знал Олаф, не предначертано, это вопрос возможностей. Иногда возможности не осуществляются.

Не должен ли он вмешаться? Олаф впустил Путь в Западный Фолд много лет назад, признав его власть над вещным миром благодаря сбору новых знаний и власть над миром – духовным – благодаря его провидцам и мистикам. С властью над вещным миром Олаф имел мало общего, а с духовной властью его объединяло многое. Не будь он королем, мог бы сравняться с Виглейком по множеству видений. Вдобавок Виглейк наблюдал то, что происходит, или то, что уже произошло. А Олаф видел то, что может произойти. Если не избавлялся от желания увидеть.

Олаф молча обдумывал, какую роль сыграть утром, когда Путь соберет священный круг и его позовут, чтобы сидеть рядом, слушать и советовать. Если он решит покончить с одноглазым, то наверняка с ним будет большинство и он сможет возродить замысел, которому принес в жертву свою жизнь и жизнь собственного сына. Но, поступив так, он принесет в жертву иную будущность. Олаф улавливал слабое покалывание мыслей, откуда-то издалека пробивающихся навстречу его собственным, ищущих то, что он уже знал, пытающихся найти дорогу среди таких же путаных, как у него, предчувствий. Христианские священники так же хорошо, как и он сам, понимали, что надо искать. Однако они опоздали: он уже знал то, что они только искали; он был ближе к разгадке.

Когда солнце совсем исчезло с небосвода, он забрал из рощицы свои лыжи, прошел туда, где под деревьями сохранился снег, и начал извилистый спуск в долину. Позади него поднимался волчий вой. Когда лыжи Олафа скользили мимо крестьянских хуторов, заметившие его смерды шептали женам:

– Это король-эльф. Он опять ходил на каменный круг, на Гейрстад, чтобы посоветоваться с богами.

Глава 11

Внутри большого здания, имевшего форму корабля, жрецы Пути собрались в священный круг. От внешнего мира его отгораживала белая бечева с низками ягод дикой рябины, к весне утративших былую яркость. В кругу сидело больше сорока жрецов – впервые собралось так много людей, в основном из Норвегии, где Путь был особенно силен, но также из Дании и Швеции. Прибыло даже несколько новообращенных и проповедников с островов Северной Атлантики, из Ирландии и Фризии, где Путь зародился почти два столетия назад. Был и один англичанин, лекарь Хунд, его по протекции Ингульфа официально приобщили к Пути за неделю до круга.

На краю огороженного участка стояло серебряное копье Одина, на другом – полыхал костер Локи. По традиции, как только собрание начиналось, в этот костер уже нельзя было подкладывать дрова, и мероприятие должно было закончиться, когда в кострище угасал последний уголек.

Вальгрим Мудрый стоял около копья, не касаясь его, поскольку ни один человек не имел права притязать на это оружие, однако напоминая собравшимся, что здесь он единственный жрец, отважившийся на рискованное служение Одину. Он посвятил себя Богу Повешенных, Предателю Воинов, а не добродушным одомашненным богам, вроде Тора, крестьянского помощника, или Фрейра, дарующего плодовитость людям и скоту.

В десяти шагах позади Вальгрима, почти невидимое в полумраке у закрытых ставнями окон, высилось резное кресло с подлокотниками и балдахином, украшенным изображением переплетенных драконов. В тени угадывалось бледное лицо, низко надвинутый золотой венец отбрасывал красноватые отблески огня: это был король Олаф, гостеприимный покровитель Пути, приглашенный для наблюдения и совета, однако лишенный права голосовать и высказываться без особой просьбы.

Скрип сидений и гул приглушенных разговоров постепенно затихали. Вальгрим медлил, дожидаясь удобного момента. Знал, что у него есть противники, и хотел использовать все свои преимущества. Единственный из собравшихся, кто стоял, он обводил взглядом круг. Постепенно все взоры обратились к нему.

– Наш Путь подошел к трудному выбору, – неожиданно произнес он и сделал паузу. – У нас появился первый лжепророк.

«Это мы как раз и должны проверить», – подумал Торвин. Но позволил Вальгриму продолжать. Лучше обсуждать вопрос в открытую.

– Вот уже полтораста лет существует Путь. Поначалу дело двигалось медленно и только в одном месте, на Севере, где мудрость ярла Радборда дала всходы. Теперь у нас есть последователи во многих странах. Последователи среди чужих народов, говорящие на чужих языках. Даже среди крещенных в детстве христианами. Кто же усомнится, что это и есть великое благо? Но мы должны помнить о своей цели и предназначении. Да и о своих видениях. Радборд знал, что нас, тех, кто служит истинным богам, затмят последователи Христа, если мы не будем поступать так же, как они: проповедовать наше учение, объяснять, откуда пришли наши души и что станется с ними. И если не будем делать кое-что сверх того: открыто обсуждать любые вопросы, а не твердить на манер христианских попов, что тот, кто им не подчиняется во всем, обречен на вечные муки единственно за этот грех непослушания. Такова наша первейшая цель. Уберечься самим и защитить нашу паству и учение от врагов, которые намерены все это уничтожить. Но вслед за целью появляются видения. У меня их не было, но среди нас есть те, кто лицезрел. Разные люди. – Вальгрим обвел взглядом круг, время от времени кому-то кивая, – давал всем понять, что имеет в виду совершенно определенных людей, способных подтвердить его слова. – Разные люди видели одно и то же. Это были картины другого мира, в котором все страны, в том числе и наша, молятся христианскому богу. Но люди там живут хуже рабов, в такой тесноте, что не вздохнуть свободно. Живут под властью правителей, которые прячутся от своих подданных и посылают их воевать, как свиней на бойню. Хуже того, наши мудрецы и прорицатели сказали, что это Скульд – мир, который наступит, если мы не помешаем. И мы должны помешать! Есть другой мир, который видели мудрые. Да этот мир видел и я сам! – Оглядывая присутствующих, Вальгрим тряс седой бородой. – Мир загадочный – мы узрели только части его и не всё поняли. Я говорю о людях, плавающих во мгле безвоздушного простора, где-то между мирами. Сначала подумал, что это худшие из грешников, изгнанные из всех миров, потому что даже змей Нихдёгг брезговал глодать их кости. Но потом я увидел лица и понял: это лица людей, свершающих некое великое деяние. И некоторые из этих вершителей были нашей крови, говорили на нашем языке; такие знатные путешественники, что любой живущий ныне шкипер против них просто мальчишка. Я не ведаю, как это получилось или получится, но ведаю, что таков настоящий путь для настоящих мужчин: это не путь для убоявшихся Христа. Так что до конца своих дней я должен искать новые знания. И вот еще что я скажу. Почему мы должны вступить на этот путь? Есть причина, помимо нашего стремления к знаниям, власти и славе. И заключается она в том, что мы не одиноки.

Вальгрим снова оглядел собравшихся, стараясь усилить впечатление от последних слов, передать свою убежденность слушателям, которые до сих пор во всем с ним соглашались.

– Всем известно, что рядом с нами живет потаенный народ. Неопасный для обитателей нижних поселков, лишь иногда опасный для охотников в горах и детей, играющих у воды. Но это не единственный народ, который спрятан. Мы знаем: где-то живут существа, могуществом равные богам, не тролли и никсы, а сами iötnar – враги богов и людей. И есть еще отродья Локи, те, у кого не одна шкура и кто способен появляться в разных обличьях: полулюди, полудраконы, полукиты.

Мы верим, что придет великий день, когда люди и боги выступят против гигантов и потаенных народов – и на стороне врагов тоже будет немало людей, христопоклонников и перебежчиков. Тех, кто поддался заблуждению. Для этого Один и берет к себе воинов, чтобы составить войско, которое выйдет из Валгаллы в Судный день. Будут и другие войска: отряд Тора из Трудвангара, Хеймдалля из Химинбьорга и другие – моряки, лыжники, лекари и лучники. Но воинство Одина окажется самым могучим и сильным, на него вся наша надежда.

Мы не смеем распылять свои силы. Исход битвы еще не решен. Если Путь сейчас сделает неправильный выбор, мы будем разбиты и рассеяны. Я заявляю, что одноглазый англичанин, который носит копье Одина, а сам не чтит Одина, – лжепророк, сбивающий нас с истинного пути. Ныне мы должны отвергнуть его, чтобы выполнить свое истинное предназначение – восславить единого короля, о ком пророки вещают, что он придет с Севера. Единого короля, который изменит мир и в Судный день превратит поражение в победу.

Вальгрим остановился и гордо поправил на широкой груди брелок в виде копья. Он ждал возражений, и они последовали – со стороны тех, на чью поддержку он надеялся. Виглейк Провидец зашевелился на табурете, взглянул на свой необычный амулет – чашу Суттунга, хранителя меда, бога вдохновения, – и заговорил:

– Сказанное тобою о видениях, Вальгрим, может быть правдой, но мы видим одно, а понимаем другое. И если ты не сможешь отрицать то, о чем я уже рассказывал, изволь объяснить мне, что это означает. Как нам известно, наш брат Фарман видел одноглазого англичанина, когда у того еще было два глаза. В видении появился Асгард, обитель богов, и англичанин там был в роли Вёлунда, хромого кузнеца богов. И Фарман узрел, что Прародитель Живущих, Отец Всего Сущего с ним разговаривает. Никто раньше не наблюдал, чтобы смертный удостоился подобного. Так почему же я не могу считать, что у этого человека божественное предназначение?

Вальгрим кивнул:

– Я знаю, что твои видения истинны, Виглейк, и видения Фармана тоже. Ты лицезрел в прошлом месяце смерть тиранов, и торговые суда уже успели принести нам весть, что это и в самом деле произошло. И я не оспариваю, что ты видел одноглазого в обличье Вёлунда. Но как ты только что сказал, видеть – это одно, а понимать – другое. О чем же свидетельствует история Вёлунда?

Он снова огляделся, убедившись, что слушатели, как всегда, живо интересуются священными преданиями.

– Мы все знаем, что жена Вёлунда была лебедью и после того, как она оставила мужа, его захватил Нидуд, владыка народа ньяров. Нидуд хотел, чтобы Вёлунд поработал у него кузнецом, но боялся, что тот сбежит, поэтому перерезал ему сухожилия и заставил работать в Севарстёде. И что же делал там Вёлунд?

Голос Вальгрима понизился до распевного баса жреца Пути:

Сидит он,

не спит он,

все молотом бьет —

скоро скует он

для Нидуда ковы.

– Он сделал королю золотые браслеты, и ожерелья с самоцветами, и чаши для эля, и мудреные полозья для саней. Он выковал меч – такой острый, что резал полотно, и такой прочный, что мог перерубить наковальню. Но что сделал Вёлунд, когда два маленьких сына Нидуда пришли посмотреть на чудеса? Заманил их в кузницу, обещав показать диковинки, открыть свой ларец.

Снова Вальгрим заговорил нараспев:

Встали у скрыни,

ключи спросили, —

алчба их сгубила,

как внутрь заглянули[56].

– Вёлунд убил их, закопал их тела под кузницей, из зубов сделал ожерелье, из черепов – кубки, из ясных глаз – броши. И все это отдал Нидуду. А когда дочь Нидуда пришла починить кольцо, что он сделал? Опоил ее пивом, изнасиловал, вышвырнул вон.

Она, плача, пожаловалась отцу. Тот отправился за головой Вёлунда. А Вёлунд, трэлл с перерезанными сухожилиями, надел крылья, которые сделал в своей кузнице, и улетел. Что за хитрость он выковал для Нидуда? Он выковал месть. Поэтому его так зовут – Вёлунд. От слова «хитрость», vel.

Собравшиеся сидели молча, размышляя над давно известной им историей.

– И теперь я вас спрашиваю, – сказал Вальгрим, – кто герой этого предания? Вёлунд с его коварством, как нас убеждали? Или Нидуд, пытающийся противоборствовать ему? Я говорю тебе, Виглейк: что до англичанина, так он Вёлунд, это ясно. А мы – Нидуд! Он убьет наших сыновей и изнасилует дочерей. То есть отвратит нас от нашего дела и заставит служить его замыслам. Нидуд сделал только одну ошибку, когда попытался использовать искусство Вёлунда и уверовал в собственную безопасность, хотя враг всего лишь хромал. Ему следовало убить Вёлунда и сделать это наверняка! Потому что люди вроде Вёлунда или англичанина опасны, даже когда искалечены. Ведь они подобны жене Вёлунда, лебеди: это люди не с одной шкурой. И не лебедем обернется этот англичанин, а скорее драконом или курганным чудовищем, мертвяком. Хагбарт, я спрашиваю тебя: разве он не сказал, что уже бывал в могиле?

Круг взволнованно зашевелился, оценивая неожиданное заявление Вальгрима. Все увидели медленный, неохотный кивок Хагбарта.

Торвин не выдержал, как и предвидел Вальгрим:

– Это все верно, но ты же просто играешь словами. Конечно, парень раньше бывал в могиле – достал из нее сокровище королей. Он раскопал курган киркой и героически выбрался наружу. Он не жил в усыпальнице. Будь здесь Вига-Бранд, он бы тебя высмеял за одно предложение оставить деньги в могиле. Я призываю всех вас: смотрите глубже слов. Смотрите на поступки. Шеф Сигвардссон – давайте будем называть парня его настоящим именем – целую страну обратил в нашу веру, избавил ее от христианских храмов. Если где и остались католические священники, то лишь подобные нам, те, что сами себя кормят и работают для своей паствы. Он убил Ивара Рагнарссона. И можно ли сомневаться, что он стремится к знанию, все отдаст ради знания? – Торвин, призывая к молчанию, поднял руку. – Если не верите мне, тогда слушайте.

Снаружи, откуда-то поблизости, до жрецов доносились знакомые звуки, но совсем не те, какие можно было бы ожидать во время священного круга. Над окрестностями святилища, над слежавшимся и утоптанным снегом неслось лязганье тяжелого молота, тонущее в шумном пыхтении кузнечных мехов. Где-то работали кузнецы.

В кузнице Шеф как раз закончил тщательную перековку и закаливание меча, подаренного им дитмаршенцу Карли. Теперь части меча – клинок, перекладина, рукоять и ее головка – остывали перед сборкой. За дело взялся Удд. Коротышка решил кое-что показать товарищам. Стоя у горна, он отдавал указания, а Шеф, одетый только в штаны и кожаный фартук, клещами ворочал куски железа и стали. Квикка припал на колено, работая с мехами, которые гнали воздух к раскаленному в горне древесному углю. Остальные семь английских катапультистов, Озмод, Хама и прочие, а также Карли сидели на корточках вдоль стен, наслаждаясь теплом и вставляя свои замечания.

– Хорошо, – сказал Удд, – уже все красные. Отложи в сторону первую полоску.

Шеф взял раскаленную докрасна полосу железа – заготовку для кинжала или наконечника копья – и осторожно положил на края глиняной миски, не давая металлу соприкоснуться с мерзлой землей пола.

– Возьми следующую и сунь в снежную кашу.

Шеф щипцами поднял раскаленную полосу и сунул в полурастаявший снег, которым несколько минут назад наполнили кожаное ведро на улице. С яростным шипением поднялось облачко пара.

– Когда остынет, достань и согни руками.

Шеф выждал минуту-другую, выудил полоску и осторожно проверил, ушел ли из нее жар. После чего стал гнуть. Он прекрасно знал, что произойдет, но не мешал Удду провести демонстрацию по-своему. На руках Шефа проступили бугры мускулов, и металлическая полоска внезапно лопнула.

– Теперь попробуй другую.

Эту, все еще горячую, несмотря на морозный воздух, Шеф обернул тряпками. На сей раз сила не потребовалась. Полоска гнулась в руках, словно прутик, и совсем не пружинила, оставаясь согнутой.

– Тот же самый металл, – назидательно сказал Удд. – Если закален, он твердый и хрупкий, подходящий для клинка, но не упругий. А если просто остыл, легко гнется. Ни твердости, ни упругости.

– Пользы как от стариковского члена, – сказал говорливый катапультист.

– Побольше, чем от твоего, – съязвил Карли.

– Заткнитесь! – велел им Удд, чья удаль проявлялась только в металлургии. – А теперь, Шеф… государь, хотел я сказать, – возьми согнутую полосу. Распрями ее. Положи снова в огонь и нагревай до красного каления. Теперь закали.

Снова шипение и облачко пара.

– Верни на огонь. Но в этот раз не доводи докрасна. Нагревай осторожно – полегче с мехами, Квикка. Разогрей до цвета вишни.

Удд близоруко прищурился:

– Вот так, достаточно. Вынь ее и дай остыть самой.

Шеф выполнил распоряжение, но на этот раз он не мог предугадать в точности, что же получится. Как опытный кузнец, он прекрасно знал о необходимости закалки металла и об опасности его отжига, то есть нагрева и медленного охлаждения. Однако, чтобы вещь стала и твердой и упругой, да еще и гнулась, он всегда соединял пруты по-разному обработанного металла. Мысль о том, чтобы сделать с отожженным прутом что-то еще, просто никогда не приходила ему в голову. Не понимал он и смысла третьего слабого нагревания.

Пока металл остывал, Шеф с удовлетворением разглядывал вновь появившиеся на его руках мозоли. Руки слишком изнежились, пока он играл в короля.

– Отлично! – сказал Удд. – Попробуй теперь.

Шеф взял стальную пластину и согнул в руках. Она мощно пружинила, не поддаваясь попыткам изменить ее форму.

– Вот как ты делаешь луки для арбалетов, – отметил он.

– Примерно так, государь. Но эта полоса – для другого. – Удд благоговейно понизил голос. – Я отродясь не видел железа лучше. Чтобы получить его из руды, требуется в два, нет, в четыре раза меньше работы, чем мы привыкли. Сколько времени надо кузнецу в Англии для выплавки десяти фунтов железа?

– Два дня, – прикинул Шеф.

– А здесь ты получишь за то же самое время и при такой же работе добрых сорок фунтов. Я теперь понял, почему викинги так хорошо вооружены. У них железо лучше. Для его выплавки нужно меньше времени и угля. Поэтому каждый, а не только богач, может себе позволить железные инструменты и оружие. Это доброе железо добывают в Ярнбераланде, за горами далеко на востоке. Люди Пути говорят, что у них там рудник и рабочие. Но мы открыли еще одну вещь, государь.

Посередине горна лежало то, что Шеф поначалу принял за кучку золы. Удд длинными щипцами вынул, протащил по земляному полу, споро сбил окалину, под которой оказалась металлическая пластинка.

– Она много часов пробыла в горне, с прошлой ночи. Я все время поддерживал огонь, пока вы там храпели.

– Карли не храпел, он ходил по бабам.

– Заткнись, Фрита! Эта пластина обработана так же, как и та полоска: отжиг, потом закаливание, и она стала упругой и крепкой. Я снова ее нагрел и долго держал на огне. И все время, пока она лежала в горне, обкладывал ее древесным углем. Теперь, государь, когда она остынет, попробуй пробить ее своим копьем, большой сулицей, которую ты взял у Змеиного Глаза.

Шеф недоуменно задрал бровь. Массивный наконечник Гунгнира был сделан из лучшей стали, какую он когда-либо встречал. Пластинка, над которой потрудился Удд, имела толщину от силы в одну восьмую дюйма, то есть была чуть тоньше брони, защищающей руку воина под серединой щита. Если делать броню толще, щитом ворочать будет нелегко. Шеф нисколько не сомневался, что стальной наконечник копья пробьет пластинку насквозь.

Когда та остыла, Удд прикрепил ее к бревенчатой стене кузницы.

– Бей копьем, государь.

Шеф сделал шаг назад, поудобней ухватился за древко, вообразил, что перед ним смертельный враг. Левой ногой шагнул вперед, ударил плечом и всем корпусом, стараясь пробить и пластину, и стену и загнать наконечник еще на фут глубже, как учил его Бранд.

Наконечник лязгнул о металл, спружинило древко. Шеф недоверчиво смотрел на тонкую пластинку. Ни царапины, ни вмятины. Он оглядел острие Гунгнира. Треугольный кончик смялся на добрых полдюйма.

– Это очень хорошая сталь, – бесхитростно пояснил Удд. – Я было решил делать из нее кольчуги. Но оказалось, что ее не обработать. Не гнется. А вот если сначала сделать кольчугу, а потом ее нагреть…

– Или сделать тонкие лепестки вроде этого и просто нашить…

Задумчивое молчание прервал один из катапультистов:

– Все равно не понимаю, как это получается из одного и того же металла? Эти жесткие и хрупкие, те мягкие и гнутся, эти пружинят, а некоторые такие твердые, что их ничем не поцарапать. Отчего же получается такая разница? Что-то переходит в сталь из воды?

– Кое-кто из викингов в этом уверен, – ответил Удд. – Они считают, что для закаливания лучше всего подходит кровь раба.

Бывшие рабы переглянулись при мысли о судьбе, которой счастливо избежали.

– А некоторые пробуют масло. В этом может быть какой-то смысл. Из-за пара. Видели, как капелька скачет на раскаленном железе? Вода старается убежать от жара, а когда ты закаливаешь сталь, тебе не нужно, чтобы вода убегала. Так что масло, наверное, лучше. Но я думаю, дело не в этом. Дело в нагреве и охлаждении. И еще это как-то связано с древесным углем. Когда металл соприкасается с углем, что-то переходит от одного к другому. Так я думаю.

Шеф подошел к двери и взглянул на заснеженные острова и фьорд, все еще скованный толстым льдом. Он знал, что на одном из самых дальних островов живет королева Рагнхильда, которую он по приезде видел на пристани, живет вместе с сыном, а ее муж уехал собирать дань в Восточном Фолде. Она на острове, который называется Дроттнингхольм – Остров королевы. Он смотрел, как пар от его дыхания оседает в морозном воздухе, и размышлял о капле, прыгающей на раскаленном металле, о железе, шипящем в ведре с водой, о людях, дышащих на ладони, чтобы согреться, об испарениях, поднимающихся от разгоряченных тел на холоде. Что же такое пар?

По снегу к нему шли два человека и несли на жерди бадью. Было в этом что-то странное. Такую работу поручают трэллам, но эти мужчины не были трэллами: слишком высокие, хорошо одетые, вдобавок с мечом на поясе. Шеф услышал, что Квикка приставил Карли к мехам, а сам взялся выполнять указания Удда. В промежутках между неумелыми ударами молота слышно было поскрипывание кожаных сапог на снегу.

Двое подошли к двери кузницы, осторожно опустили бадью. Шеф обнаружил, что не может поймать их взгляд, – такое часто бывало у него с норвежцами.

– Я Стейн, из стражи королевы Рагнхильды, – произнес один.

– Не знал, что стражники носят ведра, – заметил Шеф.

Стейн рассердился. Шум в кузнице прекратился, как только молодцы Шефа заслышали разговор, и он знал, что друзья сгрудились в дверном проеме, готовые прийти на помощь.

– Это особенная бадья, – сказал Стейн, умерив норов. – Подарок от королевы тебе, Ивароубийца. Зимний эль. Знаешь, что это такое, южанин? Мы варим самое крепкое пиво, а потом в сильный мороз выставляем бочки наружу. Вода в пиве замерзает, мы снимаем лед и выбрасываем. Чем дольше так делаешь, тем больше воды уйдет и тем крепче будет эль. Такое пиво – для героев вроде тебя, если и вправду это ты убил Ивара.

Лицо Стейна выражало сомнение, которое усилилось, когда Квикка и прочие высыпали наружу, заглядывая в бадью с коричневатой жидкостью. Никто из них не доставал норвежцам до плеча, и даже крепыш Карли по сравнению с северянами выглядел хилым.

Стейн пошарил у себя на поясе:

– Это пиво для тебя или для твоих людей, как хочешь. Но королева сказала, что ты сошел на берег с пустыми руками, поэтому прислала кубок. Он только для тебя. Для тебя одного.

Он отвязал подарок и протянул Шефу. Тот недоуменно повертел кубок в руках. Судя по пафосу Стейна, вещи впору быть золотой или серебряной, а это простая долбленая кружка из бука, какая найдется в хозяйстве у любого керла. Перевернув, он увидел на дне надпись рунами. Послание.

Стейн с сопровождающим ушли, не дожидаясь благодарностей. Шеф собрался с мыслями и повернулся к товарищам:

– Ладно, вернемся в тепло. Фрита, сбегай к хижине и возьми там кружки и ковшик, если найдешь. Давайте хоть выпьем, что ли. Да, Удд, накали пару пластин – интересно, каков этот эль на вкус, когда горячий. Для этой страны – самое то. Хама, берись за мехи. Озмод, подбрось в горн угля.

Вольноотпущенники засуетились, а Шеф подошел к свету, чтобы прочесть нацарапанную на дне кружки надпись. Руны были норвежские, известные ему от Торвина, но непривычного вида. Постепенно он разгадал смысл написанного.

«Bru er varthat, en iss er thykkr». «Мост охраняется, но лед толстый».

Какой мост? Шеф снова посмотрел на фьорд. Острова окружал плотный лед. Приглядевшись, он различил тонкие полосы между клочками суши: длинные бревенчатые гати, положенные на воду осенью и вмерзшие в лед. Самый дальний остров – Дроттнингхольм. Королева сказала, что он придет к ней, когда она позовет. И вот позвала. Шеф вдруг заметил, что Карли с недоумением наблюдает за ним. Для него одного, сказала королева. Но когда надо мартовским котом продираться через кусты, лучше, наверное, взять с собой опытного в таких делах приятеля.

* * *

В священном круге накалились страсти. Тем более что настало время принять окончательное решение. Из костра давно не вырывались языки пламени, и теперь лишь несколько углей светились в темноте. Подбрасывать топливо нельзя, и нельзя продолжать совет после того, как угаснет последняя искра.

– Так что ты предлагаешь? – спросил Вальгрим у Торвина.

Возглавив в ходе споров противоборствующие стороны, эти двое яростно нападали друг на друга. За Торвина было большинство жрецов Тора, Ньёрда и Идун, людей здравомыслящих, посвятивших себя практичным искусствам: кузнечному делу, мореплаванию, кораблестроению, траволечению и костоправству. В число последователей Торвина входили и иностранные жрецы, фризцы, те, для кого норманнский не был родным языком. Против выступали Вальгрим, единственный жрец Одина, и большинство жрецов Фрейра, а также жрецы Улля, Хеймдалля, Тира и прочих второстепенных богов, которых почитали лишь в самой Норвегии, в самых отдаленных и глухих ее местах.

– Пусть парень вернется в Англию, – сразу же ответил Торвин, – и возьмет с собой как можно больше наших. Пусть его королевство станет самым могущественным на Севере, страной, где мы сможем обеспечивать себя всем необходимым и набирать сторонников. Оттуда будем грозить христианам. Раньше нам не удавалось увлечь их на свою сторону, – наоборот, их священники проникали в наши страны и увозили наших последователей. Давайте поддерживать этот первый серьезный успех, которого мы добились.

– А что предлагаешь ты, Вальгрим?

Великан тоже откликнулся без промедления:

– Повесить его на дереве как жертву Одину. Собрать с помощью короля Олафа и короля Хальвдана как можно больше кораблей и захватить его королевство, прежде чем англичане узнают, что сталось с их королем. А потом сделать, как ты сказал, Торвин. Только во главе будут стоять жрецы Пути, а не какие-то там незаконнорожденные.

– Если повесишь его на дереве, ты отвергнешь посланца богов!

– Он не может быть посланцем богов. Он не норманн, даже не датчанин. И самое главное – это признаешь даже ты, Торвин, – он может носить нагрудный амулет, его могут посещать видения, но он не верует. У него нет настоящей веры!

– Ты говоришь как христианин!

Лицо Вальгрима побагровело, он рванулся к Торвину, который схватился за свой церемониальный молот. Другие жрецы вскочили на ноги, чтобы не дать сцепиться этим двоим, но тут в морозном воздухе разлетелся голос человека, который молчал во время жарких споров, – голос Виглейка Провидца.

– Ты, Вальгрим, говоришь об отправке флота, а ты, Торвин, твердишь об управлении королевством. Так не пора ли, пока не погас костер, спросить совета у короля и флотоводца? Ты выслушал нас, король Олаф Альв Гейрстадира. Что можешь посоветовать?

Человек, утопавший в резном кресле, встал и подошел к самой бечеве, ограждающей святой круг. Лицо Олафа было печально, измучено заботами. Лежала на нем печать величия – но не было той решимости, которая отличает каждого норманнского шкипера и ярла, не говоря уже о королях. Казалось, его глаза глядят куда-то вдаль и прозревают неведомое остальным.

– Разрешено ли мне говорить? – спросил Олаф и дождался одобрительного гула всего собрания. – Коли так, выслушав сказанное обеими сторонами, я скажу следующее.

Думаю, все вы знаете, хотя не сказали бы мне этого в лицо, что я человек, потерявший удачу. Удачу своей семьи. Могу вам сказать, что я не терял ее и не отдавал. Я только предчувствовал, что она уйдет, и она ушла. От других людей я отличаюсь только тем, что знал это заранее, а не обнаружил спустя много времени. Об удаче мне известно немало.

Кое-кто говорит, что удача семьи – hamingja, как мы ее называем, – похожа на огромную вооруженную женщину, которую счастливчики могут увидеть, как они видят духов земли. Ходят разговоры о людях, которые видели, как дух-хранитель их оставил и ушел к другому. Это может быть правдой. Но это не то, что видел я. В сущности, я не видел ничего – не считая сна о великом древе, про который вы все, несомненно, слышали.

То, что я ощущал, было похоже на то, что ощущаешь в воздухе перед вспышкой молнии. Я знал, что молния сверкнет, что она унесет от меня удачу к кому-то другому. И я знал, что этот другой – из семьи моего брата. В юности я думал, что это сам мой брат, Хальвдан. Позже узнал: это не он. Вплоть до самого последнего времени я полагал, что это сын моего брата Харальд, которого прозвали Светловолосым.

Теперь я снова не уверен. Потому что у меня опять появилось это ощущение – ощущение перед вспышкой молнии. Мне думается, что удача в очередной раз должна перейти, совсем уйти из моего рода – и, может быть, к англичанину Шефу.

Слушатели заерзали, а сторонники Вальгрима с сомнением переглянулись.

– Однако я ошибался раньше, насчет Хальвдана. Может быть, я ошибаюсь и сейчас. Но думаю, не полностью. С течением лет мне все яснее и яснее, что удача – это не такая вещь, которая либо есть у человека, либо нет, подобно его юности и силе. Она больше похожа на свет – тусклый свет остался, каким и был, но больше не виден, потому что его затмевает более яркий свет. Это как фитиль, догоревший к утру. Хотя не исключено, что более яркий свет отбирает яркость у тусклого, даже гасит его.

Я слышал историю англичанина Шефа. Он принес несчастье своему королю Ятмунду. Он не спасовал перед удачей Ивара. Мне говорили, что его выручил один из богорожденных, король Альфред, потомок Одина. Вскоре после этого король превратился в нищего, его самого пришлось спасать.

Я думаю, этот юноша притягивает счастье других. Куда он приходит, оттуда уходит удача. Он способен забрать ее даже из моей крови – я считал, что в ней еще осталась удача Норвегии, и она действительно была в моих жилах, пока вы не привезли его сюда.

– Все это просто слова! – рыкнул Вальгрим. – Нам нужны доказательства.

– Доказательства даст испытание. Давайте противопоставим удачу Шефа удаче Хальвдана и Харальда, удаче королев Азы и Рагнхильды.

– И как это сделать?

– Соглашайтесь на испытание, и я объясню. Но соглашайтесь быстрее, пока не погас костер.

Сорок жрецов взглянули на крошечную мерцающую точку, все, что осталось от костра, и загалдели разом. Затем нехотя и Торвин, и Вальгрим кивнули. Жрец Тира опустился на колени и принялся дуть на последний уголек, а король Олаф заговорил вновь. Прежде чем он закончил, Вальгрим неодобрительно затряс головой.

– Слишком неопределенно, – проворчал он. – Мне нужен ясный знак.

– Знак может оказаться яснее, чем ты хочешь, Вальгрим. Я говорил о свете и об удаче. Есть и другой способ объяснить. Некоторые верят, что нить нашей жизни прядут три пряхи: Урд, Вертанди и Скульд. Но они прядут не одну нить, а скорее грандиозное полотно, где нити пересекаются друг с другом. И там, где они пересекаются, они перетираются. Опасайся человека, у которого нить жизни крепче твоей, Вальгрим! Особенно когда его нить пересекает твою.

Виглейк шевельнулся и заговорил:

– Я видел прях. Их станки из черепов, их челноки – мечи и копья, их нити – человеческие кишки.

– В мире Скульд это так, – объявил Торвин. – Это мы и намерены изменить.

Глава 12

Два человека осторожно крались по темному лесу к заливу. Сохранившиеся кое-где сугробы сильно мешали им, заставляя продираться через ельник. И все же они не посмели воспользоваться лесной тропой – любой, кто увидел бы их, мог окликнуть, и хотя им не запрещено было разгуливать по ночам, отнюдь не хотелось вызывать к себе интерес или давать объяснения. Сначала Карли ворчал, особенно когда слетающий с деревьев снег попадал ему за шиворот, и не переставал повторять, что знает множество мест, где можно найти сговорчивых баб и не мучиться. Но Шеф лишь подгонял, и Карли умолк, объясняя происходящее тем чудаковатым пристрастием к определенной женщине, которое иногда возникает даже у разумнейших мужчин. В конце концов, говорил он себе, это может быть неплохо – крутить любовь с королевой. Глядишь, и для него найдется принцесса.

Там, где лес подступал ко льду, снег кончился, унесенный ветром или растаявший, – дни становились все длиннее, и на опушке солнце припекало. Шеф и Карли легко выбрались на берег и задержались на пару минут, обозревая места предстоящих событий и прикидывая маршрут.

Они сделали крюк, обходя святилище Пути и близлежащий город, и вышли на длинный мыс, врезающийся в залив с запада. На дальней стороне залива, в четверти мили, виднелась цепь островов, кончающаяся Дроттнингхольмом. Луны не было, небо покрывали густые тучи, которые ветер нес с юго-запада, но все же был различим ближайший к берегу лесистый островок, черным горбом выделяющийся на фоне неба и моря, тоже достаточно темных. Можно было высмотреть и линию гати, которая шла к острову от материка. Шеф и Карли не видели по краям моста стражников, но те, несомненно, присутствовали. Вопрос заключался в том, заметят ли стражники силуэты двух людей на льду.

– Ветер сдул снег, – прошептал Шеф. – Это хорошо – мы не будем выделяться на белом.

– А почему лед-то не белый? – спросил Карли.

Они опустились на четвереньки и внимательно осмотрели ледовый покров. Черный, он выглядел ненадежным, но все же толстым, как монастырская стена. Не прогибался и не трещал. Шеф осторожно прошелся, подпрыгнул. Ноги они с Карли обмотали сыромятной кожей, чтобы не скользить и не шуметь.

– Лед крепкий. Можно идти. А что он черный, так нам же лучше.

Они осторожно вступили на лед и двинулись прямиком к ближайшему острову. Оба пригибались, как будто это делало их незаметней. При каждом шаге старательно и мягко ставили ногу, опасаясь, что при сильном толчке лед проломится. То и дело один в страхе застывал: не уходит ли из-под ног ненадежная опора? Шеф нес на плече копье, смятый наконечник он старательно отбил и заточил под иголку. Карли снял с пояса меч в деревянных ножнах, боясь им зацепиться, и теперь обеими руками держал перед собой, словно шест канатоходца.

С приближением острова путешественники вздохнули свободней. В то же время крепло опасение, что за ними наблюдают. Темной грозной стеной вставал впереди лес, а они были как на ладони, без малейшего прикрытия. Разум подсказывал, что нависшие тучи и ночь прячут их, что с неба не падает ни проблеска света. И все-таки, раз им виден остров, с острова могут увидеть их. Подойдя к берегу, они ускорили шаг, поспешили укрыться в лесной мгле.

С бьющимся сердцем Шеф и Карли сидели, напряженно прислушиваясь. Ничего. Только неумолчный посвист ветра в ветвях.

Шеф повернулся к Карли, негромко сказал:

– Мы обойдем остров берегом, вдоль кромки льда. Как увидим следующий мост, решим, что делать.

Несколько минут они осторожно брели по берегу. Увидев вдруг струйку дыма, застыли. Но за деревьями не было ничего, даже причалов у берега. Они пошли дальше.

Мост, ведущий на следующий остров, открылся неожиданно. Обойдя бугорок, они увидели в каких-то двадцати ярдах от себя, на открытом месте, двух высоких стражников, опирающихся на копья. Слышалась их неторопливая беседа. Шеф и Карли мгновенно ретировались под полог леса.

– Нужно идти морем, – сказал Шеф, – держась от них подальше.

– Даже и не надейся, – проворчал Карли, – я по тонкому льду не пойду.

– Если бы лед был слабый, она не предложила бы идти по нему.

– Женщин никогда не поймешь. И к тому же она могла ошибиться. В любом случае ее сейчас тут нет, а у нас под ногами глубина в пятьдесят футов.

Шеф ненадолго задумался:

– Ну давай попробуем. Переберемся на лед в этом месте и пойдем вдоль моста, там, где море мельче, а лед толще. Но мы будем не идти, а ползти. Держись правее, там не заметят. Хотя охрана все равно смотрит на мост, а не на залив.

Они осторожно поползли в своих тяжелых одеждах, подметая лед бородой, и Карли одолели сомнения. Если лед такой крепкий, почему норвежцы стерегут только мосты? Для чего они вообще здесь поставлены? Неужели здешний люд так глуп? Или же королева…

Товарищ опередил его на несколько ярдов, энергично ползя ужом. Не время для сомнений. Лед кажется таким же толстым, как и раньше. Карли быстро продвигался вперед, стараясь не коситься на безопасный мост в каких-нибудь двадцати ярдах слева.

Достигнув второго острова, они проползли вдоль берега, прочь от моста, обогнули еще один крошечный мысок, встали и, тяжело дыша, снова оказались под защитой леса. Холод уже проник сквозь шерсть и кожу их одежды. Шеф и Карли осторожно сложили оружие, подули на замерзшие руки, достали рукавицы из овечьей шерсти, которые дал им Бранд. Шеф аккуратно снял с пояса кожаный мех, вытащил затычку.

– Зимний эль, – пояснил он. – Остаток.

Сделали по долгому глотку.

– Вкус как у эля, – отметил Карли, – но ощущение другое. Он, даже когда холодный, все равно обжигает глотку. Жалко, что мы у себя дома не научились делать такой эль.

Шеф кивнул, опять задумавшись о воде, замерзающей в эле, о паре, шипящем вокруг раскаленного лезвия. Нет времени на эти размышления.

– Следующий остров – Дроттнингхольм, – сказал он. – Мы знаем, что короля там сейчас нет и что ни одному мужчине не позволено оставаться на острове на ночь. Еще один переход и…

– И мы будем как два петуха в курятнике, – закончил Карли.

– По крайней мере, узнаем, чего хочет от нас королева.

«Я-то знаю, чего она хочет от тебя», – подумал Карли, но промолчал.

Они медленно побрели по берегу второго острова.

На этот раз мост оказалось легко обнаружить, но он располагался очень далеко от мест, с которых прямиком был виден Дроттнингхольм. Постояли на опушке, присматриваясь и прикидывая. Они находились на западном краю небольшого залива, примерно в фарлонге от Дроттнингхольма. До восточного края залива тоже было около фарлонга, и оттуда к острову тянулся мост.

– Чем тащиться к мосту, проще отсюда перейти, – сказал Шеф. – И ползти не понадобится. Мы достаточно далеко, и стражники не увидят, потому что на льду будем еще дальше от них.

– Ладно, – сказал Карли. – Сдается, был бы лед готов треснуть, он бы уже треснул. Полыньи нам не встречались. Он надежный.

Шеф взял копье и вступил на черную, продуваемую всеми ветрами ледяную равнину.

* * *

– Ладно, так где же он? – Бранд стоял в дверях душной, провонявшей людским потом хижины, сердито глядя на обращенные к нему лица восьми англичан.

Снедаемый тревогой, он пьянствовал в портовой таверне Каупанга вместе с Гудмундом и командой, когда пришла весть, что совет жрецов Пути закончился. После короткого разговора с Торвином Бранд отправился прямиком в святилище, в комнату, которую Шеф делил с Карли, считавшимся теперь его оруженосцем. Не найдя ни того ни другого, Бранд бросился к хижине катапультистов.

Столкнувшись с разъяренным воином ростом ближе к семи футам, чем к шести, вольноотпущенники вспомнили рабский обычай. Они потихоньку сбились в тесную кучу за спиной Озмода и Квикки, которые были среди них самыми крепкими и уверенными в себе. Лица внезапно поглупели.

– Кто – он? – спросил Озмод, чтобы потянуть время.

Огромные кулаки Бранда сжимались и разжимались.

– Где ваш хозяин Шеф?!!

– Не знаю, – сказал Квикка. – А в комнате нету?

Бранд шагнул вперед, глаза полыхнули убийственным бешенством. Но он остановился, заметив, что Озмод, бывший командир алебардщиков, покосился на пирамиду с оружием. Бранд вышел из хижины, хлопнув дверью.

Снаружи Хунд, друг детства Шефа, ныне истовый жрец Идун, терпеливо топтался на хрустящем снегу.

– Мне они правду не говорят, – прорычал Бранд. – Ты англичанин. Они знают, что ты его друг. Попробуй, может, что выведаешь.

Хунд вошел в хижину. Некоторое время оттуда доносился неразборчивый разговор на норфолкском диалекте, родном для всех них, кроме Бранда. Наконец Хунд выглянул, поманил великана в хижину.

– Они говорят, что точно не знают, – перевел он. – Но, пораскинув мозгами, сообразили, что Шеф получил какое-то послание. Подозревают, что он ушел в гости к королеве Рагнхильде, на Дроттнингхольм. Он взял с собой Карли.

Бранд опешил:

– Пошел на Дроттнингхольм? Но мужчинам нельзя быть там ночью! И все мосты охраняются.

Квикка показал в ухмылке свои щербины.

– Все правильно, шкипер, – сказал он на смеси английского с норвежским, бытующей в армии Пути. – Не такие уж мы тупые. Раз он рискнул, значит решил, что можно пройти по льду. Вечером мы спускались к заливу, смотрели. Лед еще довольно толстый, ни единой трещинки.

Бранд с ужасом уставился на Квикку и других, хотел заговорить, но не сумел.

– Вы, английские дурни, хоть что-нибудь знаете? – прозвучал наконец страшный шепот. – Во фьордах в это время года лед не вскрывается. Он подтаивает снизу и пропитывается водой. А потом вдруг раз – и нет его. Он не ломается. Он просто тонет!

Ветер налетел с удвоенной силой, когда Шеф и Карли устремились в последний бросок через лед, – как будто они вышли из-под прикрытия невидимой стены. Ветер нес с собой холодную морось. Когда первые капли ударили Шефу в лицо, он вздрогнул, решив, что это снежная крупа или град. Стерев влагу с глаз, он удивился. Дождь. Значит, началась оттепель. Смогут ли они потом вернуться? Сейчас не время об этом думать. Зато благодаря дождю можно не бояться, что их увидит охрана с мостов.

– Слушай, – сказал он спутнику, – не нравится мне этот дождь. Лед может не выдержать. Выбраться-то мы сумеем, главное – держать голову над водой. Старайся, чтобы не затянуло под лед, там не поймешь, в какую сторону плыть. Если угодишь в полынью, плыви к ее краю и наваливайся на лед. Обломится – попытайся снова. Когда выберешься из воды, отползай подальше. И вот что, Карли, верни-ка меч на место. Тебе понадобятся обе руки.

Когда Карли неуклюже последовал совету, Шеф, будто его кто-то подтолкнул, взглянул на темный берег, до которого оставалась сотня ярдов, покрепче взял за древко копье, разбежался и метнул далеко вперед. Гугнир полетел к берегу, упал и заскользил по льду; его удар был заглушен дождем.

Внезапно Шефу показалось, что лед уходит из-под ног. Он замер, прислушиваясь, не трещит ли. Ничего.

– Может, он просто откололся от берега? – прошептал Карли, тоже встревоженный.

И они двинулись дальше, шагая с предельной осторожностью. Шеф в очередной раз опустил ногу, и ее обдало холодом. Вода. Лужица на льду? Вода в другом сапоге. Холод вдруг поднялся до колен, до бедер. Конвульсивно сжались внутренности. Шеф огляделся, высматривая трещину, но ничего такого поблизости не было, он по-прежнему крепко стоял обеими ногами, вот только лед опускался…

Черные воды сомкнулись над головой Шефа, и вот он уже отчаянно барахтается, чтобы удержаться на плаву. На шее сомкнулись две руки – хватали сзади… Руки сильные, как у Ивара… если бы Ивар мог восстать из мертвых.

Шеф яростно изворачивался, пытаясь избавиться от мертвой хватки, пока не оказался лицом к лицу с Карли. Он сомкнул кисти и пястями ударил оруженосца в переносицу. Подался из воды повыше и ударил снова, чувствуя, как мнется хрящ. Снова рванулся вверх, чтобы двинуть еще раз, и обнаружил, что удушающий захват исчез.

– Ладно, прости, я уже нормальный. – Карли отпустил его и попробовал самостоятельно держаться на воде.

Шефа зверски глодала стужа. На родных фенах он часто окунался в холодную воду, забавы ради или из-за отсутствия моста. Но здесь – другое дело. Холод проник через все слои одежды, пропитал ее. Силы таяли, тяжелые намокшые ткани тянули на дно.

Вдобавок Шеф не знал, в какую сторону надо плыть. Он снова рванулся кверху, как можно выше, бешено вращая головой с единственным глазом, высматривая остров или льдину. Ничего похожего…

Или же? Не сгущается ли там ночная тьма? Он увидел очертания Дроттнингхольма, проявляющиеся на фоне неба, схватил Карли за плечо и развернул в нужном направлении. Они поплыли, черпая силы в отчаянии. Сначала неловко выносили руки в длинных гребках, потом, задыхаясь и путаясь в одежде, продвигались боковыми подводными гребками. От ног не было проку, из них ушла вся сила. «Сбрось сапоги, – подумал Шеф. – Так всегда говорят: сбрось сапоги. Но мои завязаны сыромятными ремешками. И потом, слишком холодно. Я должен выбраться или умереть».

Первое же ощущение тверди под ногой побудило его встать, и он сразу с головой провалился под воду. Но медленно выплыл – снова работал руками, пока не почувствовал дно животом. Шатаясь от изнеможения, ухватился за какой-то корень и выкарабкался на берег. Сзади раздавалось тяжелое дыхание, слабый плеск. Шеф запомнил спасительный корень, бросился в воду, подхватил Карли, из последних сил проволок его несколько ярдов до берега. Одной рукой он ухватился за корень, а другую запустил Карли в кудри и выкинул его на замерзший песок. Они тяжело дышали, стоя на четвереньках.

Тут до Шефа дошло, что если они ничего не предпримут, то скоро умрут от переохлаждения – священник не успеет отходную прочесть. Вода обжигала как огонь. А на воздухе холод был еще хуже. Тело теряло чувствительность, острая боль прошла, теперь Шефа охватывала коварная истома.

– Раздевайся! – рявкнул он дитмаршенцу. – Выжми одежду!

Сам он уже возился с застежками своей куртки; те не поддавались. Карли как-то ухитрился извлечь меч и разрезал свои. Протянул меч Шефу, но тот выронил его из онемевших пальцев. Некоторое время они отчаянно сражались в темноте с одеждой, снимая ее предмет за предметом. Раздевшись наконец, ощутили, как осатаневший ветер сдирает с них стружку. Но дождь кончился, и люди быстро обсохли на пронизывающем ветру. Шеф нащупал рубаху, выжал ее, сложил вдвое и выкрутил еще раз, выдавив полузамерзший соляной раствор. С трудом натянув рубаху, он на мгновение поверил обманчивому теплу.

Они все равно умрут на этом берегу еще до рассвета. Но теперь хоть есть немного времени подумать.

Потянувшись за штанами, Шеф заметил меж деревьев движение. Это не люди. Слишком маленькие для королевских стражников. Звери приближаются, ползут на брюхе, уже виден блеск оскаленных зубов. Но это и не волки. Королевские волкодавы, купленные за бешеные деньги на рынке в Дублине. Каждую ночь их выпускают, чтобы охраняли остров.

Только вода спасла людей при первой атаке псов. Повинуясь какому-то первобытному инстинкту, Шеф и Карли отступили в нее, и стая не смогла наброситься сразу со всех сторон. Когда же огромный вожак молча ринулся вперед, схватившийся за меч дитмаршенец с силой рубанул его по голове. При касании клинок провернулся в нетвердой руке, и пес зубами вцепился человеку в запястье.

Реакция была похвальной для неопытного фехтовальщика. Большой палец левой руки Карли тут же вонзил в глаз волкодава, стряхнул с себя зашедшегося визгом пса и, бессвязно ревя, перебросил меч Шефу. Тот встретил свою первую собаку ударом босой ноги в горло. Когда же она снова прыгнула, чтобы вцепиться ему в пах, он подхватил меч, выставил острие навстречу зверю и проткнул сердце.

А обезумевший от боли вожак вцепился в подвернувшуюся собаку, и они покатились рычащим клубком. Обойдя их, четвертый волкодав размером с теленка изготовился и бросился на Карли. Тот действовал, как привык в деревенских драках: резко стукнул пса головой в зубы и кулаками ударил с боков, стараясь проломить ребра и разорвать печень. Волкодав отлетел назад, встряхнулся и подобрался для второго прыжка.

В этот момент Шеф нагнулся и рассек ему переднюю лапу в коленном суставе, острием ткнул в морду очередному псу, с правого плеча рубанул по собакам, сцепившимся в ярде от него, и тут же слева – по последней собаке, прыгнувшей вперед. Не старайся убивать, подумал он. Просто наноси легкие увечья. Собаки не так опасны, как люди, у них есть только челюсти.

Один волкодав валялся мертвым, другой уковылял на трех ногах. Вожаку, полуослепшему и с распоротым боком, атакованная им собака разорвала глотку. Она теперь пятилась в замешательстве, глухо, угрожающе рычала, но явно не готова была продолжать схватку. Лишь последний пес все еще ярился, обнажал клыки, то и дело подавался на несколько дюймов вперед и отскакивал при виде меча. Карли, у которого кровь текла и из головы, и из запястья, нащупал в воде камень и швырнул с расстояния в три фута. Получив удар в плечо, пес негодующе гавкнул, развернулся и скрылся в ночи.

Два полуобнаженных человека разобрали кипу смерзшихся кожаных и шерстяных одежд, как могли выжали и натянули на себя. Немного успокоившись, Шеф обнаружил, что пальцы не шевелятся. Можно было действовать ими как крючками, но завязать шнурки или застегнуть пояс не удавалось.

Он с трудом обхватил рукоять меча, склонился над убитой собакой. Загнал острие ей в брюхо и разрезал сверху донизу. Наружу хлынул смрад, вывалились кольца бледных внутренностей. Шеф выронил меч, сунул замерзшие кисти в отверстие и нащупал сердце.

У собак температура тела выше, чем у человека. Кровь текла по пальцам Шефа, как жидкое пламя; тепло проникало внутрь. Он поглубже запустил руки в брюхо, по самые локти, жалея, что не может залезть туда целиком. Карли, быстро смекнув, подковылял и последовал его примеру.

Когда восстановилась чувствительность кожи, Шеф вытащил руки, натянул успевшие чуть подсохнуть штаны, застегнул пояс, влез в тяжелую от влаги кожаную куртку. Шерстяная шапка осталась где-то в водах фьорда, рукавицы из овчины потерялись в темноте. В отличие от согретых рук, ноги были как глыбы льда. Вскрыть еще одну собаку? От одной мысли об этом тошнило. Шеф кое-как вылил воду из сапог, вбил ноги внутрь, боясь, не обломились бы пальцы. Завязать разрезанные шнурки куртки и ремешки обуви он и не пытался.

– Что нам теперь делать? – Карли протянул Шефу меч в деревянных ножнах, как неудобную дубину.

– Мы пришли в гости к королеве, – ответил Шеф.

Карли открыл было рот, но раздумал отвечать.

Женщина обманула, это ясно. Если только за всем этим не стоит ее муж. Карли сталкивался с такими шутниками и раньше. Но королевский замок и прилегающие постройки – единственный кров на этом острове. Если пришельцы не отыщут приют, они умрут еще до рассвета.

Карли потащился вслед за Шефом через ельник, мечтая набрести на тропу. Недавно он подумывал о принцессе. Теперь согласился бы и на сердобольную шлюшку, на любую оборванную служанку, лишь бы был очаг и подстилка в углу.

* * *

В передней комнате королевских покоев на Дроттнингхольме две женщины, сидя у пылающего очага, смотрели друг на друга. Их спины были прямы, как и спинки тяжелых резных кресел, и обе, судя по внешности, не привыкли к отказам и никогда не чувствовали себя в безопасности. Во всем остальном они были несхожи. И обоюдная ненависть жила в них с первой минуты первой встречи.

Королева Аза, вдова и убийца короля Гутрота, мать короля Хальвдана, все свои надежды в жизни возлагала на сына. Но, выйдя из младенческого возраста, он стал бояться ее. Разве не она убила его отца? В юности Хальвдан гонялся за женщинами, что так любил его отец и так презирала мать, в зрелые годы сделался настоящим викингом и каждое лето проводил в набеге, а зимой обдумывал следующий или хвастался предыдущим. Разочарование иссушило Азу, она потемнела лицом, покрылась морщинами, ожесточилась.

Королева Рагнхильда, жена Хальвдана, не любила ни свекровь, ни ее сына, в чью постель попала случайно. Нередко она раздумывала, кого бы выбрала сама, если бы ее отец смог устроить ей свадьбу. Иногда приходила мысль, а не оказался бы лучшей парой для нее даже Хаки, однорукий берсерк, хотя он и сущий горный тролль. Войдя в полную силу и власть, она по мере необходимости утешалась с тем или иным молодцом из своей стражи. Муж настаивал, чтобы ночью на острове не оставалось ни одного мужчины, ради его собственного доброго имени и законности их наследника. Но и за день можно успеть немало. Как и Аза, Рагнхильда возлагала все надежды на своего единственного сына Харальда. Если бы она позволила, бабка могла бы частично перенаправить свою нерастраченную любовь с сына на внука. В этом случае их интересы совпали бы.

– Уже полночь, – прервала Рагнхильда тяжелое молчание. – Он не придет.

– Может, и не пытался?

– Мужчины не пренебрегают моими приглашениями. Я разгадала его, когда он стоял на пристани. Он так же не способен отказать мне, как мои кобели – суке в течке.

– Ты точно себя описала. Но могла бы добиться, чего хотела, и без этого балагана. Такая сука, как ты, способна просто приказать кобелю Стейну, чтобы перерезал ему глотку.

– Его бы защитили друзья с Пути. Тогда вмешался бы Олаф.

– Олаф! – Старая королева сказала, как плюнула.

Своей жизнью и жизнью сына она была обязана милости пасынка. За что и ненавидела его. Была и другая причина для ненависти: сын не разделял ее чувств, сохраняя неизменное уважение к старшему сводному брату, несмотря на все неудачи Олафа и победы самого Хальвдана.

– И твой сын, мой муж, поддержал бы братца, – добавила Рагнхильда, зная, что сыплет соль на рану. – Так, как решила я, выйдет лучше. Тело найдут, когда оно раздуется и всплывет, через неделю, и люди станут говорить, какие эти Enzkir, англичане, недоумки, что расхаживают по слабому льду.

– Ты могла бы оставить его в живых, – сказала Аза, не желая ничего уступать невестке. – Он был не опасен. Одноглазый мальчик, издалека, из страны рабов. Какая в нем может крыться угроза для настоящего короля вроде Хальвдана? Или даже для твоего хиляка Харальда? Лучше бы боялась этого полутролля Вигу-Бранда.

– Не рост делает короля, – ответила Рагнхильда. – Как и мужчину.

– Уж ты-то знаешь, – прошипела Аза.

Рагнхильда презрительно улыбнулась.

– У одноглазого есть удача, – сказала она. – Это и делает его опасным. Но удача длится, только пока не встретится с другой удачей, большей. С той удачей, что в моей крови, – удачей Гартингов. Это мы дадим Северу единого короля.

Дверь позади них распахнулась, впустив морозный воздух. Женщины вскочили, Рагнхильда схватилась за стальной прут, которым звонила в гонг своим трэллам. В дверь ввалились двое мужчин: один высокий, другой пониже. Коротышка захлопнул дверь, задвинул щеколду и даже вставил на место стерженек, который не позволял отворить дверь снаружи.

Шеф заставил себя выпрямиться, устало прошел по комнате, не выпуская из руки меч и стараясь не пасть ниц перед благодатным жаром очага. Его с трудом можно было узнать под коркой грязи. Кровь и слизь покрывали руки до локтя, щеки посинели, а нос и лоб были тронуты смертельной белизной.

– Я получил твое послание, государыня, – произнес он. – Ты подсказала о страже на мостах, но насчет льда солгала. И еще я то и дело встречал на берегу твоих псов. Взгляни, это кровь из их сердца.

Рагнхильда подняла стальной прут и ударила по железному треугольнику, висевшему близ очага. Пока Шеф шел вперед с поднятым мечом, она не шелохнулась.

Рабыни не были отпущены на ночь, они спали на тюфяках в задней комнате. Протирая глаза и одергивая платья, женщины вчетвером появились в коридоре, который вел в главный зал и другие помещения. В любое время дня и ночи было бы крайне неосторожно прибыть на зов одной из королев с секундным опозданием. Как любила повторять Аза, она скоро сойдет в могилу, но еще не выбрала, кто составит ей компанию в усыпальнице. Рабыни, молодые и средних лет, но все с усталыми и озабоченными лицами, торопливо выстроились в ряд, осмелившись только скосить глаза на двух незнакомых мужчин. Мужчин? Или марбендиллов – водяных из бездны морской? Королева Рагнхильда способна подчинить себе даже марбендиллов.

– Накалите камни в парной, – приказала Рагнхильда. – Подбросьте в очаг угля. Принесите лохань с горячей водой и полотенца. И два одеяла – нет, одеяло для этого и мою горностаевую мантию для английского короля. И вот что, девочки… – Засуетившиеся было рабыни замерли. – Если поползут слухи и мой муж узнает, я не буду выяснять, кто из вас проболтался. В порту всегда есть шведские суда, а в Уппсале – место на священных деревьях.

Рабынь как ветром сдуло. Рагнхильда взглянула со всей высоты своего роста на Шефа, остановившегося перед ней в нерешительности, а потом на Азу.

– С такой удачей не спорят, – сказала она. – К ней лучше присоединиться.

Глава 13

Шеф сидел на широкой деревянной лавке, которая почти заполняла собой крошечную темную комнатку, озаренную единственным фитилем, теплившимся в плошке с китовым смальцем. Снизу камни источали жар, от которого трескались губы и шибал в нос запах сосновой смолы, выступившей на деревянных стенах. Шеф нежился, чувствуя, как стужа уходит из костей.

Нужда в стремительных решениях отпала, он теперь сам зависит от чужой воли. Его ответственность уже не распространяется даже на Карли. Шеф и не ведал, куда того увели.

По приказанию королевы рабыни проводили Шефа в покои, сняли с него грязную одежду. Одна энергично растерла ему лицо пригоршней принесенного с улицы подтаявшего снега, чтобы спасти от грозных последствий отморожения. Другая поливала теплой водой, растирала щелоком, счищала с его рук кровь, ил и животный жир. Он смутно осознал, что у него забрали меч, что таким же процедурам подвергся и Карли, однако от внезапного перемещения из стужи в тепло голова почти перестала соображать. Потом рабыни отвели Шефа в парилку и вышли.

Некоторое время он сидел, даже не потея на крутом жару, просто следя за тем, как тепло проникает в его полуотмороженное нутро. Потом его охватила истома, он лег, подложив под голову полено, и погрузился в некрепкий тревожный сон.

* * *

Где-то во тьме над ним обсуждалась его судьба. Он слышал знакомый уже гул мощных голосов. Один за него, понял он, другой против.

– Он должен был умереть в воде, – произнес враждебный голос: холодный, властный, не привыкший к возражениям, – голос не только Отца, но и Повелителя богов и людей.

– Нельзя упрекать человека за то, что он спасает свою жизнь, – спорил второй голос.

Шеф вспомнил, что много раз слышал его, и узнал голос своего покровителя, а может быть, и отца, хитроумного Рига.

– Он отбросил копье – копье с моими рунами. Отказал мне в жертвоприношении. Он не идет дорогой героев.

– Значит, тем меньше у тебя причин забрать его. Ему не найдется места в Валгалле, из него не получится послушный воин для твоего Эйнхериара.

Первый, казалось, колебался.

– И все же… есть в нем какая-то хитрость. У моих ратников слишком мало хитрости. Может быть, это качество пригодится в день Рагнарёка, в Судный день.

– Но пока оно тебе не нужно. Оставь его таким, какой он есть, посмотрим, куда приведет его удача. Может быть, он служит тебе по-своему.

Второй голос лгал, Шеф знал это, догадался по сладости увещеваний. Для него просто выигрывали время.

– Удача! – воскликнул первый голос, чему-то обрадовавшись. – Ну, тогда посмотрим. Коли есть у него удача, то лишь его собственная, потому что мою он отверг. И ему понадобится много удачи, чтобы выжить на Дроттнингхольме. Посмотрим.

Оба голоса слились в согласный гул и затихли.

* * *

Шеф очнулся как от толчка. Сколько же времени он спал? Видимо, недолго. Здесь слишком жарко, чтобы разлеживаться. Он вспотел, лавка под ним была влажной. Пора встать и осмотреться. Он вспомнил слышанный от Торвина стих: «У каждой двери оглядись, когда враги в чертоге каждом».

Едва он поднялся, дверь парилки со скрипом распахнулась. В предбаннике пылал очаг, и благодаря его свету Шеф узнал в появившейся в дверях фигуре королеву Рагнхильду. Не было видно, что на ней надето. Закрыв дверь, она подошла и прижалась к нему.

– Ты сняла свои драгоценности, королева, – сказал он с неожиданной хрипотцой в голосе.

Шефа тревожил запах женщины, более сильный, чем запах смолы.

– Золото нельзя носить в парной с горячими камнями, – ответила Рагнхильда. – Оно обжигает. Поэтому я сняла кольца и браслеты. Смотри, на мне нет даже застежки.

Она схватила его руки, направила под платье. Ладони Шефа легли на тяжелые купола грудей; он понял, что на женщине нет ничего, кроме распахнувшегося платья. А его руки уже скользили по ней, ладони гладили длинную мускулистую спину, с силой сжимали ягодицы. Она подалась вперед, толкая его лобком, заваливая на спину. Под колени ударила скамья, и он с шумом опрокинулся.

По его телу струился пот, а королева распростерлась над ним, наседая на вздыбленного скакуна. Впервые с тех пор, как два года назад в суффолкском лесу Шеф входил в лоно Годивы, он ощутил сокровенный жар женской плоти. С него как будто спали злые чары. Сам удивляясь своей способности, он сорвал с королевы платье, схватил за бедра и, продолжая сидеть, начал рваться вперед и вверх.

Рагнхильда, опираясь на его плечи, расхохоталась.

– Никогда не встречала мужчину, такого энергичного в парилке, – сказала она. – Обычно жар превращает их в старых волов. Я вижу, на этот раз березовые веники не понадобятся.

* * *

Неизвестно, сколько времени утекло, прежде чем Шеф подошел к наружной двери замка и осторожно открыл ее. Вдали на востоке, на другой стороне фьорда, на холмах Восточного Фолда, простиралась редкая цепочка огней. Из-за его плеча выглянула Рагнхильда.

– Рассвет, – сказала она. – Скоро придут Стейн и стражники. Тебе нужно спрятаться.

Шеф распахнул дверь, подставляя ветру разгоряченное тело. За последние несколько часов он почти насмерть замерз, а потом едва не зажарился. Теперь воздух нес только приятную прохладу и свежесть. Он вдохнул полной грудью, ощутил аромат зеленой травы, пробивающейся из-под снега. Весна приходит в Норвегию поздно, но растения, животные и люди сразу наверстывают упущенное. Он чувствовал себя свежим и полным сил, как в детстве. Предсказанные во сне опасности были забыты.

Он повернулся, снова схватил Рагнхильду, стал подминать ее под себя. Она со смехом отбивалась:

– Скоро придут люди. Уж больно ты рьяный. Что, раньше никогда не получал сполна? Хорошо, обещаю, ночью все повторим. Но сейчас надо тебя спрятать. Рабыни промолчат, а мужчины не увидят. Об этом все равно узнают, но мы не дадим Хальвдану повода доставить нам неприятности.

Она потянула Шефа, по-прежнему обнаженного, внутрь дома.

* * *

Карли недоумевал, куда запрятали друга, – он полагал, что может теперь так называть Шефа. Парень прятался на чердаке, к которому вела лесенка из комнаты рабынь. В окошко без ставен падал свет, но Карли предупредили, чтобы не высовывался. Его голова и изгрызенное запястье были забинтованы, а сам он валялся на соломенном тюфяке, укрытый теплым одеялом.

Лестница заскрипела, и он схватился за меч, который подобрал, когда его разлучили с Шефом. Но это всего лишь явились две рабыни. Он не знал имен: некрасивые темноволосые женщины, одна его возраста, другая, с изборожденным морщинами лицом, лет на десять старше. Рабыни принесли его одежду, выстиранную и просушенную над огнем, каравай черного хлеба, кувшины с элем и простоквашей.

Карли сел, ухмыльнулся, жадно потянулся за элем.

– Дамы, я бы встал и поблагодарил вас как положено, – сказал он. – Но на мне только это одеяло, а то, что под ним, может вас испугать.

Молодая слегка улыбнулась, а старшая покачала головой.

– Кто живет на этом острове, тех мало чем испугаешь, – сказала она.

– Почему же так?

– Нам всегда есть из-за чего беспокоиться. Королевы играют в свои игры с мужчинами, королями и мальчишкой Харальдом. В конце концов одна из них проиграет и поплатится за все, будет похоронена. Королева Аза уже откладывает вещи, которые возьмет с собой на тот свет, сани и колесницу, самоцветы и хорошую одежду. Но ни она, ни Рагнхильда, когда сойдут в могилу, не будут там в одиночестве. Они возьмут спутниц – может, одну рабыню, может, двух. Я здесь самая ненужная. Скорее всего, Аза заберет меня с собой. А Эдит здесь самая молодая. Глядишь, ее из ревности выберет Рагнхильда.

– Эдит, – сказал Карли. – Это не норманнское имя.

– Я англичанка, – сообщила девушка. – А Марта из Фризии. Ее выкрали с родного острова, когда был туман. Меня схватили работорговцы и продали на рынке в Хедебю.

Карли уставился на рабынь. До сих пор все трое разговаривали на норманнском, женщины довольно бойко, а Карли – через пень-колоду. Теперь же он заговорил на языке Демарша, родственном фризскому и английскому, – на языке, который, как он убедился, хорошо понимал Шеф.

– А вы знаете, что мы с другом тоже не норманны? Он король в Англии. Но говорят, что когда-то он был трэллом вроде вас. И его пытались продать на рынке в Хедебю каких-то пару недель назад.

– Пытались продать?

– Он сбил с ног человека, который объявил себя его хозяином. А потом Шеф сам решил его продать. Отличная шутка, да и удар был неплохой. Но слушайте, я знаю своего друга, знаю, что он не любит работорговцев. Хотите, попрошу выкупить вас у королев, когда мы вернемся к своим? Он это сделает, если узнает, что ты, Эдит, англичанка, и тебя, Марта, тоже не забудет.

– Вряд ли вы вернетесь к своим, – сказала Марта. – Мы ведь многое слышим. Королева Рагнхильда боится твоего друга. Думает, что он может занять место, уготованное ею для сына. Вчера вечером она собиралась убить вас обоих. А сейчас хочет вытянуть из твоего приятеля мужскую сущность, родить от него – на тот случай, если его кровь предназначена для царствования. Как только она почувствует в чреве плод, твой друг получит вместе с кашей черную белену. И ты тоже.

Карли растерянно посмотрел на хлеб, который он уже обгрыз.

– Нет, – продолжала женщина, – ты пока в безопасности. Настолько же, насколько и мы. Пока она не получит то, чего хочет.

– И сколько времени на это уйдет?

Марта впервые рассмеялась, безрадостным, скорее, похожим на плач смехом.

– Чтобы заделать женщине ребенка? Ты же мужчина, должен бы знать. Столько же времени нужно, чтобы пройти милю. Для большинства из вас даже меньше.

– Для меня – больше, – пробормотал Карли.

Его рука машинально, но не встречая сопротивления, потянулась к колену Эдит.

* * *

Вальгрим Мудрый внимательно осмотрел выловленное копье, наконечник которого уже покрылся ржавчиной. Он прочел руническую надпись на железной насадке.

– Где ты его нашел? – спросил он.

– У берега Дроттнингхольма, – ответил Стейн, начальник стражи. – Сегодня утром мы, как обычно, возвращались на остров, и я, как обычно, послал людей забрать собак. Тех нигде не могли найти, а потом королева Рагнхильда сказала мне, что ее беспокоил лай и она велела служанкам запереть псов. Я стал расспрашивать, она разозлилась и велела убираться, пока мне уши не отрезали. Я почуял неладное и послал вдоль берега весельную лодку – льда ведь уже нет. Они нашли вот это.

– Оно плавало?

– Нет, у него слишком тяжелый наконечник. Мне сказали, копье было в воде близко от берега, футах в трех. Наконечник погрузился, а древко болталось на поверхности.

– Что это, по-твоему, означает?

– Он мог утонуть вместе со льдом, – предположил Стейн. – Весь лед ушел в начале ночи, когда зарядил дождь.

– Но ты в этом не уверен?

– Из-за собак, – подтвердил Стейн. – Здесь какой-то обман, Рагнхильда что-то скрывает.

– Может быть, мужчину?

– Может быть.

Оба повернулись к королю Олафу, третьему присутствующему в комнате.

– Кажется, это задевает доброе имя твоей семьи, – не удержался Вальгрим.

Король улыбнулся:

– То, о чем вы подумали, – тоже неплохое испытание для удачи. Если король Шеф был прошлой ночью на льду и остался жив, значит одно испытание он прошел. Если его не остановили волкодавы, значит он прошел и второе. Вы хотите, чтобы я подверг его третьему?

– Третий раз – расплата за все, – сказал Стейн.

– Согласен. Пусть будет третье, и больше ни одного, ни от меня, ни от вас. Соглашайтесь.

Вальгрим неохотно кивнул, его взгляд стал задумчивым.

– Тогда я пошлю моему брату весть, – продолжал Олаф, – что на Дроттнингхольме не все благополучно. Поскольку я никогда не делал этого раньше, он поймет, что дело и впрямь серьезное, и отправит гонца с приказом тщательно обыскать остров и все дома на нем. Тебе, Стейн, нужно подумать, как выполнить эту задачу. Если найдешь нарушителей, отдай их на милость короля. Суд его будет суров, коль скоро он убедится, что затронуто доброе имя его сына Харальда. А до тех пор, Стейн, держи удвоенные караулы на всех мостах – и на том, что между Дроттнингхольмом и вторым островом, и на мостах, что ведут на первый остров и материк. Смелый человек решится плыть между островами, так что пусть между ними дежурят ваши сторожевые лодки. Нет нужды напоминать о том, что ни одна лодка не должна быть украдена. И если это будет испытанием, то от вас зависит, чтобы оно вышло достаточно суровым. Потом не приходите ко мне и не говорите, что такую легкую проверку смог бы пройти любой. Вы должны сделать так, чтобы единственная дорога пролегала тропой Вёлунда, по воздуху! Тогда, если король Шеф ускользнет, мы будем знать, что он и есть Вёлунд, только в ином обличье.

Стейн и Вальгрим снова кивнули.

– И ни слова его друзьям, – добавил Вальгрим.

Из высокого окна комнаты ему было видно, как Торвин в сопровождении Бранда идет по тропке близ святилища. Оба выглядели озабоченными донельзя.

– Ни слова его друзьям, – подтвердил Олаф. – Я играю честно, Вальгрим. Смотри, будь честен и ты. Иначе это не станет испытанием королевской удачи.

Едва он вышел, Вальгрим и Стейн переглянулись.

– Олаф велел сделать испытание суровым, – сказал Стейн. – Я могу сделать его немножко суровей, чем он рассчитывал.

– Так сделай, – откликнулся Вальгрим, разглядывая рунную надпись «Гунгнир» на копье, которое все еще держал в руке. – Невозможно оказаться излишне суровым к человеку, который притворяется, что послан Отцом Всего Сущего.

– А если его удача окажется сильнее?

Вальгрим тряхнул копьем, как будто собирался ударить.

– Думаю, удача уже оставила англичанина. Я его ненавидел за подражание моему хозяину Одину. И еще больше ненавижу теперь, когда он выбросил знак моего хозяина.

* * *

Прячась в тенях большого зала, Карли изумленно наблюдал за своим другом и властелином. «Все признаки налицо, – подумал он. – Мне следовало бы раньше догадаться».

Почти с момента их первой встречи – во всяком случае, с первого разговора – Карли подсознательно верил, что Шеф из них двоих старше, мудрее, больше повидал в жизни и лучше владеет оружием. Это не вызывало у Карли чувства неполноценности. Он был слишком силен духом и пребывал в несокрушимой жизнерадостной уверенности, что способен в драке одолеть любого противника, а в постель затащить если и не любую женщину, то, по крайней мере, любую из тех, у кого не слишком злой нрав. Он не считал, что Шеф превосходит его. Но предполагал, что Шеф знает столько же, сколько и он сам.

Ошибка. Давно нужно было сообразить: коль скоро речь заходит о женщинах, этот высокий воин, украшенный шрамами и имеющий могущественных друзей, становится просто мальчишкой. Вот и сейчас он вел себя как мальчишка, впервые встретившийся с женщиной. Что Шеф делал с королевой Рагнхильдой целый день, Карли не знал, но сейчас наступила ночь, стража удалилась, а он все равно не может оторвать от нее ни взгляда, ни рук. Пока он ложкой ел вареную солонину, его левая ладонь нежно поглаживала обнаженный локоть королевы. Каждый раз, когда она говорила, Шеф наклонялся к ее устам и смеялся, всячески стараясь лишний раз к ней прикоснуться. Карли слышал истории о ведьмах, которые вытягивали из мужчин мужскую сущность. В его личном опыте нужды в колдовстве никогда не возникало. Женские чары, сознательно применяемые, действуют на любого мужчину – по крайней мере, в первый раз. С тех же пор, как ты понял, что в море рыбы больше, чем кажется, ты защищен. Но Шеф-то еще не знает этого. И невозможно объяснить ему. Когда Карли, освободившись из своего чердачного заточения, подошел к Шефу, вид у того был дружелюбный, но отсутствующий: ни малейшего желания разговаривать или даже задумываться о происходящем. Парень совсем расклеился.

Следовательно, вся ответственность возлагалась на одного Карли. Он ничуть не сомневался, что, несмотря на тепло, сытость и ласки, они с Шефом сейчас подвергаются большей опасности, чем на льду. Услышанное от Эдит, Марты и двух их подружек совершенно его огорошило. Шеф был противником рабства, потому что рабство не раз грозило ему. Карли же был против рабства, потому что никогда с ним раньше не сталкивался. В отсталом и нищем Дитмаршене для невольников не нашлось бы ни помещений, ни занятий. Дитмаршенцы могли продавать потерпевших кораблекрушение чужаков другим чужакам, но сами в жизни не держали трэллов. Вечный страх, в котором жили трэллы вроде Эдит или Марты, был для Карли в новинку.

А ведь страх делает человека хорошим слушателем. Ради спасения жизни необходимо вовремя узнать, что может случиться, и принять немногие доступные рабу меры предосторожности. Так что Марта не только сносила оскорбления и придирки норвежки-домоправительницы, которая каждое утро приходила и уходила вместе со стражей, но и подстрекала к откровенности, нарочно допускала оплошности, чтобы вызвать побои и сопровождающий их поток слов. И что же сказала дородная Вигдис, когда Марта уронила сковородку? Она сказала, что близок час расплаты для ленивых и неряшливых. Да-да, и может быть, не только для них. А то по какой еще причине могли удвоить стражу? И не надейся уплыть, как бесхребетный угорь – твой отец. В проливах между всеми островами расставлены лодки с караульщиками. Когда вернется король, мы еще посмотрим, кто достаточно полезен, чтобы пожить, а кто годен только для могильного кургана.

Очевидно, Вигдис не знала, для чего усилена охрана, и относила это на счет каких-то королевских интриг: может быть, Хальвдан устал от своей зажившейся мамаши, от жены с ее своеволием. Но рабыни знали все. Собаки, сказали они. Приходили люди, заглядывали на псарню, спрашивали, где же волкодавы, почему не все вернулись, почему не слышно лая, если они все еще где-то бегают по острову. Трупы были убраны еще до света, и дождь смыл кровь, но почва такая мягкая, сказала Эдит, что не нужно быть следопытом, чтобы понять: здесь что-то произошло.

«Хорошо еще, если осталась ночь или две, – думал Карли, глядя на Рагнхильду с Шефом и королеву Азу, с кислой миной сидящую против них за столом. – Я знаю. Рабыни знают. Шеф ничего не слушает. Вигдис ни о чем не догадывается. Что ж, в одном можно быть уверенным: они не заметят моего отсутствия». Он прошел в тесную комнатку, где его ждали служанки.

– Ты придумал, что делать? – прошептала Эдит.

Карли обвил руками ее талию.

– Я из Дитмаршена, – ответил он. – Кое-что знаю насчет воды. Мне нужно построить… – он не мог подобрать слово, – лодку, что ли?

– На острове лодок нет. Ни досок, ни инструментов. Деревья валить – это на несколько недель. И к тому же тебя услышат.

– Я имею в виду не такую лодку, – сказал Карли. – Мне нужно, – он повернулся к Марте из Фризии, – то, что мы называем punt.

– В нем охотятся на уток, – кивнула Марта. – Но для чего он тебе?

* * *

Прошло несколько часов. Карли потел над сооружением, которое собирал на обращенном к морю берегу острова, самом удаленном от постов стражи. Плоское дно лодки было сделано из обыкновенной двери. Нашлась лишь одна, отсутствие которой не заметили бы в тот же самый день, – дверь, ведущая в вонючий нужник для рабынь. Видимо, ни стража, ни королевы даже не подозревали о существовании подобного места, не говоря уже о том, есть там дверь или нет. Карли снял ее с петель и унес. Она сама выдержала бы одного человека, позволила бы ему переправиться с шестом, держась мелководья. Но Карли знал: прежде чем подходить к берегу фьорда, нужно сделать круг по морю. А для этого требуется плавсредство, которое не будет заливать каждой волной. Еще необходим какой-нибудь штевень, чтобы рассекать волны, – изготовленный без шума и без инструментов.

Медленно и неловко Карли срезал углы двери своим мечом, острым, но без зубцов. Взятыми с кухни железными вертелами удалось прикрепить по бокам несколько поленьев, прибить их плоским камнем, обернутым в тряпку. Деревянный поднос поверх них он приделал с помощью четырех гвоздей, расшатанных голыми руками и потихоньку вытащенных из деревянной обшивки стены в задней части главного зала. Тогда, снедаемый нетерпением, он понадеялся, что пропажа не будет обнаружена до утра, уперся коленом и отломал доску обшивки у самого низа. Сейчас он пытался забить еще три гвоздя в доску, прилаженную к передней части двери, чтобы получился неуклюжий носовой обвод. Выйдет нечто отдаленно похожее на плоскодонку, на которой дитмаршенские охотники плавают по своим непролазным болотам. Не понадобятся ни уключины, ни шест, достаточно грести с кормы одним веслом – дощечкой, вставленной в расщепленный конец еловой ветви. На тихой воде сойдет. Если только не заметят стражи с прибрежных лодок или моряки с большого судна, из тех, что охраняют королевские рубежи. И если на пути не встретится тварь из морских глубин.

От последней мысли у Карли встали дыбом волосы. В глубине души он знал, чего боится. Не моря и не людей. Слишком много он и английские катапультисты, изнывая от скуки, понарассказывали друг другу о том, какие чудовища водятся на их родине, добавляя еще и услышанное от викингов. Живя в Дитмаршене, Карли боялся болотных кикимор. Англичане страшились привидений: боггартов, ведьм и подземных обитателей. Викинги рассказывали о них обо всех и о еще более дивных тварях: скоффинах, никсах, марбендиллах и шхерных троллях. Кто знает, что встретится ночью в море? Вдруг высунется сивая лапища и схватит за лодыжку, когда Карли будет грести, стоя в шести дюймах над поверхностью воды. А потом тварь устроит себе на морском дне пир.

Карли встряхнулся, загнал плоским камнем последний гвоздь и выпрямился.

На ухо ему промурлыкали:

– Порыбачить решил?

И без того напуганный, Карли сиганул прямо через плоскодонку, в воздухе развернулся, приземлился уже готовый к борьбе, стараясь разглядеть, что за напасть к нему подкралась. Он почти успокоился, когда увидел довольное, насмешливое лицо Стейна, командира стражников, – при полном вооружении, но стоящего заткнув большие пальцы за пояс.

– Не ожидал меня увидеть? – поинтересовался Стейн. – Думал, не вернусь до утра? Ну а я подумал, что лишняя предосторожность не помешает. Если на Дроттнингхольме мужчинам нельзя оставаться после заката, то это и тебя касается, верно? А теперь скажи-ка мне, коротышка, где твой длинный дружок? Кобелится в замке? На сей раз он глазом не отделается, когда мы отдадим его королю Хальвдану. Хочешь отправиться с ним?

Меч, который Шеф перековал для Карли, по-прежнему валялся на земле, там, где и был брошен. Карли рванулся к оружию, схватил за рукоять и выпрямился. Первое оцепенение прошло. Это не тварь из морских глубин. Просто человек. По-видимому, один. В шлеме и кольчуге, но без щита.

Стейн выхватил меч и пошел вокруг лодки. Карли не был коротышкой, но не доставал Стейну даже до плеча и в весе проигрывал фунтов пятьдесят. Насколько тот быстр? В армии викингов полно крестьянских сыновей, говорил Шеф.

Карли приподнял локоть и целиком вложил свой вес в удар с правого плеча, не в голову – слишком легко поднырнуть, – а в основание шеи, как учил Шеф.

Стейн заметил начало движения, сразу понял, куда нацелен удар, как пойдет меч. Он успел даже поменять стойку перед отбивом. Одним движением крутанул свой меч, основанием резко вздернутого клинка пресек размашистую дугу удара Карли. Клинки лязгнули. Меч, выбитый из руки дитмаршенца, полетел в сторону. Легким движением кисти Стейн приставил острие своего меча к кадыку противника.

«Значит, не из крестьянских сыновей», – с тоской подумал Карли.

Лицо Стейна исказилось отвращением. Он опустил меч.

– Не шкура делает медведя медведем, – сказал он. – И не меч делает коротышку воином. Ладно, конопатый урод, говори, если не хочешь превратиться в отбивную.

Он нагнулся вперед, подставив ухо и уведя тем самым подбородок в сторону и вверх. Ноги Карли сами сменили фехтовальную позицию на более привычную и естественную. Он приподнял отвыкшую от дела левую руку, а правой мгновенно провел боковой удар в челюсть.

На этот раз приемы, отшлифованные за десятилетия, подвели Стейна. Удар кулака застал его врасплох. Пока Стейн поднимал меч для убийственного ответного выпада, еще один удар отбросил его голову назад, а третий – с расстояния в шесть дюймов – обрушился на висок. Стражник завалился вперед, а Карли шагнул в сторону и рубанул ребром кисти под затылок – прием грязный, не годный в Дитмаршене на ринге, но вполне подходящий против ревнивых мужей или встреченных в ночи соперников. Ветеран растянулся у ног Карли во весь свой шестифутовый рост.

Из сумрака вышла Марта, рабыня. Когда увидела лежащего воина, в ее глазах появился ужас.

– Я пришла посмотреть, уплыл ли ты. Это Стейн. Раньше он никогда не шпионил ночью. Стража знает, что ты здесь! Он мертв?

Карли помотал головой:

– Помоги связать его, пока не очухался.

– Связать?! Ты с ума сошел? Мы не можем вечно сторожить его и не заставим молчать.

– Ладно… Что же с ним делать?

– Перерезать горло, конечно. Давай-ка, быстро. А тело положи в лодку и столкни ее в воду. Пока его разыщут, пройдет много дней.

Карли подобрал меч, уставился на оглушенного Стейна:

– Но я никогда раньше не убивал. Он… он не сделал мне ничего плохого.

Марта решительно шагнула вперед, нагнулась над Стейном, который уже зашевелился, выхватила у него из-за пояса короткий нож, быстро попробовала остроту лезвия, стащила со Стейна шлем и за волосы оттянула ему голову назад. Заведя руку вперед, вонзила нож глубоко под левое ухо. Прорезала им широкий и глубокий полукруг. Из рассеченных артерий брызнула кровь, Стейн попытался закричать, но из большой дыры в глотке вырывалось лишь шипение.

Марта отпустила голову, дав стражнику завалиться ничком, машинально обтерла нож о засаленный фартук.

– Мужчины! – бросила она. – Это же как свинью зарезать. Только свиньи не крадут других свиней из родного хлева. Не хоронят заживо. Он не сделал тебе ничего плохого? А сколько плохого он и ему подобные сделали мне? Мне и таким, как я? Что стоишь как столб, а еще мужик называется! Сматывайся! И захвати этого скота. Если не вернешься через два дня, мы все к нему присоединимся. Куда бы он ни отправился.

Она повернулась и исчезла в темноте. Карли, с пересохшим горлом и обмякшими коленями, подтащил свою неуклюжую лодчонку к воде и погрузил мертвеца.

Глава 14

Часом позже Карли осторожно зажал весло между коленями, выпрямился в опасно раскачивающемся челне и расправил уставшие плечи. С самого начала он понял, насколько отличается море, даже запертое в тесном фьорде, от мелких илистых проток в родных болотах. Легчайшее волнение раскачивало дверь вдоль и поперек. Чтобы хоть как-то сохранять равновесие, пришлось держаться самого центра, из-за чего кормовая дека – краденый поднос – оказалась позади пловца, а не там, где нужно. Путем проб и ошибок он выяснил, как ловчее встать: одной ногой далеко вперед, а другой – упираясь в край подноса. К счастью, весло Карли сделал достаточно длинным, чтобы дотягиваться до воды даже в такой позиции.

У дитмаршенских охотников на уток было два способа грести – легкий и трудный. Сложности с равновесием исключали легкий способ – опираясь на одно колено, просунуть весло под другое и грести с кормы обеими руками. Пришлось сразу же перейти к трудному способу: зажав рукоять весла под мышкой, другой рукой загребать с левого и правого борта попеременно, выписывая нескончаемые восьмерки. Карли хорошо держал равновесие, у него были необычайно сильные для человека его роста руки и плечи. Только поэтому удавалось продвигать лодку, но и то с огромным трудом и крайне медленно.

Зато его никто не заметил. Он отталкивался веслом от дна, пока не вышел на глубокую воду, там с облегчением сбросил труп, и лодка приподнялась в воде. Кольчуга утянула Стейна на дно. В конце концов он всплывет, но тогда Шеф будет уже спасен или сам Карли присоединится к покойнику в ином мире.

Затем дитмаршенец поплыл от острова по прямой на другую сторону фьорда, к темным очертаниям холмов Восточного Фолда. Пятьсот изматывающих гребков и беспрерывные старания удержать равновесие. После этого он обернулся, внимательно посмотрел на Дроттнингхольм и соседние острова. Они были видны, но без подробностей. Можно не опасаться, что в облачную безлунную ночь кто-то из стражников заметит на фоне черного моря человека на утлом челноке.

Он снова повернулся и направился на север, к Каупангу. Ветер и прилив помогали ему. По мере усталости он менял руку. Неприятно было не видеть ничего, ни огонька, ни малейших признаков продвижения вперед. С тем же успехом он мог бы грести в безбрежном океане, двигаясь из ниоткуда в никуда.

До сих пор вокруг него ничего не появлялось. Но вот сквозь посвист ветра и рокот моря Карли различил какой-то странный звук, доносившийся сзади. Неумолчный плеск, что-то равномерно шлепающее по воде. Он оглянулся, обмирая от страха при мысли о таинственной морской ведьме, охотящейся за ним.

Нет, это хуже, чем ведьма. На черной поверхности моря Карли заметил силуэт со свирепо поднятой головой, как у чудовища, рыщущего в поисках жертвы. Увенчанный драконом форштевень одного из кораблей Хальвдана, что вышли в море на длинную летнюю вахту. Карли различал белые бурунчики от весел, слышал ритмичный скрип уключин, кряканье гребцов. Они гребли очень медленно, не имея определенной цели и сохраняя силы. На носу и корме стояли дозорные, высматривали купцов, экономящих на пошлине королю Хальвдану, и пиратов, надеющихся поживиться в Восточном или Западном Фолде. Карли незамедлительно улегся ничком, не страшась больше заливающих волн. Он прижался щекой к двери, втянул кисти рук в рукава, весло спрятал под собой. Много раз уклоняясь от нежелательных ночных встреч с мужьями и отцами, Карли знал, что в потемках ничто так не выдает человека, как белеющая кожа. Он прикинулся плавающим обломком кораблекрушения; от одной мысли о целящихся лучниках по коже забегали мурашки.

Весла гремели над самым ухом, дверь качнулась на буруне от проходящего боевого корабля. Ни оклика, ни выстрела. Когда край кормы уже вышел из поля зрения, Карли услышал возглас наблюдателя и неразборчивый ответ. Но нет, окликнули не пловца. Пронесло.

Осторожно, весь трясясь, он поднялся на ноги, подобрал весло, медленно двинулся вслед за удаляющейся кормой. Возобновив счет гребков, он вдруг ощутил, что дверь опять вздымается под ногами. Очередной носовой бурун? Нет, что-то большое, близкое, громоздкая туша, всплывающая под самым боком. Карли упал на колени и схватился за борта, тут же услышав шумное пыхтение. Оно раздавалось рядом, в каких-нибудь шести футах.

Огромный, в рост человека, плавник скользнул мимо, выступая из воды почти вертикально. Под ним виднелось черное блестящее туловище. Пройдя вперед, плавник развернулся и двинулся наперерез челну. Из воды показалась голова, достаточно широкая, чтобы разом проглотить дверь. Карли увидел белоснежный отблеск, бегущий внизу черного туловища, заметил изучающий лодку умный глаз.

Кит-убийца, самец косатки во главе косяка, охотящегося за тюленями, хотел было скинуть человечишку с его щепки и разорвать в воде, но передумал. Людишек вряд ли можно считать достойной добычей, нашептывал ему мягкий настойчивый голос, на них неинтересно охотиться. Иногда за их судами следуют дельфины, вот они-то – лакомство. Но сегодня их нет. И кит устремился в погоню за кораблем, забыв про лодку с человечиной, направившись на поиски своих товарищей.

Карли снова распрямился, сообразив, что влажным теплом в штанах обязан собственному страху. Трясущимися руками схватив весло, он принялся отсчитывать гребки. Эта страна опасна. И люди, и звери здесь слишком велики.

* * *

Сидя в своей лачуге, английские катапультисты готовили завтрак и одновременно проверяли оружие. Только-только рассвело, но вольноотпущенники, вопреки обычаю, встали до света. Несмотря на то что они носили пекторали и находились под защитой принятой ими религии, они чувствовали себя одиноко, скованно, тревожно. Их вождь исчез в неизвестном направлении. Их окружали люди, говорившие на чужом языке и имевшие непредсказуемый нрав. А ведь в глубине души они знали, что большинство норманнов считают всех иностранцев не пойманными пока рабами. Они пришли в Каупанг как воины армии-победительницы. Но постепенно их положение становилось все более шатким. Если их обезоружат, то снова пошлют обрабатывать поля и пасти коз. Каждый про себя решил, что этого не должно произойти ни в коем случае. Коли понадобится, они будут прорываться. Но куда и как?

В Англии было три главных рода войск в армии Пути: арбалетчики, алебардщики и катапультисты. Никто и не пытался обучить их фехтованию, хотя каждому полагалось носить на поясе широкий, заточенный с одной стороны нож, одинаково полезный как для заготовки дров, так и в схватке с врагами. Но Удд еще позаботился, чтобы все его подчиненные, независимо от военной профессии, умели обращаться с наиновейшим арбалетом, взводимым не с помощью ворота, а посредством длинной зубчатой рейки. Последняя проходила под тетивой и фиксировалась запорным язычком. Одним движением можно было взвести пружину, упираясь ногой в специальный упор, приделанный к передней части деревянной рамы арбалета. А Озмод и трое его подручных не расставались с грозными алебардами – оружием, напоминающим одновременно топор и копье, некогда придуманным Шефом для себя, чтобы хоть как-то восполнить недостаток силы и тренированности.

Но главное оружие отряда находилось вне хижины: мул – мечущая камни катапульта, которую они сняли с «Норфолка» и погрузили на «Моржа» Бранда. С момента прибытия машины жрецы Тора суетились вокруг, осматривая ее, наблюдая за стрельбами и упрашивая построить катапульты двух других известных видов: копьеметалку со жгутом из скрученных канатов и более простую баллисту – машину для метания камней, которую Путь уже применил в трех сражениях. Говорили, что король Хальвдан повелел выяснить, нельзя ли установить парочку мулов на кормовых и носовых платформах кораблей его береговой охраны, достаточно больших, чтобы поднять машины, хотя, возможно, и слишком слабых в киле, чтобы раз за разом выдерживать мощную отдачу. Но пока стоявший около хижины мул был единственным во всей Норвегии.

Была и еще одна новинка, пока ни разу не испытанная. Придумка Удда – закаленная сталь – до сих пор выглядела бесполезной игрушкой. Однажды затвердев, она уже не поддавалась никакой обработке. Удд предлагал сделать более прочные стрелы для арбалетов, но ему резонно возразили, что они и так пробивают любую известную броню, зачем же стараться? В конце концов Удд смастерил из новой стали тонкую круглую пластину, двух футов в поперечнике, и приделал ее к самому обычному круглому щиту из липы. Не много нашлось бы воинов, носивших железные щиты. Вес был так велик, что не позволял работать щитом достаточно быстро. Вместо металла использовалась мягкая древесина липы, в которой застревал вражеский меч; к центру щита обычно крепилась железная бобышка, защищавшая руку. Сделанная Уддом пластина была настолько тонка, что будь это обычное железо, оно бы ничуть не оберегало от удара. Но от обработанной Уддом стали отскакивали все мечи, копья и стрелы, а весила эта броня не больше чем еще один слой древесины. Ни Удд, ни его приятели и остальные пока не испробовали, насколько хорош новый щит, – при их способе ведения боевых действий он вообще не был нужен. Тот самый случай, когда новое знание не может найти себе применение.

Поначалу в утренней суете никто не расслышал, что в дверь скребутся. Затем звук повторился, и Квикка замер. Остальные замолкли. Фрита и Хама схватили арбалеты, изготовились к стрельбе. Озмод встал сбоку от двери и занес алебарду. Квикка вынул стерженек, поднял щеколду, распахнул дверь.

Карли, не в силах устоять на ногах, упал внутрь хижины на четвереньки. Все семеро уставились на него, потом захлопнули дверь и бросились на помощь другу.

– Посадите его на табурет, – распоряжался Озмод. – Он промок. Ха, не только от воды! Снимите с него одежду, кто-нибудь, дайте одеяло. Разотри парню руки, Квикка, он замерз.

Карли, опираясь на табурет, потянулся за кувшином. Озмод дал ему крепкого подогретого пива, оно исчезло за дюжину глотков. Карли перевел дух и сел прямее.

– Все в порядке. Сейчас отойду… Просто замерз, промок и устал до смерти. У меня для вас новости. Во-первых, Шеф жив, он на Дроттнингхольме. Послание, которое он получил, было ловушкой, но мы все равно туда попали. Так что он на острове, пока жив, но недолго протянет, если не уберется оттуда. Загвоздка в том, что их королева совсем свела его с ума и он не хочет с ней расставаться. Нам нужно пойти и забрать его. Но он по своей воле не уйдет, а на мостах охрана усилена. И выручить нужно не только его одного…

Карли выложил всю историю друзьям, которые внимательно слушали и становились все мрачнее и мрачнее. В конце Озмод молча протянул дитмаршенцу вновь наполненный кувшин и многозначительно посмотрел на Квикку, который, как старший катапультист, разделил с ним командирские обязанности в отсутствие Шефа.

– Да, государя надо выручать. Мы могли бы сделать это сами, но потом нам будет не отвертеться. Нужно все хорошенько продумать. Кому мы здесь можем доверять?

– Как насчет лекаря Хунда? – предложил Квикка.

Озмод на минуту задумался.

– Да я бы не прочь, чтобы Хунд пошел с нами. Он англичанин, да к тому же самый старый друг государя и вдобавок жрец Пути.

– Ну а жрец Торвин? – спросил один из носящих молот.

На обращенных к нему лицах отразилось сомнение. Квикка отрицательно покачал головой:

– Он больше предан Пути, чем королю Шефу. А Путь в этом деле замешан. Еще неизвестно, что выберет Торвин.

– А кому из этих норманнов мы вообще можем доверять? – поинтересовался кто-то.

– Может быть, Бранду?

Последовала задумчивая пауза. Наконец Озмод кивнул:

– Бранду – пожалуй.

– Что ж, если он будет за нас, дело может оказаться не таким уж трудным. В Бранде семь футов росту, не человек – гора каменная. Он ведь чемпион чего-то там, правильно? Да такой богатырь продырявит всю их оборону, как струя мочи дырявит сугроб.

– Я насчет Бранда не так уверен, – засомневался Озмод. – В прошлом году он напоролся брюхом на меч. Тело ему заштопали, правильно. А голову подлечили? Не знаю, сможет ли он еще кого-нибудь победить.

– Думаешь, он стал трусоват? – спросил Квикка.

– Ничего такого я не думаю. Но допускаю, что он теперь не желает лезть на рожон, не то что раньше. И в этой стране, где полно берсерков, или как там их называют, от него уже проку не много.

– Но как считаешь, он нам пригодится?

– Если не требовать слишком многого. – Озмод огляделся и нахмурился. – Нас здесь семеро, не считая Карли. А где Удд?

– Да где ж ему быть? Потекли ручьи, и Удд пропадает на мельницах, следит, как они работают. Схватил краюху хлеба и убежал ни свет ни заря.

– Ладно, кто-нибудь, приведите его сюда. А остальные послушайте. Мы сделаем вот что…

* * *

– Вот каков наш план, – сообщил Озмод, сурово глядя через стол на Бранда. – Именно так мы и собираемся поступить. И к тебе только один вопрос: ты с нами?

Бранд задумчиво опустил глаза. Хотя оба сидели, лицо Бранда располагалось на фут выше, чем лицо англичанина. Вот что по-настоящему удивительно, подумал он, – как изменились люди Шефа. Весь жизненный опыт, вера и воспитание убеждали Бранда, что раб есть раб, а воин есть воин и невозможно из одного сделать другого. Воина нельзя обратить в рабство – ну разве что с массой предосторожностей вроде тех, что придумал король Нидуд для Вёлунда, да и то, кто же не знает, что сталось с незадачливым господином. А из трэлла нельзя сделать бойца. Дело не только в отсутствии военной выучки – в нем нет и души воина. В ходе прошлогодней войны Бранд несколько поколебался в своем мнении. Он увидел, что бывшие рабы могут быть полезны в войне машин, поскольку их самих можно превратить в машины: они будут делать, что велят, натягивать тетиву и дергать за рычаги. И это все.

Но вот перед ним сидит вольноотпущенник, который не только придумал свой план действий, не только рассказывает ему, Бранду, как собирается достичь успеха, но еще и отвергает попытки остановить его. Великан из Холугаланда испытывал смешанное чувство: раздражение, изумление и что-то вроде… уж не тревоги ли? Ибо страх не был тем чувством, в котором Бранд легко признался бы даже самому себе.

– Да, я с вами, – отвечал Бранд. – Но я не хочу, чтобы в этом оказалась замешана моя команда. И я не хочу потерять корабль.

– Мы собирались воспользоваться твоим кораблем, чтобы убраться отсюда, – сказал Озмод. – Поплыть на нем назад в Англию.

Бранд помотал головой.

– Никаких шансов, – сказал он. – Охрана короля Хальвдана запечатала этот берег наглухо – мышь не проскочит. А «Морж» не может сражаться с кораблями охраны: они вдвое больше размером.

– Воспользуйся мулом.

– Ты же знаешь, сколько времени это займет: нужно не просто погрузить его, но и установить как надо, чтобы можно было стрелять. И потом, любой корабль, если он не построен специально для мула, рассыплется, едва ты выстрелишь на нем из этой штуки.

– Тогда как же нам сбежать после того, как отберем Шефа у королевы? Ты считаешь, что это не выгорит?

Бранд задумчиво пожевал губу:

– Можно. Наверное. Но не морем. Пожалуй, лучше всего сделать вот что. Я придумаю какой-нибудь предлог и уеду – скажем, поохотиться в горы, мне поверят, ведь я провел зиму взаперти. Я куплю лошадей для всех нас. Когда выполните свою задачу, встречайте меня в условленном месте. Тут мы и улетучимся, как дым с земель Хальвдана и Олафа, – они не сразу догадаются, куда мы направились. А мы поскачем через всю страну к Гула-фьорду. Мой кормчий Стейнвульф подойдет туда за мной. Есть надежда, что с помощью Пути или, по крайней мере, с помощью Торвина и Скальдфинна, а также их друзей он сможет освободить «Моржа» и пройти вдоль берегов, чтобы подобрать нас. И даже если у него будут неприятности, Гудмунд сможет вырваться на «Чайке». Все встретимся в Гуле и убежим в Англию, как ты и предлагаешь.

– Ты не будешь участвовать в налете?

Бранд молча покачал головой. Теперь Озмод пристально смотрел на собеседника. Он тоже всегда верил, что раб и воин – две разные породы, как волки и овцы. А затем обнаружил: когда есть цель борьбы и шанс на победу, в нем самом просыпается волк. Сейчас его удивлял расположившийся напротив гигант. Ведь это был боец, знаменитый даже среди свирепых, драчливых и неугомонных героев Севера. Почему же он теперь спасовал? Почему стоит в стороне, когда другие лезут в пекло? Правда ли, что человек, который оправился от раны, приведшей его к самым дверям смерти, никогда не станет прежним? Он стоял у этих дверей и чувствовал идущий от них смертный холод…

– Тогда можешь предоставить это нам, – сказал Озмод. – Нам, англичанам, – добавил он, желая подчеркнуть свои слова. – Как считаешь, у нас получится?

– По-моему, если все сделать так, как вы, англичане, задумали, должно получиться, – ответил Бранд. – Меня вот что беспокоит: как вас провести через горы к Гула-фьорду. До сих пор вы встречались только с обычными норвежцами. Те, что живут в дальних горах, там, где мы пойдем, – они ведь другие.

– Если мы справимся с охраной короля Хальвдана, то справимся и с ними. А как насчет тебя? Ты же славный воин Холугаланда, разве не так?

– Чтобы вас, малышню, провести через всю Норвегию, без славного воина не обойтись. Я буду чувствовать себя собакой, которая ведет отряд мышей по Кошкаландии. Кошки-то будут просто в восторге, что обед сам прибежал.

Озмод заиграл желваками:

– Тогда объясни, где ты будешь ждать нас с лошадьми, богатырь. Мы, английские мыши, придем туда. И может быть, с кошачьими шкурками.

* * *

Небольшой отряд, двигающийся к мосту на первый остров, выглядел настолько убогим и безобидным, насколько это было возможно. Впереди разбитую телегу тащила старая крестьянская кляча, шедший сбоку человек визгливо понукал ее. Что за груз в телеге, не было видно, его прикрывала грязная просмоленная дерюга со свободно свисающим краем. По другую сторону от лошади шагал Удд, самый маленький из всех, и близоруко всматривался в лошадиный хомут – норвежское усовершенствование, почти неизвестное в Англии. Хомут позволял лошади тащить вдвое больше груза, чем обычное воловье ярмо, и Удд, конечно, позабыл о цели их поездки, увлекшись хитроумной новинкой.

По бокам телеги и позади нее двигались еще восемь человек: шесть английских катапультистов, лекарь Хунд, прятавший белоснежную ризу жреца под серой накидкой, и Карли. Не видно было никакого оружия, кроме поясных ножей. Алебарды висели на гвоздях по бокам телеги. Взведенные арбалеты прятались с краю под дерюгой.

Когда телега подкатила к берегу, двое стражников у моста спохватились и подобрали с земли свои копья.

– Мост закрыт! – крикнул один из них. – С острова всех выгоняют. Вы что, не видите, солнце уже садится?

Озмод выдвинулся вперед, неразборчиво что-то крича на ломаном норвежском. Он знал, что этот пост охраняют шесть человек. Ждал, чтобы они все вышли из сторожки. Ведущий лошадь катапультист обогнал его, как ни в чем не бывало направляясь к мосту.

Стражник не выдержал. Он отскочил назад, замахнулся копьем и заорал изо всех сил. Остальные высыпали из сторожки, похватали топоры и щиты. Раз, два, три, четыре, молча посчитал Озмод. Все правильно. Он повернулся и показал большой палец сгрудившимся вокруг телеги англичанам.

В один миг те выхватили арбалеты и прицелились, только Удд еще возился у телеги.

– Покажем им! – коротко скомандовал Озмод.

Фрита, главный застрельщик, пустил стрелу. Резкое треньканье тетивы и мгновенный удар. Один из стражников охнул и побледнел, с недоумением глядя на железный болт, пробивший ему щит и руку. Фрита опустил арбалет, наступил ногой на упор, взвел пружину и зарядил следующую стрелу.

– Вы все на прицеле, – сказал Озмод. – Эти арбалеты пробивают насквозь любые щиты и броню. Драться вы с нами не можете. Только умереть. Бросайте оружие и идите в хижину.

Стражники переглянулись – воины бравые, но обескураженные невозможностью драться лицом к лицу, угрозой быть застреленными на расстоянии.

– Мечи можете оставить, – разрешил Озмод. – Просто сложите копья. Шевелись!

Стражники нехотя покидали копья и побрели в сторожку под конвоем своих врагов. Два англичанина подбежали с молотками, гвоздями и досками, быстро крест-накрест заколотили дверь и окно со ставнями.

– Мы кое-чему научились у короля Шефа, – заметил Квикка. – Всегда потренируйся, прежде чем что-то сделать.

– Они скоро выберутся, – сказал Карли.

– И решат, что мы в ловушке. На этом мы еще немного времени выиграем.

Телега покатилась по мосту. Зимой это были вмерзшие в лед бревна, а летом покрытые настилом бревна держались на плаву. Теперь англичане открыто несли алебарды и арбалеты, хорошо видимые издалека в долгих норвежских сумерках. Но некому было их заметить и остановить, пока они не дошли до следующего моста, на противоположном краю острова.

Заслышав громыханье телеги и зная, что никто сюда попасть не мог, стражники на втором мосту сразу всполошились, и у них оказалось больше времени на подготовку. Увидев же нацеленные арбалеты, один из них предпочел немедленно сбежать, надеясь спастись и вызвать подмогу. Неторопливо прицелившись, Фрита попал стрелой в ляжку, что тут же остановило беглеца. Второй стражник, зло сверкая глазами, не торопясь положил оружие на землю.

Хунд подошел глянуть на рану и прищелкнул языком, обнаружив струящуюся кровь и глубоко вонзившуюся в кость стрелу.

К нему присоединился Озмод.

– С такой раной много возни, – заметил он. – Но все-таки живому лучше, чем мертвому, а в святилище Пути самые хорошие в мире лекари.

Хунд кивнул:

– Слушай, друг, когда отведешь его с этой раной к жрецу Ингульфу в святилище, передай привет от лекаря Хунда и скажи, что англичане сохранили твоему приятелю жизнь по моей просьбе. А пока завяжи рану и останови кровь.

Он показал серебряное яблоко – амулет Идун, богини врачевания, – и пошел прочь.

Телега покатилась по второму мосту к следующему острову, мост с которого вел уже на Дроттнингхольм. Время от времени оглядываясь, нет ли погони, вольноотпущенники сомкнули строй. Они знали, что на этот раз без боя не обойтись.

Третий пост охраны был главным, с дюжиной стражников. Они и так уже весь день недоумевали, куда мог подеваться их начальник Стейн. Обшарили все уголки острова, кроме королевских покоев, но не нашли ничего подозрительного. Теперь они ждали только распоряжения короля Хальвдана, чтобы обыскать и королевские покои тоже, но даже там не надеялись обнаружить Стейна. Воины знали, что враг где-то поблизости, будь то люди или чудище из морских глубин. Кто-то видел гигантские плавники кружащей у островов стаи косаток, и все недоумевали, неужели у Стейна хватило ума полезть в воду. Донесшиеся слабые крики и неясный шум встревожили их еще больше. Когда телега и сопровождающий ее отряд показались на дороге, стражники решительно выстроились на мосту, четверо впереди и трое во втором ряду.

Из заднего ряда полетела стрела, пущенная в голову лошади. Кому бы ни принадлежала эта телега и какую бы кладь она ни везла, делом стражников было остановить ее. Вилфи, ведущий лошадь под уздцы, держал в руке новый щит, изготовленный по способу Удда. Выставив его, он прервал полет стрелы. Та отскочила со сломанным наконечником.

Квикка, Озмод, Хама и Лулла с алебардами в руках вышли вперед и, припав на колено, ощетинились остриями в сорока футах от приготовившихся к атаке норманнов. Позади частокола алебард встали четыре арбалетчика.

– Бросайте оружие! – крикнул Озмод.

Он и не надеялся, что приказ будет выполнен. Чтобы дюжина испытанных норманнов уступила проигрывающим им в числе чужакам? От них бы отказались собственные матери. И все же Озмод испытывал некоторые угрызения совести, готовясь перебить людей, которые были совершенно беспомощны против оружия, которого они в глаза не видели. Он выждал, пока стражники не натянут луки и не замахнутся сулицами, прежде чем скомандовал:

– Стреляй!

Четыре арбалета взвизгнули одновременно. С сорока футов по неподвижной мишени – кто бы тут промахнулся? Передняя линия викингов распалась, один даже полетел вверх тормашками от удара стрелы – мощная энергия, накопленная в изогнутых стальных полосах, мгновенно высвободилась. Воин во второй линии судорожно вздохнул и свалился – стрела, насквозь пробив переднего, вошла ему между ребрами.

Еще один стражник выбрался из груды тел и ринулся вперед, замахиваясь мечом для сокрушительного удара. Пока он бежал к своей победе или смерти, изо рта у него выступила пена. Приближаясь, он хрипло призывал Одина. Стрела из арбалета близорукого Удда просвистела мимо его уха, а неопытный Карли взял слишком высокий прицел.

Когда он был уже в трех шагах, Озмод поднялся с колена, ухватил рукоять алебарды поближе к концу, снизу выбросил острие далеко вперед. Отчаянный берсерк как бежал, так и налетел на нее, сам разрубил свое сердце о плоское лезвие. В последнем броске он пролетел вперед, где его поймали на скрещенные алебарды. Очумело тараща глаза, он со стоном испустил свой последний вздох.

Меч выпал из руки, и жизнь покинула бойца. Озмод провернул рукоятку, вытащил алебарду, почистил ее и снова припал на колено. Позади него защелкали взводимые арбалеты.

Шестеро воинов перед ними не выдержали и побежали. Четверо рванули в разные стороны по берегу, а двое – через мост на Дроттнингхольм. Озмод коротко взмахнул рукой.

– Пусть бегут, – сказал он. – Расчистить дорогу!

Трупы оттащили в сторону, и телега в последний раз покатила вперед, старая кляча раззадорилась на легкую рысь. Некоторые англичане, опасаясь погони, продвигались бочком. Озмод и Квикка трусцой бежали впереди, вглядываясь в полумрак.

– Там, – показал Квикка. – Прикажи Удду и Хунду захватить лодку, это нетрудно. Им только нужно оттолкнуться от берега и провести лодку вокруг мыса.

Озмод отдал приказ, и два человека отделились от группы.

– Остальные, упритесь плечами в телегу и толкайте вверх. Замок стоит на противоположном склоне, и нам нужно поторопиться.

Лошадь и восемь человек быстро затащили телегу на вершину невысокого холма, провели ее через ельник и вышли на прогалину. Прямо перед ними открылся Замок Двух Королев, с крутой крышей, с украшенным фронтоном и с прибитыми высоко над входом оленьими рогами. Ни единого признака жизни, кроме чьего-то бледного лица, промелькнувшего между ставнями нижнего этажа, да поднимающегося из труб дыма.

Англичане развернули телегу так, что ее задок обратился к замку, сбросили дерюгу, засуетились вокруг установленного на телеге мула.

– Не сюда! – крикнул Карли. – Там, куда вы целитесь, комнаты рабынь. Шефа держат в покоях. Доверните вправо, еще на шесть футов.

Мул весил тонну с четвертью; стой он на земле, его бы удалось развернуть лишь ценой отчаянных усилий. А коноводы лишь слегка тянули за повод, и телега двигалась по дуге.

– Приготовиться! – хрипло заорал Квикка, вскинув руку хорошо знакомым натренированной команде жестом.

Заряжающий Фрита достал из телеги обточенный морем валун весом не меньше двенадцати фунтов и вложил его в петлю. Прислуга мула, все, кроме Квикки и наводчика Хамы, рассыпалась вдоль бортов телеги. Им раньше не доводилось стрелять из своей катапульты с ее мощной отдачей в неподготовленных условиях, и они не были уверены, что будет толк.

Квикка снова проверил наводку и взмахнул рукой, давая команду.

* * *

Шеф, лежа на большой пуховой перине, расслабленно повернулся на другой бок. За всю свою прежнюю жизнь он не провел столько времени в постели, не считая случая, когда его свалила болотная лихорадка. Человек, который проснулся, должен работать или есть, изредка развлекаться. Так считали все, кого он знал. Что можно просто бездельничать – никому и в голову не могло прийти.

Уже день и ночь, как он не поднимался с огромной кровати, разве что для еды. И даже пищу днем ему приносили рабыни. Никогда он не чувствовал себя лучше.

Но может быть, все дело в королеве. Днем она тоже приходила через краткие промежутки времени, настолько краткие, что раньше он счел бы это невозможным. В суровом и унылом доме Шефа, где заправлял сердитый Вульфгар, его набожный отчим, любовь была запрещена для всех по воскресеньям, в канун воскресенья, в Рождественский и Великий пост, да и в другие церковные праздники тоже. Слуги, конечно же, нарушали это правило, а тем более керлы, но делали это виновато, с оглядкой, между полевыми работами или посреди ночи. Обладать женщиной вроде королевы Рагнхильды – такого деревенский парень не мог и в мечтах вообразить.

То, что происходило с Шефом, тоже было выше его понимания. С удивлением, учитывая, сколько он уже совершил, Шеф отмечал, как его плоть снова крепчает при одном воспоминании о том, что он видел и ощущал. Однако в этот раз королева посетит его не скоро – прогуляется вдоль берега, сказала она. Лучше поберечь силы. Лучше снова уснуть в тепле и сытости.

Закрыв глаза и откинувшись на подушку из утиного пуха, Шеф подумал о Карли. Надо бы справиться, чем тот занят. Одна из рабынь должна это знать. Он не запомнил их имена. Странно. Похоже, он начинает вести себя как настоящий король.

* * *

В своем сне Шеф, как бывало и прежде, очутился в кузнице. Не в той огромной кузнице богов в Асгарде, что предстала перед ним в видении, но схожая с ней; здесь тоже все свободное место было занято ящиками, колодами, верстаками. На стене там и тут были прибиты дверные ручки.

Они потому здесь, что кузнец хром, вспомнил Шеф. Тело, в котором он сейчас обитал, сохранило память об острой боли, когда ножом перерезали сухожилия, о смеющемся лице Нидуда, об угрозах, которые расточал враг.

– Ты теперь далеко не убежишь, Вёлунд, ни пешком, ни на лыжах, ты, лесной охотник. А перерезанные жилы никогда не срастаются. Но руки твои целы, и остались глаза. Так что трудись, Вёлунд, великий кузнец! Работай на меня, Нидуда, делай мне чудесные вещицы день и ночь. Потому что тебе не улизнуть от меня ни по земле, ни по воде. И обещаю, хоть ты и муж валькирии: если не будешь каждый день отрабатывать свой хлеб, испробуешь плетки, как последняя финская собака среди моих трэллов!

И Нидуд тут же связал его и в доказательство дал ему отведать вкус кожаной плети. Вёлунд все еще помнил боль в спине, позор безответных побоев, пристальный взор блестящих глаз королевы. При этом на ее пальце сверкало кольцо жены Вёлунда, потому что пленника не только искалечили, но и ограбили.

Шеф – ныне Вёлунд – помнил, как он яростно колотил по раскаленному железу, не решаясь в таком настроении обрабатывать медь, или серебро, или червонное золото, до которого Нидуд был особенно жаден.

Ковыляя по кузнице, он знал, что за ним наблюдают. В четыре глаза. Это два сынишки Нидуда пришли посмотреть на пламя горна, на звонкий металл и сверкающие самоцветы. Вёлунд остановился, глядя на мальчиков. Нидуд позволял им разгуливать свободно, зная, что его раб никогда не сбежит, и не думая о том, как сильно тот жаждет мести. Вёлунд не посмеет ее утолить, если не сможет избежать ответного возмездия. По понятиям Севера это был бы невыгодный обмен – унизительный дурацкий проигрыш. Отмщение не может быть отмщением, если оно не полное и окончательное.

Высоко наверху, куда только могли подтянуть кузнеца его могучие руки, лежали сделанные Вёлундом крылья – волшебное средство для побега. Но сначала месть. Полная и окончательная месть.

– Зайдите-ка в кузню, – обратился Вёлунд к любопытным мордашкам. – Взгляните, что тут у меня в ларце.

Он пошарил внутри, извлек золотую цепь. На каждом звене сверкали самоцветы, складываясь в сложный красно-зелено-синий узор.

– И вот на это полюбуйтесь. – На мгновение он показал шкатулку из моржового бивня, с резьбой и серебряными инкрустациями. – Тут еще много чего есть. Подойдите, просто взгляните, что в ларце, если смелости хватит.

Мальчики, взявшись за руки, осторожно вступили в отблески пламени. Одному было шесть, другому – четыре; дети Нидуда и его второй жены, чародейки, оба гораздо моложе их единокровной сестры Ботвильды, которая тоже иногда приходила поглазеть украдкой на Вёлунда. Это были славные ребята, скромные, но дружелюбные, не испорченные еще жадностью отца и коварством матери. Один из них вчера дал Вёлунду яблоко, оставшееся от обеда.

Вёлунд поманил их, поднял одной рукой тяжелую крышку ларца. Он был достаточно осторожен, чтобы держать не за край, а за ручку. Много оторванных ото сна часов он провел, приваривая к краю крышки лезвие, наиострейшее из сделанных им за всю жизнь. Это были хорошие дети, и он не хотел, чтобы им было больно.

– Зайдите, взгляните, – снова позвал он.

Мальчики завороженно уставились, от возбуждения попискивая как мыши. Их головы склонились над ларцом. Вёлунд при всей своей жестокости отвел глаза, прежде чем захлопнуть крышку…

«Я не хочу быть в его теле! – подумал Шеф, сопротивляясь пальцам бога, который держал его за затылок, заставляя смотреть. – Чему бы это меня ни учило, я не хочу знать».

Неведомым способом ему удалось вывернуться, и появилась новая картина: далеко-далеко от кузницы, где-то в глубоких недрах скал, не в Мидгарде – Срединном Мире, а около стен, окружающих все Девять Миров людей, богов и гигантов. Великан со свирепым лицом, чудовищными цепями прикованный к основанию Вселенной. Огромный змей шипит и плюет ядом ему в лицо, искаженное мукой, с мыслящими и превозмогающими боль глазами.

Это прикованный бог Локи, понял Шеф, Локи, которого, как верят жрецы Пути, заковал в цепи его отец Один в наказание за убийство собственного брата Бальдра. Тот, кто вырвется на свободу и в последний день вернется со своим чудовищным потомством, чтобы отомстить богам и людям. Огромный крюк, удерживающий одну из оков, был почти вырван из стены. Когда он выскочит, у Локи освободится рука и он сможет схватить змея, присланного Одином. Кажется, он уже достаточно высвободился, чтобы подавать знаки своим союзникам, чудовищному отродью в лесах и морских глубинах. На мгновение его свирепый глаз уставился из темницы вверх, на Шефа.

Оторвавшись от этого видения, Шеф снова почувствовал отзвуки мыслей Вёлунда.

Сделай это, внушали они. Сделай сейчас. А потом, потом вычисти их черепа и покрой резьбой, как моржовые бивни, отполируй зубы, чтобы засверкали, как жемчужины, извлеки из глазниц блестящие глазные яблоки…

Вернувшись в свое тело, Шеф ощутил чудовищной силы удар и увидел, как падает крышка с острой кромкой.

* * *

Удар был реальным, Шеф чувствовал, как сотрясение все еще отдается в кровати. Он выпростал ноги из-под льняной простыни и шерстяного одеяла, вскочил, схватил рубаху, штаны и сапоги. Не пришел ли за ним муж королевы?

Дверь распахнулась, и в нее ворвался юный Харальд:

– Мама! Мама!

Он замер, увидев, что на материнской постели сидит мужчина. Без промедления выхватил из-за пояса ножик и рванулся к горлу Шефа.

Тот увернулся от удара, перехватил тонкое запястье, отобрал ножик, игнорируя пинки ногами и удары свободной руки.

– Легче, легче, – приговаривал он. – Я просто сижу здесь и жду. Что случилось снаружи?

– Не знаю. Люди с… с чем-то, что бросает камни. Вся стена обвалилась.

Шеф вернул нож и отпустил мальчика, кинувшегося прочь из спальни. Не успел Харальд пересечь главный зал, как дружный напор вышиб дверь и внутрь ворвалась толпа воинов с тесаками и нацеленными арбалетами. Шеф сразу узнал Квикку и шагнул вперед, неистово размахивая руками, чтобы предотвратить побоище. Откуда-то выскочил Карли и закричал, слов было не разобрать из-за поднявшегося шума.

– Не нужно! – вопил Шеф. – Со мной все в порядке. Прикажи всем остановиться!

Карли схватил его за плечо, пытаясь утащить к дверям. Шеф яростно отбросил руку, тут же сообразив, что парень опять хочет ударом кулака лишить его сознания. Он увернулся от захвата слева, вовремя поднял руку, чтобы блокировать удар справа, двинул теменем в уже ломаный нос Карли, обхватил его, удерживая руки. Пока они боролись, Шеф почувствовал на себе чужие захваты, за руки и за ноги; его пытались поднять и унести, как мешок. Кто-то завопил ему чуть ли не в ухо:

– Шибани его песочной колбаской, Квикка, а то так и будет сопротивляться!

Шеф сбросил Карли, стукнул друг о друга удерживающих его людей, стряхнул человека, вцепившегося в ногу и набрал в легкие воздуха для новой, более грозной команды.

Позади него в зал вошла старая королева Аза. На ее пути стоял англичанин и только таращил глаза, не в силах вмешаться в борьбу и поднять руку на своего государя. Схватив железную палку, которой созывала рабынь, королева ловко стукнула его по голове, а когда он повалился на пол, выудила у него из-за пояса тесак. Прихрамывая, прошла три шага, отделявшие ее от Шефа, который наставил рога ее сыну и угрожал благополучию внука. Тот, стоя спиной, не видел ее приближения.

В тот же миг в маленьком Харальде, неподвижно наблюдавшем за борьбой, проснулся дух многих поколений воинственных предков. С пронзительным криком он занес нож и кинулся на ворвавшихся в его дом врагов. Шеф поймал пробегавшего мимо мальчика и прижал к себе, обхватил обеими руками, чтобы тот даже не дергался. Он попытался снова командовать:

– Всем успокоиться и остановиться!

Обращенные к нему лица исказились тревогой, люди рвались в бой. Шеф развернулся со скоростью, обретенной на борцовском ринге, по-прежнему прижимая к себе Харальда.

Королева Аза яростно ударила тесаком снизу вверх. Шеф ощутил толчок, болезненный укол в ребра. Посмотрел на мальчика. Увидел, как тот задрал голову, непонимающе глядя и пытаясь что-то спросить. Увидел нож, насквозь пронзивший сердце ребенка. Нож в руках его бабушки.

И Шеф снова услышал, как где-то захлопнулась крышка. Еще раз и еще.

В зале мгновенно наступила тишина. Шеф разжал объятия, распрямил маленькое тельце, уложил на пол.

Поглядел вниз, и глаза на мгновение будто подернула пелена. Казалось, он видит не тщедушное тельце десятилетнего мальчика, а взрослого мужчину, высокого и крепкого, с пышной спутанной шевелюрой, с обильной бородой.

– Это Харальд Светловолосый, – сказал знакомый холодный голос, – Харальд Светловолосый, каким он мог бы стать. Теперь ты его наследник. Ты унаследовал сокровища короля Эдмунда и расплатился своей юностью. Ты унаследовал удачу короля Альфреда и заплатил своей любовью. Теперь ты унаследовал предназначение от короля Харальда. Чем заплатишь на этот раз? И не пытайся отворачиваться от моих видений.

Мгновение закончилось. Шеф снова был в зале, глядя на окровавленное тельце. Чувствовал, как уходила из мальчика жизнь. Харальд мертв.

Шефа взяли за плечи и повели прочь, и на этот раз он не сопротивлялся. Позади королева Аза тянула слабые трясущиеся руки к телу внука. Шеф потерял ее из виду, когда его провели через дверь, разбитую катапультой, на улицу.

Там снова поднялся шум, кто-то упирался:

– Но у нее остался мой нож!

На него заворчали. Озмод считал:

– Семь, восемь, девять, все живы, уходим.

Квикка откуда-то принес головню и корзину сухих щепок, которые рабы использовали для растопки, побросал и то и другое в телегу, потом, освободив лошадь от упряжи, проследил, как занялось пламя.

– Наш мул им не достанется! – прокричал он.

– А бабы тебе зачем?! – рявкнул Озмод, когда вынырнул откуда-то Карли – по женщине в каждой руке и еще две взволнованно семенят сзади.

– Они не могут здесь оставаться.

– Это же шестивесельная лодка, на ней нет места!

– Они должны уйти. Тем более что мальчик мертв. На его похоронах им перережут глотку.

Озмод, сам бывший раб, больше не спорил:

– Ладно, пошли.

Беспорядочно толкаясь, девять мужчин и четыре женщины устремились на тропу, ведущую к небольшому пляжу, где Марта не далее как сутки назад убила Стейна. Квикка и Озмод с арбалетами прикрывали тыл. На полпути Шеф услышал пронзительный крик и обернулся: Рагнхильда вернулась с прогулки. Послышались мужские голоса. Стражники, которых англичане разоружали по пути, опомнились и собрались отомстить.

Отступление превратилось в паническое бегство, каждый изо всех сил рвался к виднеющейся лодке. Удд и Хунд приготовились оттолкнуться от берега. Мужчины и женщины, пихаясь, расхватали весла и распределились по скамьям. Перегруженная лодка застряла на гальке. Шеф и Карли выпрыгнули обратно и толкали ее шесть футов, десять, пока не кончилось мелководье. Затем их затащили через борта, возвышавшиеся над водой на каких-то несколько дюймов. Шестеро гребцов уперлись ногами и по команде Озмода дружно ударили веслами.

Шеф увидел Рагнхильду, обрамленную сиянием яростно пылавшей телеги. Она спускалась к берегу, простирая руки. Стрелы окружавших ее лучников шлепали по воде, но Шеф не обращал на них внимания, велев своим спасителям опустить арбалеты.

– Вор удачи! – кричала Рагнхильда. – Убийца моего сына! Пусть ты станешь проклятьем для всех, кто тебя окружает! Пусть никогда больше не узнаешь женщину! Пусть у тебя не будет наследника!

– В том нет его вины, – пробормотал Фрита, потирая ушибленную железной палкой голову. – Это старуха взяла мой нож.

– Помалкивай насчет своего ножа, – проворчал Озмод. – Ты должен был следить за ним.

Проклятия неслись им вслед, а лодка постепенно продвигалась во тьме, уклоняясь от сторожевиков Хальвдана, крейсировавших вдоль берега, до которого беглецам оставалось меньше мили.

Шеф, пока можно было что-то различить, все глядел с кормы на женщину, по-прежнему неистовствовавшую и рыдавшую на берегу.

Глава 15

Альфред, король западных саксов, соправитель временно отсутствующего Шефа во всех английских графствах южнее Трента, наблюдал с легкой тревогой, как его молодая супруга взбирается на вершину господствующего над Уинчестером холма. Была некоторая вероятность – лекари не ручались твердо, – что женщина уже носит в себе его ребенка, и он опасался, не переоценивает ли она свои силы. Однако, зная, как она ненавидит всякое покровительство, придержал язык.

Годива поднялась на вершину и обратила взор к долине. Белым кипением были отмечены места, где хэмпширские керлы разбили ради своего любимого сидра яблоневые сады. На обширных полях по другую сторону городской стены виднелись группки пахарей, ходивших за медлительными волами вдоль черных борозд – неимоверно длинных, поскольку разворот упряжки из восьми животных занимал так много времени. Альфред проследил за взглядом Годивы, указал на пятнышко в середине ландшафта.

– Смотри, – сказал он, – плуг тянут четыре лошади, а не восемь волов. Это в твоем собственном поместье. Рив Уонред увидел хомуты, которые люди Пути использовали в упряжках для катапульт, и решил опробовать их для пахоты. Дескать, кони едят больше, чем волы, но если их правильно запрягать, то они много сильнее и быстрее и обрабатывают больше земли. Еще он сказал, что попробует вывести породу сильных и крупных лошадей. Вдобавок есть одно преимущество, о котором никто пока не задумывался. Немалая часть рабочего дня у керла, если он ведет упряжку волов, тратится на дорогу к отдаленному полю и обратно. А если туда и обратно ездить верхом, останется больше времени на работу.

– Или больше времени на отдых, надеюсь, – сказала Годива. – Одна из причин, почему бедные керлы живут так мало, – не успевают восстанавливать силы. Только по воскресеньям, да и те отнимает у них церковь.

– Отнимала, – уточнил Альфред. – Теперь воскресенья принадлежат керлам.

Король на мгновение замялся, нежно погладил жену по плечу.

– Это правда, ты ведь знаешь, – сказал он. – Кажется, никто из нас прежде не задумывался, насколько богатой может стать страна, живя в мире и без господ. Или с одним господином, который заботится о стране. Но к нам теперь каждодневно приходят хорошие новости. Король Шеф, твой брат, говорил мне истинную правду. Всегда есть тот, кто знает правильный ответ, но почти всегда это человек, которого раньше не спрашивали. Вот вчера пришли ко мне рудокопы со свинцовых рудников. Раньше теми холмами владели монахи из Уинчкомба. Теперь монахов прогнали, копи работают под управлением моего рива и олдермена Глочестера. Ходоки сказали, что римляне добывали в этих же недрах серебро, так почему бы нам самим его не найти? – Серебро, – промурлыкал он. – Если бы черные монахи прознали, они бы до смерти засекли своих рабов в поисках серебра. Поэтому рабы им ничего не предлагали. А мне предложили, потому что знают: я поделюсь с ними доходами. Не так давно наши монеты от чеканки к чеканке делались все хуже, скоро бы кентерберийский пенни стал таким же дрянным, как йоркский. Теперь же, когда я вернул серебро из церковной казны, уэссекская монета так же хороша, как германская и франкская. Купцы стекаются к нам отовсюду, из Дорестада и Компостелы, да и из Франции, если им удается обойти запрет своего короля. Все платят портовую пошлину, и из этих денег я плачу рудокопам. Купцы довольны, и трудники довольны, и я тоже доволен. Так что, Годива, как видишь, дела не так плохи, как раньше, даже у керлов. Может, это не бог весть что, но иметь собственную лошадь и желудок, полный даже в Великий пост, для многих из них – счастье.

Внизу в городе, в старом соборе, заговорил колокол, его голос несся над узкой долиной. Видимо, свадебный перезвон – оставшиеся в Уэссексе священники поняли, что сохранить свою христианскую паству можно лишь при посредстве привычных торжественных ритуалов, сопровождаемых музыкой; это по-прежнему привлекало людей больше, чем странные проповеди норманнских жрецов Пути.

– Колокол остался на случай войны, – сказала Годива.

Альфред кивнул:

– Так было всегда. В детстве я видел, как эта долина превратилась в пустыню. Викинги взяли город и сожгли все дома, кроме каменного собора. Они бы и собор разрушили, будь у них побольше времени. Мы воевали с ними тогда и до сих пор воюем. Но разница в том, что теперь сражаемся на море и наши земли в безопасности. А чем меньше разоряется наша страна, тем сильнее становимся мы и тем слабее – они.

Он снова замялся.

– Не пропал ли твой… твой брат? Я прекрасно помню, что все началось с него. Если бы не он, я был бы уже мертв, или бродяжничал и нищенствовал, или в лучшем случае стал бы марионеткой епископа Даниила. А может быть, ярлом у викингов. Шефу я обязан всем. – Он погладил жену по руке. – Даже тобой.

Годива опустила глаза. Муж всегда называл Шефа ее братом, хотя она была уверена, что он знает: между ними кровного родства нет, они сводные брат и сестра, от разных матерей. Иногда ей казалось, что Альфред догадывается об их истинных взаимоотношениях, а может быть, даже о том, что ее первый муж на самом деле был ей единокровным братом. Но если он и подозревал что-то, у него хватало ума не выспрашивать. Он не знал о двух ее выкидышах во время первого замужества, когда она пила настои опасных трав.

Если бы Годива верила в какого-нибудь бога, в бога христиан или в загадочных богов Пути, она бы молилась ему или им о сохранении нынешнего плода ее чрева.

– Я надеюсь, что он жив.

– По крайней мере, никто не видел его мертвым. Все наши купцы знают, что за любые новости положено вознаграждение, и еще большее – тому, кто доставит его назад.

– Не многие короли заплатили бы за возвращение соперника, – сказала Годива.

– Он для меня не соперник. Мои соперники сидят по ту сторону Английского канала или сеют зло на Севере. Пока мы стоим на этом холме и смотрим на поля, все выглядит мирно. Но уверяю тебя, мир был бы в двадцать раз прочнее, будь Шеф здесь, в Англии. Он наша главная надежда. Ты знаешь, керлы зовут его Sigesaelig, Победоносный.

Годива сжала руку мужа:

– Тебя они зовут Альфред Esteadig, Милосердный. Это прозвище лучше.

* * *

Тем временем очень далеко на севере, в большом полосатом шатре, шел разговор, в котором надежда звучала куда слабее. Шатер поставили задней стенкой к ветру, а полог был задран, так что сидящие внутри могли видеть, что происходит снаружи. Взглядам открывались унылые вересковые пустоши и торфяники, над которыми тут и там вздымались столбы дыма – следы разбойничьих ватаг викингов, идущих от одной горстки убогих хижин к другой. Три оставшихся в живых сына Рагнара сидели на походных табуретах, держа в руках рог с элем. У каждого был меч на поясе и воткнутое позади в землю копье или боевой топор. Уже дважды этой весной – со дня сражения в устье Эльбы – дерзкие ярлы посягали на авторитет этих вождей. Остро чувствуя все приливы и отливы славы, на которой и держится власть, все трое сознавали: пора предложить дружинам что-то новое. Подкупить их. Вдохновить. Иначе начнется: поутру недосчитаются палаток, корабли не придут в условленное место, воины разбегутся искать счастья на службе у других морских конунгов, более удачливых.

– Сейчас люди хоть чем-то заняты, – сказал седобородый Убби, кивая на дым пожарищ. – Добрая говядина и баранина, можно погоняться за бабами. И нет серьезных потерь.

– И денег не будет, – добавил Хальвдан. – Как и славы.

Сигурд Змеиный Глаз понимал: братья говорят о том, что требует скорейшего решения, а не просто ворчат. До раздоров у них никогда не доходило, они даже спорили редко. И ровные отношения сохранялись даже при безумном Иваре. Сейчас два брата ждали ответа от третьего.

– Если двинемся на юг, – начал он, – снова наткнемся на камнекидалки. Понятно, можем обойти их морем. Но теперь у англичан преимущество. Они знают, что мы ушли северней, в Шотландию, потому что в Английский канал они нас не пускают. И все, что от них потребуется, – встать где-нибудь у берегов близ северной границы. Если пойдем вдоль берега, нас перехватят. Если удастся их миновать – а ведь мы не знаем, где они, – все равно пронюхают, найдут, где бы мы ни были, и разобьют на стоянке. Опасно и в море встретить англичан, и дождаться их прихода на берегу. Не думаю, что наши парни, как бы они ни куражились, мечтают снова повстречаться на море с камнекидалками. Стоя на корабельных обломках, много не навоюешь.

– Значит, мы разбиты, – хмыкнул Убби.

Все трое рассмеялись.

– Так, может, нам обзавестись собственными камнекидалками? – предложил Хальвдан. – Об этом думал еще Ивар. Велел чернорясому ублюдку… как его там? Эркенберт? Велел Эркенберту сделать несколько штук. Жалко, что коротышка сбежал.

– Это в следующем году, – сказал Сигурд. – Коней на переправе не меняют, и нам нужно продолжить начатое. Мы пустим слух по невольничьим рынкам, что заплатим хорошую цену за людей, которые умеют обращаться с метательными машинами. Кто-нибудь найдет таких знатоков. А если они могут стрелять, то смогут и построить камнекидалку. Приставим к мастерам по метательным машинам мастеров корабельного дела, и у нас будут такие суда, что мы и обгоним английские корыта, и закидаем их камнями.

Но непосредственно сейчас нам нужно что-нибудь предпринять, чтобы в душах наших людей появилось мужество и серебро – в карманах. Или хотя бы надежда на серебро в головах.

– Ирландия, – предложил Хальвдан.

– Для этого надо с севера обойти оконечность Шотландии, и прежде чем мы доберемся, там уже будут кишмя кишеть норвежцы.

– Фризия? – с сомнением спросил Убби.

– Такая же нищая, как Шотландия, только без гор.

– Это острова. А как насчет материка? Можно еще раз попытать счастья в Гамбурге. Или в Бремене.

– В нынешнем году эти воды не были для нас счастливыми, – сказал Сигурд.

Его братья кивнули, невольно ощерившись. Они вспомнили унижение, которому подверглись на песчаной отмели, возвращаясь с неудачной охоты без добычи и потеряв бойца. Унижение оттого, что их перехитрили, что втроем они проиграли в борьбе с одним противником.

– Но думаю, что мысль эта правильная, – продолжал Сигурд. – Или почти правильная. Мы еще дадим парням порезвиться здесь несколько недель, порастрясем округу. Намекнем, что это просто разминка, а готовится что-то большее. Затем вернемся напрямик через Северное море, пойдем к гранитным островам.

Братья опять кивнули, зная, что он подразумевает Северо-Фризские острова около Дитмаршена – Фёр, Амрум и Зюльт, три одинокие скалы среди песчаных наносов.

– Потом пойдем к Айдеру и ударим по Хедебю.

Хальвдан и Убби, не веря своим ушам, уставились друг на друга.

– Это же люди нашего народа, – сказал Хальвдан. – Или очень похожего. Во всяком случае, они датчане.

– Ну и что? Какое нам дело до них? Толстозадый король-купец Хрорик даже не продал шкиперу Скули человека, который был нам нужен. Позволил жрецам Пути утащить парня в эту дырку от стрелы, в Каупанг.

– Может быть, лучше напасть на них?

– Правильно. Я считаю так, – сказал Сигурд, – если бы Англия сейчас находилась под нашей властью, было бы больше смысла грабить свои же норманнские страны, чем шастать по здешним нищим землям. Это опасней, я знаю. Но если мы возьмем Хедебю и золото Хрорика, у нас появятся силы, чтобы пойти на Хальвдана и его придурковатого брата Олафа. Конечно, всегда кто-нибудь отколется: у того брат в Каупанге, у этого отец в Хедебю. Но многие останутся. Да и те, кого побьем в одном месте, присоединятся к нам, когда мы пойдем в другое.

– Сначала надо идти на Север, – сказал Хальвдан. – Сделать тебя единым королем всего Севера. А потом вернуться на Юг.

– С тысячей кораблей и камнекидалками впереди, – добавил Убби.

– Покончить с христианами раз и навсегда…

– Выполнить наш давний обет…

– Отомстить за Ивара.

Хальвдан поднялся, осушил рог и выдернул из земли боевой топор.

– Пройдусь вдоль палаток, – сказал он. – Пущу слух. Намекну, что у нас есть замысел, и если бы ребята его знали, то их бы просто оторопь взяла. Это успокоит их на пару недель.

* * *

Дьякон Эркенберт стоял внутри огромного кольца древних стен. То был судебный круг народа Смоланда – малых стран между датским Сконе и гигантской шведской конфедерацией, простирающейся на сотни миль к северу, страной, где множество мелких королей всегда старались создать одну Свеарики, единую империю шведов. Начался весенний сход смоландеров, люди вылезали из занесенных снегом хижин и готовились к желанному, но короткому лету.

Эркенберт старательно красил поношенную черную рясу, отчего она выглядела безупречно черной, резко выделяясь на фоне чужих меховых и домотканых одежд. Слуга еще раз тщательно выбрил ему тонзуру, и лысина стала видна отчетливей.

– Мы не намерены прятаться, – сказал Бруно. – Это в прошлом. Хватит выжидать. Теперь нужно, чтобы нас увидели. Чтобы встретились с христианством лицом к лицу.

Эркенберт хотел было вставить саркастическое замечание о пользе скромности, но не стал. Во-первых, не многие решались возражать магистру ордена Копья, как уже прозвали Бруно. А во-вторых, Эркенберт считал его новую тактику разумной.

Смоландеры, как обычно, продавали рабов. По большей части отощавших голодной зимой, просто мешки с костями, весьма сомнительное приобретение на время летней страды. Посланники из Уппсалы, от короля Орма, как обычно, покупали самых дешевых.

– Большинство из них нас не интересуют, – сказал Бруно. – Денег выделено мало. Но вот этого нужно выкупить.

Дородный крестьянин, когда пришла его очередь, протолкнулся внутрь кольца, таща на веревке изможденного человека. Раб был одет в обноски и дрожал от холода. Сквозь лохмотья виднелись тощие ребра. Беднягу поминутно сотрясал кашель, и от него воняло навозной кучей, в которой он спал, чтобы не замерзнуть насмерть.

Его появление встретило шквал насмешек.

– Сколько ты хочешь за доходягу, Арни? Будь он курёнком, пошел бы на суп. Его не возьмут даже шведы. Он не доживет до следующего жертвоприношения.

Арни оскорбленно оглянулся. Взгляд упал на Эркенберта, целеустремленно пробирающегося на площадку торга. Эркенберт торжественно приблизился к тощему рабу, возложил на него руки, крепко прижал к груди.

– Не волнуйся, мы слышали о тебе, и мы здесь, чтобы спасти тебя.

В нос Эркенберту ударила вонь, но он стерпел.

Несчастный принялся всхлипывать, вызвав новые насмешки и улюлюканье толпы.

– Как ты можешь меня спасти, они и тебя продадут, это же звери, им дела нет до заветов Божьих…

Эркенберт мягко высвободился, указал на группу людей, с которыми пришел сюда. Десять риттеров из ордена Копья стояли в две шеренги, все в кольчугах и при шлемах; металлические рукавицы сияли. В правой руке у каждого было короткое копье, упертое древком в землю и наклоненное вперед.

– Воины здесь хорошие, – сказал Бруно, – но не знают дисциплины. Не беда, приучим.

– Сколько ты хочешь за этого человека? – спросил Эркенберт громко, так чтобы услышали зеваки.

Арни, истово верующий во Фрейра, сплюнул:

– Для тебя, христианин, двадцать унций серебра.

Шум в толпе. Восемь унций были хорошей ценой за мужчину в расцвете сил, а за красивую девушку давали три.

– Я дам четыре! – крикнул Эркенберт, опять играя на публику. – Остальные шестнадцать ты выручил за зиму на еде и одежде.

Арни шутки не понял. Побагровев, он надвинулся на коротышку:

– Зараза! Четыре унции! У тебя тут нет прав. По закону Смоланда любой, кто схватит христианского священника, может продать его в рабство. Что мне помешает взять тебя и твое серебро?

– У тебя есть право взять в рабство христианского священника, – не дрогнув отвечал Эркенберт. – А сила у тебя есть?

В точно рассчитанный момент до жути мощная фигура Бруно появилась из толпы со стороны, противоположной шеренгам риттеров. Он легко проталкивался через ряды зевак, раздвигая их крутыми, как у гориллы, плечами. Бруно был без копья, но в таких же доспехах, как его воины. Левая рука покоилась на рукояти непомерно длинного, царапающего землю меча.

Арни, заметив неожиданно наступившее молчание, оглянулся и понял, что дело приняло серьезный оборот. Он попытался взбудоражить толпу:

– Неужто мы это потерпим? Неужто позволим им приходить сюда и отнимать наших рабов?

– Они платят серебром, – заметил кто-то из зрителей.

– А что сделают с людьми, которых заберут? Такие, как этот… – вне себя от ярости, Арни повернулся и яростно ударил раба в висок, отчего тот, рыдая, распростерся на земле, – такие, как этот, должны попасть в рощу Уппсалы, для жертвоприношения истинным богам, а не вернуться, чтобы опять проповедовать свои враки о сыновьях непользованных девок и мертвых, воскре…

Арни прервался на полуслове. Бесшумно, как лесная рысь, Бруно сделал последние четыре шага. Рука взметнулась так быстро, что никто не успел заметить. Но все теперь видели, что его стальная перчатка сжимает шею смоландера, палец безжалостно давит на кадык. Бруно слегка приподнял крестьянина, и тот затанцевал на цыпочках.

– Кусок дерьма, – сказал Бруно, – ты поднял руку на служителя Бога живого. Ты хулил нашу веру. Я не убью тебя в торговом круге, здесь не должна литься кровь, но посмеешь ли встретиться со мной на земле для поединков, с мечом и щитом, или с копьем и топором, или с каким хочешь оружием?

Не в силах ни двинуться, ни заговорить, крестьянин беспомощно таращил глаза.

– Похоже, что нет. – Бруно отпустил его, повернулся кругом, пролаял команду.

Передний ряд его риттеров заученно двинулся вперед, сделал три шага, снова замер.

– Продолжайте торг! – распорядился Бруно.

– Четыре унции, – повторил Эркенберт.

«Мы не должны их грабить, – говорил Бруно, – иначе они полезут в драку. Но и переплачивать ни к чему. В общем, мы должны выкупить сэра Эйлифа, священника. Только он один хоть что-то знает о правителях дальних стран за Биркой. Он поможет нам в поисках. Я желаю услышать побольше о славном короле Кьяллаке, живущем к северу от границы со Страной железа, Ярнбераландом».

Потирая горло, крестьянин раздумывал, торговаться ли дальше. Встретил взгляд черных враждебных глаз Эркенберта и не стал рисковать. Он кивнул.

Дьякон бросил к его ногам мешочек, бережно взял за руку священника Эйлифа, потянул его в ряды риттеров, к которым снова присоединился Бруно. Священники оказались в безопасном окружении, Бруно рявкнул, воины взяли копья наперевес и двинулись, чеканя шаг, как один человек.

Шведы и смоландеры поглядели им вслед и вернулись к своим делам.

– Что ты об этом думаешь? – спросил один высокий швед другого.

– Что думаю? Это тот самый подонок, что убил в Хедебю человека короля Орма. У него душегубство, поди, уже в привычку вошло. Не знаю, чего они добиваются, но я тебе вот что скажу. Это не те христиане, что прежде.

Второй задумчиво кивнул, оглянулся, не подслушивает ли кто.

– Если появились новые христиане, может быть, нам нужен новый король, чтобы с ними справиться.

Глава 16

Когда с лодки сошли четыре рабыни, Бранд коротко и сердито произнес:

– Нет! Лошадей не хватает. Женщин придется оставить.

Но как только ему сообщили, что случилось на Дроттнингхольме, протесты прекратились.

– Надо как можно быстрее убраться отсюда, – проворчал великан. – Королевский сын мертв, и Хальвдан не успокоится, пока не умрут все, кто в этом замешан. Или пока не умрет он сам. Едва ли он тронет моих моряков – по крайней мере, пока не обнаружит, что я исчез вместе с вами. Но чем быстрее мы удерем из Западного Фолда, тем целее будем. Кто отстал – тот пропал.

Шеф на это ничего не ответил. Он шел запинаясь, его мрачные мысли все еще блуждали на острове. Вокруг мертвого мальчика. Какая-то часть Шефа по-прежнему оставалась с Рагнхильдой, стиснутая между теплыми бедрами, приникшая к большим грудям.

Они вступили на тропу, которая вела прямо в горы, извиваясь в вечной полутьме сосняков и ельников. Семнадцать человек, на всех двенадцать лошадей. И смертельная угроза погони, которая начнется утром.

Все же почти сразу выяснилось, что не все опасения Бранда сбылись. Один из бывших рабов, Вилфи, объявил, что в Англии он сопровождал хозяина в путешествиях, бежал впереди, чтобы обеспечить на каждой стоянке кров и еду. Пробежать в день сорок миль, утверждал Вилфи, для него так же легко, как для другого человека – пройти двадцать. Лошадь ему не нужна. Женщины могут ехать по две или пусть едут попарно с мужчинами, которые будут регулярно спешиваться и бежать рядом с лошадью, держась за луку седла.

Ночной переход вышел длинным, утро никак не наступало. На рассвете Бранд сделал привал, чтобы позавтракать, напоить из ручья горных лошадок и дать им возможность пощипать мягкую свежую траву. Рабы быстро развели костер, растолкли зерно и сварили свою неизменную еду – кашу. Вскоре они были готовы ехать дальше, в то время как Бранд все еще охал и потирал затекшие мускулы ног. Когда он с удивлением осмотрел выстроившуюся колонну, Озмод сказал не без злорадства:

– Да ты запамятовал, господин. Раб должен пошевеливаться, хочет он того или нет. Это свободных нужно понукать, иначе они будут считать голод, жажду или мозоли достаточной причиной для передышки.

Викинги, несмотря на то что их перемещения казались неторопливым армиям христианского Запада обескураживающе стремительными, были скорее моряками и лыжниками, чем наездниками. При всем своем рвении именно Бранд задерживал отряд. Ни одна из лошадей не могла долго нести его преизрядный вес. Во время длинного дня, который последовал за длинной ночью, Озмод не вытерпел и взял руководство, предложив, чтобы каждый мужчина и каждая женщина по очереди шли и ехали верхом, и выделил Бранду двух лошадей, одну для езды, другую в запас, и подсказал ему на ровной земле бежать между конями, держась ручищами за седла.

– Сможем ли оторваться? – спросил Квикка, когда они наконец остановились второй раз, чтобы выпасти лошадей на густой траве.

Бранд оглянулся, пытаясь определить, откуда они тронулись в путь и как далеко уже забрались. Остальные с волнением ждали ответа.

– Думаю, да, – сказал он. – Мы двигаемся быстрее, чем я рассчитывал. Есть и другое преимущество: Хальвдан не знает, куда мы направились.

– Но ведь он все равно выйдет на след? – допытывался Квикка.

– Найдутся люди, которые расскажут, кто и куда едет по его землям. Но им придется сначала приехать к королю, получить приказ, потом вернуться и попробовать его выполнить. Все это время мы будем ехать в другую сторону. Еще два таких перехода, и выйдем за границы Западного Фолда. Это не помешает Хальвдану послать вдогонку убийц, но он уже не обяжет всех и каждого преграждать нам дорогу.

– Ну так не будем рисковать, – сказал Озмод. – Едва кони насытятся, двинемся дальше.

– Надо же когда-то спать, – запротестовал Бранд.

– Только не сейчас. Вот начнем валиться с коней, тогда и поспим. Или привяжемся к седлам.

Отряд снова тронулся в путь, с натертыми ногами и урчащим от голода желудком. Но никто не жаловался. Тон задавали женщины, резко одергивая тех, кто выказывал малейшие признаки слабости.

Однако со временем беглецы поняли, что подлинная опасность не сзади их догоняет, а подстерегает впереди. В горной малонаселенной Норвегии все дороги, естественно, заворачивали на ближайший крестьянский двор. Возможность для хуторян обменяться новостями, возможность для странствующих торговцев продать ткани, вино и соль. Сначала Бранд на каждом дворе покупал лошадей, пока не обеспечил отряд полностью. И хотя он платил полновесной серебряной монетой, крестьяне как будто оставались недовольны.

– Я слишком тороплюсь, – объяснял Бранд. – Они хотят, чтобы я рядился и торговался по полдня. Здешняя жизнь течет очень медленно и скучно, поэтому люди обожают все подолгу обмозговывать. Заплатить запрошенную цену и уйти – это кажется им непорядочным. И вообще, наводит на раздумья, кто мы такие. Девять коротышек с чужим выговором, четыре женщины в рабских одеждах, один человек и вовсе спит, – он показал на молчаливого Шефа, – и я. Само собой, они не доверяют нам. Я тебе говорил, что веду стайку мышей через страну кошек.

Первая неприятность случилась на следующий день после того, как Бранд объявил спутникам, что они вышли за пределы Западного Фолда. Они пересекли небольшой водораздел и приступили к спуску по ущелью, где по обоим склонам струилась вода. Истомившиеся в зимних стойлах лошади щипали зеленую траву при каждой возможности. Отряд вошел, как делал это уже много раз, на крестьянский двор, огороженный квадратом строений. Как только хуторяне завидели гостей, они немедленно прекратили работу и высыпали навстречу, скликая своих женщин и детишек, – посмотреть на проезжих, перекинуться словечком с Брандом. Постепенно Шефу, которого еще не оставили воспоминания об умершем у него на руках ребенке, поведение местных показалось необычным. Он не замечал недоверия или недоумения, люди выглядели довольными. Видимо, пришли к какому-то выводу. Шеф пригляделся. Сколько их тут? Столько же, сколько было вначале? А все ли его люди на месте?

Внезапно из-за коровьего хлева донесся крик. Кричали по-английски. Голос Эдит, самой молодой и привлекательной из женщин. Ни слова не говоря, Квикка, Озмод и остальные схватили арбалеты и побежали за хлев. За ними последовали Шеф, Бранд и местные.

За углом сарая они обнаружили двух норманнов, напавших на Эдит. Один обхватил ее сзади, зажал рот. Второй вцепился в ногу, пытаясь свободной рукой поймать и другую. Услышав за спиной шаги, второй норманн отпустил Эдит и обернулся.

– Она к этому привыкла, – сказал он. – Посмотрите на нее. Просто сука, рабыня. Только этим и занимается. Почему нам нельзя тоже попользоваться?

– Она не рабыня! – рявкнул Озмод. – И она никогда не была твоей рабыней.

– А ты-то кто такой? – С полдюжины крестьян обступили кругом, вклинились между Озмодом и вторым норманном, продолжавшим держать Эдит. – У нее нет здесь прав. И у тебя нет. Если я скажу, что ты раб, значит будешь рабом.

Шеф протолкался вперед, посмотрел норманну прямо в глаза. Он знал, что его отряду не грозит опасность, по крайней мере в данный момент. Прозвучали щелчки арбалетов, и хотя у крестьян имелись при себе топоры и ножи, ими не успели бы воспользоваться. Но если англичане прольют кровь, весть о случившемся разлетится и поднимется крик и стон. Убить каждого, даже женщин и детей, как поступили бы викинги в Англии, – тем более не выход. Необходимо как-то усмирить буянов, по наивности своей вообразивших, будто имеют дело со слабаками.

– Оставьте нам только эту, – предложил норманн. – А сами можете ехать.

Эдит завизжала сквозь зажимающую рот руку, отчаянно забилась.

«Боится, что мы так и сделаем», – подумал Шеф.

Вперед вышел Бранд, держа в могучей руке снятый с седельной перевязи топор. Это было грозное оружие, с ясеневой рукояткой в три фута длиной, с изогнутым лезвием шириной в фут. Железный обух был инкрустирован извивающимися серебряными змеями, наваренная стальная кромка ярко отсвечивала на темном железе. Из обуха выступал длинный шип, для балансировки и обратных ударов. Это было оружие настоящего богатыря.

– Отпустите ее, – сказал Бранд. – Если не хотите драться со мной. Все сразу или по одному. Мне все равно с кем.

Норманн, который говорил первым, поглядел на него.

Он не был велик, как Бранд, – других таких здоровяков Шеф вообще не встречал. Но можно было лишний раз убедиться, какой рослый народ норвежцы. Этот был на добрых четыре дюйма выше Шефа, намного шире в плечах и тяжелее.

«Обдумывает вызов, – осознал Шеф. – Стоит ли дело того? Велика ли опасность?»

Бранд подбросил топор, не глядя поймал и принялся крутить в воздухе.

Норманн медленно кивнул:

– Ладно же. Торгейр, отпусти ее. Она того не стоит. Но кое-кто подловит тебя, здоровяк, раньше, чем ты спустишься с гор. Тогда узнаем, почему ты бежишь с трэллами через Бускеруд. В тебе самом, наверное, кровь трэлла.

Шеф увидел, что сжимающие топорище пальцы побелели, но Бранд не сдвинулся с места. Освободившаяся Эдит втиснулась в середину ожидавшего с заряженными арбалетами отряда. Не спеша и не поворачиваясь к противнику спиной, женщины, Бранд и англичане отошли к своим лошадям, молча собрали пожитки. Две лошади исчезли: их успели украсть в течение короткой ссоры.

– Не стоит из-за этого шуметь, – сказал Бранд. – Просто уходим.

Колонна потянулась мимо строений и навозных куч. На околице мальчишка швырнул в чужаков комок грязи, к нему присоединились другие. Грязь, камни и издевательские крики сопровождали беглецов еще с полмили.

На ночлег в этот день устроились с небывалой роскошью, расстелив немногочисленные одеяла и не пожалев времени, чтобы сварить купленную накануне солонину и сушеный лук. Но ели молча и беспокойно. Часовые зорко следили за дорогой в обоих направлениях.

Когда большинство улеглось спать, Озмод и Квикка сели рядом с Шефом и молчаливым Брандом.

– Так мы далеко не уйдем, – сказал Озмод. – Весть разнесется впереди нас, по тропам, которых мы не знаем. На каждом хуторе не миновать стычки. А если встретится деревня или город, будет еще хуже.

– Я же предупреждал, – вздохнул Бранд. – Как будто ведешь мышей через кошачью страну.

– Мы надеялись на нашего пса, – сказал Квикка.

Шеф, мгновенно встревожившись, взглянул на Бранда.

Он неоднократно видел, как великана задирали в лагерях викингов около Йорка и в Восточной Англии. При этом говорили не столь оскорбительные слова, и обидчики были намного более грозными, чем Квикка. Каждый раз следовал незамедлительный ответ с печальным результатом: сломанная рука, отбитые мозги. Но сейчас Бранд сидел неподвижно, видимо погрузившись в раздумья.

– Да, – наконец произнес он, – вы надеялись на меня. И по-прежнему можете на меня рассчитывать. Я обещал провести вас до Гула-фьорда и сделаю все, чтобы сдержать обещание. Но есть одна вещь, которую вам необходимо знать. Если я и сам не знал этого раньше, то понял сейчас. Вот уже двадцать пять зим, как я воюю. Начни перечислять людей, которых убил, или сражения, в которых участвовал, это звучало бы как сага о ком-нибудь из богатырей короля Хрольфа или о самом старике Рагнаре Мохнатые Штаны. За все это время никто не посмел сказать, что я повернулся спиной и отступил, когда скрещиваются копья. – Он грозно огляделся. – И вы это видели! Мне нет нужды здесь хвастаться. Но битва с Иваром что-то отняла у меня. Я получил много ран и не раз побывал на краю гибели. В душе, впрочем, ни единожды не чувствовал, что погибаю. Но когда Ивар отразил мой удар и проткнул меня мечом и я ощутил клинок в своем брюхе, я понял, что даже если переживу этот день, то дня через два все равно умру. Я просто знал. Все длилось не больше удара сердца, но я никогда этого не забуду. Даже после того, как Хунд заштопал разорванные кишки, вылечил меня от лихорадки и выпустил гной. Сейчас я так же крепок, как в былые годы. Но мне не забыть того, что однажды пережил. – Он снова поглядел на слушателей. – Понимаете, беда в том, что в этих горах, где в каждом местечке есть свой богатырь, да еще все время занимаются mannjafnathr, сравнением воинов, чтобы выяснить, кто из них самый грозный, люди могут догадаться. Тот человек на хуторе знал, что он мне неровня, что я убил дюжину таких сиволапых, прежде чем у меня отросла борода. Но он ведь заметил, что сердце мое к драке не лежит. Если бы еще чуть-чуть поразмыслил, то мог бы и рискнуть.

– Ты силен, как всегда, – сказал Озмод. – Ты бы его прикончил. И так было бы лучше для всех нас.

– Думаю, что прикончил бы, – согласился Бранд. – Это был всего лишь петух на своей навозной куче. Но когда у человека душа уходит в пятки, случаются очень странные вещи. Я знавал великих воинов, у которых моча струилась по штанам, и они смирно ждали, пока их зарежут. Они застывали, потому что валькирии, дочери Одина, вестницы смерти, набрасывали на них путы страха.

Англичане погрузились в молчание. Наконец снова заговорил Озмод:

– Значит, так. С этих пор нам лучше во всех селениях держаться кучно и быть наготове. Алебарды на виду, арбалеты заряжены. Эх, жаль, не увидели те недоумки, как бьют наши стрелы. Тогда бы взялись за ум. Плохо, что нельзя застрелить кого-нибудь просто для наглядности. И вот еще что, – добавил он. – Эдит пошла за сарай не потому, что такая дура. Ее позвали. Женщина. И женщина звала по-английски, а не по-норманнски. Небось услышала, как мы говорим меж собой. Рабыня. Она здесь уже двадцать лет.

Бранд мрачно кивнул:

– Они вывозят рабов из Англии вот уже лет пятьдесят. Думаю, каждый крестьянский двор на Севере имеет рабыню для помола зерна, а то и с полдюжины. И еще мужчин-трэллов для тяжелых полевых работ. И чего же она хотела?

– Конечно хотела, чтобы мы увезли ее с собой. Заговорила с Эдит, потому что надеялась на сочувствие. А потом из-за угла вышли мужчины, должно быть следили.

– Так ты поговорил с рабыней? – спросил Шеф, отвлекаясь наконец от своей внутренней борьбы. – Что ты ей сказал?

– Сказал, что не возьмем ее. Это было бы слишком опасно. То же самое надо было сказать Эдит и остальным, даже если им грозило очутиться с перерезанной глоткой в могиле какого-нибудь королевского недоноска. Та женщина была из Норфолка, – добавил Озмод. – Ее увели из Норвича двадцать лет назад, еще девочкой. А теперь она здесь состарится и умрет.

Они с Квиккой встали и отошли, принялись расстилать одеяла.

Шеф смотрел на Бранда, не решаясь заговорить. То, в чем признался великан, должно быть, стоило ему таких же переживаний и стыда, как публичные рыдания – человеку менее сильному. Шеф задумался, что же произойдет с Брандом. Есть ли шанс исцелить его разум, как Хунд исцелил тело? Еще долго после того, как весь лагерь, не считая часовых, уснул, Бранд сидел без сна, угрюмо подбрасывая в костер ветки.

* * *

Когда на следующий день они пробирались меж горных сосен, двигаясь уже без той отчаянной спешки, что отметила их бегство из королевства Хальвдана, Шеф обнаружил, что Удд едет рядом, и взглянул на него с удивлением. Обычно Удду нечего было сообщить окружающим, если только речь не шла о кузнечной работе.

– Я думал о мельничных жерновах, – сказал Удд. – В Норвегии они не очень полезны, здесь вода течет только половину года. Да и тогда вон что выходит. – Он показал вперед, на поток, стиснутый в узком глубоком русле и разбитый на каскад уступами шестифутовой высоты. – Тут нужно что-то другое, что работало бы круглый год.

– И что же?

Удд послюнил и поднял палец:

– Здесь никогда не стихает ветер, ты заметил?

Шеф рассмеялся. Сама мысль о том, чтобы летучий ветер, которого никто никогда не видел, не ловил и не взвешивал, двигал такую тяжелую вещь, как огромный мельничный жернов, казалась нелепой.

– Но ведь он движет корабли, – сказал Удд, угадав сомнения Шефа. – Если толкает корабль весом десять тонн, почему не может вращать жернов, который весит лишь тонну?

– Ветер отличается от воды, – сказал Шеф. – Он движется то в одну сторону, то в другую.

– Но морякам ведь это не мешает? В общем, я задумал вот что… – И Удд на ходу описал свой замысел: ветряная мельница с крыльями, установленная на поворотной раме, которую можно ориентировать по направлению ветра с помощью рычага типа корабельного румпеля.

Возражая, получая ответы, добавляя свои замечания, Шеф поймал себя на том, что им завладевает изобретательское вдохновение. Едущий позади Квикка подтолкнул Карли:

– Ему удалось разговорить Шефа. Как раз вовремя. Я было забеспокоился, что мы едем по таким опасным местам с двумя вожаками и каждый малость не в себе. Вот бы сделать что-нибудь похожее и со вторым.

Он показал на гиганта, который бежал впереди колонны, держась за седло усталой лошади.

– С этим будет потруднее, – вмешался в разговор ехавший позади Хунд. – Поскорее бы он оказался на своем корабле.

* * *

Загвоздка возникла не в одном из хуторов, которые они проезжали в тот день и в следующий, хотя везде отряд встречал опущенные взгляды и молчание стоящих у своих амбаров и хлевов крестьян. Будучи настороже, Шеф тщательно осматривался в каждом дворе, искал следы присутствия посторонних. Дважды он замечал между ставнями изможденные лица женщин, надеющихся на чудо, а может, всего лишь на ободряющее слово родного языка. «Во сне, – подумал Шеф, – я слышал неумолчный шум ручных мельниц, крутящихся двадцать, тридцать лет; беспросветная каторга до самой смерти».

В поперечнике хутора́ не превышали нескольких десятков ярдов, в них никогда не жило больше десяти-двенадцати мужчин, считая со стариками и подростками, – явно недостаточно, чтобы помериться силой с хорошо вооруженным отрядом такой же численности, пусть и состоящим из бывших рабов и возглавляемым людьми со странностями. Когда наконец горная дорога нырнула в долину, которая, понижаясь, встретилась с двумя другими долинами, маленькая кавалькада увидела у слияния рек россыпь домов, за которыми возвышалось здание в несколько этажей, с вырезанными на фронтонах и коньках фантастическими драконами.

Бранд привстал на стременах, оглянулся на отряд.

– Это Флаа, – сказал он, – главный город здесь, в Халлингдале. В нем даже храм есть. Попробуем проскочить через него, как будто это очередной хутор.

Когда они проезжали мимо деревянной церквушки по маленькой площади в центре селения, между домами высыпали люди, закрывая проезд вперед, да и в другие стороны. Все они были вооружены копьями и щитами, подростки и мальчишки позади воинов целились из луков. Шеф услышал щелканье взводимых арбалетов. Залпом можно убить или тяжело ранить нескольких человек, прикинул он. Но после почти не будет шансов против тридцати или сорока оставшихся. Выбрать направление и прорываться?

Навстречу вышел человек без оружия и с поднятой в знак желания вести переговоры правой рукой. Они с Брандом уставились друг на друга.

– Здравствуй, Вигдьярф, – сказал Бранд. – Мы не встречались после Гамбурга. Или это был поход на Оркнейские острова?

– Это было на Оркнеях, – ответил норманн.

Он был пониже Бранда, но крепкого сложения, с бычьей шеей и лысый. Руки бугрились мышцами под золотыми браслетами – и то и другое плохой знак. У этого человека солидный источник дохода, а в нищих норвежских горах таким источником не может быть скотоводство.

Вигдьярф хорошенько рассмотрел амулет-молот на груди у Бранда, потом стоящих рядом со своими лошадьми мужчин и женщин.

– Ты в странной компании, – отметил он. – А может быть, и не в такой уж странной. Когда человек вешает на шею такую штуковину, я всегда жду, что следующий его шаг – крещение. И что потом? Он разговаривает с трэллами, помогает им бежать. Сам становится трэллом. Ты уже дошел до этого, Вига-Бранд? Или еще что-то осталось от тебя прежнего?

Бранд соскользнул со своей малорослой лошадки и с топором в руке шагнул вперед.

– Давай покороче, Вигдьярф, – сказал он. – Когда мы виделись в последний раз, ты даже не чирикал. А сейчас возомнил о себе невесть что. К чему все это? Неужто вместе с братьями замыслил нас ограбить? Уж не сомневайся, это многим будет стоить жизни.

Позади него Озмод поднял арбалет, прицелился в ветвистый дуб у церковных дверей и нажал на спуск.

Неуловимый для глаза полет – и эхо удара разносится по замолкшей площади. Озмод неторопливо перезарядил – четыре ловких движения, щелчок, и новая железная стрела легла на свое место.

– Попробуй-ка ее вытащить, – предложил Бранд. – Или у тебя другая задумка? Может, только ты и я, один на один?

– Только ты и я, – согласился Вигдьярф.

– И если я выиграю?

– Свободный проход для всех вас.

– А если победишь ты?

– Мы получаем все. Лошадей, рабов, мужчин, женщин. Для женщин у нас место найдется. Но не для мужчин. Ведь у трэллов, которым позволили думать, что они тоже люди, появляются неправильные мысли. Их отправим на священные деревья, пусть кормят воронов Одина. Может, кого-то и пощадим, убедившись, что он не опасен. Но ты же знаешь, как мы тут обходимся с беглыми. Если не убиваем, то кастрируем и клеймим. Самое надежное средство. Но у тебя есть другой выход, Бранд. У тебя одного. Просто отойди от них. Они не из твоего народа. Отдай их, присоединяйся к нам, и никаких хлопот ни тебе, ни мне. Ты даже получишь долю с добычи.

– Не пойдет. – Бранд подбросил топор и схватил его обеими руками. – Здесь и сейчас?

Вигдьярф помотал головой:

– Слишком много народу хочет посмотреть. Я обещал, что ты согласишься. Сейчас люди собираются со всех хуторов трех долин. Площадку для поединка мы разметили там, у реки. Завтра утром. Только я и ты.

Пока Шеф слушал этот разговор, который сулил ему клеймо, холощение и рабский ошейник, он ощутил затылком знакомую хватку, означавшую, что предстоит видение. На этот раз он не противился. Как и на кургане в Хедебю, его глаза оставались открытыми, он по-прежнему видел маленькую замызганную площадь, деревянный храм, напряженно выжидающих вооруженных мужчин. Но в это же самое время другая картина разворачивалась перед его взором, впитывалась зрением, словно выколотый глаз находился где-то в другом месте и видел так же хорошо, как и уцелевший.

* * *

Он увидел большую мельницу, похожую на ту, что Удд показывал ему в Каупанге, с двумя горизонтальными жерновами, лежащими друг на друге, и с засыпным желобом. Но не было ни шестерней, ни бегущей воды. Помещение было сухим, как в знойное лето, пыль стояла столбом – и ни капли влаги, чтобы прибить ее.

В пыли двигался одинокий человек, медленно и упорно налегая на рычаг ворота. Толстый, как рулевое весло корабля, тот был прикреплен к верхнему жернову, который проворачивался круг за кругом. И круг за кругом двигался человек, не отдыхая, не останавливаясь, не видя ничего, кроме этого запыленного помещения.

Но на самом деле ничего он не видит, понял Шеф, потому что слеп, его глазницы были пусты. Человек на мгновение сбился с шага, стараясь получше упереться ногами. Тут же откуда-то появилась плетка, и багровая полоса пролегла по обнаженной грязной спине. Хотя и слепой, человек обернулся, будто потревоженный надоедливой и неуловимой мухой. Его запястья были прикованы к рычагу большими железными кандалами.

Когда труженик снова налег на рычаг, Шеф увидел чудовищные мускулы, бугрящиеся на руках, спине и боках. Казалось, на них была одна кожа, ни крупицы жира. Человек был так же силен, как Бранд, и имел такую же рельефную мускулатуру, как у Шефа. На его плечах лежали курчавые черные волосы.

«О таком способе помола Удд не знает, – подумал Шеф, когда видение стало блекнуть. – Использовать воина вместо вола, или лошади, или десятка рабынь с ручными мельницами. Но кажется, мой покровитель из Асгарда показал это не для размышлений о мельницах, как и видение с Вёлундом не предостерегало от открытых ларцов. Тогда он хотел предупредить, что мальчик умрет. И падение крышки было выстрелом из катапульты. А теперь мельничный камень, жернов… Это намек на что-то более злободневное, чем шестерни и передачи».

* * *

– Завтра утром, – повторил Бранд слова Вигдьярфа. – Я и ты.

Шеф послал лошадь вперед, чтобы поравняться с Брандом.

– Завтра утром, – сказал он, глядя с высоты на дородного Вигдьярфа. – Но не ты против него, а наш боец против вашего.

Норманн глянул на арбалеты и открыл рот для возражений, однако Шеф быстро вставил:

– Оружие выбирает ваш человек.

Вигдьярф задумчиво и подозрительно посмотрел на отряд позади Бранда, потом кивнул.

Где-то не очень далеко – или это было в голове у Шефа? – тихо скрипели вращающиеся жернова.

Глава 17

Шеф заметил, что к их небольшому отряду, расположившемуся в загончике на краю общинного пастбища, направляется человек. Выглядел он скорее растерянно, чем враждебно или угрожающе. И действительно, подойдя, крестьянин остановился и изобразил то, что можно было счесть за неуклюжий поклон, исполненный человеком, который слышал о таком обычае, но никогда в глаза не видел, как это делается. Его взгляд задержался на белом жреческом одеянии Хунда, теперь сильно испачканном, и на пекторали в виде яблока Идун.

– Ты лекарь, – сказал пришедший.

Продолжая сидеть, Хунд кивнул.

– В нашем селении много тех, кто болеет и у кого не заживают раны. Мой сын сломал ногу, мы ее завязали, но она срослась криво, теперь на нее нельзя опираться. У моей матери болят глаза. Есть и другие – женщины, которым новорожденные разорвали чрево, мужчины, годами страдающие зубной болью, сколько бы зубов мы ни выдернули… Лекари сюда никогда не заходят. Ты не посмотришь больных?

– Ну вот еще! – ответил Хунд.

Лекари Пути не верили в человеколюбие, никогда не слышали о клятве Гиппократа.

– Если завтра ваш боец победит, вы нас или повесите, или кастрируете и сделаете рабами. С какой стати я буду лечить того, кто собирается завтра меня клеймить?

Норманн озадаченно посмотрел на остальных:

– Вигдьярф же не знал, что ты лекарь. И наверняка… что бы ни случилось… Он не про тебя говорил.

Хунд пожал плечами:

– Он говорил о моих товарищах.

Шеф встал, глянул на друга, едва заметно подмигнул. Хунд, который знал Шефа с детства, намек уловил и с непроницаемым лицом отвернулся.

– Он придет, – сказал Шеф. – Как только достанет свои инструменты. Подожди его там.

Когда норманн отошел, Шеф приказал Хунду:

– Лечи всех, кого он покажет. Потом вели показать остальных. Даже трэллов. Каждого, кому можно доверять, расспрашивай о мельнице. О мельнице, шум которой мы слышим. Что бы ни случилось, к вечеру вернись.

Солнечный диск уже уткнулся в зубцы горных вершин, когда в лагерь возвратился усталый Хунд. Бурые пятна засохшей крови покрывали рукава его рубахи. Днем время от времени были слышны отдаленные вскрики боли: лекарь за работой в селении, где не знают ни макового отвара, ни белены.

– Хватает тут работы, – сказал Хунд, садясь и принимая от Шефа миску с едой. – Тому ребенку пришлось ломать ногу заново, чтобы правильно срослась. В мире так много боли. И так много того, что легко вылечить. Теплая вода со щелоком – чтобы повитуха вымыла руки – спасла бы половину женщин от смерти родами.

– Что насчет мельницы? – поинтересовался Шеф.

– Напоследок они привели ко мне одну рабыню. Хозяева, да и она сама, сначала упирались, говорили, что все бесполезно. Они правы. Рабыня безнадежна. У нее внутри опухоль, и даже в Каупанге, располагая помощниками и самыми лучшими лекарствами, я бы вряд ли спас ее. Но я постарался облегчить ее муки. Телесные муки то есть. От того, что у нее на душе, лекарства нет. Она ирландка, угодила в рабство, когда ей было пятнадцать, сорок лет тому назад. С тех пор она ни разу не слышала родной речи, выносила пятерых детей от разных хозяев, всех у нее забрали. Теперь ее сыновья – викинги, сами крадут женщин. Ты никогда не задумывался, почему викингов так много? Каждый мужчина заводит от рабынь столько детей, сколько сможет. И все они пополняют армию.

– Мельница, – жестко сказал Шеф.

– Верно, рабыня подтвердила, что здесь есть мельница. Ее поставили не далее как в прошлом году, когда приходил жрец Пути, товарищ Вальгрима. И в прошлом же году привели человека, чтобы крутить ее. Как это человек может крутить мельницу?

– Я знаю, – сказал Шеф, вспоминая ниспосланное богами видение. – Продолжай.

– Она сказала, что это англичанин. Его все время держат под замком. Два раза ему удавалось вырваться и убежать в горы. И оба раза ловили. Сначала избили кожаными бичами около храма. Ирландка говорит, что была тогда на площади. Утверждает, что это настоящий богатырь. Норманны пороли его так долго, что можно было вспахать целый акр земли, а он ни разу не закричал, только проклинал их. А когда беднягу поймали во второй раз, они… поступили иначе.

– Иначе – это как? – спросил Бранд, прислушиваясь.

– Когда они говорят, что кастрируют трэллов, это обычно означает, что им отрезают семенники, как быкам или жеребцам. Чтобы стали смирными и покорными. Вместо этого ему отрезали другую штуку, которая делает мужчину мужчиной. Семенники оставили. Он силен как бык и так же свиреп. У него остались все желания мужчины. Но он больше не сможет быть с женщиной.

Слушатели уставились друг на друга, с ужасом вообразив, какая злая судьба поджидает их самих.

– Я вам скажу одну вещь, – решительно заявил Квикка. – Меня не волнует, кто что кому обещал. Если завтра Бранд – дай ему Тор победить – не справится с задачей, тот, кто его убьет, сразу получит от меня стрелу. И тогда мы все будем стрелять. Может, и не вырвемся, но я не хочу стать здесь рабом. Эти горные тролли ничуть не лучше черных монахов.

Все остальные, и мужчины и женщины, ответили одобрительным гулом.

– А еще, – продолжал Хунд, – она сказала, что этот человек безумен.

Шеф задумчиво кивнул:

– Английский богатырь. Сильный как бык и такой же свирепый. Мы освободим его сегодня ночью. Я знаю, что за нами наблюдают дозорные. Но они ожидают, что мы попытаемся сбежать на лошадях. Когда сядет солнце, мы по одному потянемся к нужнику, но троим нужно спрятаться с его противоположной стороны еще до темноты. Это буду я, ты, Карли, и ты, Удд. Спрячь под рубахой свои инструменты, Удд. И набери во флягу масла. А теперь, Хунд, изложи все, что узнал об этом городке…

* * *

Через несколько часов в густой тьме, рассеиваемой лишь слабым светом звезд, три человека сгрудились в тени около грубой постройки на околице селения – близ мельницы.

Шеф оглядел темные окна соседних домов, подтолкнул Удда вперед. Тяжелая дверь, засов, в нем увесистая железная чека. Замка нет. Это чтобы нельзя было выйти по собственному желанию. Тут таланты Удда не понадобятся. Коротышка вытащил чеку, откинул засов и приготовился распахнуть дверь.

Шеф вынул лампу и огниво, высек искру, подул на трут и после некоторой возни зажег фитиль, плавающий в плошке с маслом, которую закрывали тончайшие до прозрачности роговые пластинки, пропускавшие свет, но защищавшие огонек от ветра. Опасно, свет может выдать, как ни прикрывай лампу рубахой и телом. Но если рассказанное Хундом – правда, гораздо опасней лезть в логово зверя вслепую.

Светоч наконец разгорелся, и Шеф подал сигнал Удду; тот распахнул дверь. Шеф проскользнул внутрь как змея, вплотную за ним – Удд и Карли. Услышав, что дверь мягко захлопнулась, он стал высматривать жернова. В нескольких футах от него, у стены, под мешками угадывались какие-то очертания. Шеф сделал шаг вперед, другой; внимание привлек массивный рычаг, прикрепленный к верхнему жернову, прочная цепь вела от него к…

Мелькнула тень, и что-то хлестнуло его по лодыжке. Шеф отпрыгнул назад, удерживая лампу, и приземлился в трех футах. Чуть не попался!

Громкий лязг. В неверном свете лампы Шеф обнаружил, что на него смотрит пара широко расставленных сверкающих глаз. Гремела натянувшаяся цепь, прикрепленная к железному ошейнику на толстой шее великана. В блестящих глазах не мелькнуло и тени боли, только сожаление о неудавшемся броске.

Взгляд Шефа перешел на цепь. Да, она идет от рычага к ошейнику. И еще одна цепь – от ошейника к глубоко всаженной в стену скобе. Руки скованы вместе и цепью прикреплены к ошейнику, так что могут двигаться только между поясом и ртом. Зачем это сделано?

Не сразу Шеф догадался, что прикованного можно таскать на цепях от стены к рычагу мельницы и обратно к стене, при этом не попадая в пределы его досягаемости. В комнате воняло. Вон там параша. Сомнительно, чтобы пленник ею пользовался. Кувшин для воды. Воду он должен был брать. Ни еды, ни огня, только мешковина, чтобы спасаться от холода в весенние ночи. Как он выжил зимой? На человеке была лишь грязная рубаха, настолько рваная, что виднелись космы шерсти на груди.

А узник все ждал, все следил, даже не мигая. Ждал нападения. Надеялся, что сможет дотянуться до того, кто ударит. Он медленно отступал, с идиотической хитростью притворяясь испуганным. Пытался заманить Шефа поближе, на длину цепи.

Что-то шевельнулось в памяти Шефа. Нечесаный, волосы и борода стрижены под горшок, человек казался знакомым. И как ни странно, в его глазах тоже мелькнуло что-то вроде узнавания.

Шеф уселся, соблюдая дистанцию.

– Мы англичане, – сказал он. – И я тебя видел раньше.

– Я тебя тоже, – отозвался каторжник. Он хрипел, как будто уже много дней не подавал голоса. – В Йорке. Я пытался тебя убить, одноглазый. Ты был в первых рядах ворвавшихся в крепость. Стоял рядом с подонком-викингом, огромным таким. Я кинулся на него, и он отбил удар. Я бы убил его, а потом и тебя. Но нам помешали. И теперь ты на земле викингов издеваешься надо мною, предатель! – Его лицо исказилось. – Но Бог будет добр ко мне, как был добр к моему королю Элле. В конце концов я смогу умереть. И Господь освободит мне перед этим руки!

– Я не предатель, – сказал Шеф. – Я не предал твоего короля, наоборот, оказал ему услугу перед смертью. И тебе могу оказать. Услуга за услугу. Но сначала объясни, кто ты и где мы встречались.

Лицо снова безумно исказилось, как будто к груди пленника подступили рыдания, но он решил не проронить ни слезинки.

– Когда-то я был Катредом, старшим телохранителем Эллы, его чемпионом. Я был лучшим воином на всей земле от Хамбера до Тайна. Люди Рагнарссонов зажали меня между щитами, после того как я убил их с десяток. Заковали и продали как силача. – Катред беззвучно рассмеялся, закинув голову назад, точно волк. – И все-таки одну вещь они так и не узнали, хотя заплатили бы за это золотом.

– Я знаю, – сказал Шеф. – Это ты бросил отца Рагнарссонов в змеиную яму, где он умер от ядовитых укусов. Я был там и все видел. Именно там я и встретил тебя. Я и еще кое-что знаю. Это не твоя вина, а дьякона Эркенберта. Король Элла освободил бы Рагнара. – Шеф придвинулся, но не слишком близко. – Я видел, как ты бросил ноготь Рагнара на стол. Я стоял сзади Вульфгара, моего отчима, которого викинги потом сделали хеймнаром. Вульфгар – тот человек, который привез Рагнара в Йорк.

Глаза безумца теперь расширились от изумления и недоверия.

– Я думаю, ты просто дьявол, – пробормотал он. – Послан как предсмертное искушение.

– Нет. Я твой добрый ангел, если ты все еще веруешь в Христа. Мы намерены освободить тебя. Если пообещаешь сделать для нас кое-что.

– Что я должен сделать?

– Сразиться завтра с воином Вигдьярфа.

Голова опять запрокинулась, как у волка, в глазах сверкнула лютая радость.

– Ох, Вигдьярф… – захрипел Катред. – Он меня резал, пока другие держали. С тех пор никогда не подходил близко. И он еще считает себя смелым. Может быть, он выйдет против меня. Однажды. Одного раза мне хватит.

– Ты должен позволить, чтобы мы подошли и сняли кандалы. И ошейник.

Шеф подтолкнул Удда вперед. Коротышка с набором инструментов в руках приближался, будто мышь к коту.

Шаг-другой. Он оказался в границах досягаемости. И Катред схватил его, одной гигантской лапой за лицо, другой – за шею, готовый сломать ее.

– Жалкая замена Вигдьярфу, – напомнил Шеф.

Катред нехотя выпустил Удда, взглянул на свои руки, словно не веря глазам. Карли опустил меч. Удд, трясясь, снова шагнул вперед, близоруко всмотрелся в железяки, примериваясь, как их снять. Через несколько мгновений он опять повернулся к Катреду, взглянул на ошейник:

– Хорошо бы распилить ошейник, государь. Но это шумно. И ему будет больно.

– Поливай напильник маслом. Ты слышал, Катред? Тебе будет больно. Не хватай Удда. Побереги себя для Вигдьярфа.

Лицо йоркширца сморщилось, он сидел неподвижно, пока Удд пилил, капал масло и снова пилил. Догорающая лампа чадила. Наконец Удд отступил:

– Готово, государь. Теперь надо разогнуть.

Шеф осторожно шагнул вперед, а Карли, на самой границе досягаемости, поднял меч. Катред, ухмыляясь, отмахнулся от них, поднял руки, ухватился за концы толстого железного ошейника, потянул. С восхищением Шеф наблюдал, как канатами вздулись мышцы на груди и руках. Прочнейшее железо гнулось, как зеленая веточка. Катред освободился, с шумом отшвырнул ошейник и цепи. Затем преклонил колени, взялся обеими руками за руку Шефа и возложил ее себе на голову, лицом прижавшись к коленям.

– Я твой слуга, – сказал он.

Лампа погасла. Четыре человека в темноте опасливо открыли дверь и вышли под звездное небо. Как тени проскользнули по улицам, подползли к своему лагерю, за стреноженными лошадьми прячась от норвежских караульных. Очаг все еще пылал, поддерживаемый бдительной Эдит.

Увидев женщину, Катред издал горловой звук, будто снова намеревался броситься.

– Она тоже англичанка, – шепнул Шеф. – Эдит, накорми его всем, что найдется. Поговори с ним ласково. По-английски поговори.

Остальные заворочались под одеялами, а Шеф подошел к Квикке:

– Ты тоже с ним поговори, Квикка. Дай пинту эля, если остался. Но сначала потихоньку взведи арбалет. Если он кинется на кого-нибудь, застрели. А я пошел спать до рассвета.

* * *

Шеф зашевелился, когда солнце уже поднялось над вершинами гор, окаймляющих долину с обеих сторон. Было холодно, и тонкое одеяло промокло от росы. Несколько секунд не хотелось вставать, вылезать из маленького кокона, нагретого теплом тела. Затем он вспомнил безумные глаза Катреда и сразу вскочил.

Катред все еще спал с открытым ртом. Он лежал, укрытый одеялом, головой на груди Эдтеов, самой старой и заботливой из рабынь. Она уже не спала, но и не шевелилась, рукой обхватив голову Катреда.

И тут он проснулся. Его глаза открылись мгновенно, оглядели изучающего его Шефа, людей, которые разводили огонь, скатывали одеяла, выходили наружу справить нужду. Он увидел Бранда, тоже стоящего, тоже глядящего на Катреда.

Шеф даже не заметил движения Катреда. Он увидел только летящее в сторону одеяло, а Катред, должно быть, одним махом вскочил на ноги из положения лежа; прежде чем Шеф перевел взгляд, он услышал удар и кряканье вырвавшегося из груди воздуха – это Катред плечом воткнулся в Бранда. Оба очутились на земле, перекатываясь раз за разом. Шеф увидел, что большими пальцами Катред давит на глаза Бранда, а Бранд огромными руками схватил Катреда за запястья, стараясь оторвать его от себя. Двое на мгновение застыли – Катред сверху, – не в силах одолеть друг друга. Затем Катред высвободил руку, сорвал с пояса у Бранда нож и вскочил на ноги с прежней сверхъестественной ловкостью. Бранд тоже поднимался, но Катред уже сделал выпад, норовя нанести смертельный удар под подбородок.

Озмод оказался рядом, отбил нож в сторону. Тут же Озмод полетел на землю, сбитый обратным ударом рукоятки. Квикка обеими руками вцепился в удерживающую нож руку. Шеф подскочил, схватил левую руку Катреда, поставил ее на перелом. Все равно что хватать тяжеловоза за бабки, слишком толстые, чтобы удержать. Квикка висел на одной руке Катреда, Шеф на другой, и тут, с покрасневшим от волнения лицом, подоспел Карли.

– Я успокою его! – крикнул он.

Расставив ноги и опустив плечи, дитмаршенец работал обоими кулаками, молотил в незащищенный живот Катреда, направляя удары снизу вверх, чтобы попасть под ребра и добраться до печени.

Катред одной рукой оторвал Шефа от земли, локтем двинул по уху и высвободил руку. Кулак, подобный дубине, опустился на голову Карли, затем Катред яростно лягнул Квикку по ногам, но, не сумев освободиться от его отчаянного захвата, потянулся, чтобы перехватить нож в левую руку.

С трудом поднявшись на ноги и увидев, что Удд старательно целится из арбалета, Шеф закричал: «Стой!» – понимая, однако, что через мгновение либо Квикка будет выпотрошен, либо Катред застрелен.

Бранд рванулся вперед, заслоняя Катреда от выстрела. Он ничего не сказал, не попытался схватить его. Вместо этого подал на протянутых руках свой топор.

Катред уставился на него и, забыв про нож, потянулся за топором. Замер. Квикка, задыхаясь, устало отошел в сторону. Теперь целилось с полдюжины арбалетчиков. Катред их игнорировал, глядя только на топор. Завороженно взял его, проверил балансировку, попробовал удары с правой и с левой руки.

– Я вспомнил, – хрипло пробормотал он на нортумбрийском диалекте. – Вы хотите, чтобы я убил Вигдьярфа. Ха! – Он подбросил топор вверх, и тот кувырнулся в воздухе, сверкая отточенным лезвием. Ловко поймав его, Катред воскликнул: – Убить Вигдьярфа!

Он оглянулся, как будто уже рассчитывал увидеть своего врага, и, подобно лавине, устремился прочь.

Бранд прыгнул ему наперерез, расставив руки, и заорал на примитивном английском:

– Да-да, убить Вигдьярфа! Не сейчас! Сегодня! Все ждут! Сейчас жрать! Приготовиться! Выбрать оружие!

Катред ухмыльнулся, показав пасть с немногими оставшимися зубами.

– Жрать, – согласился он. – Хотел убить тебя раньше, здоровяк. В Йорке. Позже еще попробую. Сегодня убить Вигдьярфа. Сначала жрать.

Он с шумом глубоко всадил топор в колоду для сидения, оглянулся, увидел, что Эдтеов несет ему краюху хлеба, забрал и яростно вгрызся. Она успокаивала великана, как разгоряченную лошадь, поглаживая ему руку через засаленную рубаху.

– О да, – сказал Бранд, глядя на еще держащегося за ухо Шефа, – о да. Этот мне нравится. Теперь у нас есть свой берсерк. Очень полезный народ. Но их нужно верно направлять.

Под руководством Бранда все засуетились, окружив Катреда заботой. Пока он жевал краюху, вольноотпущенники сварили овсяную кашу, подогрели щедро приправленную чесноком и луком похлебку, которую прошлым вечером сварили из цыплят, неосторожно подошедших к лагерю. Под наблюдением Бранда и Хунда Катред ел безостановочно. Ему давали небольшие порции, следя, чтобы он выскреб миску до ее деревянного дна, прежде чем взяться за следующую.

– Парню нужно поесть, набраться сил, – приговаривал Бранд. – Но у него съежился желудок, зараз много принять не может. Дайте пинту эля, чтобы поутих. А теперь снимите с него рубаху. Я хочу его помыть и намазать маслом.

Катапультисты выковыряли из очага раскаленные камни и побросали их в кожаные ведра, наблюдая, как вздымается горячий пар. Но когда подошел Шеф, жестом веля снять рубаху, Катред насупился, яростно замотал головой. Посмотрел на женщин.

Сообразив, что он не хочет показывать свое уродство, Шеф отослал женщин прочь, сам стянул с себя рубаху. Нарочно повернулся так, чтобы Катред увидел на его спине шрамы от розог, оставленные отчимом Шефа, снова надел рубаху на себя. Фрита и Квикка расстелили на земле одеяло, показывая знаками, чтобы Катред лег на него лицом вниз, затем срезали рубаху с его тела тесаками.

Увидев его спину, вольноотпущенники переглянулись. В некоторых местах мясо было прорезано до кости, позвонки прикрыты лишь тонкими спайками. Теплой водой со щелоком Фрита начал смывать накопленный за зиму слой грязи и омертвевшей кожи. Когда он закончил, Бранд принес собственные запасные штаны и велел Катреду надеть. Пока тот их натягивал, все старательно смотрели вдаль. Затем они усадили каторжника на пень, а Фрита потрудился над его руками, лицом и грудью.

Шеф в это время внимательно осматривал Катреда. Это был действительно исполин, много крупнее, чем любой из бывших рабов, крупнее даже самого Шефа. Не так велик, как Бранд, – штаны закатали у лодыжек, а в талии они болтались свободно, и пояс Бранда пришлось обернуть дважды. Но Катред отличался почти от всех людей, которых когда-либо встречал Шеф, от любых воинов, которых он видел в команде Бранда или Великой армии викингов.

У таких, как Бранд, не бывает ни складок на талии, ни раздутого пивом живота, но сложен этот человек был хорошо, каждый день плотно ел, и толстый слой жира защищал от холода мускулы. Схватив за грудь, можно было оттянуть полную горсть мяса.

По сравнению с Катредом Бранд казался бесформенным. На мельнице, крутя огромный жернов с помощью собственных рук, ног, спины и брюшного пресса, час за часом, день за днем, почти исключительно на хлебе и воде, Катред приобрел мускулы рельефные, словно нарисованные на бумаге. Как у слепца, которого Шеф лицезрел в своем мимолетном видении. Именно сочетание силы и худобы делает Катреда таким неуловимо быстрым, понял Шеф. А еще его безумие.

– Поработай над его ладонями и ступнями, – распорядился Бранд. – Смотри, у него на ногах ногти как когти у медведя. Состриги их, а то не сможем надеть ему обувь, а она понадобится, чтобы не скользить. Покажи мне его ладони.

Бранд крутил кисти рук так и сяк, проверяя, сгибаются ли.

– Кожа совсем ороговела, – бормотал он. – Для моряка хорошо, а для фехтовальщика плохо. Дай масла, я вотру в ладони.

Пока они хлопотали, Катред сидел, не обращая внимания на холод, принимая заботы как должное. Возможно, он привык к этому в прежней жизни, подумал Шеф. Он был начальником личной дружины короля Нортумбрии, такого положения можно достичь, только с боем пробиваясь наверх. Должно быть, Катред участвовал в большем количестве поединков, чем мог бы вспомнить. Кроме следов плетки, под его косматой порослью проступали старые шрамы от клинка. За зиму он, как лошадь, отрастил себе в неотапливаемом сарае густую шерсть. Единственными в отряде ножницами ему состригли кудри и бороду.

– Чтобы ничего не лезло в лицо, – пояснил Бранд.

Вслед за штанами он отдал свою замечательную запасную рубаху из крашеной зеленой шерсти. Катред влез в нее, расслабил штаны, затолкал внутрь полы и снова обвязался веревочным поясом. Умытый, подстриженный и приодетый, изменился ли он по сравнению с тем ужасным созданием, которое они спасли, спрашивал себя Шеф.

Нет, он выглядел по-прежнему. Любой разумный человек, сойдясь с Катредом в лесу или на дороге, прянул бы в сторону и взобрался бы на дерево, как при встрече с медведем или стаей волков. Каторжник был так же безумен и так же опасен, как… как Ивар Бескостный или как его отец, Рагнар Мохнатые Штаны. Он даже похож на Рагнара, припомнил Шеф. Что-то в осанке, в безумном взгляде.

Бранд показал Катреду имеющееся в наличии оружие. Небогатый выбор. Катред глянул на драгоценный меч Карли, фыркнул, без лишних слов согнул через колено. Смерил взглядом негодующего Карли, выждал, будет ли нарываться, и ухмыльнулся, поскольку коренастый дитмаршенец умолк. Тесаки Катред презрительно отшвырнул в сторону. Алебарда Озмода заинтересовала его, и некоторое время он фехтовал ею, одной рукой вращая немалый вес, как будто она была ивовым прутиком. Но для работы одной рукой ее балансировка была неправильной. Катред отложил алебарду, осмотрел инкрустированный серебром топор Бранда.

– Как его имя? – спросил он.

– Rymmugygr, – ответил Бранд, – это значит Боевой Тролль.

– А, – сказал Катред, крутя топор. – Тролли. Они зимой спускались с гор, заглядывали в окна, так и пялились на прикованного человека. Нет, это оружие не для меня.

– А ты, вождь? – обратился он к Шефу. – У тебя на руках золотые браслеты. Одолжи твой славный меч.

Шеф с сожалением покачал головой. После битвы при Гастингсе его таны настояли, что король должен носить подобающее оружие, и разыскали для него меч прекрасной шведской стали, с золотой рукоятью и выгравированным на клинке именем: «Атланет». Шеф оставил его в Англии, взял взамен простую абордажную саблю – катласс. Но и ту оставил, когда пошел в гости на Дроттнингхольм, взяв лишь копье Гунгнир. Однако, когда катапультисты отправились его освобождать, Квикка прихватил саблю, и теперь она находилась на своем месте, у хозяина за поясом.

Шеф протянул ее Катреду. Тот осмотрел катласс с тем же выражением, что и меч Карли. Это был односторонней заточки тяжелый клинок, слегка изогнутый, сделанный из обычного железа, хотя и с собственноручно наваренным Шефом прочным стальным лезвием. Оружие не для фехтования, а для вульгарной рубки.

– Удар этим не отразишь, – пробормотал Катред. – Но прямо колоть – сгодится. Беру.

Словно кто-то подтолкнул Шефа, тот протянул Уддов щит – прошедшую специальную обработку и наклепанную на деревянную основу стальную пластину. Катред с интересом взглянул на тонкий слой металла, поскреб его странного вида поверхность и попытался надеть щит на руку. Лямки не застегивались на могучей длани, пока в них не прокрутили дополнительные дырочки. Катред встал с обнаженной саблей и пристегнутым щитом. На лице появилась гримаса, напоминающая оскал голодного волка.

– А теперь, – сказал он, – Вигдьярф!

Глава 18

У ограды лагеря стоял человек в полном вооружении и с коротким жезлом в руке: марешаль пришел вызвать чужаков на площадку для поединка. Шеф встал, закрывая собой Катреда, кивнул Бранду, предоставляя вести разговор.

– Вы готовы? – крикнул марешаль.

– Готовы. Давайте повторим условия поединка.

Все слушали, как Бранд и марешаль перечисляют условия: только рубящее оружие, воин против воина, свободный проход через Флаа против передачи всех трэллов в распоряжение победителя. Шеф чувствовал, как по ходу торга нарастает напряжение среди англичан – и мужчин и женщин.

– Выиграем или проиграем, мы им не сдадимся, – высказался Озмод. – Всем держать арбалеты и алебарды наготове. Женщинам взять коней под уздцы. Если нашего бойца уложат – чего мы не хотим, конечно, – с оглядкой на Катреда торопливо добавил он, – мы попытаемся пробиться.

Бранд, заслышав недостойные речи Озмода, недовольно повел плечами, но переговоры не прекратил. Не знающий английского языка марешаль ничего не заметил. Катред ухмылялся даже шире, чем всегда. Он держался как-то отстраненно, сидел на пне и помалкивал. То ли увлекся привычным ритуалом подготовки к поединку, то ли предвкушал изумление, которое испытает Вигдьярф.

Марешаль ушел, а Бранд вернулся к маленькому отряду, уже собравшему вещи, навьючившему лошадей и готовому выступить. В последний момент взгляд Катреда упал на топорик, которым кололи лучину. Подобрав, протянул его Удду.

– Заточи напильником, – распорядился он.

Отряд прошел по короткой улице, уже опустевшей. На маленькой площади перед храмом толпилось не только все население городка, но еще десятки мужчин, женщин и детей со всех трех долин, пришедшие посмотреть на схватку ратоборцев. Одну улочку оставили свободной для отряда Бранда, но, как только он прошел, воины с копьями и щитами перекрыли ее. Озмод осмотрелся, силясь найти слабое место в оцеплении, и не нашел.

Прямо перед ними, у самой двери храма, стояли одетые в алые плащи Вигдьярф и два его помощника. Бранд осмотрелся, оглядел Катреда, кивнул Озмоду и Квикке.

– Ждем, – сказал он, подняв палец. – Ждем вызова.

Катред ни на кого не глядел. Он держал заточенный топорик левой рукой, продетой в ремни щита. Другой рукой подбрасывал саблю Шефа, кувырки которой выявляли плохую балансировку, – ловко подхватывая за лишенную гарды рукоятку. Гул прокатился по толпе, когда некоторые признали в нем мельничного трэлла, недоумевая, что бы это значило.

Бранд и Шеф шли навстречу противникам.

– Не надеть ли на него какие-нибудь доспехи? – по пути засомневался Шеф. – Твою кольчугу? Или шлем? Да хоть кожаную куртку? У Вигдьярфа все это есть.

– Берсерку это не нужно, – отрезал Бранд. – Сам увидишь.

Остановившись за семь шагов, он крикнул как для противников, так и для публики:

– Готов ли испытать свою удачу, Вигдьярф? Ты же знаешь, что мог бы выйти против меня много лет назад. Но тогда у тебя не было такого желания.

– А теперь нет желания у тебя, – усмехаясь, ответил Вигдьярф. – Ты уже решил, кого против меня выставить? Может, твоего одноглазого и безоружного приятеля? Или все-таки сам желаешь?

Бранд ткнул большим пальцем за плечо:

– Мы предоставим это парню в зеленой рубахе. Он очень хочет драться с тобой. Вот у кого желания хоть отбавляй.

Усмешка Вигдьярфа исчезла, когда он глянул через площадь и увидел никем больше не заслоняемого Катреда, который знай поигрывал саблей. Теперь он жонглировал еще и топориком, успевал поймать его правой и перекинуть в левую, пока сабля находилась в воздухе.

– Ты не можешь выставить его против меня, – сказал Вигдьярф. – Он трэлл. Мой собственный трэлл. Ты, как я понимаю, выкрал его ночью. Я не могу драться со своим же рабом. Я обращаюсь к марешалям. – И он повернулся к двум вооруженным людям, стоящим по краям площади.

– Уж больно ты спор объявлять людей трэллами, – отвечал Бранд. – Сначала называешь этим словом мирных проезжих, и они должны биться с тобой, чтобы оправдаться. Потом, когда находится желающий драться, ты говоришь, что он тоже трэлл. Может, проще будет, если ты сразу скажешь, что вообще все кругом трэллы? Тогда тебе останется лишь добиться, чтобы они вели себя, как положено трэллам. Потому что иначе – они не трэллы.

– Я не буду с ним драться, – гнул свое Вигдьярф. – Это моя собственность, украденная ночью, а вы все – ночные воры. – Он повернулся к марешалям и опять запротестовал.

Бранд оглянулся на Катреда.

– Если ты не будешь драться с ним, это твое дело, – засмеялся великан. – Но я должен сообщить тебе кое-что. Он-то как раз будет драться с тобой. И с любым, кто преградит ему путь.

С хриплым ревом Катред раздвинул окружающих и пошел через площадь. Немигающие глаза остекленели, и на ходу он запел. Вспомнив те времена, когда изображал из себя менестреля, Шеф узнал песню. Это была старая нортумбрийская баллада о битве при Нехтансмере, когда пикты уничтожили армию Эгфрита. Катред пел куплет, где говорилось о доблестных королевских оруженосцах, отказавшихся отступать или сдаваться и вставших за стеной из щитов, чтобы сражаться до последнего человека.

Бранд и Шеф поспешили уйти с дороги, глядя на берсерка, ступающего медленно, но готового броситься в любой миг.

Вигдьярф, увидев приближающегося Катреда, схватил своего помощника за плащ, опять повернулся к марешалям и обнаружил, что они разбегаются, оставляя его лицом к лицу с неистовствующим гигантом, которого он когда-то оскопил.

Вот дистанция сократилась до пяти шагов, и Катред ринулся в атаку. Без пробных и ложных выпадов, не заботясь о защите. Нападение рассвирепевшего керла, свинопаса или пахаря, а не отборного воина, королевского телохранителя. Первый удар пошел из очень широкого замаха – сабля коснулась спины Катреда и по пологой дуге устремилась к шлему Вигдьярфа. Чтобы отразить, достаточно было вовремя среагировать, что сумел бы сделать каждый, кроме престарелого ревматика. Вигдьярф, который продолжал что-то кричать марешалям, не задумываясь поднял щит и принял на него всю силу удара.

И чуть не упал на колени, потрясенный этой силой. А на него уже обрушился второй удар, а затем и третий. Не опасаясь ответных выпадов, Катред пританцовывал вокруг своего врага, атакуя под всевозможными углами.

Во все стороны летели щепки, вскоре Вигдьярф держал лишь жалкие остатки окантованного железом липового щита. Звон пошел по площади, когда норманн впервые ухитрился отразить удар мечом.

– Не думаю, что это продлится долго, – сказал Бранд. – И когда закончится, будут неприятности. По коням, ребята. Шеф, пусть приготовят веревки.

Натиск Катреда не ослабевал ни на мгновение, но Вигдьярф, опытный воин, похоже, собрался с духом. Он парировал удары и мечом, и оставшимся от круглого щита полумесяцем. Он уже понял, что Катред не готов отбивать удары, не принимает оборонительных позиций. Щит в его руке был простым довеском. Два раза подряд Вигдьярф делал стремительные выпады, метя в лицо. И дважды Катреда не оказывалось на прежнем месте, он атаковал уже с другой стороны.

– Сейчас он может пропустить удар, – пробормотал Бранд, – и тогда…

Словно бы вспомнив свое искусство, Катред неожиданно сменил тактику, вместо выпадов в голову и корпус он пригнулся и с левого замаха хлестнул по коленям. Такое Вигдьярф видел часто, гораздо чаще, чем неистовую атаку, которую только что пережил. Он перепрыгнул через саблю, приземлился, спружинив и почти опустившись на корточки, и в свою очередь рубанул мечом.

Со стоном разочарования англичане увидели, что удар пришелся прямиком по бедру Катреда. Они ожидали увидеть обычную для таких ситуаций картину: фонтан артериальной крови, последний конвульсивный выпад, с легкостью отбиваемый победителем, падение и добивающий рубящий или колющий удар. Через всю площадь виден был оскал выжидающего Вигдьярфа.

Но он не дождался. Катред прыгнул, занося саблю над головой противника и одновременно всаживая другой рукой топорик. Раздался чавкающий звук, и лезвие пронзило шлем и череп.

Катред выпустил топорик и левой рукой схватил Вигдьярфа за правую. Вигдьярф отчаянно и безуспешно отбивался остатками щита, а Катред шагнул и, засунув ему саблю под низ кольчуги, принялся ею там ворочать. Вигдьярф завопил, уронил меч, попытался оттолкнуть саблю. Катред, вцепившись в умирающего, выкрикивал слова ему в лицо.

Ужаснувшись – не убийству, а поруганию, – марешали и помощники Вигдьярфа бросились вперед. Шеф видел, что обыватели в панике гонят своих жен и детей прочь по узким улочкам, спешат укрыться в домах. По-прежнему безоружный, он шагнул вперед, крича марешалям, чтобы не вмешивались.

Катред бросил истекающего кровью врага на землю и без предупреждения снова ринулся в атаку. Один из марешалей, выставлявший свой жезл и что-то кричавший, упал, рассеченный от шеи до живота. Поскольку сабля застряла в теле, Катред впервые воспользовался щитом, чтобы отразить удар второго марешаля, сбил его с ног и, выхватив меч погибшего, отрубил второму ногу по колено. Затем он без задержки и колебаний ринулся на товарищей Вигдьярфа, стоявших около храма.

Навстречу полетело тяжелое боевое копье, брошенное со всей силы с расстояния в десять футов. И точно в центр груди. Катред заслонился бронированным щитом. Щит был отброшен в сторону, а копье отскочило, как это произошло и с копьем Шефа на испытаниях щита.

Вопли удивления и испуга, а затем все, кто еще оставался на площади, разом побежали с нее. Катред догонял и рубил отставших, над городом разлетались крики: «Берсерк! Берсерк!»

– Ну вот, – сказал Бранд, оглядывая вдруг опустевшую площадь. – Думаю, если мы сейчас поедем себе потихоньку… Вот только прихватим всякие полезные вещи, что валяются здесь, например этот меч, – ведь он тебе, Вигдьярф, больше не нужен? Для настоящего дренгра ты всегда был излишне жесток с женщинами. И вот пришла твоя смерть.

– Разве мы не собираемся забрать с собой бедного Катреда? – негодующе спросила Эдтеов. – Ведь он всех нас спас.

Бранд с сомнением покачал головой:

– Похоже, сейчас лучше не попадаться ему под руку.

Катред лежал в грязи в пятидесяти ярдах за околицей, держа за длинные волосы две отрубленные головы. Шефа вдруг хлопнул по плечу Хунд, который изумленно уставился на левое бедро берсерка, куда пришелся мощнейший удар Вигдьярфа.

Очень глубокая рана длиной шесть дюймов, в глубине видна белая кость. Но совсем мало крови, словно разрезано неживое мясо.

– Да разве такое возможно? – вопрошал Хунд. – Как может человек не истечь после этого кровью? Бегать с разрезанными мышцами?

– Не знаю, – сказал Бранд, – но я видел такое и раньше. Это и делает берсерка берсерком. Говорят, будто сталь таких людей не берет. Берет, еще как берет. Но они не чувствуют. Некоторое время. Что ты делаешь?

Хунд, достав иглу и нить, сделанную из сухожилия, взялся зашивать разрез, сначала приметал, потом прошелся мелкими стежками, как заправский портной. В это время кровь засочилась, а потом и заструилась из раны. Он закончил шить, забинтовал ногу, перевернул раненого и закрыл ему веки. Удивленно покачал головой.

– Кладите на лошадь, – распорядился Хунд. – Он должен был уже умереть. Но похоже, всего лишь крепко спит.

Чтобы избавиться от отрубленных голов, ему пришлось вынуть нож и перерезать волосы, крепко зажатые в кулаках Катреда.

* * *

– Да, – сказал Бранд задумчиво, – о берсерках ходит уйма историй. Хотя сам я большинство из них не принимаю всерьез.

Они вот уже несколько дней ехали вдоль горного хребта, сначала тропа вела вверх, потом недолго шла по относительно ровным местам, а теперь начался спуск, который обещал быть дольше, чем подъем. Справа открывались долины со сверкающими реками и островками свежей зелени. Слева уклон был круче, там росли сосны и ели, а впереди виднелись снова и снова подъемы и спуски тропы да цепи синих гор далеко впереди. Воздух, холодный, резкий и в то же время живительный, был напоен ароматом хвои.

Позади Бранда с Шефом и присоединившегося к ним любопытствующего Хунда вереница лошадей растянулась на сотню ярдов, часть отряда ехала верхом, часть двигалась пешком. Людей было больше, чем неделю назад, когда отряд вышел из Флаа. С пути англичан как по волшебству исчезали местные жители, зато из лесов на дорогу или к бивуачным кострам то и дело выходили беглые рабы в железных ошейниках, по большей части англичане, привлеченные слухами об отряде свободных людей, движущемся через страну под водительством гиганта и одноглазого короля и под охраной безумного берсерка, принадлежащего к их собственному народу. Чаще приходили мужчины, и далеко не все – трэллы и керлы от рождения. Чтобы сбежать от хозяина в чужой стране, требуется решимость и мужество, свойственные английским танам и воинам, – викинги охотно обращали их в рабство, ценя за силу.

После недолгих споров Шеф согласился принимать всех, кому удалось добраться до отряда, хотя он не стал бы специально обыскивать хутора и добиваться освобождения рабов. Мужчины, да и женщины, которым удалось сбежать от норманнов, увеличивали боевую мощь маленького войска. Надежды пройти по стране незамеченными больше не оставалось.

– Кое-кто говорит, что на самом деле слово означает bare-sark, – продолжал Бранд. – То есть «простая рубаха» – потому что они всегда дерутся в одной рубахе, без доспехов. Вы видели нашего безумного друга в деле. – Он ткнул большим пальцем назад, где Катред, на удивление быстро оправившийся, ехал верхом, в окружении тех, чье близкое присутствие он мог выносить. – Никакой защиты и никакого желания защищаться. Облачи мы его в доспехи, уверен, он бы их сорвал. Так что bare-sark – похоже на правду. Другие же говорят, на самом деле это значит bear-sark, «медвежья рубаха». Потому что берсерк как медведь – если уж полезет, ничем его не испугаешь. Но многие считают, что берсерки и впрямь… – Бранд опасливо огляделся и понизил голос, – нелюди с одной кожей, как Ивар Бескостный. Когда на них находит, принимают другое обличье.

– Ты хочешь сказать, вервольфы? – спросил Шеф.

– Да, were-bears, – ответил Бранд. – Но это чепуха. Во-первых, перемена облика – дело наследственное. А берсерком может стать каждый.

– А нельзя этого добиться каким-нибудь зельем? – спросил Хунд. – По-моему, есть несколько трав, от которых человек перестает быть самим собой, например думает, что он медведь. Скажем, капля сока белладонны, хотя в больших количествах это смертельный яд. Говорят, сок белладонны можно смешать со свиным жиром. Натрешься такой мазью, и покажется, будто ты вышел из тела. Есть и другие растения с таким же действием.

– Может быть, – сказал Бранд. – Но ты ведь знаешь, с нашим берсерком дело обстоит иначе. Он ел то же, что и мы, и был вполне безумен еще до еды. Не думаю, что это так уж трудно понять. Некоторые любят драться. Я и сам люблю – сейчас, может быть, поменьше. Но коли ты охочий до драк и у тебя получается, тебя возбуждает шум схватки, и внутри что-то распухает, и в этот момент ощущаешь себя вдвое сильнее и стремительней, и ты действуешь прежде, чем думаешь. С берсерком происходит нечто в этом роде, только намного сильнее. И по-моему, это случается, только если у тебя есть особая причина. Потому что большинство людей, даже в пылу боя, в глубине души понимают, что значит пропустить удар, и не хотят вернуться калекой, и помнят, как выглядят друзья, когда ты их хоронишь. Поэтому обычный воин носит доспехи и пользуется щитом. А берсерк все это забывает. Чтобы стать берсерком, нужно, чтобы не хотелось жить. Ты должен возненавидеть себя. Я знавал нескольких человек, родившихся или ставших такими. Мы все понимаем, почему Катред не любит себя и не хочет жить. Он не смирился с тем, чему его подвергли, не может вынести позора. Он счастлив, только когда вымещает стыд и гнев на врагах.

– Так ты полагаешь, что и в других знакомых тебе берсерках были какие-то изъяны? – задумчиво проговорил Шеф. – Но не телесные?

– Именно так обстояло с Иваром Рагнарссоном, – подтвердил Хунд. – Его прозвали Бескостным из-за импотенции, и он был жесток с женщинами. Но с его телом все было в порядке, я сам видел. Он ненавидел женщин за то, чего не мог сделать, а мужчин – за то, что они могли то, чего не мог он. Наверное, то же и с нашим Катредом, только он не родился таким, а стал по чужой воле. Диву даюсь, как быстро заживают его раны. Разрез шел через все бедро и доставал до кости, но рана не кровоточила, пока я не взялся ее обрабатывать, и зажила, будто легкая царапина. Надо бы попробовать его кровь на вкус, нет ли в ней чего-то необычного, – задумчиво прибавил он.

Бранд и Шеф с легкой тревогой переглянулись. Но тут же забыли обо всем. Дорога, огибая пирамиду камней, резко свернула влево, и за поворотом мир, казалось, раскололся надвое.

Там, далеко внизу, обширную долину окаймляла серебристая гладь. Шире всех горных рек, этот водный простор уходил к самому горизонту. Зоркий моряк разглядел бы на ней несколько пятнышек.

– Море, – прошептал Бранд, подаваясь вперед и хватая Шефа за плечо. – Море… И смотри, там суда на якоре. Это Гула-фьорд, а суда – в гавани великого Гулатинга. Добраться бы, – может быть, «Морж» уже там. Если его не захватил король Хальвдан. Сдается… Слишком далеко, конечно, но я почти уверен, что вон тот крайний корабль и есть мой «Морж».

– Ты не можешь с расстояния в десять миль отличить один корабль от другого, – усомнился Хунд.

– Шкипер даже в тумане узнает свой корабль за десять миль, – возразил Бранд.

Он ударил пятками усталую лошадь и пустился вниз по склону. Шеф, дав отряду знак не отставать, последовал за Брандом.

* * *

Они догнали великана, лишь когда тот совсем запалил своего конька, и с трудом уговорили остановиться на ночлег в нескольких милях от Гулатинга и гавани. Когда на следующее утро они, кто пешком, кто верхом, приблизились наконец к раскинувшемуся на полмили невдалеке от города скопищу палаток, землянок и шалашей, отравлявших атлантический бриз своими дымами, навстречу вышла группка людей: не вооруженные воины в расцвете сил, отметил Шеф, а пожилые люди, некоторые даже с седой бородой. Представители общин из округи, находящейся под властью тинга, и таны или ярлы, которые обеспечивали в ней мир и покой.

– Мы слышали, что вы все грабители и воры, – без лишних предисловий начал один из них. – Если это правда, вас может безнаказанно убить любой, кто придет в наш тинг, и здесь вы не имеете никаких прав.

– Мы ничего не украли, – сказал Шеф.

Он не кривил душой – хоть и знал, что его люди таскали цыплят на каждом хуторе и без зазрения совести варили баранью похлебку, но считал такие пустяки не относящимися к делу. Как сказал Озмод: «Мы бы заплатили за еду, если бы кто-нибудь предложил купить».

– Вы украли людей.

– Эти люди были украдены раньше. Они пришли к нам по своей воле – мы их не искали. Если они сами освободились, кто может обвинять их?

Люди из Гулатинга выглядели сбитыми с толку. Бранд продолжал примирительным тоном:

– Мы не совершали краж в границах вашего тинга и не намерены нарушать здешний порядок. Смотрите, у нас есть серебро. Много серебра и еще золото. – Он похлопал по зазвеневшей седельной сумке, указал на браслеты, сиявшие на руках у Шефа и у него самого.

– Вы обещаете не красть трэллов?

– Мы не будем красть и укрывать трэллов, – твердо заявил Бранд, дав Шефу знак помалкивать. – Но коль скоро любой человек, пришедший в Гулатинг или уже находящийся в нем, выдвинет обвинение, что кто-либо из нас является или когда-либо являлся его трэллом, мы выдвинем встречное обвинение в совершенном против закона и справедливости обращении в рабство свободных людей и предъявим иск за все оскорбления, побои, телесные повреждения и прочий ущерб, причиненный в ходе этого неправого дела. Потребуем плату за каждый год, проведенный в рабстве, и за упущенную в этот период законную выгоду. Более того…

Зная о страсти к законности, которую викинги проявляли даже в самых простых делах, Шеф поспешил прервать его:

– Споры в установленном порядке будут решать воины на земле для поединков, – вставил он.

Норвежские представители нерешительно переглянулись.

– Более того, мы покинем Гулатинг при первой возможности, – пообещал Бранд.

– Хорошо. Но имейте в виду: если кто-то из вас вздумает буянить, – старик глянул за плечо Шефа на Катреда, который набычился в седле и которого по одной руке нежно гладила Марта, а по другой Эдтеов, – отвечать будете вы все. Нас тут пятьсот человек, и мы с вами справимся.

– Хорошо, – в свою очередь сказал Шеф. – Покажите, где нам остановиться, где брать воду, и позвольте покупать еду. И еще мне нужно на один день снять кузницу.

Норвежцы расступились, пропуская маленькую кавалькаду.

* * *

Полноценные серебряные пенни короля Альфреда были встречены в тинге с явным одобрением, и через несколько часов Шеф, раздетый до пояса и в кожаном фартуке, работал молотом в арендованной вместе с инструментами кузнице. Бранд прямиком отправился в гавань, расположенную в одной миле от лагеря, остальным было приказано отгородить стоянку столбами и веревками и никуда не выходить; рядом с Катредом все время держалась кучка доброхотов. Его симпатии и антипатии были уже всем прекрасно известны. По какой-то причине он неплохо относился к Удду – видимо, потому, что от коротышки не исходило никакой угрозы, – и часами мог слушать занудные разглагольствования о трудностях обработки металлов. Ему нравилась материнская забота женщин постарше и попроще. Любой намек на близость или заигрывание со стороны женщин молодых, даже случайное покачивание их бедер или мелькнувшие коленки вызывали на его лице смертную муку. Он терпимо относился к слабейшим из рабов и свободных, подчинялся Шефу, фыркал на Бранда, вспыхивал при любом признаке силы или соперничества, выказанном другими мужчинами. Если Карли, молодой, сильный и любимый женщинами, появлялся в поле зрения, Катред прожигал его лютым взглядом. Заметив это, Шеф приказал дитмаршенцу держаться от берсерка подальше. Он также велел Квикке и Озмоду установить дежурство: чтобы два человека с арбалетами следили за Катредом постоянно, но незаметно для него. Дисциплинированный берсерк просто неоценим, особенно когда ты во враждебной стране. К несчастью, дисциплинированных берсерков не бывает.

Чтобы хоть как-то показать, что примкнувшие к отряду беглые рабы находятся под покровительством, Шеф для начала выковал дюжину нагрудных амулетов Пути. Все из железа, потому что почитаемое людьми Пути серебро в данный момент требовалось для других целей. Но, по крайней мере, они будут выделяться среди прочих. Чтобы подчеркнуть это отличие, Шеф все броши сделал в виде своего амулета – лесенки Рига. Хотя никто из спасенных не знает, что это такое, они будут носить лесенку на счастье.

Следующей задачей Шефа было снабдить каждого оружием – не для применения, как он надеялся, а лишь для того, чтобы засвидетельствовать статус свободного человека в мире норманнов, где все, кроме трэллов, постоянно имели при себе если не меч или копье, то хотя бы нож. Шеф купил охапку десятидюймовых стальных гвоздей, которыми вместо деревянных шипов изредка скрепляли бревна, и изготовил наконечники, которые затем надо было вбить в ясеневые древки и крепко привязать размоченными кожаными ремнями. Копий должно было хватить на всех новичков. У катапультистов оставались алебарды, ножи и арбалеты. Шеф забрал у Катреда свою саблю и в который уже раз выправил дешевый и мало на что годный меч Карли. Кое-каким оружием отряд разжился при побоище во Флаа, включая меч Вигдьярфа, отданный Катреду.

Изготовив последний наконечник, Шеф перешел к завершающей задаче – превратить Уддов щит в наступательное оружие для берсерка. Хотя тот, по-видимому, забыл свое искусство фехтовальщика, он ни на минуту не выпускал щита из рук. И сейчас, крайне неохотно с ним расставшись, не уходил, все смотрел, как Шеф, вспомнивший Мёрдоха и других гадгедларов Ивара, решил убрать две кожаные лямки для запястья и локтя, а вместо них приделать рукоять, проходящую посередине щита с внутренней стороны. Мычание Катреда можно было принять за одобрение, но лишь после долгих уговоров он позволил Шефу унести щит в кузницу, где тот прикрепил снаружи к броне десятидюймовый шип. Невозможно было получить отверстие в стали, не загубив десятка пробойников, поэтому Шеф приварил шип. Задача потребовала от раздувающих мехи отчаянных усилий, чтобы разогреть металл почти добела.

Оторвавшись наконец от наковальни, Шеф поднял щит, покрутил его левой рукой и подумал: что тяжело даже для его натренированных в кузнице мускулов, то будет для Катреда пушинкой. Он направился к выходу. В дверях столкнулся с кем-то, протер слезящиеся от дыма глаза, поморгал на солнечный свет и увидел улыбающегося Торвина, а далее – Бранда.

– Гляжу, ты снова стал самим собой, – сказал Торвин, хватая его за руку. – Я сейчас говорил Бранду: коль скоро с Шефом все в порядке, его можно найти по грохоту молота.

Глава 19

– Когда король Хальвдан узнал, что его сын убит, – часом позже рассказывал Торвин, удобно расположившись на колоде с кружкой эля в руке, – он впал в неистовство исполинов. Сказал своей матери, что она зажилась на белом свете, надел ей на шею петлю и повелел одновременно заколоться и повеситься на дереве в качестве жертвы Одину, чтобы маленький Харальд мог присоединиться к воинам в Валгалле. И она с готовностью это проделала – так говорят.

Потом, обнаружив, что Бранд с Шефом и их людьми исчезли, он решил захватить корабль Бранда вместе со всей командой. Но моряки забаррикадировались в святилище Пути и обратились к нам, жрецам, с просьбой о защите. Вальгрим принял сторону Хальвдана, как и многие его последователи, и какое-то время казалось, что в святилище Пути может вспыхнуть настоящая междоусобная война.

Но Хальвдана занимало другое. Ведь от него не укрылось, что Шеф побывал на острове Дроттнингхольм, а потом один из стражников, подчиненных Стейна, признался, что Шефа туда позвали. Поэтому Хальвдан обвинил еще и Рагнхильду и поклялся, что за свою неверность и за то, что не уберегла сына, она отправится в могилу вслед за матерью Хальвдана.

И вот… – Торвин глотнул эля, – на следующий день Хальвдан был найден мертвым. Скончался на своем тюфяке. Соломенная смерть, как у одряхлевшего трэлла.

– Что же обнаружилось? – поинтересовался сидевший рядом на земле Хунд.

– Ингульф сказал, отравление болиголовом.

Карли, которому тоже разрешили послушать новости, округлил глаза и раскрыл рот, но, поймав взгляд Торвина, промолчал.

– Итак, все стали подтягивать свои силы, и отовсюду неслись клятвы отомстить. Говорили, что жители завоеванных Хальвданом земель решили воспользоваться случаем и освободиться от гнета Западного Фолда, что королева Рагнхильда вернулась в родное королевство, чтобы собрать армию и покарать убийц сына, и тогда шкиперы береговой охраны привели свой флот в порт, намереваясь отстаивать собственные интересы, а команда Бранда вернулась на «Морж» и предложила мне исчезнуть вместе с ними.

– Но ты ведь отказался? – спросил Шеф.

Торвин кивнул.

– Сперва надо было уладить кое-какие дела Пути. А вообще-то, все неожиданно успокоились. Король Олаф взял и показал всем, каков он на самом деле. Вы никогда не задумывались, – спросил Торвин, – почему короля Олафа зовут Geirstatha-alfr, Альв Гейрстадира?

Безмолвные слушатели отрицательно покачали головой. Квикка, поразмыслив, высказался:

– Alfr – это то, что мы произносим «альв» или «альф», как в именах Альфред или Альфвин. Кто-то из потаенного народа, но не безобразный и злобный, как болотные чудища и горные тролли. Говорят, женщины эльфов иногда соединяются с мужчинами людей, и наоборот. Эльфы мудрые, но у них нет души. – Он оглянулся и увидел, что слушатели неуверенно пожимают плечами и покачивают головой.

– И что же с ними происходит, когда они умирают? – продолжал Торвин. – Никто из нас толком не знает, хотя кое-кто рассказывает, что они уходят в свой собственный мир, один из Девяти Миров, в которых наш – средний. Но другие считают, что эльфы умирают. А потом возрождаются. А еще некоторые говорят, что то же самое может случиться с мужчиной, рожденным от женщины. Вот таким себя и считает король Олаф. Он утверждает, что уже был в этом мире раньше и что еще вернется в облике человека из своего рода. А если нет – ведь в живых не осталось людей его крови или крови его брата, – тогда его жизнь перейдет в какое-нибудь другое вместилище. Он поведал, Шеф, что вместе с Вальгримом устроил для тебя испытание, которое ты выдержал. Он сказал, что удача его рода перешла к тебе, и с этих пор удача Олафа и его дух вольются в твою удачу. Еще он велел передать, что, раз ты прошел устроенную им и Вальгримом проверку, он теперь будет править Восточным и Западным Фолдом для тебя. Как твой король-вассал. – Торвин встал, сделал несколько шагов и осторожно вложил свои руки в ладони сидящего Шефа. – Олаф приказал мне это сделать в знак его подчинения. Он признает тебя как единого короля, того, кто должен прийти с Севера, и просит вернуться, чтобы занять подобающее место в его королевстве и в святилище Пути.

Шеф оглядел круг лиц, изумленных не менее его самого. Сама идея насчет короля-вассала была одинаково трудна для понимания как норвежцев, так и англичан. Король по определению – тот, у кого нет сюзерена. Как же король-вассал, признающий над собой власть короля-сюзерена, вообще может быть королем, а не ярлом или хэрсиром?

– А как к этому отнесся его народ? – осторожно спросил Шеф. – Олафа много лет поддерживал брат Хальвдан, так ведь? Говорят, Олаф отдал ему свою удачу. Если какие-то земли захотят отделиться, сможет ли Олаф этому помешать? Особенно после того, как он объявил себя вассалом иностранного короля.

Торвин улыбнулся:

– Никто и пикнуть не успел. Столько лет Олаф никак себя не проявлял и вдруг налетел на своих недругов, как… как Рагнарссоны. Он сжег братьев Рагнхильды в их замке, те даже обуться не успели. Всех мало-мальски заметных людей Восточного Фолда, кто говорил об отделении и независимости, он выстроил перед собой в одних рубахах и с веревками на шее заставил молить о пощаде. Он созвал всех жрецов Пути в ритуальный круг с костром и вынудил Вальгрима рассказать всем, как они тебя испытывали, и подтвердить, что ты не ударил в грязь лицом. Против него никто не пойдет. А сейчас он в пути, разъезжает по своим землям от тинга к тингу, в каждом заставляет признать его власть – и твою тоже.

– А что насчет Рагнхильды? – спросил Шеф. – Как Олаф обошелся с ней?

Торвин вздохнул:

– Она исчезла. Прячется где-то на землях своего отца. Думаю, и Вальгрим уехал вместе с ней. Его сторонников Олаф по большей части переубедил, но ненависть Вальгрима к тебе слишком велика. Он не может простить, что ты его обвел вокруг пальца.

– Ладно. Значит, нам открыт путь для возвращения. Возвращения в Каупанг, а там и в Англию. Когда будем готовы к отплытию, Бранд?

Тот поскреб в затылке:

– У нас тут два корабля, мой «Морж» и «Чайка» Гудмунда. Но за время разъездов по стране ты набрал кучу народу, для всех нужно запасти провизию. Через два дня после ближайшего рассвета.

– Пусть будет так, – сказал Шеф. – Мы возвращаемся на юг через два дня после завтрашнего рассвета.

– Когда мы впервые встретились, – вспомнил Торвин, – ты сказал, что пришел с Севера. А теперь не задумываясь хочешь вернуться на Юг. Ты уверен, что уже достаточно прошел по Northr Vegr, по Северному пути?

– Хочешь сказать, есть еще что-то к северу отсюда? – раздался голос одного из англичан. – Я-то думал, там живут только тролли.

* * *

За много сотен миль к югу, в огромном дворце архиепископа Кёльна, снова собрались заговорщики, которые устранили папу Николая. Не все участники первой встречи были здесь: не хватало Хинкмара из Реймса, которого задержали какие-то дела. Но его отсутствие с лихвой восполнялось толпой менее значительных прелатов, епископов и аббатов со всех концов германской земли, мечтающих сблизиться с основателями и руководителями знаменитого ордена Копья. Архиепископ Гюнтер взирал на них и с удовлетворением, и с презрением. Приятно было обнаружить такое множество последователей, вдобавок это был добрый знак – власть нового папы настолько слаба, что многие готовы присоединиться к тем, кого прежний папа, Николай, объявил бы, самое меньшее, изменниками. И все же по мере роста рядов чистота помыслов терялась. Эти люди были охотниками за удачей. Им подавай только успех. К счастью, в успехах недостатка не было.

Арно, капеллан и помощник Гюнтера, заканчивал чтение отчета, который ему поручили сделать.

– Итак, – сказал он, – число принятых в орден Копья постоянно увеличивается. Отряды священников и их телохранителей направлены во все северные страны. Множество пленников были освобождены или выкуплены и вернулись домой, среди них немало наших братьев во Христе, обращенных язычниками в рабство много лет тому назад. И хотя мы свободно посещаем невоцерковленные страны, набеги язычников на нас и наших французских братьев прекратились или ослабли.

«Потому что боятся подойти к проливу, – угрюмо подумал Гюнтер. – Они боятся английских еретиков, а не нас». Он не допустил, чтобы сомнения отразились на его лице во время аплодисментов. Когда те затихли, другой голос стер с лица Арно удовлетворенную улыбку. Голос Римберта, аскетичного архиепископа Гамбурга и Бремена, вдохновителя и создателя нового ордена.

– И, несмотря на все это, – сказал он, – несмотря на новых членов, деньги и множество спасенных от рабства, мы ни на шаг не приблизились к истинной цели нашего ордена. Мы не нашли Копье, священную реликвию Карла Великого. А без этого все наши успехи лишь кимвалы звучащие, та же тщета, что ленты на одежде блудницы.

Гюнтер на мгновение прикрыл глаза, слушая мрачный скрежещущий голос, а открыв, заметил тревогу на многих лицах. Уж если сам благочестивый Римберт не верит в собственное детище, что же делать остальным?

– Да, – ответил Арно, перебирая листы, – это верно. Однако у меня имеется сообщение от одной из самых дерзких наших миссий, посланных в языческие страны, – отчет миссии английского дьякона Эркенберта, сильного славой Господней, составленный по указанию его телохранителя Бруно, сына Регинбальда.

Одно упоминание имени Бруно, отметил Гюнтер, вызвало вздохи облегчения. Даже Римберт благосклонно кивнул, прервав свой поток упреков.

– Наш ученый собрат Эркенберт сообщает, что он, Бруно и их люди, не страшась гонений, проникли в языческий мир глубже, чем кто-либо прежде. В каждом королевстве они пытались обнаружить признаки влияния священной реликвии, однако до сих пор ничего не нашли. Тем не менее многоученый Эркенберт напоминает, что всякий раз, как мы ничего не находим, мы все же приобретаем новые знания.

Арно оглядел слушателей, убедился, что эта мысль оказалась для них чересчур сложна, и сделал еще одну попытку. По крайней мере, он говорил с людьми, владеющими хотя бы начатками грамоты, и мог взывать к их разуму.

– Он имеет в виду, что существует список имен, подобный списку свидетелей хартии, где имена написаны одно под другим… – Арно заметил, что большинство епископов и аббатов еще не утеряли нить, но озадаченно кивают. – Когда вы вычеркиваете одно, у вас остается меньше имен, которые нужно проверить. Когда вычеркнете все имена, кроме одного, это и есть тот человек, которого вы ищете. Так что даже отрицательный результат – когда вы никого и ничего не нашли – это тоже результат, по прошествии времени вы знаете больше, чем знали вначале.

Последнее заявление было встречено молчанием. Слушатели вовсе не выглядели согласными. В конце концов тишину прервал архиепископ Римберт.

– Старания наших братьев в языческих странах превыше всяких похвал, – сказал он. – Мы должны поддерживать их всеми способами, отдавать каждого имеющегося в нашем распоряжении человека и каждую марку серебра. – Он с вызовом оглядел собравшихся. – Я сказал, каждого человека и каждую марку. Но при всем том я считаю, что Копье Лонгина, Копье Карла Великого, Копье будущего императора будет обретено благодаря вмешательству руки, человеку не принадлежащей.

* * *

Пока Бранд и Гудмунд закупали провиант для плавания на юг, Шеф уйму времени проводил, бродя по большой толкучке – от тинга до летней ярмарки – и наблюдая, как устраивают свои дела норвежцы. К нему присоединялись и другие англичане, которым разрешалось свободно разгуливать, но таких было не много, ведь надо был постоянно сторожить Катреда, а беглые рабы никогда не выходили за размеченную Шефом ограду, не считая посещений общего отхожего места, совершаемых группами под водительством Бранда или Гудмунда.

Обычай собирать тинг – очень странный, заключил Шеф. Собственно говоря, тинг еще не собрался. Традиционно на Гулатинг приходили в период летнего солнцестояния, до которого еще оставалось несколько недель. Во время тинга множество судебных дел рассматривали тридцать шесть выборных мудрецов, представителей земель тинга, трех его фюлькиров – Согна, Хорда и Фьордса. В этих областях гнездилось множество пиратских банд, каждое лето отправлявшихся на юг. Нелегко было судить человека за убийство, разбирать земельную тяжбу или дело о наследстве в летнюю пору, когда многие были в набегах или просто не являлись на сходку. Поэтому в большинстве случаев собирался малый состав суда, пытавшийся привести стороны к какому-нибудь соглашению и не передавать дело на окончательное рассмотрение полного состава мудрейших. При этом в городе не прекращалась торговля, шумели менялы, непрестанно причаливали и отплывали суда.

Шеф был изумлен бьющей в глаза роскошью. Что английские земли богаты и плодородны, он убедился за то короткое время, пока правил своей частью страны. Но в норманнские страны на протяжении двух с лишним поколений стекалось серебро и даже золото. Богатые викинги могли платить высокую цену за роскошные вещи, и купцы в погоне за выгодой пробивались, хотя и с опаской, на судах с усиленной командой через воды пиратов Ругаланна. А еще шел поток товаров с севера, включая такие вещи, о которых Шеф и не слыхивал. Сам он теперь был богат благодаря налогам с Восточной Англии, часть казны Бранд держал для него на «Морже». По настоянию Бранда Шеф купил себе куртку из лучшей водонепроницаемой тюленьей кожи, ее капюшон был отделан волчьим мехом, на котором даже в самую морозную погоду не намерзает лед от дыхания. А также обоюдоострый меч доброй шведской стали, с рукоятью, вырезанной из витого рога таинственного обитателя северных морей, которого Бранд называл нарвалом. И еще спальный мешок, снаружи обшитый опять же тюленьей кожей шерстью вниз и с пухом северных птиц внутри. Шеф, неохотно тративший деньги, которые никогда не считал своими, провел так много ночей, дрожа в негодной одежде под тонким одеялом, что готов был на все, лишь бы никогда больше не страдать от холода. Его поразило терпение мастеров, делавших эти вещи; он изумлялся, как же долго нужно ловить и ощипывать редкую гагу, которая дает самый теплый и легкий в мире пух. Но Бранд лишь рассмеялся.

– Мы их не добываем, – сказал он. – За нас это делают финны.

– Финны? – Шеф никогда не слышал этого слова.

– На севере, – показал Бранд, – где граничат Норвегия и Швеция, рядом с Холугаландом, откуда я родом, земля так сурова, что невозможно вырастить ни рожь, ни ячмень, ни даже овес. Свиньи умирают от холода, а коров приходится всю зиму кормить в хлеву. Там в шатрах из шкур живут финны, у них нет лошадей, они кочуют со стадами северных оленей. Мы берем с них дань, Finnskatt. Каждый должен раз в год расплатиться с нами шкурами, мехами, пухом. Они живут охотой и рыболовством, поэтому им нетрудно выполнить свой урок. То, что финны добывают сверх дани, они продают нам, а мы сбываем здесь или везем на юг. Во всем мире короли одеваются в меха, добытые моими финнами, и цену за них дают королевскую! Но в первую очередь я покупаю масло и сыр. Ни один финн не доит коров, и ни один финн не в силах отказаться от чашки молока. Это обмен выгодный.

«Выгодный для вас, – подумал Шеф. – Нелегко, должно быть, собрать такую дань».

По окончании торгов он прошел туда, где решались судебные дела, где люди собирались в группы, стояли в полном вооружении, опираясь на копья, выслушивали, что говорят друзья и советчики, а также мудрейшие из их округа. Законы в Гулатинге были суровые, но мало кому известные, поскольку их никто не записывал. Обязанность мудреца – выучить наизусть как можно больше законов, а то и кодекс целиком, если ты намерен на всю жизнь стать судьей, и объявлять их тяжущимся. Последние могли хитрить и увиливать, выискивать более подходящий к их случаю закон либо просто склонять к полюбовной сделке, но не могли просто взять и отвергнуть судебный вердикт.

Однако попадались и такие дела – соблазнение, изнасилование или похищение женщин, – в которых законы были ясны, но уж очень сильно накалялись страсти. За два дня Шеф несколько раз был свидетелем тому, как речи переходили в крики и звенели мечи. Дважды звали на помощь Хунда, чтобы промыть и перевязать раны, а однажды молчаливые люди увезли уложенный поперек лошади труп.

– Кого-то за это дело сожгут, – отметил Бранд. – Местный народ непрост: терпят-терпят обиду, а потом как-нибудь соберутся и подожгут дом. И убьют каждого, кто попытается выскочить. В конечном счете это действует даже на берсерков. Как говорится в саге:

Кто мудр, себя сильнейшим не считает,

Не то вдруг встретит сильных и узнает —

На всякого найдется укорот.

На второй день Шеф бездельничал на солнышке, наблюдая, как Гудмунд азартно торгует две бочки соленой свинины, – его умением сбивать цену восхищались даже жертвы, истово клянущиеся, что никогда бы не поверили, что знаменитый покоритель монахов может так разоряться из-за какого-то ломаного пенни. Тут Шеф заметил, что всеобщее внимание отвлеклось на что-то другое, головы повернулись и народ устремился к камням судебного круга. Гудмунд осекся, выпустил ворот продавца, бросил деньги и последовал за толпой. Шеф торопливо догнал его.

– Что там? – спросил он.

Гудмунд изложил только что услышанное:

– Два человека хотят уладить свое дело по-ругаланнски.

– По-ругаланнски? А как это?

– Ругаланнцы все нищие, до недавних пор у них и мечей-то хороших не было, только сабли вроде твоей да топоры, как у дровосеков. Но все равно свое дело они знают. Поэтому когда ругаланнцы решают подраться, они не идут на площадку, огороженную ореховыми прутиками, и не делают настоящий хольмганг, в котором ты когда-то участвовал. Нет, они расстилают бычью шкуру и становятся на нее. Сходить с нее нельзя. Потом они разбираются на ножах.

– Это не кажется слишком опасным, – рискнул предположить Шеф.

– Первым делом они связывают веревкой свои левые запястья.

Место для таких поединков находилось в ложбине, что позволяло зрителям видеть происходящее со склонов. Шефу и Гудмунду достались места на самом верху. Вот разостлали бычью шкуру, вышли противники. Затем жрец Пути произнес напутствие, которого не было слышно наверху, и два норманна медленно сняли рубахи, оставшись в одних штанах. Каждый держал в правой руке длинный широкий нож, похожий на тесак, который носили катапультисты Шефа, но с прямым клинком и заточенным острием – не только рубящее, но и колющее оружие. К левым запястьям привязали кожаную веревку, позволявшую поединщикам разойтись на три фута. Каждый противник наполовину выбрал эту слабину и зажал веревку в кулаке, так что в начале боя левые руки соприкасались. У одного из них, молодого и высокого, длинные светлые волосы были прихвачены тесемкой на шее. Другой был лет на двадцать старше, лысый крепыш с выражением угрюмой злости на лице.

– Из-за чего они не поладили? – негромко спросил Шеф.

– Тот, что помоложе, обрюхатил дочь старого. Молодой говорит, она была согласна, а отец утверждает, парень ее изнасиловал в поле.

– А она что сказала? – поинтересовался Шеф, вспоминая подобные случаи из собственного судейского опыта.

– Не думаю, чтобы ее кто-то спрашивал.

Шеф открыл было рот для дальнейших расспросов, но понял, что уже не время. Последние фразы ритуала, формальное предложение уладить дело через посредников, но согласие было бы теперь позором. Два кивка. Законник торжественно покидает бычью шкуру, подает сигнал.

Мгновенно противники пришли в движение, запрыгали друг возле друга. Оскорбленный отец сделал выпад сразу при взмахе судьи, ткнул ниже связанных рук. Но в ту же секунду молодой норманн разжал кулак и отскочил назад, на всю длину своей половины веревки.

Отец тоже отпустил веревку и рванулся к ее концу, свисающему с запястья противника. Если бы удалось схватить, он бы мог притянуть юношу на расстояние вытянутой руки, а то и ближе, и зарезать его. Но чтобы нанести смертельный удар, нужно самому подставиться под такой же. При таком поединке нетрудно убить противника – если ты даешь ему возможность убить тебя.

Старик промахнулся, а молодой уже отступал назад, к самому краю шкуры. Внезапно он сделал выпад и полоснул по предплечью. Счастливый возглас при виде крови, ответная усмешка раненого.

– В этой игре поцарапать легко, – заметил Гудмунд. – Но царапины ничего не решают. Разве что потеря крови, если драка будет долгой – а такое редкость.

Один из соперников все время старался приблизиться и ударить ниже привязанных друг к другу рук, хватаясь и дергая за соединяющую их веревку. Другой не обращал на веревку внимания, держал дистанцию, стремительными взмахами полосуя руки и ноги противника, но следя, чтобы нож не застрял, не задержал его даже на мгновение.

Он слишком этим увлекся. Лысый норманн, весь в крови от дюжины мелких порезов, получил еще один – чуть выше левого бицепса. Но зато схватил левой рукой ударившую его руку, правую руку противника. Принялся яростно ее выкручивать, вопя что-то, – Шеф не мог разобрать слов в шуме толпы. Молодой норманн вскинул левую руку, безуспешно пытаясь в свою очередь захватить правую соперника. Но старик извернулся, пряча нож за спиной, и попробовал ударить снизу, потом сверху, не забывая выкручивать запястье врага.

Пойманному ничего не оставалось, как подпрыгнуть и выбросить ноги вперед, обхватить ими бедра, крутануться вбок и повалить лысого. Когда они рухнули на шкуру, Шеф увидел фонтан крови; ближайшие зрители дружно охнули. Вышли судьи, растащили противников. Шеф увидел, что нож глубоко вонзился в грудь юноши. Когда переворачивали старика, показался и второй нож, торчащий из глазницы.

Зрительницы завизжали и кинулись прочь. Шеф обернулся к Гудмунду, готовый обругать порядок, из-за которого женщина за один удар сердца лишается и мужа, и отца, а ребенок – отца и деда. Но слова застряли у него в горле.

В ложбину спускался Катред с шипастым щитом и мечом. За ним бежали Фрита и Озмод, в двух шагах позади – Удд, все при арбалетах, но с совершенно беспомощным видом. Вскакивая и проталкиваясь им навстречу, Шеф услышал безумные выкрики Катреда на ломаном норманнском языке:

– Ублюдки! Трусы! Привязывают, чтобы не убежал. Держат, чтобы зарезать. Дерись с англичанином, у которого руки развязаны! Чего ты боишься? Одну руку ему привяжи, если хочешь. Скоты, сукины дети! Вот ты, ты!

Изо рта берсерка вылетала белая пена, и зрители расступались, под конец оставив его в обществе двух покойников. Глянув вниз, Катред махнул мечом и глубоко рассек лицо юноши. Он принялся топать и шумно пыхтеть, готовый напасть на всю толпу.

Шеф встал перед ним, выждал, пока в безумном взгляде не мелькнуло узнавание. Узнавание через силу.

– Они не будут драться, – раздельно проговорил Шеф. – Нам придется подождать до лучших времен. А рубить трупы – грязная игра, Катред. Это никуда не годится, ты же ordwiga, herecempa, frumgar, королевский богатырь. Сохрани себя для Рагнарссонов, для убийц твоего короля Эллы.

На лице Катреда отразилось воспоминание о его славе начальника стражи короля Нортумбрии. Он посмотрел на окровавленный меч, на разрубленный труп, бросил оружие и разразился мучительными рыданиями. Удд и Озмод приблизились к нему, взяли за руки и увели.

Утирая пот, Шеф встретил неодобрительный взгляд законника, судьи поединка.

– Осквернение мертвого тела, – начал норманн, – карается штрафом в…

– Мы заплатим, – сказал Шеф. – Заплатим. Но кто заплатит за то, что сделали с живым человеком?

* * *

Следующим утром Шеф стоял на узких сходнях, ведущих на нежно любимый Брандом корабль, на его «Морж». «Чайка» Гудмунда, уже загруженная, легонько покачивалась на волне в двадцати ярдах, головы гребцов рядком торчали над планширом. Загрузка кораблей оказалась непростым делом. На каждом, имеющем по восемнадцать весел с борта, – полная команда в сорок человек. К ним требовалось добавить Шефа, Хунда, Карли и Торвина, восемь катапультистов, четырех женщин, спасенных на Дроттнингхольме, Катреда и ватагу беглых рабов, присоединившихся по дороге через Уппланд и Согн, – почти три десятка человек, довольно много для двух узких кораблей.

Но сейчас на месте были не все – пропали Лулла, Фрита и Эдви из команды катапультистов. Что их задержало? Не прячут ли их где-нибудь в округе, предназначив для продажи в рабство, а то и жертвоприношения? При мысли, что его людей могут повесить на храмовых деревьях в каком-нибудь захудалом городке, у Шефа лопнуло терпение.

– Выводи всех на берег! – крикнул он Бранду. – И ты тоже, Гудмунд. Мы можем выставить сотню человек. Пойдем через город и будем переворачивать палатки, пока нам не вернут наших людей. А кто станет возражать, получит стрелу в брюхо.

Шеф вдруг осознал, что Квикка и другие реагируют без того оживления, которого он ожидал. Они напустили на себя вид полной непричастности – наверняка что-то знают, но не осмеливаются рассказать.

– А ну, выкладывайте, – сказал Шеф, – что случилось с этой троицей.

Озмод, обычно бравший слово в затруднительных ситуациях, заговорил:

– Тут вышло такое дело. Мы с ребятами прогуливались, смотрели товары. А все здесь только и судачат что о катапультах, арбалетах и прочем. О них все много слышали, но никто не знает, как устроены. Ну, мы, конечно, похвастались, что всё знаем про катапульты и арбалеты, а Удд, можно сказать, сам их и изобрел. Тогда они и говорят – а они нам уже поставили кружку-другую, – говорят: «Вот здорово, а вы, ребята, знаете, как сейчас с этим на юге?» – «Нет», – отвечаем, само собой, ведь мы же не знаем. Тогда они говорят…

– Ну давай, давай, – прорычал Шеф.

– На юге платят большие деньги опытным мастерам, людям, которые умеют строить катапульты и стрелять из них. Большие деньги. Мы думаем, что Лулла, Эдви и Фрита решили отправиться на заработки.

Шеф изумленно посмотрел на Озмода, не зная, как реагировать. Он освободил этих людей. У себя в Англии они уже были землевладельцами. Как можно уйти и наняться к кому-то на службу, оставив своего государя? Но ведь свободными они стали, потому что он освободил…

– Ладно, – сказал Шеф. – Забудь об этом, Бранд. Озмод и вы, парни, благодарю, что остались со мной. Думаю, вы от этого не проиграете. Давайте все на борт, и отплываем. Вернемся в Англию через пару недель, если Тор пошлет попутный ветер.

Тор не посылал, по крайней мере сначала. На всем пути к выходу из узкого фьорда, от места, где встречаются Согн и Гула, и до открытого моря, корабли постоянно боролись со свежим встречным бризом, глубоко просев под тяжестью команды, пассажиров и припасов. Бранд руководил гребцами, меняя за веслами англичан и своих викингов.

– Сейчас свернем за мыс, – пообещал он, – и тогда ветер будет сбоку, можно поставить парус и больше не грести. Что это там впереди?

Из-за оконечности мыса, сторожившего Гула-фьорд, за полмили с небольшим появился корабль. Странный корабль, не похожий на торговые и рыболовецкие, с полудюжиной которых они уже разминулись. Полосатый бело-голубой парус был надут попутным бризом, на мачте развевался вымпел, вытянутый ветром в их сторону, так что увидеть изображение удавалось лишь мельком. Что-то было не так с парусом этого корабля. И что-то не так с его размерами.

– Помоги нам Тор! – воскликнул стоявший за рулем Бранд. – Это корабль береговой охраны Хальвдана. Но у него два паруса! И даже две мачты! Такого я отродясь не видывал. Зачем это им?

Шеф своим единственным, но зорким глазом углядел изображение Хватающего Зверя.

– Командуй разворот, – сказал он. – Уходим отсюда! Это королева Рагнхильда. И ничего хорошего от нее ждать не приходится.

– Корабль у нее большой, но нас двое против одного, мы могли бы сразиться с нею…

– Разворот! – рявкнул Шеф, уловив нечто знакомое в движениях людей на корабле.

Бранд догадался одновременно с ним и послал «Морж» в такой крутой поворот, что гребцы проехались по скамьям.

– По правому борту табань, – командовал он, – греби с бакборта! Теперь греби вместе! Дружно, ударим посильнее! Поднять парус по ветру, кто там у мачты? Нарр, Ансгейр, помогайте! Гудму-у-унд!..

Его голос долетел над водой до отставшей на фарлонг «Чайки». «Морж», подгоняемый теперь попутным ветром, пустился назад по пути, которым пришел.

Шеф наблюдал за преследующим кораблем, – как и ожидалось, тот разворачивался бортом.

– По моей команде резко право руля, – хладнокровно сказал он. – Давай!

«Морж» стремительно повернул. В ту же минуту Бранд крикнул гребцам, чтобы подняли весла, предоставив кораблю идти под одним парусом. Лопасти дружно взметнулись из воды. Нарастающий свист – и три гребца разом повалились со скамей, послышались стоны и проклятия. Обломки весел взмыли и плавно упали в воду. Камень пронесся на голову выше борта, полетел дальше, подскакивая на волнах, прежде чем зарыться и утонуть.

– Ходили разговоры, что они сделали катапульту, – заметил Бранд, – но считалось, что корабль не выдержит отдачи. Должно быть, перестроили каркас и заодно поставили две мачты.

– Но кто стреляет из мула? – недоумевал Шеф, наблюдая, как преследующий корабль пытается сократить расстояние, и настороженно дожидаясь его рысканья, которое предвестило бы новый выстрел. К счастью, погоня не прекращалась и люди Рагнхильды не могли стрелять прямо по курсу. – Наши перебежчики? Но как они там оказались?

– Путь тоже очень интересовался твоими изобретениями, – вставил находившийся рядом Торвин. – Жрецы сделали копии всех машин. Вальгрим имел время соорудить мул и набрать для него команду. Некоторые из его друзей – жрецы Ньёрда, они знают, как перестроить корабль. Что же нам теперь предпринять? Вернуться в Гулатинг и сразиться с ними на земле?

Шеф еще раз вгляделся в возню на носу преследующего корабля. Неприятель терял скорость, вынужденный разворачиваться для выстрела бортом, а идущие под парусами «Морж» и «Чайка» теперь с каждой волной приближались к берегу. Первоначально противников разделяло полмили, но расстояние увеличилось. Но даже на таком удалении Шеф уверенно различал высокую фигуру женщины, с распущенными длинными волосами стоящей на носу корабля. Рагнхильда пришла за ним. И догонит, как быстро ни удирай, потому что из длинного фьорда нет другого выхода.

Определенно они там делают что-то странное на носу своего корабля. Неужели им удалось построить мул, который не обязательно устанавливать низко и в самом центре судна?

За Рагнхильдой вспыхнул свет – яркое, сильное пламя. В тот же момент Шеф наконец понял, что это за суета. Раньше он никогда не видел спереди, как заряжают катапульту, а именно это и происходило – уже произошло, потому что заряжающие подались назад, открывая обзор для наводчика; в точности так же поступали и люди Квикки. Это не мул, а большая метательная машина, с помощью которой он когда-то спас от мучений Эллу и разбил армию Ивара Рагнарссона.

Едва Шеф повернулся, чтобы скомандовать Бранду новый поворот, как увидел летящий прямо на него с невероятной скоростью, стригущий гребни волн огонь. Впервые в жизни Шеф съежился от страха. Схватившись за живот, он пригнулся, уверенный, что выпущенная машиной огромная стрела перешибет ему позвоночник.

Удар пришелся под ноги и заставил его пошатнуться. Мгновенный всполох смолы, запах горящего дерева. Бранд хрипло закричал и, бросив рулевое весло, перегнулся через борт. Затем Шефа оттолкнули моряки, прибежавшие со средней части судна с ведрами. Они изо всех сил пытались свеситься за борт и достать воды, залить ею гигантскую пылающую стрелу, которая вонзилась в борт «Моржа», легко пробив на корме доски в трех футах от ног Шефа и воспламенив сразу и обшивку, и скамьи.

– Берите питьевую воду! – закричал Бранд.

Те горсти морской воды, которые удавалось зачерпнуть, не оказывали никакого действия на просмоленные тряпки, которыми был обмотан наконечник стрелы. А огонь распространялся. Если он перекинется на парус… Человек, бегущий от водяной бочки, споткнулся и упал, опрокинув ведро. Остальные растерялись, разрываясь между близкой, но недоступной забортной водой и слишком далеко, у самой мачты расположенной бочкой.

Катред перебирался со своего места, облюбованного на носу, – ведь приказать ему грести никто бы не осмелился. С топором в руке он подскочил к пылающей стреле, перегнулся через борт и тремя ударами загнал ее в борт «Моржа», так что наконечник вышел с внутренней стороны. Снова взмахнул топором и рассек толстое древко одним ударом. Подхватил отрубленную головку, не обращая внимания на пламя, что лизало ему руку, и выбросил за борт. Когда Катред, ухмыляясь, оглянулся на Бранда, Шеф заметил, что корабль Рагнхильды опять повернулся к ним бортом.

Война машин, тоскливо подумал он. Все происходит слишком быстро. Даже смельчакам хочется остановиться и крикнуть: «Погодите, я еще не готов!» Он беспомощно смотрел, как, вращаясь, летит камень, и опять кажется, что попадет прямо в него – не в корабль, а именно в него, Шефа, вломится в грудную клетку, расщепит хрупкие кости и сокрушит сердце.

Камень ударился о воду с недолетом в тридцать ярдов, отскочил, как в детской игре «блинчики», снова отскочил и, подобно молоту, ударил в борт «Моржа» перед самым рулевым веслом. Доски разошлись, гребная скамья выскочила из гнезда, и зеленая вода устремилась внутрь. Но это лишь пробоина, а не полное разрушение судна, как при попадании в киль или основание мачты.

«Раньше ты был королем, – сказал себе Шеф. – Теперь тебя считают королем королей. А что ты делаешь? Съежился от страха. Дожидаешься помощи от безумца. Это не путь короля. Прежде ты сам убивал людей на расстоянии. Но ты никогда не задумывался, что будешь делать, если у противника тоже будут все твои машины».

Шеф снова прошел на корму, предоставив другим заделывать пробоину. Корабль Рагнхильды по-прежнему шел за ними, а расчет заряжал катапульту, готовясь к следующему выстрелу. Рано или поздно «Морж» потопят, коль скоро враги научились выжидать, чтобы оказаться на нужном расстоянии.

Убегая под полным парусом, «Морж» почти вернулся в то место, откуда сегодня уходил на веслах. Шеф увидел толпу зевак в гавани Гулатинга. А прямо по курсу лежал остров Гула-эй, на котором в давние годы и собирался тинг. Шеф высмотрел узкий пролив между островом и берегом, оценил размер корабля Хальвдана, вспомнил, как обманул его самого Сигурд Змеиный Глаз. Он не мог рассчитывать, что опытный шкипер викингов попадется на такую удочку.

Схватив Бранда за плечо, Шеф показал:

– Проведи нас там!

Бранд открыл было рот, чтобы возразить, но, уловив в голосе Шефа повелительную нотку, передумал. Он молча повернул рулевое весло, направляя корабль между скалами, властно показал Гудмунду, чтобы шел следом. Через минуту он осмелился заметить:

– Там мы сразу потеряем ветер.

– Знаю. – Шеф следил за бегущими позади кораблями.

Как он и ожидал, Рагнхильда сменила курс. Но не пошла вслед за беглецами. Решила обогнуть остров слева, в то время как меньшие суда обходили его справа. Поймать ветер, сохранить высокую скорость и обогнать два корабля, чтобы расстрелять их вблизи. Возможно, ее шкипер считает, что противник намерен высадиться на берег и спастись бегством. У Рагнхильды и на этот случай найдется план действий.

Но несколько мгновений остров будет отделять противников друг от друга.

– По моей команде, – хладнокровно сказал Шеф, – убрать парус, развернуться и что есть силы грести назад. Когда мы пойдем в противоположном направлении, это будет гребная гонка. У корабля такого размера и со всем его дополнительным весом мы просто обязаны выиграть.

– Это если она не остановится, чтобы дождаться нас. Тогда мы выгребем прямиком под катапульту при расстоянии в пятьдесят ярдов.

Шеф кивнул:

– Поворачивай сейчас.

«Морж» и «Чайка» развернулись одновременно, на веслах пошли назад: моряки гребли молча. Тишину нарушал единственный звук – гомон толпы в сотне ярдов, на берегу. Шеф надеялся, что указующие персты зевак не выдадут врагу его замысла. Действия противников напоминали игру двух мальчишек, бегающих друг за другом вокруг стола. Если преследующий просто остановится, преследуемый выбежит прямо на него. Но Шеф не думал, что догоняющий остановится. Неприятельским кораблем, как бы ни был опытен его шкипер, командовала Рагнхильда. А она хочет загнать Шефа. К тому же он видел столпившихся у борта людей, которые размахивали оружием и кричали. У них появились машины, но они еще не научились мыслить как участники войны машин. Инстинкт и опыт велели им подойти вплотную и победить, сломить недруга силой и натиском. А не выжидать и стрелять с расстояния, используя преимущества нового оружия.

Когда «Морж» вышел из пролива и снова устремился по уже дважды пройденному пути, Шеф оглянулся и облегченно вздохнул. Корабль Хальвдана обошел вокруг острова и еще только разворачивался, хлопая парусами, – люди на нем слишком поздно сообразили, что происходит. Не очень-то хорошо он управляется. Команда и шкипер, видимо, еще не приспособились к двухмачтовому парусному вооружению. Дистанция – скорее миля, чем полмили, и никакой надежды сократить ее. Гребцы Бранда дружно налегали на весла, один запел, а остальные подхватывали всякий раз, как выносили вперед весла. Трое приделывали доски, затыкали пробоины тюленьей кожей и парусиной. Путь для бегства в открытое море, а там и снова на юг, был открыт.

Карли поймал Шефа за руку и показал вперед. Маленький челнок с одиноким гребцом двигался наперерез из гавани.

– Это Фрита. Наверное, он передумал.

Шеф нахмурился, снова перешел на нос. Когда «Морж» приблизился к лодке, он кинул веревку, которую поймал Фрита. Тот не пытался поставить свою лодку к борту, просто бросил ее вместе с веслами и, по пояс высовываясь из воды, подтянулся к «Моржу», вскарабкался. Шеф схватил Фриту за шиворот и встряхнул, напустив на себя грозный вид:

– И что же случилось? Вовремя не заплатили серебром?

Фрита задыхался, с трудом удерживаясь на ногах:

– Нет, государь! Я должен тебе сказать. В тинге полно новостей. С корабля, который пришел недавно. Мы раньше тебя узнали, что Рагнхильда устроила охоту. Но корабль принес и другую весть. Пока Рагнхильда шла вдоль берега на север, она говорила в каждой гавани, что если сама не поймает тебя, то заплатит за твою голову. Большая награда, ее наследство целиком. Сейчас тебя ищут все пираты Ругаланна. Вдоль всего берега. Все двести миль.

Ругаланнцы бедны, подумал Шеф, но дело знают туго. Он взглянул на Торвина:

– Похоже, путь на юг для нас закрыт. В конце концов придется мне стать тем, кто пришел с Севера.

– Говорим мы, – ответствовал Торвин, – а подсказывают боги.

Глава 20

– Они наверняка будут нас искать, – сказал Бранд.

Он задумчиво обгрызал тюлений плавник, шумно высасывал жир. Кости выбросил в море, старательно вытер руки о бороду. Встал, потопал по направлению к докам Храфнси, его родного острова. Крикнул через плечо:

– Но не найдут! А если и найдут, мы их первые увидим!

Шеф смотрел вслед удаляющейся фигуре. Бранд беспокоил его все больше. Шеф знал его уже почти два года. Бранда, конечно, и раньше нельзя было считать образцом для подражания в части хороших манер, тем не менее, по оценкам снисходительных викингов, его поведение было вполне нормальным: грубый, свирепый и громогласный, но способный на чувства и даже на некоторое лицедейство. Бранд прекрасно смотрелся на свадьбе Альфреда и Годивы. Когда Шеф прибыл в Каупанг, великан очень достоверно изобразил церемониал приветствия прославленного короля. Он всегда был чистоплотен и следил за чистотой в лагере.

По мере того как корабли уходили все дальше и дальше на север, подгоняемые попутным ветром вдоль нескончаемого побережья Норвегии, и справа тянулись однообразные скалы, а слева от Атлантики отгораживала цепь островов, заливаемых приливом утесов и рифов, – поведение Бранда постепенно менялось. То же самое происходило с акцентом – и его самого, и всей команды холугаландцев. Они и раньше говорили довольно странно для норвежцев. С приближением к вечным льдам акцент усилился, появилась хрипотца. А еще люди пристрастились к тюленьему и китовому жиру. Свою порцию хлеба они съедали, обмакивая в ворвань и щедро посыпая солью. Пойманную рыбу ели сырой, а иногда и живой – Шеф видел, как моряк выудил селедку и незамедлительно вонзил в нее зубы, и она трепетала в руках.

Однажды Бранд зарифил парус, всмотрелся в какие-то ориентиры и направил корабль к отмели. Его моряки даже раньше, чем судно подошло к берегу, с гиканьем попрыгали в воду, выбежали к куче камней, раскидали их и принялись копать. Ударившая из ямы вонь заставила Шефа и его соотечественников отступить как можно дальше, причем к ним присоединились Гудмунд и шведы с «Чайки», в кои-то веки солидарные с англичанами, а не с норвежцами.

– Какого дьявола вы там нашли? – выкрикнул Шеф с безопасного места, то есть в самой гуще дыма от костра.

– Тухлую акулью печенку, – ответил Бранд. – Зарыли по пути на юг, чтобы немножко вылежалась. Хочешь кусочек?

Шведы и англичане в едином порыве пробежали по берегу еще с полсотни ярдов, преследуемые хохотом и криками: «Она полезная! От простуды лечит! Съешь акулу, и она не съест тебя!»

Когда прибыли в Храфнси, дело обернулось еще хуже. Остров достигал в длину пяти, а в ширину – двух миль, и притом был довольно плоский. На многих участках можно было пасти скот, а на некоторых даже пахать. Располагался он напротив самого пустынного берега, который Шеф когда-либо видел, более сурового, чем норвежские горы, выходящие к Осло-фьорду. Даже в июле тут и там виднелся снег. Казалось, что утесы обрываются прямо в ледяную воду, а недоступные островки скудной зеленой поросли на скальных выступах – это все, на что можно взирать с моря или горных вершин. Долгое время Шеф считал невероятным, что здесь кто-то способен жить и находить пропитание. Однако бо́льшая часть Брандовой команды мгновенно рассеялась среди диких скал на двух- и четырехвесельных лодках и на маленьких парусных плоскодонках. Как оказалось, в каждом фьорде стоял свой хутор, или, по крайней мере, дом, или несколько сараюшек с каменными стенами и крышами из дерна.

Дело в том, понял Шеф, что местное население, хоть и выращивало на клочках земли немного овса и ячменя, в основном питалось животной пищей. Холодные воды кишели рыбой, которую нетрудно было засолить на зиму. Хватало и тюленей, соперничающих с людьми в рыбной ловле, что вдвойне оправдывало охоту на них. Травы вырастало достаточно, чтобы прокормить коров и овец летом и запасти сено на зиму. Коз выпускали на горные пастбища. Эти норманны с самого крайнего севера чрезвычайно ценили молоко, а также масло, простоквашу, творог и сыр, поэтому летом доили всю свою скотину, даже коз и овец, по два раза в день и делали припасы из того, что не могли съесть сразу. На самом деле их земля была богата, хотя на первый взгляд казалась голой каменной пустыней. И все же требовались особые качества, чтобы выжить здесь.

Люди Бранда как-то отправились разорять птичьи гнезда, которые летом в ужасающих количествах усеивали все утесы и скалы. С собой в горы взяли привыкшего к низменностям дитмаршенца Карли и нескольких моряков Гудмунда. Через полдня вернулись, изнемогая от смеха, с преувеличенной заботой доставив бледных иноземцев. Только человек абсолютного хладнокровия, нисколько не боящийся высоты, мог карабкаться по каменным утесам, цепляясь лишь пальцами рук и ног.

На Храфнси мужчина не может жениться, рассказывал Шефу Бранд, пока не залезет на утес, что высится на двести футов над прибрежными скалами. Самый верхний камень там качается, и с него надо помочиться в прибрежную пену. Последний неудачник сорвался еще в прадедовы времена – страх высоты был изжит в роду Бранда, как и у всех его земляков.

От всего этого жизнь с холугаландцами легче не становилась. Сначала Шефа беспокоили мысли о том, как выбраться отсюда. Позднее тревожило другое: если не выберутся – ведь Бранд, похоже, предпочитает ждать преследователей, а не идти им навстречу и не бежать дальше, – как тогда прожить зиму, имея столько лишних ртов, англичан и шведов, не способных ни тюленя загарпунить, ни на скалу залезть, ни съесть похороненную год назад печенку гигантской акулы. «Ловить больше рыбы» – вот и все, что ответил Бранд. Казалось, он ни о чем не тревожился, наслаждаясь возвращением на полузабытую родину, размышляя только о сборе дани со своих финнов.

У Шефа же хватало забот с избытком. Они мучили его, когда он лежал без сна короткими северными ночами. За время долгого перехода на север он успел переговорить со всеми членами своей команды: с Квиккой, Озмодом, Хамой, Уддом и остальными, кто шатался по Гулатингу, собирая как можно больше сплетен. Пришедшие на тинг норвежцы были удивительно хорошо осведомлены – хотя удивляться, возможно, было нечему, если учесть их частые торговые и военные походы. Обобщая их рассказы, Шеф понял, что его дела вызвали в Скандинавских странах гораздо больше слухов, чем он мог представить. Весь норманнский мир сгорал от жгучего любопытства к новому оружию, с помощью которого были разбиты франки и Рагнарссоны. Поэтому знатокам нового оружия предлагались большие деньги. О морском бое близ устья Эльбы также рассказывали со всеми подробностями, и планы установки катапульт на собственные корабли расцветали пышным цветом. Больше нет смысла грабить юг, считали некоторые, пока норманны снова не окажутся в равных, а то и в более выгодных условиях по сравнению со своими английскими жертвами.

Ждали и ответного удара Рагнарссонов. По словам Озмода, самого надежного источника, всех не покидало ощущение, что Рагнарссоны обязаны что-то предпринять. Они были разбиты в Нортумбрии, не сумели достойно отомстить за своего отца. Потеряли одного из братьев, за него тоже не отомстили. Потерпели поражение в самом начале своего весеннего похода великого возмездия, не смогли даже заполучить человека, в котором видели источник всех своих несчастий, когда он был выставлен на продажу на невольничьем рынке. Эта история была хорошо известна, сообщил Озмод, и, услышав ее, люди открыто насмехались. Те, кто поумнее, подозревали, что Рагнарссоны что-то готовят. Всего год назад всем было ясно, что Сигурд Змеиный Глаз метит посадить своих братьев на престолы Англии и Ирландии, а потом хочет с их помощью объединить под своей рукой всю Данию, чего с ней не бывало со времен легендарных Скьёльдунгов. А что теперь о нем говорили? Что он не смог поймать человека на песчаной отмели при начинающемся приливе. Многие смеются, повторил Озмод, но другие говорят, что в одном можно быть уверенным: Рагнарссоны вернутся со своих каникул в Шотландии готовыми к решительному удару. Предусмотрительные датские короли запретили своим подданным уходить в набеги и стягивали флоты и армии для защиты отечества.

А еще имело место оживление среди христиан. Об этом Шефу больше всех рассказал Торвин, который год назад так ликовал при мысли о христианском короле, приглашающем к себе миссионеров Пути. Сейчас, сказал он, впечатление такое, что тот же сапог надет на другую ногу. К нему приходила весть за вестью о странных делах на рынках и тингах южноскандинавских стран: христианские священники теперь не просто приходили и пытались, как делали это десятилетиями, обратить в свою веру рабов, бедняков и женщин, что обычно кончалось издевательствами и захватом в рабство их самих. Нет, теперь они приходили с вооруженными людьми, держались уверенно, отвечая оскорблениями на оскорбления, насилием на насилие, выкупали своих людей из рабства. И задавали вопросы. Вопросы о набеге на Гамбург шестнадцать лет назад. Вопросы о королях. Ответы записывали. Отнюдь не пытались спасать души, нет, искали что-то. Особенно много Торвину рассказывали, и тоном глубокого восхищения, о человеке по имени Бруно.

Но тут уж Шеф сам мог порассказать Торвину о том, чему был свидетелем на рынке в Хедебю, и о состоявшейся позднее беседе. Удивляло же его не то, что викинги восхищались Бруно, – любой человек, владеющий оружием с такой ловкостью и искусством, был просто обречен на успех в норманнском мире, – а то, что Бруно двинулся из Хедебю дальше, в шведские земли, в Смоланд и в две готландские провинции южнее больших шведских озер.

Торвин сообщил ему еще одну вещь, о которой Шеф прежде и не подозревал.

– Знаешь, почему у нас так распространено имя Эйрик? – спросил Торвин. – Это из-за того, что мы называем Эйриксгата, а точнее говоря, Ein-riks-gata, Путь единого короля. Считается, что никто не может стать королем всех шведов, пока не пройдет по этой дороге. Она проходит через все тинги всех провинций. Истинный король должен прийти в каждый тинг, и объявить себя королем на каждом сходе, и ответить на любой брошенный вызов. Только когда король все это проделает, он сможет стать королем всех шведов.

– И кто был последним королем, которому это удалось? – спросил Шеф, припоминая, что поведал ему месяц назад Хагбарт о способе стать королем, хотя тогда речь шла всего лишь о короле Восточного Фолда, или короле Фьордов, или, как желчно высказался Шеф, о короле Соседней Кучи и Дальнего Хлева.

Торвин поджал губы и медленно покачал головой, вспоминая историю столь давнюю, что стала уже мифом.

– Может быть, король Эли, – сказал он наконец. – Эли Безумный, дядя короля Адильса. Шведы рассказывают, что он был королем всей Швеции, включая Готланд и Скаане. Но он не смог долго удерживать эти земли – его племянника унизил король Хрольф на равнине Фирисвеллир. Ты знаешь. Ты сам это видел, – добавил Торвин, напоминая Шефу об одном из его видений.

Шефу начинало казаться, что широкоплечий Бруно пустился в такой поход по Скандинавским странам, словно сам хочет пройти по Einriksgata и обратить норманнов в христианство силой, а не убеждением. Если так, успехи людей Пути в Англии, среди восточных англов и подданных короля Альфреда, будут перечеркнуты и даже превзойдены успехами христиан на Севере. Шеф не мог себе представить, что это произойдет. И все же ему не давало покоя, что он не узнал ничего нового, ничего с тех пор, как каждая крупица принесенного его людьми знания была тщательно обдумана и пережевана. И еще больше огорчало его то, что он находится здесь, на самом дальнем краю обитаемого мира, в то время как в центре его затеваются великие дела. Застрял в стране птичьих яиц и акульей печенки, в то время как на юге маршируют огромные армии. В то время как Бруно и его рыцари ищут Святое Копье, которое сможет вернуть миру великого императора, а Сигурд Рагнарссон и его братья осуществляют свой замысел сделать Змеиного Глаза единым королем – королем не только Швеции и Дании, но и всего Севера.

И действительно, на юге маршировали армии и передвигались флоты. Пока Шеф и его люди вили веревки и обтесывали дерево, строя баллисты-мулы и копьеметалки, чтобы держать под обстрелом все морские подходы к Храфнси в случае нападения Рагнхильды, Рагнарссоны, подобно грозовой туче, налетели на Дитмаршен и Северо-Фризские острова, заставив короля Хрорика лихорадочно набирать рекрутов, искать союзников и создавать запасы, чтобы выдержать осаду Хедебю. Архиепископ Гамбурга и Бремена, аскетичный Римберт, получая все более требовательные запросы от своих агентов на Севере, удвоил количество рыцарей Святого Копья и послал их на собственных судах через Балтику, каковое предприятие вызвало горячее одобрение у его собратьев в Кёльне, Майнце, Трире и других местах. Французские потомки Карла Великого ломали копья за наследство Карла Лысого, а новый папа – Папуля, как его называли в народе, – обещал свою поддержку то одному, то другому претенденту. В этот период неожиданного мира не родившийся еще ребенок Годивы подрастал в ее чреве, а ее супруг принимал посланцев многих независимых английских графств, стремящихся присоединиться к тому, что они считали новым золотым веком, в котором не будет ни церкви, ни язычников.

Ну а Шеф в глуши и безвестности дожидался дальнейших событий, отводя душу лишь в кузнице, среди своих товарищей-кузнецов.

* * *

Команда Квикки пыталась приготовить зимний эль летом. Неизгладимое впечатление произвел на них крепкий напиток, которым угощали в Каупанге, а в Гулатинге им удалось в складчину купить его целый бочонок. Теперь он, конечно, кончился, но времени было хоть отбавляй, и Удд изложил свои предположения.

– Чтобы сделать зимний эль, – заявил он, – из эля вымораживают воду, и то, что остается, становится крепче.

Одобрительные кивки и общее согласие.

– Так вот, пар – это вода. – Последнее положение вызвало некоторые споры, но всем случалось видеть поднимающийся от сырой земли пар и как испаряются капли пота, попавшие на раскаленное железо. – Значит, если мы будем нагревать пиво, пока из него не выйдет пар, мы удалим из пива воду точно так же, как если бы вымораживали ее. Это не будет зимний эль. Это будет что-то вроде летнего пива.

– Но оно станет крепче, – сказал Квикка, желающий уточнить самое главное обстоятельство.

– Верно.

Ребята разжились большой кадкой пива – львиной долей скудного урожая ячменя на Храфнси, который шел в основном на пиво, а не на еду, – половину вылили в самый большой медный котел, который смогли достать, и нагрели его на медленном огне, стараясь не прожечь днище. Постепенно густое варево начало пениться, пар от него заполнил всю пивоварню с толстыми стенами и низкой крышей. Два десятка мужчин и полдюжины женщин набились в нее одновременно: прислуга катапульты и так называемые носящие kraki – те, кто был спасен из рабства во время перехода через Уппланд.

Удд внимательно наблюдал за всем, командовал костровыми, с помощью самого большого половника отбивался от преждевременных попыток попробовать продукт. Наконец, оценив уровень жидкости в котле, он пришел к выводу, что почти половина пива испарилась. Два человека осторожно сняли котел с огня и поставили охлаждаться.

За несколько месяцев Удд приобрел некоторые простейшие навыки обращения с людьми, достаточные, чтобы сообразить предоставить честь первой пробы другому, и притом тому, кто смог бы это оценить. Он прошел мимо Квикки и Озмода, признанных главарей команды, и позвал одного из недавно спасенных, большого молчаливого человека, в котором освобожденные, но по-прежнему испытывающие почтение к знатности англичане подозревали бывшего тана короля Бургреда, имевшего несчастье попасться викингам в рабство.

– Кеолвульф, – сказал Удд, – думаю, что ты привык к доброй выпивке. Подойди и попробуй это.

Бывший тан подошел к котлу, взял протянутую ему деревянную кружку, понюхал напиток, отхлебнул, подержал жидкость во рту, прежде чем проглотить ее.

– И как на вкус? – взволнованно спросил Карли. – Так же хорошо, как в последней бочке?

Кеолвульф помедлил, чтобы придать своим словам больше веса.

– На вкус, – сказал он, – это как вода, в которой помыли прошлогоднее затхлое зерно. Или как очень-очень жидкая позавчерашняя каша.

Квикка выхватил у него сосуд, тоже присосался и опустил кружку с выражением полного разочарования.

– Ты ошибся, Кеолвульф, – сказал он. – На вкус это как комариная моча.

Пока другие кружками зачерпывали варево, чтобы подтвердить эту нелицеприятную оценку, Удд с раскрытым ртом смотрел на котел, на очаг, на пар, осевший на прозрачной пленке, которая закрывала окно вместо стекла.

– Вся крепость была здесь, – бормотал он. – Теперь ее здесь нет. Должно быть, она ушла вместе с паром. Но когда пиво замораживаешь, она не уходит. Лед и пар различаются. Лед – это вода. А пар, значит, что-то другое. – Он испытующе провел по запотевшей пленке пальцем, лизнул его. – Нужно брать не остаток пива, – заключил он, – а уходящий из него пар. Но как собрать пар? – И Удд задумчиво уставился на медный котел.

* * *

Шеф, утомленный и изнервничавшийся, решил провести остаток дня в парной бане. Это была маленькая деревянная хижина на краю мола, ведущий от нее помост нависал над глубокими водами фьорда, который выходил в гавань Храфнси. Каждый день раскаленные камни доставали из ямы, в которой всю ночь поддерживался огонь, тачками перевозили их в баньку, и там они лежали, часами источая жар. Для тех, кому было нечем заняться, или для уставших от работы стало привычным делом приходить в баньку и сидеть здесь по часу и больше, поливая камни водой и время от времени выбираясь на пирс, чтобы окунуться в студеную воду.

Войдя в темную парилку, Шеф понял, что в ней уже кто-то есть, сидит на одной из лавок. Всмотревшись в полумрак, он в луче света от приоткрытой двери разобрал, что это Катред, который сидел не голым, как все остальные, а в рваных шерстяных подштанниках. Шеф помялся и вошел. Он не знал никого, кто бы охотно посидел в темноте рядом с Катредом, но интуиция подсказывала ему, что бояться нечего. Катред не забыл, даже в своем безумии берсерка, благодаря кому освободился от мельничного жернова. Вдобавок, услышав, что Шеф его узнал и что Шеф участвовал во всей истории с самого ее начала, с захвата в плен Рагнара, он объявил, что считает их судьбы связанными между собой.

Они вместе немного посидели в темноте, и вдруг Шеф понял, что Катред начал говорить, тихо, чуть ли не про себя. Кажется, речь шла о Бранде.

– Здоровенный он парень, – бурчал Катред. – Но размеры – это еще не все. Знавал я некоторых почти таких же крупных и одного-двух даже повыше ростом. В шотландце, которого я убил, было в длину семь футов, я измерил. Хотя он был тонкокостный. Нет, не из-за размеров меня достает этот сукин сын, просто он весь неправильный. У него кости не такие. Посмотри на его ручищи – они в два раза больше моих. И его глаза. Его надбровья. – Протянулась рука, прошлась по бровям Шефа, и голос продолжал: – Смотри. У нормальных людей ничего нет под бровями, только глазницы. Я не смог пощупать его брови, не мог подойти близко, но я смотрел очень внимательно. У него здесь костяной гребень, его надбровья выдаются вперед. А его зубы! – Снова приблизилась рука, оттянула нижнюю губу Шефа. – Смотри, у большинства людей, почти у всех, верхний ряд зубов заходит на нижний. Когда ты кусаешь передними зубами, верхние заходят на нижние как ножницы. А у него зубы не такие. Я долго присматривался и понял, что его зубы подходят краешек к краешку, они вообще не заходят друг за друга. Когда он кусает, это получается как топором по кирпичу. А его коренные зубы, должно быть, настоящие жернова. С ним что-то очень странное. И не только с ним, а вообще со всеми тут. Все его родичи такие. Но он хуже всех. И еще одна вещь. Он что-то прячет здесь поблизости. Ты знаешь, государь, – Катред впервые показал, что узнал собеседника, – ты знаешь, в эти дни я много ходил на веслах по окрестным водам.

Шеф кивнул в полутьме. Катред действительно плавал на маленьком двухместном челноке, который у кого-то одолжил, если не отобрал. У всех вызвало только облегчение, что его подолгу не бывает поблизости.

– Так вот, сначала я обошел вокруг всего острова, затем продвинулся вдоль берега на юг, а потом на север, но немножко, потому что дело было к вечеру. И когда я в тот раз вернулся, они все меня ждали на пристани. Бранд и четверо его родичей, с копьями, топорами, в доспехах, словно приготовились к распре. Ну, меня это, конечно, сразу взбесило. Но я ведь не такой сумасшедший, как они все думают. Я-то уверен, что в тот день они только этого от меня и ждали. Но я спокойненько вышел из лодки и направился прямо к Бранду, так что, начнись что-нибудь, он был бы у меня в руках – и он понял, что я делаю. «А теперь слушай, – очень аккуратно сказал мне Бранд. – Я не хочу тебе плохого, но я должен тебя предупредить. Катайся на своей лодке. Это можно. Катайся где хочешь – вокруг острова, сходи к тюленьим шхерам, на юг, в любое место. Но не на север». – «Я только что был на севере, – ответил я. – Ничего такого я там не видел». – «Ты не успел зайти достаточно далеко, – сказал он. – Ты дошел только до Нэстифьорта – так называют ближайший большой фьорд на севере. Туда можно. Обычно. Следующий фьорд – Мидфьорт. Туда тебе заходить не нужно». – «А следующий фьорд?» – спросил я и толкнул его легонько. И тут зубы у него клацнули, как волчий капкан. Наконец он выдавил: «Тебе не нужно вообще об этом знать. Держись от этого подальше».

– Звучит странно, – согласился Шеф. – В конце концов, они ведь сами ходят на север достаточно часто, чтобы найти финнов и собрать с них дань. Они говорят, что на самом деле к северу отсюда уже никто не живет, по крайней мере из норманнов, одни финны. Но кажется, они прекрасно знают, что там находится.

– Да, но когда корабли идут на север, – ответил Катред, – они забирают мористее береговых шхер. Я тут пробовал поразузнать, что сумею, а Марта для меня расспрашивала женщин. На север отсюда, на побережье, где шхеры, – там запретная страна. Не знаю почему. Они что-то скрывают. Когда я уходил, после того как они меня предупредили, я услышал – один из родичей Бранда сказал ему кое-что, старался его успокоить. «Да пусть себе ходит, – сказал он, – невелика потеря». Так что они действительно хотели предостеречь меня от чего-то, что считают очень опасным. Но все равно они не желают об этом говорить.

Хриплый голос Катреда постепенно перешел к перечислению оскорблений и обид, которым он подвергался, когда был прикован на мельнице. Мужчины и женщины, которые издевались над ним, ужасающие холода горной зимы, и как он пытался залепить ставни грязью, как ставни все время распахивались, как в окнах появлялись лица, как они трясли дверь, чтобы ночью добраться до него…

Расслабившись в тепле, Шеф мало-помалу забыл о своих неотступных заботах, забыл о Бруно, Альфреде, Сигурде и Олафе, о мертвом Харальде и о Рагнхильде, да и о Годиве тоже. Голова его откинулась в уголок, опираясь на пахнущую сосновой смолой стену, и Шеф погрузился в неспокойный сон.

* * *

Он по-прежнему был в темноте, но в темноте другой – не теплой и ароматной, уютной темноте, которую покинул, а в темноте холодной, безмолвной, пахнущей землей и плесенью. И он оказался не в помещении. Это была дорога, а он ехал по ней верхом, несся какой-то сверхъестественной рысью, сильными раскачивающимися волнами, словно у лошади было больше ног, чем положено.

Это Слейпнир, понял Шеф, восьминогий конь Отца богов. Однако он, всадник, в которого Шеф воплотился в своем сне, не был Отцом Всего Сущего. Шеф смог разобрать, что это за существо: это не бог, а человек. Человек безумный, вроде Катреда, но без тех оснований, что были у Катреда. Главное чувство, которое он испытывал – испытывал все время, – была веселая ярость, желание встретить и преодолеть препятствия. Воспоминания его были сплошной сумятицей сечи, топота копыт, рубящих и колющих ударов, их перемежали лишь периоды хмельного забытья. Опьянения от медов Одина. На Слейпнире, подсказал кто-то Шефу, едет Хермот. Это имя он встречал раньше. Имя ратоборца, которое выкрикивали и прославляли в конце долгой дневной битвы в Валгалле. Победитель этого дня, лучший из всего воинства Одина, Эйнхериара, возвращающегося в чертог с волшебно исцеленными смертельными ранами, чтобы вечером пировать перед завтрашней битвой. Хермот побеждал чаще, чем кто бы то ни было, чаще, чем Сигурд Фафнисбани, чем Бьотвар Бьярки. Потому его и выбрали для такого поручения, самого важного из всех, которые Один давал своим героям.

Вернуть Бальдра к жизни. Воспринимающему все это разуму Шефа не много было известно о мертвом боге Бальдре; слышал его историю от Торвина. Теперь он воспринимал ее не как рассказ, а как череду вспыхивающих картин. Бальдр, сын Одина, прекраснейший из богов. Не просто красивый, а прекраснейший, хоть он и был мужчиной. Шеф не мог увидеть его лицо, лишь проникающее через разум Хермота ослепительное сияние, исходящее от божественного тела.

Так прекрасен был Бальдр, что боги, страшась когда-нибудь потерять его, заставили все сотворенные сущности принести клятву не повредить ему. Поклялись железо, и огонь, и болезни, и ужасная старость, и даже отродье гигантов – не в силах противиться красоте Бальдра, – и каждая рыба, животное и змея в мире, и каждое дерево в лесах. Только одно создание не поклялось: слабенькая водянистая омела, растение, которое обвивало дуб. Она не смогла бы повредить, даже если бы захотела, – так подумали боги.

Как только клятва была принесена, Бальдр стал неуязвим, и поэтому боги, чьи забавы не слишком отличались от забав их земных почитателей, принялись развлекаться, ставя прекрасного Бальдра как живую мишень и кидая в него все оружие с остриями и лезвиями, какое попадалось под руку. Лишь один бог в этом не участвовал – Хот, брат Бальдра, ибо был слеп. Но однажды он в своем ослеплении услышал голос, который спросил, не хочет ли он присоединиться к остальным. «Да, – ответил Хот, – но я слеп». А голос сказал: «Я поставлю тебя на нужное место и направлю твою руку. Брось вот это». И ему в руку вложили копье, сделанное из омелы, но затвердевшее благодаря волшебству.

Голос принадлежал Локи, обманщику богов, врагу богов и людей, отцу чудовищного отродья. Хот взял копье и кинул его.

В ушах Хермота до сих пор звучал великий плач скорби, который поднялся, когда боги – а потом и все сущее – узнали о смерти Бальдра, узнали, потому что из Вселенной сразу же исчез свет и весь мир стал обыденным, унылым и скучным, каким и остается до сих пор. Своим внутренним взором он все еще видел огромный костер, на который Один положил своего сына в погребальной ладье, что должна была доставить его в мир Хель. Он видел, что даже гиганты были приглашены на похороны и пришли. Видел, как женщина гигантов, Хюрроккин, рыдая, столкнула лодку – Хермот был одним из четырех ратоборцев, назначенных удерживать ее волчью упряжку за поводья из гадюк. Видел – как только ладья заскользила в воду, Один нагнулся и прошептал что-то на ухо своему мертвому сыну.

Что это были за слова? Хермот не знал. Сейчас он должен был спуститься в Хель и вернуть Бальдра.

Лошадь уже подошла к стенам Хеля, стуча копытами по огромному мосту, перекинутому в воздухе, – что за воздух может быть в нижнем мире, Хермот не представлял себе. Он проезжал мимо духов, теней, тревожно на него глядящих, они проснулись из-за стука копыт, разительно отличавшегося от их собственной бесшумной походки. Это были души ничтожеств, бледные мужчины и женщины, дети, не те, кого отбирали для Валгаллы или для рощ Фрейра. А там, в конце моста, были ворота.

Слейпнир рванулся к ним, и ворота медленно закрылись. Хермот наклонился, прошептал слова ободрения на ухо жеребцу.

Отчаянный рывок, прыжок столь высокий, что мог бы, казалось, прошибить низкий потолок Хеля. Ворота оказались позади, ошеломленные стражники уставились вслед.

Теперь перед ними была стена – стена, которая словно бы доходила до самого несуществующего неба. И была в ней щель – узкая щель на самом верху. Слишком узкая для Слейпнира, слишком узкая для Хермота. Хермоту не надо было объяснять, что это колдовство. Он прискакал к стене, потянул поводья, остановился и спешился. Как всегда не обращая внимания на боль, принялся стучать своими могучими кулаками в каменную стену, стучал, пока те не покрылись кровью.

Голос из-за стены:

– Кто это, кто стучится не как бледная тень из Хеля?

– Я Хермот, человек Одина, всадник Одина. Я пришел поговорить с Бальдром.

Другой голос – голос Бальдра – невнятный и усталый, словно рот залеплен плесенью:

– Возвращайся домой, Хермот, и скажи им: я не могу вернуться, пока весь мир не заплачет обо мне. А я знаю – точно так же, как нашлось существо, которое повредило мне, есть существо, которое не заплачет. Скажи им… – И голос затих вдали, будто Бальдра утащили по длинному, засыпанному прахом коридору.

Хермот не раздумывал и не колебался, это было бы не в его духе. Он знал, что такое определенность. И он не боялся вернуться с плохими вестями. Он сел в седло и тронулся в обратный путь. На мгновение задумался. Залез за пазуху, где держал черного петуха из Асгарда, творение Одина.

Вытащив из-за пояса нож, отрезал петуху голову, забросил сначала ее, а потом тело с точностью, доступной лишь великим, в щель между стеной и небом.

Через мгновение Хермот услышал гул в стене – гул такой сильный, что казалось, он заставлял стену дрожать. Петушиный крик. Крик рассвета, новой жизни, возрождения.

Удивленный Хермот пустился назад через ворота Хеля к мосту Гьяллар, который отделял мир Хель от остальных восьми миров. Он не знал, что означает происшедшее, но он знал, что для Одина это не будет неожиданностью.

Что же Один шепнул своему сыну на погребальной ладье?

* * *

Шеф рывком поднял голову, осознав, что на улице что-то происходит. По его телу струился пот, он слишком долго спал. На мгновение он подумал: крик, должно быть, означает, что наконец-то появилась Рагнхильда. Как она уже сделала однажды, когда он заснул в парилке. Затем его слух уловил нотки торжества и ликования, а не тревоги. Что-то они кричали. Что же? «Рында, рында»?

Катред подскочил к двери, ухватился за ручку. Дверь заело, как часто случалось из-за жара, и сердце Шефа на мгновение замерло – трудно представить себе худшую долю, чем умереть голым в жару парилки, а ведь известно, что такое бывало. Затем дверь распахнулась, и внутрь ворвался свет и свежий воздух.

Катред вышел из парилки и прыгнул с помоста. Шеф последовал за ним, задыхаясь в сомкнувшейся над головой студеной воде. После своих приключений на льду Шеф не верил, что когда-нибудь снова с охотой полезет в холодную воду, но парилка заставила его передумать.

Они вдвоем быстро подплыли к лесенке, ведущей на пристань, где развесили свою одежду, взобрались и уставились на появившуюся откуда ни возьмись толпу.

Все норманны бежали к своим судам. Не к морским кораблям, вроде «Чайки» и «Моржа», а к небольшим гребным вельботам. Вытянули лодки, которых Шеф раньше не видел. И были еще другие суденышки, как демоны ворвавшиеся в гавань; с них кричали местные жители. Кричали одно и то же слово. На этот раз Шеф разобрал его. Не «рында», а «гринды! гринды!».

Шеф и Катред переглянулись. Снизу, из гавани, Бранд увидел, как они не спеша вытираются. Сложив руки рупором, он закричал:

– Твоих людей мы не берем! В лодках нет места для идиотов, когда идут гринды! Вы двое можете пойти с нами, если хотите что-нибудь увидеть!

Затем он отчалил на лодке, балансируя на банке с большим гарпуном в руке.

Катред показал на маленькую двухвесельную лодочку, которую он добыл, привязанную на берегу в десяти шагах от них. Шеф кивнул, поискал свой меч с рукоятью из рога нарвала, вспомнил, что, как обычно, оставил его над койкой. Нет времени сейчас бежать за ним, на поясе есть другой нож. Катред положил, как всегда, свой меч и шипастый щит на дно лодки, взял весла, столкнул плоскодонку в длинный фьорд, ведущий в открытое море. Когда они выгребали к устью, Шеф увидел английских катапультистов, стоявших у своих машин, которые теперь охраняли вход в гавань. Они кричали:

– Что? Что происходит?

Катред греб, а Шеф мог лишь беспомощно пожать плечами.

Глава 21

Когда Катред подгреб уже к выходу из фьорда, Шеф увидел паренька с одного из дальних хуторов, скачущего по обрывистому склону и отчаянно машущего рукой, чтобы его подобрали. Шеф дал Катреду знак подойти к берегу:

– Может быть, хоть он объяснит нам, что происходит.

Парень перепрыгнул с одной остроконечной глыбы на другую, приноровился к движению раскачивающейся на волнах лодки и сиганул на нос, словно выбрасывающийся на берег тюлень. Он широко улыбался.

– Спасибо, друзья, – сказал он. – Гринды приходят, наверно, единожды в пять лет. На этот раз я не хочу их пропустить.

– А что такое гринды? – спросил Шеф, не замечая яростных взглядов Катреда.

– Гринды? – Паренек, казалось, не поверил своим ушам. – Гринды-то? Ну, это такие мелкие киты, они пасутся стадом. Входят в шхеры. Тогда, если нам удается зайти мористее, мы отрезаем их от моря, загоняем на берег. Потом убиваем. Жир. Ворвань. Кита можно есть целую зиму. – Его зубы открылись в мечтательной улыбке.

– Убить стадо китов? – повторил Шеф. – Сколько же их там?

– Может, пятьдесят, а может, и шестьдесят.

– Убить шестьдесят китов, – усмехнулся Катред. – Да если бы вам, лживым норманнским моржебоям, это удалось, никогда вам их не съесть, даже если вы сядете и будете есть до самого Судного дня.

– Это только гринды, – сказал паренек, который явно обиделся. – Это не кашалоты и не большие усатые киты. Они в длину всего десять-двенадцать локтей.

От пятнадцати до восемнадцати футов, подумал Шеф. Это похоже на правду.

– Чем вы их убиваете? – спросил он.

Парень снова улыбнулся:

– Длинными копьями. Или вот этим.

Он вытащил из-за пояса нож, длинный, широкий, с односторонней заточкой. Вместо обычного острия у него был длинный плоский крюк, заточенный, как заметил Шеф, и с внутренней и с внешней стороны.

– Гринда-нож, – сказал юноша. В его выговоре «f» стало «v», долгое «i» превратилось в «oi». – Grindar-knoivir. Выскочить из лодки на мелководье, оседлать кита, добраться до его хребта, воткнуть гринда-нож. Вытащить. Перерезать позвоночник. Ха-ха! Много мяса, жир на зиму!

Когда лодка вышла из устья фьорда, паренек огляделся, увидел вереницу вельботов, стремительно удаляющихся от них на север, без лишних слов уселся на скамью рядом с Катредом и, взяв весло, тоже стал грести. Шеф с удивлением заметил на лице Катреда кислую усмешку, вызванную, скорее всего, очевидной уверенностью юного норманна, что Катред, могучий берсерк, нуждается в его помощи.

Шеф заметил, что идущие впереди вельботы замедлили наконец свой бег, сбиваясь в неровный круг на волнах. И тогда, всего в полумиле от себя, Шеф впервые увидел стадо китов, за которым они гнались: сначала один ленивый белый фонтан на фоне серого неба, затем другой, а потом и все вместе. А под ними лишь проблеск черных спин, скользящих в изящных кувырках.

Люди в вельботах тоже увидели выход стада на поверхность воды. Шеф заметил, что они встают, трясут своими острогами с длинными наконечниками, услышал отдаленные вопли. Впрочем, даже на расстоянии можно было разобрать заглушающий все бычий рев Бранда, по-видимому отдающего длинную череду распоряжений, которые передавались с лодки на лодку.

– Нужно, чтоб был гринда-шкипер, – объяснял паренек в промежутке между гребками. – Если вельботы не будут работать вместе, киты прорвутся. Все работают вместе, а потом делимся поровну. Одна доля на каждого человека, одна доля на каждую лодку, десятник получает две доли.

Лодка Шефа поравнялась со всей флотилией, как раз когда вельботы начали расходиться в стороны. В последний момент паренек вскочил на ноги, приветствовал своих родичей и побежал с вельбота на вельбот с такой же ловкостью, с какой он сел к ним в лодку, задержавшись, только чтобы весело помахать на прощание. Затем все норманнские вельботы, по большей части четырех- и шестивесельные, разошлись в длинную вытянутую линию. Расположившийся в ее центре Бранд, поравнявшись с Шефом, повернулся и закричал:

– Вы, двое! Оставайтесь сзади и никуда не суйтесь. Держитесь от этого подальше!

Катред долгое время греб так, чтобы их лодка держалась около крайнего вельбота в линии. Шеф, глядя на его вспотевший торс, отметил, что за последние недели Катред стал выглядеть еще внушительней, так как благодаря хорошей пище на его натренированных на мельнице мускулах нарос слой подкожного сала. И все же одному человеку тяжело было угнаться за четырехвесельными вельботами, в каждом из которых сидели опытные моряки. Катред греб с остервенением. Хорошо еще, что флотилия не шла все время с максимальной скоростью. По ходу преследования Шеф понял, что в этом был свой смысл, своя тактика охоты.

Первой задачей Бранда было выстроить линию вельботов рядом с китовым стадом, на западе от него, отделяя гринд от цепи рифов и островков, протянувшихся между материком и Атлантикой. Сделав это, он попытался загнать стадо к берегу. Лодки развернулись в сторону стада и остановились, а их гребцы склонились над водой и принялись хлопать по ней веслами. Как это звучало для слуха китов – кто знает? Но шум им явно не нравился, они поворачивали, чтобы сбежать от него. Некоторое время они пытались разогнаться и обойти дальний конец линии вельботов. Тогда крайние лодки вышли вперед и, хлопая веслами по воде, заставили китов остановиться и повернуть назад. В какой-то момент казалось, что вожак решил развернуться и плыть обратно на юг, туда, где держались в тылу Шеф и Катред. Несколько минут вода пенилась от тесно сбившихся черных туш, причем одни гринды стремились вперед, а другие уже повернули назад. Затем все вельботы одновременно пошли в атаку с криками и плеском весел, загоняя китов на прибрежные скалы, которых те так боялись.

Бранд вдобавок старался посеять среди мечущихся китов панику, понял Шеф. И он уже знал, куда будет загонять стадо. Недостаточно было просто направить китов на скалистый берег. Подойдя туда, они могли бы развернуться и прорваться одним отчаянным броском. Их нужно было загнать на смертельно опасное для них место, например на отлогий шельф, в узкий залив или бухточку, куда киты не побоялись бы зайти и где их можно было запереть. И лучше всего было бы сделать это во время прилива, чтобы отлив оставил животных барахтаться на грунте.

Бранд не торопясь вел вельботы и стадо туда, куда задумал. Киты сбились кучей у входа в намеченный им залив, а лодки встали в полукруг от края до края бухты. Тогда Бранд властно махнул гарпуном, и вельботы двинулись вперед.

Первого кита убил сам Бранд, его вельбот подошел к медленно плывущей самке, а он нагнулся, опираясь одной ногой на планшир, и вонзил длинный гарпун с зазубренным наконечником прямо перед спинным плавником. Находящиеся за пятьдесят ярдов Шеф и Катред увидели, как в воду хлынул стремительный поток темной крови – и вода мгновенно вспенилась от неистовых ударов взбешенной болью гринды.

Должно быть, умирающий кит издал под водой крик агонии, потому что все стадо сразу охватила паника, оно рванулось вперед от настигавшей сзади опасности. И тут же киты оказались на мелководье, заревели, скрежеща брюхом по гальке, в отчаянных корчах судорожно взметнули из воды хвосты. Остальные лодки разом подошли к месту бойни, на их носу метальщики высматривали, куда всадить гарпуны, люди громко подбадривали друг друга.

И вот Шеф увидел, что один человек уже выскочил из вельбота. Кажется, это был паренек, которого они подвезли, он сжимал в руке свой гринда-нож, а за ним устремилась дюжина других китобоев, без оглядки ринувшихся в мешанину бьющихся тел, хватаясь за плавники и стараясь оседлать своих жертв. Ножи взметались и разили, снова и снова, люди старались попасть в уязвимое место между позвонками, где изогнутый нож, когда его вытягивают наверх, может рассечь спинной мозг и вызвать мгновенную смерть. Киты извивались и молотили хвостами, не способные ни сражаться, ни уплыть, стараясь лишь не дать своим мучителям убить себя.

– Это выглядит опасным, – пробормотал Шеф.

– На самом деле нет. – В голосе Катреда прозвучало презрение. – То же самое, что убить овцу. Эти звери не защищаются, – я думаю, у них и зубов-то нет. Ты можешь запросто втиснуться между ними: они стараются не задеть друг друга.

Группа китобоев ухватилась за тушу гринды, стараясь как можно дальше затолкать ее на берег, тянули за плавники и торчащие гарпуны и копья. Они бросили жалобно вздрагивающего кита и кинулись в воду за следующим. Вскоре вся поверхность залива покраснела от струй крови, вырывающихся из пробитых китобоями сердец. Шеф углядел в свалке, что детеныш гринды вырвался на свободу, бросив убитую мать. Едва ли шести футов длиной, он выбрался с мелководья и устремился в их сторону, к открытому морю. Перед ним возникла лодка, китобой склонился над спиной китеныша, несколько раз всадил нож. Фонтан крови брызнул прямо в лодку, окатил гребцов. Шеф услышал, как они ревут от восторга, увидел на берегу другую группу китобоев, которые уже начали добывать из туш ворвань, запихивая в рот полные пригоршни и разражаясь криками восторга.

– По-моему, мы достаточно насмотрелись, – сказал Катред. – Меня никто не назовет жалостливым, но если я убиваю людей, так потому, что я их ненавижу. А против китов я ничего не имею. Я даже не люблю китовое мясо.

С молчаливого согласия Шефа он погреб подальше от кровавой бойни. Занятые делом норманны не обращали на них внимания. К тому времени, когда Бранд решил оглянуться, их уже не было.

* * *

На выходе из залива Шеф с удивлением заметил, как низко успело опуститься солнце. В это время года в таких высоких широтах вряд ли можно было говорить о ночах. Небо никогда не темнело по-настоящему. Однако солнце каждый день ненадолго заходило за горизонт. Сейчас оно приближалось к нему – красный диск, светящий низко под облаками, покрывающий безмятежное море длинными тенями. Катред взялся за весла и направил лодку в неблизкий обратный путь, туда, где их ждали кров и очаг. Шеф прикинул, что последний раз ел и пил он много часов назад и в долгий морской переход пустился, уже мучась жаждой после парилки.

– У тебя в лодке есть какая-нибудь еда? – спросил он.

Катред проворчал:

– Я всегда храню что-нибудь в ящике на корме. Сыр и масло, флягу молока, пресную воду. Сейчас я буду грести, а потом будем по очереди грести и есть.

Шеф нашел на корме ящик с едой и вытащил его. Запасы были подобраны недурно, но в данный момент Шефа мучила жажда, и он схватил сморщенное яблоко, сохранившееся с прошлой осени.

– Знаешь, – заметил он с набитым ртом, – это ведь то самое место, от которого Бранд велел тебе держаться подальше. На север от острова, между шхер. Судя по тому, что он сказал, местные жители стараются сюда не заходить. Но когда пошли гринды, они уж не разбирали, по каким местам гонятся. И если здесь было что-то опасное, оно, видимо, не захотело связываться с китобойными вельботами. Со всеми сразу.

– Но ему могут понравиться два одиноких человека на заходе солнца, – договорил за него Катред. Он угрожающе ощерился. – Ладно, пусть попробует.

Шеф швырнул огрызок яблока за борт, скосил глаз на длинные тени, вскинул руку и хлопнул ладонью по мускулистому плечу Катреда. Молча показал вдаль.

Где-нибудь в четверти мили от них над водой показался гигантский плавник. В высоту он достигал чуть ли не человеческого роста, высовываясь из воды под прямым углом. Под ним блеснула черная спина, потом появилось еще несколько плавников, разрезающих воду; спины изворачивались и снова уходили в глубину, как ободы гигантских вращающихся колес.

– Киты-убийцы, – уверенно определил Катред. За время перехода «Моржа» на север они неоднократно встречали стада косаток, и всякий раз Бранд уходил в сторону, с опаской наблюдая за китами. «Никогда не слышал, чтобы они напали на корабль, – сообщил он. – Никогда не слышал, чтобы они напали даже на лодку. Но мы и не услышим. Если один из них решит напасть на лодку, не останется никого, чтобы об этом рассказывать. Косатки питаются тюленями. Люди для них могут выглядеть похожими на тюленей. Я никогда не полезу в воду, если поблизости есть один из китов-убийц».

Плавник вожака неожиданно сменил направление, резко свернув в их сторону. Катред не задумываясь тоже развернулся и погреб к берегу в сотне ярдов вдали. На берег здесь невозможно было высадиться, он резко обрывался в воду, но мели и выступающие камни заставляют косаток держаться на удалении. Киты их всегда видят или еще как-то чуют. Плавник шел прямо на лодку, от его стремительного бега образовался белый бурун.

Косатки чувствуют кровь, когда много ее попадает в воду. Они сами, может быть, шли за стадом гринд, намереваясь догнать их и поохотиться. Могут ли эти твари испытать раздражение из-за того, что их опередили? Оттого, что ускользнуло сразу так много добычи? Злость на сухопутных обезьян, с такой легкостью и безжалостностью истребляющих морских исполинов? А может быть, это было просто возбуждение от растворенной в воде крови и азартное желание свести счеты с людьми, самоуверенно лезущими в неведомое. Угроза чувствовалась в самом облике устремившегося на лодчонку вожака. Шеф сразу же понял, что тот хочет подбросить лодку в воздух, схватить падающих людей и разорвать их на кусочки своими коническими зубами.

– Вперед! – крикнул он Катреду. – Прямо на скалы!

Лодка уткнулась в отвесный каменный лоб, они постарались притянуть ее как можно ближе, с тревогой осознавая, что глубокая вода кончается в каком-то футе от них. Плавник погрузился и снова вынырнул, его верхушка была выше головы сидящего на скамье Шефа, а кит прошелся вдоль берега, почти задевая своим боком обращенный к морю борт лодки. Шеф увидел на черной туше белые пятна, услышал резкий выдох из дыхательных отверстий, ощутил на себе холодный внимательный взгляд. Хвост шлепнул по воде, кит нырнул, разворачиваясь для новой атаки.

Шеф схватил весло, уперся в скалу и провел вдоль нее лодку на несколько ярдов. Теперь лишь какие-то футы оставались до расщелины в скале, узкой бухточки, слишком маленькой, чтобы назвать ее фьордом. Внутри ее кит застрял бы, возможно, он предпочтет уйти. Тем временем подоспело уже все стадо, продефилировало мимо них, хотя и не так близко, как вожак, выбрасывая в воздух фонтаны из дыхал.

Катред оттолкнулся слишком сильно, и лодка отошла от берега. Вожак оказался тут как тут, головой буравя воду. Шеф рванул весло, завернул нос лодки обратно к берегу. Разом они вставили весла в уключины и яростно налегли на них, один удар, другой, стремительно врываясь в спокойную воду расщелины.

Что-то мощно подбросило их снизу, лодка почти выскочила из воды, начала заваливаться. Шеф знал: если упадет в воду, следующее, что он почувствует, будут гигантские челюсти, смыкающиеся поперек его туловища. Он рванулся прочь из лодки, оттолкнувшись со всей силы, и приземлился одной ногой в воду, а другой на крошечный скальный выступ. Рывок, еще одно усилие – и он вскарабкался на узкую площадку размером с платок, уступ на береговом утесе.

Кит тряхнул лодку, и она перевернулась вверх днищем. Катред выскочил из нее, как ныряльщик, кувырнулся в воздухе и рухнул вниз среди дождя высыпавшихся из лодки вещей. Шипастый щит, сделанный из обработанной Уддом стали, упал в одном футе от руки Шефа. Тот оцепенело наблюдал, как Катред шлепнулся в воду и кит повернулся к нему.

Катред мгновение колотился на воде, затем, по-видимому, нащупал почву под ногами. Он отступал спиной к берегу, в шести футах от места, где стоял Шеф, и все еще был в воде выше колен. Меч каким-то чудом остался у него в руке, он направил его на приближающиеся черно-белые челюсти. Кит свернул, и в этот момент Катред пронзил его длинным выпадом, напрягая и руку, и корпус. Хруст удара, резкие толчки, всплеск воды от хвоста. Затем кит ушел, оставив за собой узкий кровавый след и разбитые доски там, где была лодка.

Катред медленно распрямился, вытер меч о мокрый рукав. Ящик с провизией плавал в нескольких футах от него. Он опять шагнул вперед, по пояс в воду, не спеша забрал ящик, повернулся и пробрался к Шефу, который неподвижно завис, вцепившись в скалу.

– И как мы теперь отсюда выберемся? – спросил он. – Вплавь не хотелось бы.

* * *

Несколько минут они прижимались к отвесной скале, поглядывая на море. Киты не уходили, сновали по воде туда-сюда. Один из них подплыл к корме лодки, наполовину погрузившейся в воду в десяти ярдах от берега, не торопясь схватил ее челюстями и разгрыз.

Двое потерпевших кораблекрушение с трудом развернулись, чтобы посмотреть на каменную стенку позади себя. В лучшем случае можно было сказать, что она не совсем отвесная, а просто очень крутая, круче, чем склон обычной крыши, только сделанный из камней. Чтобы карабкаться, на ней имелось множество зацепок для рук и ног. Но склон, казалось, уходил все вверх и вверх без конца, исчезая в бледном небе. На то, чтобы достичь вершины, могли потребоваться часы, а остановиться передохнуть было негде. Однако выбора не оставалось. Медленно и осторожно, помня о смертельных морских водах внизу, они собрали свои скудные пожитки. У Катреда остался его меч и шипастый щит. Невозможно удержать их, поднимаясь на гору. Через секунду Шеф взял меч, отрезал кусок от своих кожаных шнурков и протянул Катреду, чтобы тот подвесил меч и щит у себя за спиной. Веревочные лямки ящика с провизией можно было перевязать, приспособить так, чтобы продеть их за плечи. Шеф взял ящик себе, убедился, что короткий нож крепко держится в своих ножнах, как и кусок кремня, который он всегда носил вместе с ножом. Больше у него ничего не было, не считая золотых браслетов на руках, никакого оружия, кроме поясного ножа.

Медленно и осторожно они начали подъем на гору. Вечность, кажется, карабкались они от одной трещины к другой, судорожно цепляясь руками и ногами, стараясь обходить опасные участки, избегая непроходимых мест, так и не найдя ни одной площадки, чтобы остановиться и посидеть или хотя бы постоять в безопасности. Мускулы на бедрах начали у Шефа побаливать, а потом и спазматически дрожать. Он знал, что в любой момент может случиться судорога. Тогда он потеряет опору и упадет или покатится вниз, в воду. Под ними ничего не было видно, кроме камня на всем пути, вплоть до стального серого моря, на котором по-прежнему кружили плавники китового стада. Шеф заставил себя взобраться еще на несколько футов. Поставил ногу, оттолкнулся, изо всех сил подтянулся на слабеющих руках.

Услышал голос. Голос Катреда, всего в нескольких футах над собой.

– Государь, – сказал тот, – еще два-три шага. Здесь есть площадка, чтобы остановиться.

Словно в ответ на слова Катреда, Шеф почувствовал в правом бедре жгучую боль сведенной мышцы. Он знал, что должен преодолеть судорогу, но сил уже не оставалось. Он ощущал, что нога его не держит, и сжимал пальцы в последнем отчаянном усилии.

Его схватили за волосы, безжалостно вздернули вверх. Шеф почувствовал, что ноги болтаются, как у марионетки, а его тянут наверх и ставят на уступы. Задыхаясь, он лег ничком. Катред схватил его за штаны и подтянул еще на несколько футов, перевернул и начал разминать сведенную мышцу.

После двух десятков глубоких вдохов Шеф ощутил, что боль отпускает. Он утер невольно проступившие слезы и сел.

То, на чем они находились, по всем меркам следовало назвать горной тропой шириной не больше полутора футов, что на скальном склоне было неслыханной роскошью. Тропа тянулась по краю расщелины, в обе ее стороны видимость составляла лишь несколько ярдов. По направлению к морю от того места, где они сидели, на тропе была развилка, одна дорожка шла горизонтально, другая – забирала вверх.

Катред показал на вторую тропу.

– Наверняка эта тропа ведет на самый верх, – сказал он. – Будет хороший обзор. Я пройду по ней, посмотрю, что там. Может быть, найдем дров, разожжем сигнальный костер. Рано или поздно китобои должны будут возвращаться мимо нас.

Еще не скоро, подумал Шеф. И даже тогда они могут пойти мористее прибрежных островков, как они всегда делают, если только не гонятся за стадом гринд. Но Катред уже уходил, держа наготове свой щит и меч. Кто же мог протоптать эту тропу, размышлял Шеф. Козы? Кто еще может жить здесь, кроме горных козлов? Странно, что они протоптали такую ровную тропу.

Неожиданно вернулись голод и жажда. Шеф скинул с плеч ящик с провизией, вытащил флягу молока, сделал долгий глоток. Поставив флягу назад, он почувствовал, что уныние и отчаяние навалились на его плечи подобно тяжелой ноше.

Вид перед ним расстилался несказанно мрачный: серое море далеко внизу, неустанно накатывающее на серые камни. А над ним лишь скалы и осыпи, поднимающиеся до самого гребня, расположенного высоко-высоко над местом, где сидел Шеф. А затем еще один гребень, повыше, и еще один, а дальше укутанные вечными снегами вершины. Белые снега и серые камни сливались с небом, с которого были стерты малейшие оттенки цвета. Ни зеленой травки, ни небесной лазури, лишь неизменная бледность высоких широт. Шеф чувствовал себя так, будто находится на краю света, с которого сейчас упадет. У него выступила испарина от усталости и боли, заставив его дрожать на легком, но пронзительном ветерке, который что-то нашептывал горным утесам.

Если он здесь умрет, кто об этом узнает? Чайки и хищные северные поморники склюют его плоть, а потом его кости вечно будут белеть на ветру. Бранд некоторое время станет недоумевать, что произошло. Ему, наверное, и в голову не придет передать весточку на юг, Годиве и Альфреду. И через пару лет все забудут о нем. В это мгновение Шефу казалось, что вся его жизнь лишь скопище неотвратимых бед и несчастий. Смерть Рагнара и побои, которые Шеф получал от своего отчима. Спасение Годивы и потеря глаза. Битвы, которые он выиграл, и цена, которую он за них заплатил. Потом драка на песчаной отмели, переход в Хедебю, то, как Хрорик продал его в Каупанг жрецам Пути, опасности на льду, предательство Рагнхильды, смерть маленького Харальда. Все одно к одному: минутные успехи, купленные ценой страданий и потерь. И сейчас он выброшен судьбой на скалу без надежды на спасение, в местах, где с начала времен не ступала нога человека. Может быть, лучше будет уйти сразу, броситься вниз с утеса и исчезнуть навеки.

Шеф обмяк и лег, плечи его упирались в валун, сбоку стоял по-прежнему открытый ящик с провизией. Шеф почувствовал, что на него нисходит видение, захватывая его разум и тело своим изматывающим и возбуждающим экстазом.

* * *

– Я уже говорил тебе, – произнес кто-то. – Помни про волков в небе и змея в море. Это видят язычники, когда смотрят на мир. Теперь гляди на иную картину.

И вот Шеф ощущает себя в теле другого человека, подобно ему изможденного, страдающего, близкого к отчаянию и даже более близкого к смерти. Человек бредет по скалистому склону, не такому крутому, как тот, по которому только что взобрался Шеф. Но человеку хуже, чем Шефу. Что-то тяжелое давит ему на плечи, впивается в них, но он не может скинуть ношу или передать ее другому. Ноша трет его спину, и спина вся в огне – эта знакомая спине Шефа боль наполняет его пониманием и состраданием, боль от недавних побоев, тех, что раздирают кожу и глубоко, до костей, разрезают мясо.

И все же человек с готовностью принимает муки и изнурение. Почему? Он знает, почувствовал Шеф, что чем сильнее он страдает, тем короче окажутся предстоящие ему муки.

Они пришли на место. Где бы оно ни находилось. Человек сбросил свою ношу – большой деревянный брус. Кто-то подобрал его, люди в странных доспехах, не из кольчужной сетки, а из металлических пластин. Они приделали поперечину к столбу. Так вот что, понял Шеф, это крест. Я вижу распятие. Распятие Белого Христа? Зачем мой бог-покровитель показывает мне это? Мы не христиане. Мы их враги.

Воины распростерли человека на кресте и забили гвозди, по одному в каждое запястье, не в ладони, которые были бы разорваны, как только на них пришелся бы полный вес тела, а между костями предплечья. Еще один в ноги, трудно пробить одним гвоздем сразу обе. К счастью, в этот момент боль не доходила до наблюдающего сознания Шефа. Оно со стороны сурово взирало на людей, взявшихся за жестокое дело.

Работали они споро, как будто бы уже много раз делали это раньше, переговариваясь между собой на языке, которого Шеф не понимал. Но со временем ему удалось разобрать одно-два слова: hamar, говорили они, nagal. Но крест они называли не rood, как ожидал Шеф, а как-то вроде crouchem. Римские воины, как и рассказывали Шефу, но говорящие на одном из германских диалектов, с вкраплениями вульгарной кухонной латыни.

Человек на кресте лишился чувств. Затем глаза его открылись снова, и он вглядывался, как Шеф сейчас, как Шеф несколько лет назад, после того как его ослепили. Затем явилось видение Эдмунда, замученного христианского короля, бредущего к нему с собственным позвоночником в руках, а потом уходящего куда-то. Значит, это место, куда попадают христиане, как язычники попадают в Валгаллу.

Солнце уже начало садиться за Голгофой. В течение нескольких кратких секунд Шеф видел его так, как видел его умирающий человек, Богочеловек. Не колесница, влекомая испуганными лошадьми и преследуемая алчными волками, в которую верят язычники, как и земля с морем не были логовом гигантских змеев, ищущих человечеству погибели. То, что видел Распятый, было не колесницей и не золотым диском, а склоненным вниз сияющим бородатым ликом, исполненным одновременно и суровости и сострадания. Он взирал на мир, где его творения простирали к нему руки и просили помощи, пощады, милосердия.

– Элои, Элои! – вскричал умирающий. – Ламма савахфани? Боже мой, Боже мой! для чего Ты меня оставил?

Сияющий лик ответил: нет. Это не забвение, а забота. Горькое искупление за грехи мира, ответ на тянущиеся к небу руки. А теперь последнее милосердие.

Из рядов выстроившихся у подножия креста воинов вышел человек в красном плаще поверх доспехов и с красным султаном на железном шлеме.

– Inoh, – сказал он на том же полугерманском жаргоне, на котором говорили его солдаты, – giba me thin lancea. Хватит, дай мне твое копье.

У губ умирающего оказалась губка, он яростно впился в нее, ощутил вкус винного уксуса, который ежедневно выдавали воинам, чтобы смешивать его с водой. Благословенной влагой потек он по его пересохшей гортани, вкуснее всего, что он когда-либо пил, а центурион снял с копья губку, перехватил древко парой футов ниже и вонзил копье под ребра Распятого, целясь ему в сердце.

По рукам сотника потекли кровь и вода, он с изумлением смотрел на них. В тот же самый момент мир вокруг него переменился, словно что-то в нем навеки стало другим. Он огляделся, и вместо унылого жгучего солнца этой иссушенной и пустынной страны он увидел словно бы улыбку своего умершего отца. Вокруг него трепетное ликование поднималось от песков, а под ногами крик облегчения исходил от скал, из-под скал, из самого ада, где томящиеся души узрели обещанное спасение.

Центурион встряхнулся, опомнился, снова поглядел вниз, на обычное солдатское копье, с которого стекали на его руки и доспехи кровь и вода.

– Вот что видят христиане, – произнес голос покровителя Шефа. – Они видят помощь извне там, где язычники видят лишь борьбу, в которой не могут победить и в которой не осмеливаются проиграть. И все это очень хорошо – если Спаситель существует.

* * *

Видение померкло, и Шеф остался сидеть на голом камне. Он прищурился, задумался о том, что увидел. Дело в том, понял он благодаря сравнению, что христиане верят в спасение, поэтому не борются за себя сами, просто возлагают надежды на свою Церковь. Язычники борются за победу, но у них нет надежды. Поэтому они хоронят девушек заживо и кладут людей под киль своих кораблей, они ощущают, что в мире нет Добра. А Путь должен идти между ними. Где-то, где есть надежда, которой нет у язычников: ведь даже Один не смог вернуть своего сына Бальдра к жизни. И то, что зависит от собственных усилий человека, что отрицают христиане: для них спасение – дар, милость, а не благо, которое заслужила сама человеческая сущность.

Шеф сел, обеспокоенный внезапным ощущением, что за ним наблюдают, поискал взглядом Катреда, сообразил, что тот все еще не вернулся. Он нащупал открытый ящик с провизией, надеясь, что еда и питье приведут его в лучшее расположение духа. Еще молока, сыра, сухарей.

Прыжок из-за валуна – и перед ним появилась фигура. Шеф так и застыл с непроглоченным куском во рту.

Глава 22

У Шефа и секунды не заняло сообразить, что перед ним маленький мальчик, ребенок. Хотя по-настоящему маленьким его назвать было трудно. Он достигал в высоту пяти футов, то есть был не ниже, чем Удд, и при этом много шире. Он мог бы сойти за невысокого мужчину, но что-то в его доверчивой позе выдавало юность.

И он вообще не выглядел как человек. Руки у него свисали низко, голова на невообразимо толстой шее клонилась вперед. Маленькие глазки смотрели из-под тяжелых надбровий. Одет он был… да ни во что. Была, конечно, какая-то юбочка из грубо выделанной шкуры. Но она почти терялась в его собственной шерсти. С головы до пят ребенок был покрыт космами длинных серых волос.

Взгляд существа остановился на куске сыра, который Шеф как раз подносил ко рту. Ноздри его, чуя запах сыра, жадно раздвинулись, и тонкая струйка слюны побежала из угла рта. Шеф не спеша снял сыр с сухаря, на котором тот лежал, и безмолвно протянул его странному мальчику.

Тот замялся, не решаясь подойти поближе. В конце концов он сделал два шага своеобразной неуклюжей походкой, протянул длинную серую руку и взял сыр с ладони Шефа. Обнюхал его, снова раздувая ноздри, и вдруг закинул сыр в рот. Пожевал, закрыв глаза в приступе экстаза, тонкие губы оттянулись, обнажая массивные клыки. Ноги его невольно прошлись в нелепом, но радостном переплясе.

Финны не умеют делать ни сыр, ни масло, ни молоко, говорил Бранд. Вряд ли это финн. Но видимо, вкусы у него такие же. По-прежнему избегая резких движений, Шеф протянул флягу с оставленным для Катреда молоком. И опять внимательное изучение с помощью носа, внезапное решение и жадные глотки. Пока он – или оно – допивал молоко, колени у него странно изогнулись, чтобы наклонить все тело назад. Он просто не может запрокинуть голову, чтобы пить, как люди, догадался Шеф.

Допив молоко, ребенок бросил флягу. Шум, с которым та разбилась о камни, по-видимому, встревожил существо, оно взглянуло вниз, потом на Шефа. И тогда оно явно что-то сказало, что-то прозвучавшее как «извини». Но Шеф не смог разобрать ни единого слова.

А потом существо прошло по тропе пару шагов и вдруг просто-напросто исчезло, испарилось, серая шерсть слилась с серым камнем. Шеф, кряхтя, поднялся и проковылял до камня, где существо исчезло, но там уже ничего не было. Оно просто развеялось, как сон.

«Кто-то из Huldu-folk, – подумал Шеф. – Я видел человека из потаенного народа, живущего в горах». Он вспомнил истории Бранда о тварях, которые утаскивают людей под воду, о хватающей лодки длинной серой руке. И ту историю, что рассказывали Квикка и его команда, о человеке, пойманном в горах троллихами, которые держали его при себе. Как-то раз они рассказывали еще одну историю – о великом чародее и мудреце, который решил очистить от троллей и потаенного народа некий остров в северных странах. Он прошел по всему островку, и говорил волшебные слова, и выгонял тварей, так что они больше не могли вредить людям. И под конец ему осталось только спуститься с последнего утеса, чтобы закончить работу. Но когда его стали спускать на веревке, из скалы раздался голос. «Человечек, – сказал он, – даже потаенному народу нужно оставить какое-то место, где ему жить». И тут из утеса высунулась серая рука, сорвала этого мудреца с веревки и швырнула на камни внизу. В этом нет смысла, сказал тогда Шеф. Кто мог услышать слова, кроме человека на веревке, – человека, который мгновением позже разбился насмерть? Но неожиданно эта история все-таки приобрела кое-какой смысл.

Катреда по-прежнему нигде не видно. Шеф открыл было рот, чтобы покричать, и тут же закрыл снова. Неизвестно, кто его услышит. Он подобрал с земли осколок кремня, процарапал на покрытой лишаями стенке стрелку, указывающую, в каком направлении он пошел, – в сторону гор. Он оставил ящик с провизией на месте и пустился по узкой горной тропе со всей доступной ему скоростью.

Тропа извивалась вдоль краев морского залива, но шла высоко над водой, часто сужаясь до ширины стопы, никогда, впрочем, не исчезая полностью. Только Брандовы охотники за гнездами могли бы не задумываясь пройти по ней. Карли, привыкший к равнинам, замер бы от страха. Шеф, тоже житель болот, осторожно пробирался вперед, потея от страха и напряжения, стараясь не смотреть вниз.

И вот впереди появилась поляна. Шеф осторожно вгляделся в сумерки. Поляна? По крайней мере, ровная площадка со скудной растительностью – травкой и мхом на неизменных камнях. Почему же с моря зелень была не видна? Потому что весь этот уголок спрятан, укрыт в складке местности между морем и горами. На другом краю поляны мелькает огонек. Костер? Хижина?

Осторожно приблизившись, Шеф выяснил, что это действительно хижина. С каменными стенами, крышей из дерна, притулившаяся к склону горы, будто выросла здесь. Даже с пятидесяти ярдов Шеф не был уверен, что действительно видит ее, хотя внутри мерцал какой-то неясный огонек.

Размышляя над этим, Шеф вдруг понял, что его левая рука опирается на другую стену, расположенную прямо около него. Он подошел к строению и даже не заметил его. А это была не такая уж маленькая постройка, из солидных каменных плит, с односкатной крышей, простирающаяся на добрых сорок футов от места, где у дальней стены тропа подходила к чему-то вроде двери. Из постройки доносился явственный запах. Запах дыма и слабый аромат еды.

Положив руку на рукоятку ножа и ступая мягко, как подкрадывающийся к утиному гнезду охотник, Шеф проскользнул к входу. Не дверь, а подвешенный на колышках кожаный полог. Он снял петли с колышков и прошел внутрь.

Первые двадцать ударов сердца он ничего не видел в темноте. Потом глаза привыкли. Тусклый свет проникал сквозь трещины в стене и через отверстие в крыше, под которым дымил костерок. В дыму висели туши. Это коптильня, понял Шеф. Вдоль дальней стены рядами шли полки с пластованной копченой и вяленой рыбой. У ближней стены стояли кадки с соленьями, с соленой рыбой и мясом. Прямо перед ним со столба свисала туша тюленя, а дальше вглубь помещения уходили ряды других туш. Шеф протянул руку. Столбы были каменные, крюки на них деревянные, не вырезанные, а сделанные из дерева, которое согнули и оставили расти в нужной форме. Здесь не было ничего металлического. Только дерево и камень.

В ряду, вдоль которого пошел заинтересовавшийся Шеф, туши становились все крупнее. Тюлени. Морж, такой большой, что свисал от самой крыши до пола. А дальше медведь. Не бурый медведь южных лесов, распространенный в Норвегии, все еще встречающийся в английских чащобах. Нет, зверь гораздо крупнее, как косатка крупнее дельфина, зверь огромных размеров висел здесь, разделанный и закопченный. Кое-где на нем еще оставался белый мех. Это был огромный белый медведь, вроде того, чья роскошная шкура пошла на лучший плащ Бранда и добыть которого, по словам самого Бранда, стоило три человеческие жизни.

Шеф вступил уже в самый дым, где мерцал огонь, и свет падал через отверстие в крыше. А здесь что за зверя завалил могучий горный охотник? Не тюлень и не морж, не дельфин и не медведь. И тут Шеф понял – слегка покачиваясь в дыму, на крюке, продетом через обрубок шеи, висел человек. Обезглавленный, располовиненный, ободранный, выпотрошенный, как свинья, но без сомнения – человек. Еще двое болтались позади него, мужчина и женщина, подвешенные, как огромные окорока. Груди женщины разметались по ее обнаженным бокам.

Шеф обнаружил, что в углу свалены в кучу какие-то предметы. В основном раскиданная в беспорядке одежда. Тут и там отблески металла, серебряные и эмалевые вещи, а также сталь. Кто бы ни был охотник, убивший этих людей, трофейным добром он не интересовался. Оно было отброшено в сторону, словно рога, копыта и прочее, что нельзя съесть. А нет ли здесь оружия?

Меж двух стоек у стены расположились с полдюжины копий с длинными древками. Шеф взял одно из них, постепенно разобрал, что оно изъедено червями и согнулось, потому что долгие годы пролежало в коптильне. Он перебрал оружие как можно внимательней. Хлам, один хлам. Расколотые древки, искореженные наконечники, везде толстый слой ржавчины. Надо найти хоть что-нибудь. У него был только крошечный нож против существа, способного убивать моржей и полярных медведей.

Вот. Вот оно. На дне кучи Шеф углядел древко, которое выглядело хорошо сохранившимся. Он взял копье, примерился, испытал облегчение при мысли, что не был теперь совсем уж беззащитным.

Почему-то, пока он вертел копье в руках, мысль о применении этого оружия для драки и убийства отпугнула его. Словно бы голос сказал ему: «Нет. Это не годится для такой цели. Это было бы все равно что брать с наковальни раскаленный металл молотом или ковать железо рукояткой щипцов».

Озадаченный, Шеф оглядел то, что держал в руках, взгляд его то и дело испуганно устремлялся к входу. Странное оружие. Такого сейчас никто не делает. Наконечник в форме листа, совсем непохожий на тяжелую треугольную головку Гунгнира, длинная железная накладка под ним прикреплена к ясеневому древку. Следы украшений. Кто-то даже сделал по металлу гравировку и инкрустировал в нее золото. У основания наконечника когда-то были два золотых креста. Теперь золото исчезло, о нем напоминали только слабые пятна, но выгравированные кресты остались. Боевое оружие, судя по стали лезвия, и метательное, судя по весу. Но кто станет отделывать золотом копье, которое собирается метнуть во врага?

Ясно, что кто-то очень ценил это копье. Кто-то, чье тело теперь висело в дыму. Шеф еще раз нерешительно взвесил оружие в руке. Безумием было бы не взять любое оружие, которое могло увеличить его шансы выжить в этом гибельном месте. Так почему же оказалось, что он сунул его назад, аккуратно прислонил к стойке?

Встревожившись вдруг из-за едва уловимого движения воздуха за спиной, Шеф круто обернулся. Кто-то или что-то приближалось. Шеф пригнулся, поглядел вдоль пола ниже рядов туш. Кто-то приближался. С облегчением Шеф узнал подпоясанные веревкой штаны Катреда. Он вышел в проход, поманил своего товарища, без слов показал на подвешенные тела людей.

Катред кивнул. Он держал в одной руке обнаженный меч, в другой свой щит.

– Я говорил тебе, – хрипло прошептал он. – Тролли. В горах. Пялились на меня через окна мельницы. Ночью дергали дверь, пытались войти. Они чуют мясо. В таких горных деревушках на дверях крепкие засовы. Правда, не всем они нужны.

– Что нам делать?

– Взяться за них, пока они не взялись за нас. Напротив стоит хижина, ты видел? Пойдем туда. Ты без оружия?

Шеф отрицательно замотал головой.

Катред прошел мимо него, взял копье, от которого Шеф только что хотел избавиться, протянул ему.

– Вот, – сказал он, – возьми это. Держи, – настойчиво добавил он, увидев заминку Шефа, – теперь оно ничейное.

Шеф протянул руку, помялся, твердо взялся за оружие. В теплой дымной полутьме раздался звук, будто металлический наконечник ударил по камню. И Шеф снова испытал непонятное облегчение. Не облегчение из-за того, что теперь вооружен, скорее, облегчение оттого, что оружие было ему вручено. Оно перешло от своего владельца к хозяину коптильни, а потом к Катреду, к человеку, который не был человеком. Теперь Шеф имел право взять его. Может быть, не сохранить его у себя, может быть, не сражаться им. Но держать его в руках – да. По крайней мере, сейчас.

Двое вышли на неожиданно приятный свежий воздух.

* * *

Открытое пространство они преодолели как два призрака, аккуратно обходя кустики травы, чтобы избежать малейшего шороха и треска. Сейчас достаточно одной-единственной ошибки, подумал Шеф, и их тоже подвесят в коптильне. Не предупредил ли убежавший маленький мальчик своих сородичей? Своего отца? Взгляд его был скорее благодарным, чем испуганным или враждебным. Шеф не хотел бы, чтобы пришлось убивать его.

Дверь хижины, как и дверь коптильни, представляла собой кожаный полог, по-видимому из лошадиной шкуры. Следует ли им осторожно приподнять его или же разрубить и ворваться внутрь? Катред таких сомнений не испытывал. Он безмолвно показал Шефу взяться за верх полога, а сам взял меч и его острым как бритва лезвием по очереди перерезал все петли. Полог свободно повис в руках Шефа. Катред кивнул.

Как только Шеф отбросил полог, Катред с занесенным мечом ворвался внутрь. И замер в неподвижности. Шеф вошел следом. В хижине не было никого, но она не была необитаемой. Слева располагалась, по-видимому, главная комната, с грубым столом в центре и стоящими вокруг него табуретами из деревянных обломков кораблекрушений. Размер табуретов был гигантским. Шефу пришлось бы карабкаться, чтобы посидеть на таком. В дальнем углу чернеющий проход вел, казалось, прямо в скалу. Все помещение освещалось фитилем, плавающим в каменной чаше с маслом.

Возможно, все обитатели спали. Наверняка была уже полночь, хотя небо оставалось светлым. Но Шеф заметил, что в середине лета норманны почти утрачивают ощущение времени, спят, когда захочется, и спят очень мало, как будто бы откладывают сон на долгую зиму. С потаенным народом дело, наверное, обстоит так же.

Однако справа от них находилась не иначе как спальня, в которую вел еще один узкий проход. Шеф приготовился к возможному смертельному удару и, занеся копье, проскользнул через дверной проем. Да, спальня, две кровати, как полки в скале, для тепла набросаны кожи и меха. Шеф подошел ближе, чтобы убедиться, что меха – это меха животных, а не серая шерсть троллей. Нет, здесь никого нет.

Когда он повернулся, чтобы подать знак Катреду, от страшного треска душа у него ушла в пятки. Он прыгнул вперед – посмотреть, что случилось. В центре соседней комнаты, позади перевернутого стола, Катред сошелся в неистовой схватке с троллем.

С троллихой. Она тоже носила что-то вроде юбочки, но груди прикрывала лишь серая шерсть, длинные волосы струились по спине, как лошадиная грива. Она пряталась внутри каменной ниши и выскочила, когда Катред подошел близко. Одной рукой она ухватилась за шип его круглого щита, а другой держала запястье руки с мечом. Парочка раскачивалась взад и вперед, Катред старался высвободить оружие, троллиха пыталась отвести его в сторону. Неожиданно ее зубы щелкнули в опасной близости от лица Катреда.

Шеф так и застыл, на мгновение изумившись силе женщины. Катред вкладывал в борьбу все свои силы, с яростным хрипением наседая на троллиху, на руках его надулись неимоверные мышцы. Дважды он отрывал ее от земли, с легкостью поднимая две сотни фунтов, но она каждый раз вырывалась.

Потом она внезапно рванулась вперед, а Катред отлетел назад, и троллиха, набрав ход, ударила его пяткой под лодыжку и подсекла. Оба рухнули на пол, троллиха сверху, меч и щит Катреда полетели в сторону. Мгновением позже троллиха выхватила из-за пояса каменный нож и потянулась к горлу Катреда. Он одной рукой перехватил ее запястье, и снова они застыли в отчаянном, но безрезультатном состязании силы.

Копье застревало в узком проходе. Пока Шеф боком пытался выйти из спальни, что-то заслонило тусклый наружный свет. Возвратился хозяин дома, горный охотник. Он беззвучно проник через входную дверь и уставился на борющихся.

Даже ссутулившись, он задевал головой потолок. А руки его свисали почти до самого пола. Плечи круглые и покатые, не квадратные, как у человека, но при этом достигающие в размахе полной длины меча. Тролль повернулся спиной к Шефу, не заметив его, потому что смотрел только на Катреда и троллиху.

Шеф поднял копье. У него была возможность нанести один-единственный неожиданный удар, в хребет, или в почки, или под ребра в сторону сердца. Такого не переживет даже гигант. Шеф помнил, что перед ним стоит людоед.

Но когда он замахнулся для удара, его переполнило ощущение неизбывной мрачности этого места. Это чувство посетило его недавно, на горной тропе, ощущение бесцветности, угрюмости и враждебности. Затем в видении Шефу явился мир, умоляющий о спасении и облегчении, и бог с солнцеподобным ликом даровал их – даровал то, что не было даровано ни Хермоту, ни Бальдру. Железный наконечник копья близ его щеки излучал одновременно и жар, и какую-то усталость, желание воздержаться от убийства. Мир видел их слишком много. Пора остановиться, что-то изменить.

Ухватившаяся за грудь Катреда троллиха внезапно головой вперед полетела через комнату, рухнув в ноги тролля и заставив его отшатнуться, чуть не напоровшись при этом на копье Шефа. Катред отталкивал ее назад так, что вся ее сила была направлена вперед, а потом опустил руки, схватил ее за лодыжки и перекинул через голову. Он извернулся и утвердился на ногах с мечом в руке, пошел на тролля с усмешкой безжалостной ярости. Тролль издал рев, подобный медвежьему, и отбросил троллиху со своего пути.

Шеф стукнул древком копья по каменному полу и во весь голос крикнул:

– Стойте!

Оба тролля подпрыгнули и повернулись к нему, их глаза разбегались из-за угрозы спереди и сзади. Шеф опять крикнул, на этот раз пробирающемуся вперед Катреду:

– Стой!

В этот самый момент маленький тролль, которого Шеф встретил на тропе, вбежал через наружную дверь, обхватил большого тролля за колени и разразился длинным потоком слов. Шеф вышел из узкого прохода в спальню, широко развел руки и аккуратно поставил копье в уголок. Он подал знак Катреду, который помялся, но меч опустил.

А что тролли? Шеф взглянул на них в свете лампы, еще посмотрел, в третий раз взглянул на старшего тролля, который в свою очередь озадаченно на него таращился. С очень знакомым озадаченным выражением. Серый мех, круглая голова, странная скошенная челюсть и массивные зубы. Но что-то знакомое – что-то в бровях, в скулах, в посадке головы на толстой шее. Шеф мягко подошел, взял огромную ладонь тролля, повернул и приложил к своей. Так и есть. Могучие персты, кулак в два раза больше молочного кувшина.

– Ты похож на одного моего знакомого, – проговорил Шеф почти себе под нос.

К его удивлению, тролль широко улыбнулся, обнажив могучие клыки, и ответил на сбивчивом, но понятном норвежском:

– Ты, наверное, говоришь про моего брата Бранда.

* * *

По словам Эхегоргуна – суть того, о чем он говорил, Катред потом пересказал Шефу за долгие вечера у очага, – потаенный народ некогда жил много южнее, в Норвегии и в странах на юг от моря, которое Эхегоргун называл Мелким, от Балтики. Но с течением времени климат изменился, и им пришлось уходить вслед за льдами на север, причем им везде и всегда наступали на пятки слабаки, хлипкие людишки, носящие железо, – у Эхегоргуна имелось для них много названий. Люди, конечно, не представляли собой угрозы – при одной мысли об этом Эхегоргун рассмеялся, издавая горлом странные хриплые звуки. Но людей было много. Они размножались со скоростью тюленей, сказал он, так же быстро, как нерестящийся лосось. И в толпе они становились опасны, тем более что использовали металл. По-видимому, обычаи потаенного народа восходили к дням, когда металла еще не знали, когда все прямоходящие – люди и потаенные – использовали только камень. Но однажды у людей появились металлы, сначала бронза – Эхегоргун называл ее красным железом, – а потом и настоящее железо, седое железо, и былое равенство между видами – если это были виды одного семейства – нарушилось. Эхегоргун бы с ним не согласился, но Шеф начал подумывать, что быстрое размножение, которое Эхегоргун так презирал и считал не вполне достойным разумных существ, было как-то связано с металлами. Выковке железа из руды нельзя было научиться просто так, это был результат знания, основанного на пробах и ошибках, к которым подтолкнул первоначальный счастливый случай. Недолго живущие существа, которым практически нечего терять, зато имеющие сильное желание хоть как-то выделиться среди многочисленных соперников, были более склонны тратить свое время на опыты, чем долго живущие, долго взрослеющие, медленно размножающиеся люди истинного народа – так они сами себя называли.

За века истинный народ превратился в потаенный народ, живущий в недоступных горах, искусно прячущийся. Это не так уж трудно, сказал Эхегоргун. Истинного народа кругом было гораздо больше, чем думало большинство людей. Они не пересекались в пространстве, да и во времени. Норвежцы в Холугаланде, сказал Эхегоргун, – дело особое, они жили в основном на побережье. Они часто плавали по морским дорогам, по Северному пути, от которого страна и получила свое имя, они строили свои дома у фьордов, летом пасли скот на всех островках зелени, которые им попадались. Редко их можно было встретить дальше чем в нескольких милях от берега. Особенно потому, что забредшие вглубь страны путешественники и охотники чаще всего не возвращались.

От финнов беспокойства было больше: они повсюду кочевали со своими стадами оленей, со своими санями, луками и силками. Однако перемещались они в основном летом и в дневное время. Зимой они оставались в своих шатрах и домах, совершая лишь редкие вылазки по привычным тропам, на которых с ними легко было разминуться. Снега и льды, темнота и высокие горы принадлежат им, говорил Эхегоргун. Они люди Мрака.

А как насчет человека, который висит у них в коптильне, спросил Шеф вечером первого дня знакомства. Эхегоргун отнесся к вопросу серьезно. Все дело в тюленьих шхерах, сказал он. Хлипким следует держаться подальше от них, хотя бы от тех, которые тролли считают своими. Шеф постепенно понял, что Эхегоргун, как и остальные люди его народа, был почти таким же хорошим пловцом, как и белые медведи, которых нередко находят спокойно куда-то плывущими вдали от какого бы то ни было берега. Шерсть предохраняла его от холода и была водонепроницаема, как шкура тюленя. Любой из взрослых троллей мог спокойно проплыть пару миль в ледяной воде до ближайшего острова, чтобы оглушить дубинкой тюленя или загарпунить моржа. Их рацион состоял из морских млекопитающих. Они не любили, чтобы сюда приходили хлипкие, поэтому отпугивали их, внезапно нападая из засад. Истории о серой руке, переворачивающей лодки, были правдивы. Что касается обычая закоптить и съесть жертву… Эхегоргун пожал плечами. Он не видел ничего страшного в том, чтобы съесть своих возможных убийц. Хлипкие могут не есть потаенный народ, но они тоже убивают его, по каким-то своим причинам, а то и без причин, но не потому, что потаенные отнимают у них пищу. Так кто же хуже?

Во всяком случае, можно было обойтись без распрей и смертоубийства, если и те и другие держались по свою сторону от известной линии. Неприятности, конечно, могут возникать во время голода. Если зерно не уродится – Эхегоргун считал, что так и должно происходить каждые три года из десяти, – тогда хлипкие начинают с отчаяния ходить на охоту в шхерах. Не ешьте зерно – вот ответ для них, не размножайтесь так быстро, чтобы приходилось полагаться на случайную пищу. Но настоящие северяне – настоящие северяне среди людей, подчеркнул Эхегоргун, – не допускают, чтобы дело заходило так далеко. Они знают свое место и знают место троллей. Люди, которых он убил, все были пришельцами, они нарушили установленные за века границы.

– Как человек, который оставил это? – спросил Шеф, показывая взятое в коптильне копье.

Эхегоргун взял копье, ощупал, задумчиво понюхал металл своими огромными расширяющимися ноздрями.

– Да, – сказал он. – Я его помню. Ярл трондцев, что живут в Тронхейме. Глупый народ. Все стараются перехватить финскую дань и торговлю с финнами, отобрать их у Бранда и его родичей. Он пришел сюда на корабле. Я плыл за ними, пока они не высадились на остров, он и двое других пошли разорять птичьи гнезда. После того как он исчез – он и еще несколько человек, – остальные испугались и отчалили восвояси.

– Откуда ты знаешь, что он был ярлом? – спросил Шеф.

– Потаенные много чего знают. Им есть что порассказать. Они намного больше видят, в темноте, в тиши.

Эхегоргун об этом не упоминал, но Шеф был уверен, что тролли и родичи Бранда как-то общаются друг с другом – может быть, оставляют условные знаки на шхерах, камень, положенный определенным образом, когда сказать нечего, а потом перевернутый, чтобы передать весть. Потаенный народ может быть полезен для холугаландцев, для избавления от непрошеных гостей с юга. А Бранд и его родичи в ответ идут на какие-то определенные уступки.

Кстати, тут были и семейные чувства. Эхегоргун смущенно улыбнулся, когда Шеф намекнул на это. Много лет назад, рассказал он, отец Брандова отца Барна, человек по имени Бьярни, после кораблекрушения оказался в шхерах. У него была с собой еда, хорошая еда, молоко и сыворотка, он оставил ее как приманку для потаенных. Одна девушка увидела еду и клюнула на приманку. Он не поймал ее, нет, как могут хлипкие поймать даже слабую девушку из истинного народа? Но он ей показал, что́ у него для нее есть, и ей это понравилось. Все хлипкие одним местом сильны, сказал Эхегоргун, и глаза его скользнули на Катреда, сидевшего рядом с троллихой, с которой он недавно боролся.

Эхегоргун продолжил рассказ о девушке, его собственной тете, которая растила младенца по имени Барн, пока не сделалось очевидным, что у него будет гладкая кожа или слишком мало шерсти, чтобы жить среди истинного народа. Тогда она подбросила его к двери его отца. Но Бьярни, а потом Барн и Бранд в случае надобности вспоминали о своих родственниках.

Шеф мало услышал из того, что говорилось дальше, потому что он начал беспокоиться за Катреда. Может, хлипкие и были сильны одним местом, да ведь у Катреда-то этого места не было. На севере он вел себя вполне прилично, но в одном Шеф был уверен: любое напоминание о его уродстве, любая демонстрация со стороны мужчины или провокация со стороны женщины, и Катред снова превратится в берсерка. Однако дело приняло странный оборот. Катред сидел и разговаривал с Мистарай, дочерью Эхегоргуна и сестрой маленького Экветаргуна, как будто это была Марта или одна из самых невзрачных женщин-рабынь. Причина, возможно, заключалась в том, что он поборол ее. А возможно, в том, что она была женщиной, но настолько своеобразной, что не могло быть и речи о приязни между ними. Как бы то ни было, в этот момент Катред не представлял опасности.

Шеф снова прислушался к истории Эхегоргуна. К этому времени все пятеро присутствующих – мужчины и женщины? люди? нелюди? – вышли из хижины и сидели в лучах восходящего солнца на ровной площадке между хижиной и коптильней. Отсюда они могли видеть тихое серо-металлическое море с разбросанными на нем островами, но сами были укрыты от посторонних глаз. У потаенного народа было острое чувство «мертвой земли», отметил Шеф. Они всегда укрывались от прямого взора, чем бы при этом ни занимались.

– Значит, вы много смотрите и многое слышите? – спросил Шеф. – Что вы знаете обо мне? О нас?

– О нем, – Эхегоргун кивнул своим скошенным подбородком на Катреда, – многое. Он был трэллом в горном селении на юг отсюда. Кое-кто из наших пытался добраться до него. Может быть, они бы его съели, может быть, нет. Вы, люди, жестоки к себе подобным. Я знаю, что с ним сделали. Для нас это значит не так много. Нам есть чем заняться, кроме спаривания. О тебе… – (Шеф ощутил на себе глубокий взгляд карих глаз.) – О тебе нет известий. Но за тобой гонятся какие-то люди.

Шеф рассмеялся:

– Для меня это не новость.

– Тебя преследуют и другие существа. Кит-убийца, что напал на вас, – а я знаю, что иногда они это делают ради развлечения или потому, что их что-то разозлило. Так вот, я видел, как это стадо проходило туда и обратно, и они не из этих мест. Они пришли с юга, как и ты. Может быть, вслед за тобой. Ладно, если ты уже знаешь, что за тобой гоняются, остальное можно и не рассказывать.

Эхегоргун развел своими огромными руками, свыше девяти футов между кончиками пальцев, с видом полной непричастности.

– А что именно остальное? Эти люди сейчас поблизости?

– Какой-то корабль спрятан в Витазгьяфи-фьорде, это полдня пути на юг от хутора Бранда на Храфнси. Я бы предупредил Бранда, но он ушел за гриндами – гринды, видишь ли, по его части. Он только старается не загонять их на берег прямо здесь или где-то поблизости. Но в любом случае его нет, а корабль затаился на юге. Большой корабль. У него две… две палки. Такие штуки, куда вы вешаете ткань. Большая светловолосая женщина распоряжается мужчинами. – Эхегоргун засмеялся. – Чтобы она успокоилась, ей бы нужно провести со мной зиму.

Шеф яростно соображал. Женщина – Рагнхильда, корабль – тот самый, который пытался потопить их в Гула-фьорде.

– Как по-твоему, что они собираются делать?

Эхегоргун взглянул на солнце:

– Если они не напали во время вчерашнего заката, то нападут во время сегодняшнего. Оба корабля Бранда не будут готовы к борьбе. Он привел их к месту забоя гринд и загрузил ворванью и мясом. Нападающие смогут захватить всех усталыми и спящими. Разделка гринд отнимает много сил.

– Ты не предупредишь их?

Эхегоргун выглядел удивленным, насколько это могло отразить его плоское мохнатое лицо.

– Я бы предупредил Бранда. Что касается остальных – чем больше хлипких перебьют друг друга, тем лучше. Я помню, что ты пощадил меня, когда мог ударить своим копьем, поэтому теперь я помогу тебе, потому что истинные люди платят свои долги, даже если их об этом не просят. Вдобавок ты накормил моего мальчика, моего Экветаргуна. Хотя мудрее для меня было бы открутить тебе голову от шеи и повесить тебя рядом с остальными.

Шеф игнорировал угрозу.

– Я могу сообщить тебе одну вещь, о которой ты не знаешь, – сказал он. – Я человек, у которого есть власть. В своей стране я король. Кое-кто говорит, что и здесь я что-то вроде короля. И я говорю от имени многих людей. Вот знак моей власти. – Он предъявил амулет Рига, краки, на своей шее и показал на тот, что сделал для Катреда. – Может статься, я смогу что-то сделать для тебя. Для тебя и для твоего народа. Заставлю людей прекратить охоту на вас. Позволю вам жить не в таком диком скалистом месте. Но и ты должен кое-что сделать для меня. Помоги мне справиться с этими людьми с юга, с этой женщиной, с кораблем.

– Что ж, я могу это сделать, – раздумчиво сказал Эхегоргун. Он принял странную скрюченную позу, обхватив голые ноги своими огромными руками.

– И как? Ты предупредишь Бранда? Будешь ты… сражаться на нашей стороне? Из тебя выйдет грозный воин, если дать тебе железное оружие.

Эхегоргун покачал своей массивной головой:

– Ничего этого я делать не буду. Но я могу для тебя поговорить с китами. Они уже устали. Если они поверят, что я убил тебя, они будут не прочь меня послушать. А киты эти, конечно, пришлые. Если бы они были наши, я бы не стал их обманывать.

Глава 23

Бруно, гауптриттер в ордене Копья, стоял перед сдвоенной шеренгой своих закованных в броню рыцарей, застывших со склоненными копьями по стойке смирно, – этот строй он ввел в обычай недавно. Все глазели на церемонию, разворачивающуюся в сотне ярдов от них. Подойдя ближе, они бы смогли рассмотреть получше, но никогда нельзя предсказать, как туземцы воспримут вмешательство в свои священные ритуалы. Бруно ничего не имел против того, чтобы вмешаться, просто время еще не пришло.

Рев вырвался из тысяч глоток собравшихся в центре судебного круга го́тов. Рев из глоток и клацанье оружия о щиты.

– Что это значит? – раздался негромкий вопрос из заднего ряда. – Они приняли решение?

– Разговоры в строю! – цыкнул Бруно, хотя без особого негодования. В ордене Копья свято верили в предполагаемое равенство всех его членов, несовместимое с той суровой дисциплиной, которую приходится наводить в крестьянской армии. – Да, видите, теперь у них есть король. Habeant regem, – добавил он, перефразируя формулу, звучащую при избрании папы римского.

Над толпой возносилась опасно раскачивающаяся фигура. Человек, которого подняли на щитах его рьяные сторонники. Утвердившись на ногах, он огляделся, обнажил меч, выкрикнул свое имя и традиционную формулу претендента:

– Я король го́тов. Кто против?

Минутное молчание, затем снова стук оружия. Неделей раньше против выступило бы с десяток воевод. Но вооруженная борьба лишила бы народ го́тов большей части его правителей, как богатых, так и богорожденных. Поэтому в дни, предшествующие сходу, который назывался Гёталагатинг, то есть тинг тех, кто живет по закону гётов, слухи, сплетни, обещания поддержки, взяток и уступок слились в сплошной возбужденный гул. Ныне все это было улажено. До следующей смены власти.

Толпа подалась туда, откуда пахло жареными быками и пивом в гигантских чанах – угощением, которое новый король выставил как часть платы за свое избрание. Немецкие риттеры следили за готландцами насмешливо, хотя и с некоторой завистью. Бруно решил еще немножко подержать их в строю, чтобы никто не присоединился к гулянке, не затеял драку.

К ним приближалась еще одна фигура, тощий чернорясый англичанин, Эркенберт. Когда он подошел, Бруно разглядел на его бледном лице легкий румянец волнения, и сердце от предчувствия забилось сильнее. Эркенберт держал в руке список.

– Думаешь, ты нашел его? – спросил Бруно, как только дьякон оказался в пределах слышимости.

– Да. Там, в палатке, я встретился с одним человеком. Слишком стар для участия в тинге, но не настолько стар, чтобы все позабыть. Он участвовал в набеге на Гамбург. Больше того, был среди людей, которые разграбили собор. Он хорошо помнит, кто там был, – кстати, потому, что до сих пор считает себя обманутым при дележе. Он продиктовал мне полный список бывших там вождей и добавил, что у семерых было больше чем по дюжине корабельных команд. А теперь самое главное. О шестерых вождях мы уже получили сведения и поняли, что это не те люди.

– Значит, седьмой?

– Видимо, так. Его зовут Болли. Он ярл у трондцев.

– А кто, к дьяволу, такие эти трондцы?

– Они живут далеко на севере, – ответил Эркенберт. – Далеко по Северному пути, пытаются подмять под себя торговлю пушниной.

– Пусть и далеко на севере, – проворчал Бруно, – но если бы там появился новый король, будущий император, мы бы об этом узнали. Я начинаю сомневаться, верен ли наш способ. Или благочестивый Римберт допустил какую-то ошибку? Может быть, Святого Копья вообще не существует?

– Или оно, забытое, лежит в какой-то сокровищнице.

На лице Бруно появилось совсем непривычное для Эркенберта выражение усталости и слабости.

– Не могу отделаться от одной мысли, – признался он. – Ты говорил, Копье в Норвегии. А потом мы услышали, что борьба за власть над Севером разгорелась в том месте, которое мы покинули весной, в датском Хедебю; все только об этом и говорят. И вот мы, объезжая все провинциальные сходы Швеции…

– Готланда, – поправил Эркенберт.

– Один черт. Я выбрал неверное направление.

Эркенберт дружески похлопал огорченного рыцаря по гигантскому плечу.

– Кого Бог любит, того испытывает, – сказал он. – Вспомни о царе Давиде в пустыне. Подумай о Самсоне, как он молол зерно в тюрьме и как в конце концов обрушил ее на филистимлян. Бог в любой момент может явить чудо. Разве не спас он Иосифа от гнева Потифара, не уберег пророка Даниила во рву со львами? Скажу тебе святые слова, которые ты должен помнить: «Qui perseravabit usque ad finem, ille salvabitur. Претерпевший же до конца спасется». До конца, понимаешь. А не почти до конца.

Лицо Бруно постепенно прояснилось. Он ласково взял Эркенберта за руку.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Мудрые слова. Мы должны больше разузнать об этих трондцах. А тем временем я буду надеяться, что Бог предначертал мне особую миссию, посылая меня в эти места.

* * *

Хрорик, король Хедебю, терзал себя за бороду, слушая отчет разведчиков.

– Точно это Рагнарссоны? – переспросил он.

– Точно. Мы подобрались достаточно близко, чтобы разглядеть знамя Ворона.

– Которое поднимают, только когда весь выводок соберется вместе. Ладно, по крайней мере, одним гаденышем стало меньше. А это был худший из всех. Сто двадцать кораблей, ты говоришь, высадили воинов на материке напротив Сильта? – Хрорик задумчиво посчитал. – Да, новости о Рагнарссонах – всегда дурные, но эта новость еще хуже. Что ж, путь им преградят сначала болота, а потом наши добрые деревянные стены. Я все знаю про тараны и про фокусы, которым они научились от отца. Думаю, мы сможем изгнать их.

Один из разведчиков откашлялся:

– Боюсь, государь, что новости еще хуже. Катапульты. Мы видели, как их выгружали на берег. Тяжелые, каждая с тонну весом. Их было три или четыре.

На лицо Хрорика вернулось озабоченное выражение.

– Катапульты! Какого рода? Это камнекидалки, о которых мы слышали, или дротикометы?

– Мы не знаем. Никогда не видели, как действуют эти машины. Только рассказы слышали. Рассказы тех, кого разбили с помощью катапульт.

– Тор нам помоги! Сейчас необходимы люди, которые разбираются в таких вещах.

Вмешался молчаливо присутствовавший на этом собрании портовый ярл Хрорика:

– С этим я могу помочь тебе, государь. Вчера получил сведения от одного шкипера. Он ходил в Гулатинг. Там много чего произошло – об этом я расскажу позже. Но под конец он сообщил, что на один из наших кораблей завербовали двух англичан и сейчас везут их на юг. Англичане, – подчеркнул он. – Это настоящие знатоки. Парни видели собственными глазами, как получил свое Ивар, а потом и франкский король. Судно должно прийти через пару дней.

– Ладно. Пока Сигурд Змеиный Зад ползет через болота, твои англичане построят нам машины для войны против машин. Это хорошо. Но мы еще сделаем вещи, которые сами так и напрашиваются. Коль скоро Рагнарссоны на западном берегу, восточный берег чист. Так отправим суда к королям Арнодду и Гамли, попросим прислать все корабли и всех воинов, кого удастся собрать. Избавимся от Рагнарссонов и все будем спать спокойней.

– Избавимся от Рагнарссонов, – повторил портовый ярл, – и, может быть, придет время оставить в Дании только одного короля.

– Только больше никому об этом не говори, – согласился Хрорик.

* * *

За много дней пути к северу, вдали от надвигающейся военной бури, которая должна была решить судьбы многих королевств, Шеф и Катред притаились в тени скалы. Дважды пытались они спрятаться в укрытиях, которые казались подходящими, и оба раза Эхегоргун извлекал их наружу, ругаясь на своем дивном наречии.

– Вы слабаки, – сказал он наконец. – Вы же не знаете, как прятаться. И как смотреть. Я могу пройти через ваш город при ярком дневном свете, и никто меня даже не заметит.

Шеф не поверил, но вынужден был признать уму непостижимое искусство потаенного народа исчезать, днем ли, ночью или в бледных сумерках, снова пришедших на смену долгому дню, который для Шефа с Катредом был заполнен сном и ожиданием.

Прямо перед ними Эхегоргун по колено в воде стоял у берега бухточки. Он провел англичан вниз по едва обозначенным тропкам. Люди скользили и цеплялись за скалы, а Эхегоргун и Мистарай их поддерживали, иногда помогали спускаться. Когда Эхегоргун наконец счел укрытие подходящим, он приказал сидеть неподвижно и смотреть. Смотреть, что умеет истинный народ. Увидите то, чего многим безволосым за всю жизнь не увидеть. Как истинные скликают своих родичей, китов.

Сейчас Эхегоргун стоял лицом к открытому морю. Высоко наверху Мистарай следила, не появится ли лодка, перевозящая людей или мясо от места забоя гринд к подвергающемуся опасности дому Бранда на Храфнси.

В одной руке Эхегоргун держал длинную лопатку со своеобразно изогнутым краем, умело вырезанную каменными инструментами из ствола горной осины. По внутренней стороне лопасти шли загадочные круги. Эхегоргун высоко поднял ее над головой – как же длинны его руки! Затем он со всей силы обрушил лопасть на безмятежную воду. Всплеск разнесся, кажется, от края моря и до края, а волны побежали в Атлантику. Эхегоргун снова шлепнул лопаткой. И еще раз. Двое людей затаили дыхание, поражаясь, насколько же далеко звук разносится над водой. И под водой тоже.

Через дюжину ударов Эхегоргун повернулся и аккуратно положил лопатку на уступ крутого берега. Теперь он взял другое приспособление – длинную сужающуюся трубу, сделанную из срезанной спиралью и склеенной послойно бересты, – и осторожно залез глубже, по пояс, утвердившись на невидимом подводном камне. Тонкий конец трубы он приложил ко рту, а раструб опустил в воду.

С того места, где они прятались, даже в сумеречном освещении Шеф различал исполинскую спину Эхегоргуна, раздувшуюся, когда тот сделал глубокий вдох – вдох, подобный потоку воздуха в кузнечных мехах, – и дунул.

Люди на берегу не услышали ни звука, но через несколько мгновений воздух словно завибрировал, задрожал. Не колебалась ли в такт поверхность моря? Шеф не мог этого определить, хотя вовсю таращил единственный глаз. Не было сомнений, что под водой происходят какие-то мощные изменения.

Все повторилось. Эхегоргун как-то ухитрялся вдыхать и одновременно дуть. Шеф не мог быть уверен, но чувствовал, что звуки, которые извлекает из трубы тролль, то и дело меняются, следуя некой загадочной мелодии. Сам он оставался неподвижным, хоть и ощущал, как в тело прокрадывался холод высоких широт, как затекают мышцы, как острый холодный камень давит через одежду. Пошевелиться он не осмеливался. Эхегоргун предупредил, что при любой помехе он все прекратит. «Упади хоть камешек… – насторожился он. – Если только киты, даже чужие киты, подумают, что я играю с ними… Ведь я больше никогда не смогу плавать спокойно».

Позади Шефа Катред тоже застыл как скала. Но вот, еле различимо даже с двух футов, его глаза шевельнулись, подбородок чуточку приподнялся, указывая на что-то. Между берегом и шхерами появился плавник. Торчащий под прямым углом плавник кита-убийцы – косатки. Он приближался не быстро, с осторожностью. Время от времени голова тоже поднималась, и белел на фоне серых островов фонтан из дыхала. Косатка осматривалась. Позади, далеко позади, держалось остальное стадо.

Вот плавник снова медленно двинулся к берегу. Он приближался, и дыхание Эхегоргуна ослабло, как будто прекратился подводный трубный зов. Теперь потаенный дул рывками и в более разнообразном ритме. Наконец плавник оказался совсем близко, кит проплыл вдоль берега, повернулся, прошел назад. Поворачивая, он не спускал глаз с удивительного серого существа, стоящего по пояс в воде. Шеф ощутил, как кожа съеживается при мысли о том, что может случиться. Движение пасти или взмах хвоста, и Эхегоргун будет сбит с ног, сброшен со скалы. Даже могучий тролль для китов-убийц не страшнее тюленя. В море никто не защищен от них: ни морж с его бивнями, ни белый медведь, ни большой кит, которого косатки заживо разорвут на куски.

Эхегоргун аккуратно положил трубу на камень позади себя. Затем медленно окунулся целиком и поплыл. Кит ждал, освободив для него место. Людям с берега было видно немногое, только то, что происходило над водой. Все же через некоторое время показалось, что Эхегоргун разыгрывает что-то вроде пантомимы. Он изображал то ныряющего кита, то плывущего человека. Один раз ударил пятками по воде и стремительно перевернулся – опрокинутая лодка? Кит стал повторять движения тролля, они плавали взад и вперед вместе, развивая скорость, фантастическую для человека, но для косаток – прогулочную.

А потом плавник ушел вдаль, огромный хвост дважды шлепнул по воде, словно на прощание. Другие киты, кружившие вдали от берега, тоже ударили хвостом в унисон. Все косатки одновременно на высокой скорости двинулись прочь, выскакивая из воды в сложных балетных прыжках, словно ликуя. Они направились на юг, к Храфнси.

Пока они не исчезли из виду, Эхегоргун оставался в воде, лениво плавая кругами; над водой виднелись лишь его голова и руки да легкий бурунчик в том месте, где были пятки. Со стороны – тюлень, да и только. Наконец он повернул к берегу, вылез и встряхнулся по-собачьи.

– Ладно, – сказал он на норманнском языке, – теперь выходите, хлипкие. Я сказал, что тот, кто ранил их вожака, убит. Они спросили: а тот, кого они преследовали? Тоже мертв, сказал я. Они были недовольны. Нетрудно оказалось убедить их, что еще много убийц китов есть на корабле. На большом корабле, идущем сейчас в Храфнси. Они сказали, что не прочь с ним поразвлечься.

– Идущий сейчас в Храфнси? – переспросил Шеф. – А как бы нам попасть туда?

– Есть дорога, – ответил Эхегоргун. – Никто из хлипких о ней не знает, но вам я покажу. Хотя еще должен сказать одну вещь. Киты не слишком хорошо отличают хлипких друг от друга. И это их не очень-то беспокоит. Сегодня ночью рискуют все, кто окажется на море.

– Покажи нам, куда идти, – сказал Шеф. – Я обещаю заплатить за все. Даже если мне придется для этого стать здесь королем.

* * *

Люди на двухмачтовом судне, двигающемся под легким парусом в сторону Храфнси, совершили долгий переход вдоль побережья Норвегии, за время которого привыкли к своему необычному оружию и парусному оснащению. По большей части это были жители Агдира, родной страны королевы Рагнхильды. В неразберихе, последовавшей за скоропостижной смертью Хальвдана и приходом к власти Олафа, один из шкиперов короля Хальвдана решил, что ему по пути с королевой Рагнхильдой, и предоставил в ее распоряжение свой корабль. Бо́льшая часть команды его не поддержала, и место сбежавших заняли люди Рагнхильды. Вместе с ними отправился Вальгрим Мудрый, потерпевший поражение в своем замысле управлять святилищем Пути, рвущийся отомстить человеку, который ему помешал. И не просто отомстить, но и вернуть заблудших собратьев на истинный путь служения Одину, – путь, который в Судный день превратит поражение в победу. Он и его сторонники построили катапульты и обучили их расчеты. Все страстно желали взять реванш за свое поражение в Гула-фьорде.

Но главной движущей силой для команды, шкипера и Вальгрима оставалась ненависть королевы Рагнхильды к человеку, который убил ее сына или стал причиной его смерти. К человеку, укравшему удачу, которой она посвятила свою жизнь. Рагнхильда глазом не моргнула, когда ее свекровь, королева Аза, отправилась на виселицу, без содроганий подсыпала яд мужу, королю Хальвдану. Может быть, однажды из ее лона выйдет основатель новой династии королей. Но сначала – этот английский смерд, которого она завлекла, спрятала, хотела использовать для расчистки дороги своему сыну, – должен попасть в ад и служить ей и ее сыну всю вечность.

Когда огромный военный корабль приблизился к своей цели, к Храфнси, ему пришлось отойти от береговой линии в море, где его скрывали накатывающиеся валы Атлантики, а потом вернуться к берегу – уже за несколько миль от места, где пираты рассчитывали встретить свою добычу. Здесь они остановились в пустынном заливе, одном из тысяч на этом изрезанном побережье, и их никто не видел. По крайней мере, не видел ни один человек.

Однако они не страдали от неизвестности. После того как забой гринд окончился, для жителей Холугаланда началась каторжная работа. Необходимо было срочно разделать туши и засолить как можно больше мяса. Еще важнее было установить на берегу котлы, вырезать жировую прослойку и приступить к долгой процедуре перетапливания ворвани, которая нескончаемыми зимними ночами была крайне необходима для освещения, обогрева и даже для еды. Поддерживать под котлом огонь было нетрудно. Как только начинала плавиться ворвань, на другой вытопке нагревали следующую порцию. Однако каждая новая бочка была лишь каплей в том дожде изобилия, который обрушился на холугаландский берег с приходом гринд. Лодки сновали во всех направлениях, бочки загружались и буксировались вплавь, пересылались просьбы о срочной подмоге. Два человека на ялике проходили мимо фьорда, где стоял корабль Рагнхильды, и были перехвачены спущенной с него шлюпкой.

Норманны, за редким исключением вроде Ивара Бескостного и его отца Рагнара, своих не пытали, что бы они там ни вытворяли с трэллами. Рагнхильда подняла пленников на борт и доходчиво объяснила, что у них есть две возможности: либо сразу летят обезглавленными за борт, либо расскажут ей, что происходит в Храфнси. Рыбаки предпочли заговорить. Рагнхильда узнала очертания гавани, выяснила, где расположены катапульты и оба корабля. От нее не укрылось, что половина людей все еще занята на берегу вытопкой ворвани, а остальные вконец измучены нескончаемыми погрузками и разгрузками, рейсами между местом забоя и гаванью. Не узнала она, что Шеф и Катред отсутствуют. Ее пленники просто этого не заметили, занятые другими заботами.

Зато они заметили и рассказали, что Бранд, к несчастью, снял английских катапультистов с их постов и вместе со шведами Гудмунда послал работать на пристани, поскольку они были явно бесполезны на разделке туш. Вполуха выслушав протесты Квикки и Озмода, требования предпринять хоть что-нибудь для поиска их хозяина Шефа, Бранд послал караульного к входу в гавань с наказом дуть в рог, если увидит приближение чужого корабля. Часовой уселся на мягкий дерн, привалился спиной к камню и незамедлительно уснул.

Корабль Рагнхильды «Журавль» за несколько мгновений до того, как заря осветила тусклое небо, вошел в гавань Храфнси, не встречая сопротивления, и его усиленная до ста двадцати человек команда приготовилась к атаке. Воины радостно подталкивали друг друга, завидев силуэты катапульт, незаряженных и покинутых.

Бранд, распоряжавшийся на пристани разгрузкой очередной партии бочек со своего «Моржа», ничего не видел, пока первое ядро не понеслось над волнами.

Прицел был взят мастерски. Команда «Журавля» успела попрактиковаться в стрельбе и не испытывала недостатка в добрых круглых камнях. С расстояния между входом в гавань и пристанью, не достигавшего и трехсот шагов, ядро ударило прямо в нос «Моржа». Форштевень отскочил назад, прикрепленные к нему доски обшивки рассыпались. Если бы корабль шел под парусом, он бы камнем отправился под воду. А так он просто развалился на части, которые мягко осели на скалистый грунт в десяти футах под килем, причем мачта осталась торчать над водой.

Бранд таращился на нее, не в силах осознать, что случилось. Второе ядро проломило пристань в двух шагах от него, сбросив в воду с полдюжины грузчиков. И в этот самый момент на темной палубе «Журавля» вспыхнул огонек. Прислуга метательной машины хотела испробовать огненные стрелы еще разок. Едва катапультисты прицелились, к ним подошла Рагнхильда.

– Туда, – рявкнула она, указывая, – туда! Цельтесь в большую бочку. На этот раз вы наверняка попадете.

Катапульту немножко довернули, опять прицелились, выдернули ключ. Дротик понесся над водой, огнем прочертив свой путь, и воткнулся в бочку с ворванью, только что выгруженную с затонувшего «Моржа». В небо моментально взметнулись языки пламени, вспыхнувшего чистым ослепительным светом. Люди на берегу обрисовались темными тенями, поднялась суматоха – одни тушили пожар, другие хватались за оружие; английские катапультисты побежали вокруг всей гавани к своим покинутым машинам.

Наблюдая это, шкипер Рагнхильды удовлетворенно ухмыльнулся. Это был Кормак, сын ирландской рабыни, набравшийся большого опыта в бесконечных ирландских войнах. Он умел определять момент, когда враг терял инициативу.

– Ближе к пристани! – скомандовал он. – Камнеметалке – потопить второй большой корабль, шведский. Дротикометам – поджечь еще несколько бочек, а потом дома. Помощник, возьми двадцать человек, убери парус, и когда мы высадимся на берег, на веслах отведешь корабль на сотню ярдов назад. Не хочу, чтобы кто-нибудь попытался захватить «Журавль», пока мы будем заняты. Остальные – мы высадимся на пристань и пойдем прямо на деревню.

– И помните! – крикнула Рагнхильда. – Одноглазый! Шесть золотых браслетов за одноглазого.

Позади нее Вальгрим сжимал Гунгнир, который достался ему от Стейна, а Стейну попался на берегу, где его бросил Шеф. Подходящее оружие, подумал Вальгрим, чтобы пустить кровь нечестивцу.

* * *

Далеко вдали, так что едва можно различить, Шеф увидел пламя, внезапно взметнувшееся в небо. Он стоял на материковом берегу едва ли в четверти мили от края острова Храфнси. Вот только лодки у него не было. Он бы не поверил, что им удастся так быстро подойти чуть ли не к самому Храфнси. Но Эхегоргун, Мистарай и Экветаргун провели их по тропам, которые не нашли бы даже козы, а потом по удивительно легкому спуску вдоль гребня на берег рядом с тем местом, где они высадились. Хотя два дня назад пришлось грести несколько часов, сейчас оказалось достаточно пройти лишь пять миль, срезая путь в основании полуострова.

– Как же мы переберемся? – спросил Шеф.

– Вплавь? – предложил Эхегоргун.

Шеф колебался. Четверть мили – не так уж много. Но он знал, что эти воды всегда ледяные. И опять же не мог забыть о такой угрозе, как киты.

Катред дотронулся до него и показал вдаль. Освещенные теперь красными зарницами, виднелись черные точки вельботов, бешено мчащихся от берега с гриндами. Они везли груз или возвращались за водой.

– Там хлипкие, – сказал Эхегоргун. – Мы уходим. Не говори о нас никому, кроме моего брата Бранда. А то однажды выйдешь в море в лодке и больше никогда болтать не сможешь.

– Погоди! – громко крикнул Шеф. – Не скажешь ли, где сейчас киты?

Эхегоргун кивнул:

– Слышу их в воде. Так и знал. Они у входа в гавань, следят за странным кораблем. Недовольны. Предпочитают переворачивать маленькие лодки, а не таранить большое судно. Не плавай на лодке.

– Можешь предупредить нас, если они войдут в гавань? Если на несколько минут станет безопасно переправляться на остров?

Эхегоргун с сомнением пофыркал.

– Когда услышишь крик моржа, переправляйся. Только быстро.

И мгновением позже он исчез, огромное тело растворилось прямо в скале.

– Крик моржа? – переспросил Катред. – С тем же успехом это может быть отрыжка ангела…

Шеф его не слушал. Он забрался на самую высокую точку, помахал над головой копьем. Минутой позже его заметили с головного вельбота, посомневались, но подошли к берегу.

– Остановите другие вельботы! – приказал Шеф. – Нет-нет, делайте, что я скажу. Я знаю, что на нас напали. Мы должны прийти все вместе, а не по одному.

Постепенно лодки собрались, девять или десять штук, сорок-пятьдесят человек на них, свирепых и опытных викингов, но без доспехов и оружия, не считая оставшихся у некоторых гарпунов, разделочных топоров и ножей.

– Вы очень внимательно выслушаете то, что я скажу, – объявил Шеф. – Во-первых, у входа в гавань находится стадо китов-убийц, и нам нельзя грести прямо на них. Во-вторых, мы узнаем, когда они войдут в гавань…

Его слова встретил недоверчивый гул, и Шеф, стукнув древком копья по скале, повелительно возвысил голос.

* * *

Кормак делал с жителями Храфнси примерно то же самое, что они сделали с китами. Он умышленно не прекращал воздействие на противника, чтобы не унялась паника, хотя осознавал, что такого рода паника может обернуться яростным, безоглядным ответным наступлением. Когда «Журавль» подошел к пристани, из его катапульты полетели ядра; каждое разрушало какой-нибудь дом. Огненные стрелы поджигали дерево и ворвань, превратив целый поселок в один огромный костер. Убитых и раненых было не много, силы оборонявшихся не были существенно подорваны. Но некогда было осмыслить происходящее и придумать меры противодействия. А у Бранда, увидевшего крушение своего любимого «Моржа», увидевшего, что его запасы на зиму и склады пушнины гибнут в огне, сердце едва не разорвалось. Он не надел кольчугу, не построил своих людей. С искаженным от бешенства лицом стоял он между языками пламени, сжимая в руке свой топор Боевой Тролль и ожидая, пока разрушители высадятся на берег.

Едва борт «Журавля» коснулся причала, хорошо обученные люди Кормака выпрыгнули на него и сразу выстроились в колонну по шестеро. А сам Кормак в этот момент нагнулся и что-то сказал своему помощнику. Два человека скользнули к берегу по обе стороны пирса. В нужном месте они привяжут поперек пирса веревку.

Кормак протолкнулся в центр первого ряда, вышел на два шага вперед, построил людей обычным для викингов клином. Затем они с дружным криком устремились на врага. Ирландец ожидал яростной контратаки.

И она началась. Завидев уверенно двигающуюся к нему фигуру, Бранд в приступе ярости и муки забыл все страхи и сомнения, одолевавшие его после поединка с Иваром, и с занесенным топором ринулся вперед. Позади него неровной волной наступали жители Храфнси, вооруженные тем, что попалось под руку.

– Большой парень, – сказал Кормак ближайшему дружиннику.

Он поднял свой щит и выкрикнул оскорбление, которое в реве пожара никто не услышал.

Когда Бранд бросился вперед, спрятавшийся в тени помощник Кормака рывком натянул веревку. Бранд зацепился за нее и рухнул, распростершись во весь рост, так что причал задрожал. Боевой Тролль выскочил из его руки. Бранд с ревом стал подниматься на ноги, но в этот самый момент Кормак со всей силы ударил его в висок. Бранд тряхнул головой и снова попробовал встать. Не веря своим глазам, Кормак снова ударил мешочком со свинцом. На этот раз гигант рухнул на четвереньки.

Позади него нападавшие замялись, некоторые тоже запутались в веревке. Двое прорвались вперед, встретили сосредоточенный залп и упали, пронзенные дротиками. Остальные замерли в нерешительности, потом по одному и по двое побежали назад, к полыхающей деревне.

– Свяжите его! – коротко приказал Кормак.

Он повел войско к берегу, собираясь очистить деревню от сопротивляющихся одиночек, захватить лодки, провизию и оружие. После этого останется лишь гоняться за бегущими. Хотел бы он, чтобы одноглазый атаковал вместе с Брандом. Тогда Рагнхильда больше не стояла бы у ирландца за спиной.

* * *

Английские катапультисты, которых использовали на пристани как рабочую силу, сбежали при первом же выстреле. Оружия у них не было и не было стремления защищать поселок. В темноте, куда не доставали отблески пожара, они, задыхаясь, собрались вокруг Квикки.

– Незачем было уводить нас от мулов, – раздался в темноте голос. – Мы знали, что норманны придут, мы ему говорили, так нет же, надо было…

– Заткнись! – сказал Квикка. – Дело такое: если мы сейчас подойдем к машинам, то запросто развернем их и выстрелим в корабль. Тогда они все срочно кинутся на борт.

– Ничего не выйдет, – сказал Озмод.

Он показал на шлюпку «Журавля», набитую вооруженными людьми, которая через всю гавань плыла к двум покинутым катапультам. Кормак предусмотрел и это.

* * *

Но Кормак не мог знать о китах. Косатки подошли к гавани вслед за «Журавлем», собираясь напасть. Однако вожак их удерживал. Его останавливал корпус «Журавля»; он понимал, что это самое большое творение рук человеческих, с которым он когда-либо сталкивался. Может быть, если таранить головой, этого окажется достаточно и корабль затонет. А может быть, нет. Полученная от Катреда царапина раздражала кита, но в то же время делала осторожней. Его любимое развлечение – перевернуть лодку, будто плавающую льдинку, и, как неосторожного тюленя, схватить выпавшего из нее человека. Поэтому он колебался, а с ним и его стадо, кружащее около входа в гавань, одним глазом следя за «Журавлем» и суматохой в поселке, а другим – за соблазнительными, но защищенными мелководьем вельботами, которые, как чувствовал вожак, стоят у материкового берега в четверти мили от острова.

Потом он услышал размеренные гребки весельной шлюпки и больше не сомневался ни минуты. Переполненный той свирепой алчностью, которая у лисы в курятнике сильнее голода, он свернул в гавань, а вслед за ним и стадо.

* * *

– Ничего не выйдет, – повторил Озмод. – Святый Боже всесильный! – Вспомнив детство, он непроизвольно, чтобы защититься от зла, наложил крестное знамение поверх молота, который свисал с шеи.

Никто его не поправил. Следя за шлюпкой, все одновременно заметили огромный, в человеческий рост, плавник, который поднялся за лодкой, и мелькнувшое под ним черно-белое туловище.

Гребцы, перевернувшись вместе со шлюпкой, и пикнуть не успели. Мгновение их головы, как поплавки, торчали над водой. Затем плавник за плавником стал прорезать воду – это киты-убийцы приступили к своему излюбленному ритуалу нападения на большого кита, на голубого кита, на кашалота или на финвала, сельдяного кита: закружили каруселью, кусая огромными челюстями и уступая очередь товарищу. Но челюсти взрослой косатки лишь ранят шестидесятифутового голубого кита, а человека они перекусывают пополам. Через несколько секунд все было кончено, киты снова нырнули, чтобы скрыть свое присутствие.

– Я встречал одну такую тварь на море, – прошептал побледневший Карли. – Поверьте, ей перевернуть мою лодку было что глазом моргнуть. Плавник высотой с меня самого. Какие же у нее зубы?

Квикка вывел остальных из паралича:

– Ладно, Тор им помоги, но посмотрите – дорога к мулам теперь свободна. Бежим туда.

Продолжая оглядываться на грозные, освещенные отблесками пожара воды, катапультисты устремились вокруг гавани к своим машинам.

На борту «Журавля» всеобщее внимание было поглощено атакой местных жителей и падением Бранда. Никто не следил за шлюпкой, за исключением двух плененных рыбаков, привязанных снаружи к борту. Они смотрели на воду под собой, пытаясь прикинуть глубину. Через несколько минут, часто оглядываясь, они с неожиданной решимостью начали высвобождать себе руки.

* * *

На материковом берегу Шеф увидел, что языки пламени взметнулись еще выше. Люди в вельботах заворчали, не желая верить в угрозу со стороны косаток, уже отчаявшись узнать, что происходит у них дома.

Позади раздался странный долгий звук, как будто кто-то трубно высморкался, а в конце словно шлепнули по воде хвостом.

– Что это было? – спросил Шеф.

– Как будто морж пошел, – сказал один из моряков. – Но этого не может быть, потому что…

– Все в порядке! – рявкнул Шеф. Он высоко поднял копье и крикнул для всех вельботов: – Сейчас впереди безопасно, может быть, всего на несколько мгновений! Гребите прямо к острову изо всех сил, к берегу, что напротив нас, и выскакивайте из лодок. Не заходите в гавань. Вы слышите? В гавань не заходить! А теперь вперед!

Он уселся на носу головной лодки, Катред был на корме. Китобои налегли на весла, вельбот стрелой помчался через спокойное море. Шеф вертел головой, ворочался из стороны в сторону, с опаской ожидая в любой момент увидеть возвращающиеся наперерез плавники. Лодки преодолели уже середину расстояния, прибавили ходу. Недалеко от входа в гавань, примерно в полумиле от основного поселения, которое закрывала от лодок гора, Шеф заметил, что скорость падает.

– Почему бы нам просто не ворваться в гавань? – спросил один из гребцов.

– Уж поверь, – сказал Шеф, – тебе бы это не понравилось.

Его лодка ткнулась носом в гальку, как и большинство остальных. Люди высыпали на берег, затащили вельботы повыше, расхватали свое случайное оружие. Одна лодка, не обращая внимания на крики Шефа, устремилась прямо к входу в гавань, исчезла из виду за мысом. Шеф неодобрительно покачал головой.

– Я все равно не понимаю, почему… – начал другой недовольный.

Катред, чье терпение лопнуло, стукнул его по уху рукоятью меча, схватил за глотку, встряхнул и поставил на ноги.

– Делай, что тебе говорят, выполняй приказы! – рявкнул он. – Понял?

Шеф выстроил имевшихся в его распоряжении пятьдесят человек в широкий клин и повел вперед. Он держал быстрый шаг, пресекая попытки бежать. Необходимо было сохранить дыхание для боя с людьми в доспехах. По его замыслу следовало далеко обойти гору близ устья гавани и под ее прикрытием выйти к речке, на которой стоял главный поселок Храфнси, чтобы гнать нападавших обратно в море. Может быть, к тому времени они уже рассредоточатся для грабежа и насилия. Шеф очень надеялся на это. Сейчас единственным его шансом была внезапность.

* * *

Катапультисты подбежали к первому мулу и на мгновение смешались. Заряжать один или оба? Даже вместе с Карли их не хватало на два полных расчета.

– Хватит пока одного, – решил Квикка. – Крути!

Когда уходили, они ослабили торсион. Катапульту нельзя было слишком долго держать заряженной. Но рукоятки по-прежнему торчали из вала, и люди ухватились за них. Квикка крикнул Карли, чтобы помог. За недели ожидания они сделали одно усовершенствование. Раньше им никогда не удавалось развернуть орудие больше чем на несколько дюймов. В море приходилось доворачивать сам корабль, а не катапульту. Однако методом проб и ошибок Удд разрешил эту проблему. Они поставили тяжелую машину на колесики с железными ободами, но те ездили не по земле, как у легких копьеметалок, а по лежавшему на земле большому горизонтальному колесу, которое своим выступом не давало им съехать. Два сильных человека могли наклонить всю махину весом в тонну с четвертью вокруг неподвижной оси и развернуть ее, держа за длинный хвост.

Напрягшись, Карли и Квикка подняли хвост и развернули катапульту из первоначальной позиции, защищавшей вход в гавань, в сторону «Журавля», медленно отваливающего от пристани.

– Еще на полшага, – хрипел Квикка. – Назад на ладонь… Хорошо. Теперь наклоним пониже, забей два клина, нет, три.

Они наклонили орудие так, что оно теперь смотрело вниз, на гавань. Веревки были натянуты, рычаг удерживался спусковой скобой. Квикка вложил в свисающую с рычага пращу тридцатифунтовое ядро, очень точно выверил угол, под которым в нужный момент должен сорваться помещенный в петлю груз.

– Готово! Бей!

Скобу вытащили, рычаг с невероятной силой ударил, петля взметнулась, передавая свою скорость ядру. Оно понеслось над водой почти по прямой линии.

И промазало. Расчет наклонил орудие как можно ниже, но при стрельбе вниз очень трудно выдержать дистанцию выстрела. Камень скользнул над самой палубой «Журавля» и плюхнулся в воду посередине расширяющейся полосы между кораблем и пристанью. Брызги ударили в лицо Кормаку, который после выигранной стычки стоял на пристани.

– Тор мне помоги! – воскликнул он. – Что же случилось со шлюпкой? Плывшие на ней должны были заняться этими машинами.

Он пролаял приказ. Опасность, грозившая его судну, была важнее всего – важнее победы в сражении, охраны пленников и даже успокоения Рагнхильды. Как только королева поняла, что Кормак прекращает налет на поселок, в котором почти наверняка скрылся убийца ее сына, и собирается отступить, она набросилась на шкипера. Он стряхнул ее, хотя она цеплялась за руки, визжала, кусалась и царапалась.

Сейчас самое главное, решил Кормак, перевести «Журавля» на другую сторону гавани, где его не достанут катапульты. На корабле требуется больше рабочих рук, и срочно. С дюжину яликов и плоскодонок все еще оставалось у пирса и на галечном берегу. Кормак быстро отрядил пятьдесят человек оборонять начало пирса, остальных посадил на лодки, набивая их битком. В последний момент он спохватился, высадил из ближайшей плоскодонки двух человек, заменил их оглушенным, но крепко связанным по рукам и ногам Брандом.

– Этого возьмем, – распорядился он, входя в ту же лодку, и снова оттолкнул разъяренную Рагнхильду. – Госпожа, мы вернемся. Если нужный тебе человек где-нибудь и есть, то там, на берегу. Почему бы тебе самой его не поискать? Отчаливай! – приказал он гребцам.

Ударил второй камень, выпущенный на этот раз по передней лодке, и опять не попал, а пятьдесят человек на веслах устремились через отделявшую их от корабля сотню ярдов воды.

* * *

Шеф вброд перевел свой отряд через речку и вошел в горящую деревню по одной из грязных, уходящих вглубь острова дорог. Пока они трусцой двигались по улицам, из дыма и пламени выходили люди и вставали в ряды, обрадованные возможностью настоящего сопротивления. Шеф ощутил, как волчья ярость холугаландцев заражает его. Теперь их не удержать. Они обрушатся на захватчиков, что бы он ни сказал и ни сделал.

Однако они идут в бой без доспехов, и единственный во всем отряде щит – у Катреда. Враги же полностью вооружены. Шеф видел их, без страха выстроившихся плотной стенкой поперек пирса. Через несколько секунд он возглавит атаку. Велики ли его шансы выжить? Идя в центре первого ряда, мишенью для каждого дротика? Так было принято. Шеф поднял копье. Он не знал способа изменить мир. Он лишь попытался восстановить тот боевой дух, который кипел в нем, когда он убивал на отмели викинга Храни.

Никакого отклика. Кажется, его погасило копье в руке Шефа, вызвав вместо этого желание остановиться. Жалеть, а не убивать. Воины слева и справа косились на него, ожидая приказа к атаке. Что-то заставило Шефа махнуть копьем в сторону, остановить отряд.

За стеной щитов на пирсе восходящее солнце озарило ближние холмы и впервые в этот день сверкнуло на воде. Оно высветило плавники и тела китов, которые второй раз пришли с глубокой воды, полные твердой решимости, ободренные первым успехом. Страшный крик поднялся на лодках, когда гребцы осознали, что их ждет. Храбрые люди, некоторые из них били мечами и копьями по приближающимся черно-белым телам. Вальгрим Мудрый, стоявший на носу одной из лодок, пришел в изумление и замахнулся Гунгниром. Слишком слабо, слишком медленно. Лодку толкнули снизу. Удар, нанесенный многотонным живым снарядом на скорости тридцать миль в час, ни одна лодка не выдержит. Люди в тяжелых доспехах посыпались в воду, и вот стали смыкаться гигантские челюсти, киты сновали взад и вперед, как при охоте на тюленей и дельфинов. Через несколько секунд залив стал таким же красным, как бухта, где забивали гринд. Но на этот раз от крови людей, а не китов. Кровь гребцов смешалась с кровью шкиперов, с кровью Вальгрима Мудрого, жреца Одина, ставшего ныне жертвой детей Одина. Никем не замеченное, копье с рунами «Гунгнир» плавно опустилось на дно – оно не принесло счастья своему последнему владельцу.

Ряды воинов Шефа смешались, как только те поняли, что происходит в гавани, – никто не видел раньше ничего подобного. Заметив, что нападавшие остановились и на что-то уставились, люди Кормака тоже повернули голову. Оба отряда застыли, охваченные ужасом. Они не могли вмешаться.

Через некоторое время Шеф вышел вперед и обратился к тому, кто казался главным среди людей на пирсе.

– Сложите оружие! – крикнул он. – Мы обещаем, что вы останетесь живы и здоровы, а потом свободно вернетесь домой. Вам теперь от нас не уйти. А крови сегодня было пролито достаточно.

Воевода с побелевшими губами оглянулся на своих людей, увидел, что они дрожат от ужаса, их боевой дух испарился. Он кивнул, не спеша положил меч и щит. Катред выдвинулся вперед, пробивая через толпу дорогу для Шефа, и вместе с ним направился к краю пирса.

Когда они подошли туда, откуда-то возникла женщина и с криком устремилась на них. Рагнхильда, с ножом в руке, равнодушная к страшной морской бойне, помнящая только о своей мести. Она накинулась на Шефа подобно фурии, держа нож для удара снизу. Шеф увидел ее приближение, узнал зеленые глаза, которые целовал, волосы, которые столько раз гладил. Копье бессильно поникло в его руке, он подбирал слова оправдания. Подбегая, королева кричала что-то, он уловил только: «…убил моего сына!»

Он замер с опущенными руками, парализованный, надеясь на объяснение, на еще одно чудо.

Между ними шагнул Катред, нож проскрежетал по твердой поверхности его щита. Он инстинктивно поднял щит, чтобы отбросить Рагнхильду. Ее глаза расширились от боли, она повалилась назад, потянув за собой щит с острием длиной в фут, которое Шеф приварил собственными руками. Острие пронзило ей сердце.

– Бог мне свидетель, – сказал Катред, – это был несчастный случай. Я в жизни не убивал женщин.

– Слишком много смертей, – сказал Шеф.

Он склонился над Рагнхильдой, высматривая признаки жизни. Ее губы шевелились, все еще проклинали его. Затем они сомкнулись, закатились глаза. Когда он ушел, Катред наступил на откинутую руку Рагнхильды и высвободил свой щит. Берсерк потряс головой, украдкой оглянулся, не смотрит ли Шеф.

Но взгляд Шефа уже обратился к кровавой, разрезаемой плавниками поверхности моря. Не веря глазам, он уставился на другую сторону бухты. На мелководье у противоположного берега сидели двое, ясно видимые в свете наступающего дня. Позади него поднялся гул изумления – все новые и новые люди замечали необычную картину. За сегодняшнее утро уже второе зрелище, которого никто из живущих не видел раньше. Один из потаенных!

* * *

Эхегоргун, в точности угадав мысли китов, легко и уверенно пересек узкий пролив вслед за вельботами. Он видел, что люди Шефа высадились на берег, видел и слишком самоуверенных моряков, направивших свои лодки прямо в бухту, где их встретили и уничтожили киты. Он держался в отдалении, но прошел вслед за косатками в бухту, уверенный, что сразу услышит, если стадо повернет в его сторону. Он пристроился вблизи от берега, так что лишь макушка торчала, и с виду не отличался от обычного серого камня. Эхегоргун с любопытством, но без особого интереса следил за делами людей – до тех пор, пока не увидел двоих: они грузили в лодку сразу узнаваемое мощное тело. Бранд, сын Барна, сына Бьярни. Внук его родной тети.

Эхегоргун прекрасно понимал, что произойдет дальше. У него была лишь пара минут, чтобы это предотвратить. Как тюлень, он бросился в воду, на мгновение прильнул к корме «Журавля», оценил расстояние до головной лодки, в которой находились Кормак и Бранд, ощутил биение и сутолоку китовых туш в каких-то нескольких ярдах от себя. И нырнул, устремясь вперед, как выдра.

Бранд беспомощно лежал связанный на дне лодки, нога Кормака утвердилась на его груди, и увидел ирландец только серую руку, ухватившуюся за планшир. Затем лодка опрокинулась. Опрокинулась в сторону Эхегоргуна, за доли секунды до первого удара китов. Пока люди кричали и размахивали оружием, могучая десница ухватила Бранда за рубаху, протащила через борт и потянула на глубину, прочь от разлетающихся досок и молотящих по поверхности воды рук и ног.

На секунду Бранд поддался чисто человеческому суеверному ужасу. Схвачен марбендиллом, который пообедает им на дне моря! Однако и в этой суматохе он узнал вцепившуюся в него руку. Бранд сжался, не сопротивляясь, удерживая рвущийся из груди воздух.

Его медленно тащили под водой, сжимая нечеловеческой хваткой. Под килем «Журавля». Через залив. На мелководье. Когда они оба выбрались, наконец-то сделав судорожный вдох, Бранд уставился в лицо спасителя. Тот уставился на него. Пока Эхегоргун доставал кремневый нож и разрезал веревки на руках Бранда, они молча искали друг в друге черты семейного сходства.

Наконец, сидя на мелководье, Бранд заговорил.

– Я оставлял сообщения для тебя и твоих сородичей в нашем секретном месте, – сказал он, – и я всегда соблюдал наш уговор. Однако никак не ожидал увидеть тебя здесь при дневном свете. Ты один из тех, кого встретил мой дед Бьярни.

Эхегоргун улыбнулся, обнажив громадные зубы:

– А ты, должно быть, мой дорогой родич Бранд.

Глава 24

– Довольно дорогое занятие – обеспечивать вам кров, – сказал Бранд устало.

Шеф не ответил. Он мог бы возразить, что занятие это временами довольно выгодное, но следовало сделать скидку на настроение Бранда. Шеф не был уверен, сколько дней прошло с момента сражения, – в высоких широтах такие вещи трудновато определить. Все находившиеся в поселке люди самозабвенно работали, не жалея сил, и прерывались, только когда сон валил с ног. Однако – и это был недобрый знак – темнота возвращалась на небо. Лето кончалось, приближалась зима. В Холугаланде она наступает очень быстро.

Сколько бы дней ни прошло, поселок по-прежнему выглядел едва обжитым. Все три корабля в гавани были потоплены или разрушены. По чистому невезению Квикка и его команда ухитрились правильно установить прицел и выстрелить как раз в тот момент, когда битва была выиграна, попав камнем в «Журавля», точнехонько в основание мачты. До смерти боясь китов, его команда сумела на веслах подвести корабль к берегу, но никогда больше «Журавль» не отправится в плавание. «Морж» по-прежнему лежит на дне гавани, его мачта сиротливо торчит над водой. «Чайка» сгорела дотла. Хотя имеются маломерные суда всех видов, нет ни одного достаточно большого, чтобы доплыть до Тронхейма, ближайшего порта на юге, и вернуться с провизией. Со временем большой корабль можно было бы изготовить из уцелевших досок и бревен – потому что хороший корабельный лес, конечно, не найти на этих пустынных берегах и продуваемых всеми ветрами островах. По той же причине трудно отстроить сгоревшие хижины, при всем местном умении использовать в строительстве камень и дерн. Бо́льшая часть свалившегося на жителей благодаря гриндам богатства исчезла в пламени пожара, а вместе с ним и содержимое складов, где Бранд хранил не только меха, пух и кожи из финской дани, которыми он торговал, но также мясо, сыр и масло, которыми сам кормился.

А ведь к командам Шефа и Гудмунда добавилось около семи десятков спасшихся с «Журавля». Им была обещана жизнь, и никто не собирался нарушить это обещание. Однако их нужно кормить. Вряд ли все переживут надвигающуюся на остров зиму, как бы старательно ни добывать рыбу и тюленей. Многие холугаландцы уже преспокойно разъехались по родным хуторам и фермам, дав тем самым понять, что их не касаются трудности Бранда. Сами-то они выживут. Это чужаки и их хозяева, если сдуру поделятся едой, будут умирать.

– По крайней мере, у нас есть серебро и золото, – продолжал Бранд. – Они не горят. Самое лучшее, что мы можем сделать, – это собрать из обломков корабль, хоть какую-нибудь посудину, напихать в него как можно больше людей и отправить на юг. Если он пойдет вдоль берега, рано или поздно доберется туда, где есть запас провизии. Потом отпустим Рагнхильдовых фолдцев, накупим, сколько сможем, еды и вернемся на Север.

И опять Шеф ничего не ответил. Если бы не страшная усталость, Бранд сам заметил бы недостатки в своем плане. Фолдцев достаточно, они могут справиться с охраной, забрать деньги и оставить поселок без еды. Значит, придется их отослать без конвоя. Если только им как-нибудь удастся преодолеть страх перед китами и снова выйти в море.

– Вы уж простите, – сказал Бранд, покачав тяжелой головой. – На меня слишком много всего свалилось, чтобы я мог выработать разумный план. Мой родич – марбендилл! Я это знал, но теперь знают все. Что скажут люди?

– Они скажут, что тебе повезло, – пообещал Торвин. – В Швеции живет один жрец Пути, его призвание – служить богине Фрее. Он занимается разведением животных, вроде того как скрещивают разные породы коров, чтобы лучше доились, или овец, чтобы давали больше шерсти. Он часто разговаривал со мной о мулах, о помесях собаки и волка и прочем таком. Как только этот человек узнает, он приедет сюда. Мне кажется, мы и морской народ больше похожи на собак и волков, чем на лошадей и ослов. Ведь твой дед Бьярни сошелся с одной из их женщин, и у нее родился сын, твой отец Барн. Но у Барна тоже был ребенок – это ты, и ваше родство сразу заметно, если вас поставить рядом. Будь Барн как мул, бесплодный мул, этого бы не могло произойти. Значит, мы и марбендиллы не очень далеки друг от друга. Может быть, в нас больше крови марбендиллов, чем мы думаем.

Шеф кивнул. Эта мысль приходила ему в голову и раньше, когда он смотрел на северян с их массивным костяком, надбровными дугами, волосатой кожей и кустистой бородой. Но он ни с кем не делился своими соображениями. Шеф заметил, что местные жители редко употребляли слово «тролли», предпочитая говорить «морской народ» или «марбендиллы», словно они тоже догадывались о каком-то родстве.

– Ладно, может быть, и так, – сказал Бранд, несколько приободрившись. – Я не знаю, что нам делать. Хотел бы – не побоюсь об этом сказать – получить совет от родича.

Но Эхегоргун исчез вскоре после того, как вытащил Бранда на берег. Кажется, его какое-то время забавлял ажиотаж, вызванный его появлением, и определенно радовала благодарность Бранда. Но потом, видно, шум надоел, и тролль исчез так, как умеет только потаенный народ. С собой он забрал Катреда, их видели плывущими через пролив на материк. Катред произвел хорошее впечатление на Эхегоргуна.

– Не совсем хлипкий, – высказался тот. – Во всяком случае, сильней, чем Мистарай. А посмотри на шерсть у него на спине! Его хорошенько смазать жиром, и будет плавать как тюлень. Мистарай он понравился. Был бы для нее хорошей парой.

От такого сообщения Шеф вытаращил глаза, а потом заговорил, с трудом подбирая слова:

– Эхегоргун, кажется, ты говорил, что знаешь, что случилось с Катредом. Ну, как с ним обошлись другие хлипкие… отрезали ему… ну, не то, что делает его мужчиной, а то, что…

Эхегоргун прервал:

– Для нас это значит меньше, чем для вас. Догадываешься, почему ваша жизнь так коротка? Потому что вы спариваетесь все время, а не только в сезон. Каждый раз, как вы это делаете, часть жизни уходит. По тысяче раз на каждого ребенка, я ведь подслушивал под многими окнами. Ха! Мистарай ищет в мужчине другое.

И с этим они ушли. Шеф успел только переговорить с Катредом и наказал попросить Эхегоргуна, чтобы тот похоронил свою человеческую добычу, как человек, а не коптил трупы, как… как марбендилл.

– Передай ему, что мы заплатим свиньями, – сказал он.

– У вас нет свиней, – ответил Катред. – Но я-то все равно предпочитаю свиней людям.

Возможно, нам всем до конца зимы пригодилась бы такая кладовая, как у Эхегоргуна, подумал Шеф. Пока разговор Торвина, Бранда, Гудмунда и других продолжался, он задумчиво встал и вышел. Он взял с собой копье, которое отыскал в коптильне, – более удобное, чем Гунгнир, – и дорогостоящий меч. Шеф давно убедился: коль скоро сталкиваешься с неразрешимой задачей, лучшее, что можно сделать, – спрашивать всех подряд, пока не встретишь того, кто знает ответ.

* * *

Он увидел, что Квикка и его команда, прервав свой ежедневный труд по сбору уцелевших обломков кораблекрушения, уселись за скудный обед. При появлении Шефа они почтительно встали. Тот несколько удивился. Иногда они вели себя почтительно, а иногда, сбитые с толку его акцентом, если он говорил по-английски, забывались и обращались с ним как с равным. Последнее случалось все реже и реже.

– Садитесь, – сказал он, но сам остался на ногах, опираясь на копье. – Еды не много, как я погляжу.

– И будет еще меньше, – согласился Квикка.

– Идут разговоры о том, чтобы пленников отослать на корабле, когда мы его построим. Если сможем построить два корабля, отправим кого-нибудь за провизией на юг.

– Если сможем построить два? – усомнился Вилфи.

– И если будет кому плыть на нем, – добавил Озмод. – Сейчас все так напуганы китами, что выбросятся на скалы, едва завидят фонтан.

– Вот именно! – горячо вмешался Карли. – Я хочу сказать одну вещь, государь. Помнишь, я видел одну из этих тварей, когда удирал на плоту с Дроттнингхольма? В воде прямо рядом с собой. Так вот, здесь был тот самый кит. Я узнал его по следам зубов на плавнике. Это он. Как будто… ну, как будто они нас преследуют.

«Или преследуют тебя», – подумал, но не сказал Карли. Бывшие английские рабы поведали ему немало странных историй о государе, которого считали своим в доску и в то же время благоговели перед ним. Почти ни в одну из них Карли не поверил. А сейчас возникли сомнения. Он опасался, не будет ли наказан человек, который приветствовал богорожденного ударом в челюсть? Пока вроде бы ничего такого не намечалось.

– Если ничего не сделаем, все умрем с голоду, – сказал Шеф.

Бывшие невольники задумались над грозящей бедой. Она была им знакома. Рабы, как и многие бедняки, умирали зимой от холода, или от голода, или от того и другого сразу. Они все знали, как это бывает.

– У меня есть кое-что, – сказал Удд и замолк из-за своего обычного смущения.

– Что-нибудь насчет железа? – осведомился Шеф.

Удд энергично закивал, скрывая волнение:

– Да, государь. Помнишь руду, которую мы видели в Каупанге, в святилище? Такую, что требует очень мало работы для выковки железа, потому что в ней так много металла? Это руда из Ярнбераланда, Страны железа.

Шеф одобрительно кивнул, совершенно не представляя, к чему клонит Удд. Железом сыт не будешь, но насмешка бы только сбила Удда с мысли.

– А еще есть место, которое называют Коппарберг – Медная гора. Так вот, и то и другое находится там, по другую сторону. – Удд показал на хребты за гаванью. – По другую сторону гор, я имею в виду. Я думаю, раз мы не можем поплыть, то можем пойти.

Шеф взглянул на изрезанный неприступный берег, вспомнил об ужасном, доведшем его до судорог подъеме по склону ущелья Эхегоргуна. О тропе, на которую они вышли. О легком спуске, который показал им Эхегоргун, чтобы вывести к берегу напротив острова.

– Спасибо, Удд, – сказал он, – я об этом подумаю.

* * *

Шеф пошел искать Гудмунда Шведа. Тот, вопреки обыкновению, пребывал в хорошем настроении. Он потерял свой корабль, и над ним нависла самая что ни на есть реальная угроза голодной смерти. Но с другой стороны, добыча с «Журавля» оказалась просто изумительной. Рагнхильда, чтобы выплатить жалованье своим людям и обещанную награду тем, кто отомстит за нее, возила с собой половину унаследованных ею сокровищ, и все это удалось достать со дна. Да и погибшие во время налета увеличили долю оставшихся в живых. Его называли Гудмунд Жадный. А мечтал он, чтобы его прозвали Гулл-Гудмунд, Гудмунд Золотой.

Гудмунд приветствовал своего юного короля с улыбкой. Та исчезла, когда Шеф рассказал о предложении Удда.

– Да, это наверняка где-то там, – согласился Гудмунд. – Но где точно, я не знаю. Вы, ребята, просто не понимаете – Швеция тянется на тысячу миль, от Скаане до Лаппмарки. Если Скаане относится к Швеции, – добавил он. – Сам-то я из Голланда, настоящий швед. Но думаю, сейчас мы так же далеко на севере, как и Ярнбераланд.

– С чего ты взял?

– С того, как падают тени. Если измерить тени в полдень и сосчитать, сколько дней прошло от солнцестояния, можно определить, как далеко на севере находишься. Это одно из знаний Пути, мне однажды рассказал Скальдфинн, жрец Ньёрда.

– Значит, если мы пойдем отсюда точно на восток, то придем в Швецию, в страну Ярнбераланд.

– Не обязательно всю дорогу идти, – ответил Гудмунд. – Я слышал, что здесь, в Киле, в срединной части, есть озера и они тянутся на запад и восток. Бранд мне говорил, когда финны с этой стороны нападают на тамошних финнов – их зовут квены, – они делают себе лодки из коры.

– Спасибо, Гудмунд, – сказал Шеф и двинулся дальше.

* * *

Бранд посмотрел с недоверием, когда Шеф сообщил ему и Торвину, который так и сидел на прежнем месте, результаты своих расспросов.

– Не получится, – сказал он сухо.

– Почему?

– Лето уже кончается.

– Через месяц после солнцестояния?

Бранд вздохнул:

– Ты не понимаешь. В горах лето долгим не бывает. На берегу – другое дело, море на время задерживает приход снега и льда. Но ты сам подумай. Вспомни, что было в Хедебю, ты говорил, настоящая весна. Потом пришли в Каупанг, а там еще везде был лед. И сколько между ними расстояния? Триста миль на север? А досюда тебе еще шестьсот миль. Несколько миль от берега – а дальше я сам не заходил, даже гоняясь за финнами, – больше половины года земля лежит под снегом. А поднимешься выше, там еще хуже. На вершинах снег вообще никогда не тает.

– Значит, проблема в холоде. Но ведь Удд прав, по ту сторону гор лежит Ярнбераланд, может быть, всего милях в двухстах. Десять дней пути.

– Двадцать дней пути. И то если очень повезет. В плохие дни мне случалось здесь проходить всего мили три. Если ты не собьешься с дороги и не умрешь, пока будешь кружить и плутать.

– Однако, – вмешался Торвин, поглаживая бороду, – есть одно обстоятельство, о котором знают немногие. А именно: Путь очень силен в Ярнбераланде. Естественно, ведь мы все кузнецы и ремесленники. А кузнецам нужно железо. Там есть жрецы Пути, они работают с людьми, которые добывают железо. Некоторые говорят, в том краю чуть ли не второе святилище находится. Вальгрим был против, он говорил, что святилище должно быть только одно.

А во главе его сам Вальгрим, подумал Шеф. Жрец совершал ошибки, которые в конце концов погубили его. Он оказался в лодке, которая возвращалась на «Журавль». Из тех, кто в ней плыл, остались в живых только двое – Бранд и паренек, который с тех пор, как его вытащили на берег, так и лежит, сжавшись в комочек и попискивая от страха. «Рагнхильда тоже могла бы умереть там, – сказал себе Шеф. – Просто несчастный случай. Еще один из тех, что происходят вокруг меня». Часть твоей удачи, сказал бы Олаф Альв Гейрстадира, да и король Альфред тоже.

– Итак, если мы пересечем горы, – продолжал Шеф, – на другой их стороне, возможно, найдем помощь.

– Но вы не пересечете горы, – с раздражением повторил Бранд. – В горах полно финнов и…

– И потаенных, – договорил за него Шеф. – Спасибо, Бранд.

Он встал и двинулся дальше, отбивая шаг своим копьем.

* * *

Решающие слова Шеф услышал от человека, имени которого не знал, – от одного из моряков с «Журавля», который, потея под лучами бледного солнца, грузил вместе с другими пленными камни на волокушу, чтобы перевезти их в поселок и построить еще несколько хижин на зиму. Холугаландцы с некоторого удаления наблюдали за ними, сжимая в руках тюленьи гарпуны. Шеф, по-прежнему не зная, куда направить свои стопы, на минутку остановился понаблюдать за работающими.

Один из них оглянулся. Родственник Кормака, он заговорил с горечью:

– Сегодня мы надрываемся, а вы смотрите. Нас победили – но не люди, а киты! Такого два раза не бывает. В следующий раз вы не найдете себе защитников. Ругаланнцы все равно тебя ищут, и род Рагнхильды выплатит награду за месть. И не забывай, что есть еще Рагнарссоны. Сигурд Змеиный Глаз даст за тебя не меньше, чем обещала Рагнхильда. Если пойдешь на юг, на кого-нибудь да наткнешься. Ты никогда больше не увидишь Англию, одноглазый. Чтобы пройти через то, что тебя ждет, нужно иметь железную шкуру. Как у Сигурда Фафнироубийцы. А ведь даже у него было уязвимое место!

Шеф смотрел задумчиво. Он знал историю о Сигурде, который убил дракона Фафнира, – часть ее сам видел в снах наяву, видел чучело головы дракона. Еще он знал, что Сигурд был предан своей любовницей и убит ее мужем и родственниками, как только те обнаружили, что драконова кровь, сделавшая его неуязвимым, в одном месте на спине не попала на кожу из-за приставшего листка и Сигурда можно поразить в эту точку. У него, Шефа, тоже была сердитая любовница, хотя она уже умерла, как и ее муж. И ему тоже довелось убить дракона, если можно считать таковым Ивара Бескостного.

Сходство было до жути полное. И не приходилось спорить, что Северный путь вдоль берегов Норвегии – единственный путь на юг и перекрыть его слишком легко.

– Я услышал твои слова, – ответил Шеф. – И благодарю за предупреждение. Но сделал ты его по злобе. Если больше нечего сказать, в следующий раз помалкивай.

Он осторожно дотянулся и концом копья пощекотал сердитого викинга под самым адамовым яблоком.

Человек устроен странно. От страха начинается кровотечение из носа. Паралич лечат шоком, дряхлая старуха в годину беды встает с кровати и поднимает огромное бревно, придавившее ее сына. Родственник Кормака знал, что высказался слишком дерзко. Знал, что если одноглазый проткнет его копьем, жаловаться будет некому. Едва острие коснулось горла, голосовые связки сковал страх. Скованными они и остались.

Когда Шеф ушел, один из моряков сказал ему вполголоса:

– Ты сейчас здорово рисковал, Свипдаг.

Свипдаг повернулся к нему, вытаращив глаза. Попытался заговорить. Попытался еще раз и еще. Ничего не получилось, лишь хриплый клекот. Люди увидели в глазах Свипдага ужас, когда тот понял, что онемел, как будто вокруг горла ему затянули петлю.

Другие пленники посмотрели в спину удаляющемуся Шефу. Они слышали истории о нем, о смерти Ивара, о Хальвдане, о том, как король Олаф передал всю свою удачу и удачу своей семьи в руки этого человека. Они знали, что Шеф носит на шее амулет какого-то неизвестного бога, своего отца, как говорили некоторые.

– Он сказал «помалкивай», – пробормотал один из викингов. – И теперь Свипдаг не может слова вымолвить!

– Я ж тебе говорил, и китов тоже он науськал, – подхватил другой.

– И потаенный народ ему помогает.

– Знать бы об этом раньше, Рагнхильда охрипла бы, но не зазвала бы меня в этот про́клятый богами набег.

* * *

– Ты, видишь ли, не должен этого делать, – ответил Бранд, когда Шеф сообщил ему о своем решении. – Мы придумаем что-нибудь еще. Избавимся от этих жадных гадов с «Журавля», и все будет выглядеть совсем по-другому. Пошлем ребят на юг в лодках, может быть, купим в Тронхейме провизию и судно, чтобы ее перевезти. Тебе нет необходимости уходить в снега, даже если кому-то и придется.

– Но именно это я в любом случае и сделаю, – ответил Шеф.

Бранд смутился. Он понимал, что раньше расписывал обстоятельства слишком мрачно, чем и вызвал это безумное решение. Он вспомнил, как впервые взял Шефа под свою защиту, после того как тот лишился глаза. Научил его норманнскому языку, научил правильно сражаться на мечах, научил правилам жизни дренгра – профессионального воина. А Шеф многому научил его самого. Привел к славе и богатству – ведь нынешние трудности были вызваны нехваткой еды, топлива, кораблей, но никак не денег.

– Послушай, я не знаю никого, кто хоть немного углубился в эти горы и вернулся, не говоря уж о том, чтобы перейти на другую их сторону. Может быть, финны ходят, но финны – другое дело. Там волки, медведи и холод. И где ты окажешься, если пройдешь через все это? В Швеции! А не то в шведской Финнмарке или еще где-нибудь. Я не могу понять, почему ты хочешь это сделать.

Прежде чем ответить, Шеф на несколько мгновений задумался.

– У меня две причины, – сказал он. – Первая такая. С тех пор как этой весной я побывал в соборе и увидел, как Альфред и… и Годива поженились, я все время ощущал, что события вышли из-под моего контроля. Люди меня подталкивали, и я двигался. Я делал то, что должен был делать. И на отмели в Элбер-Гате, и на рынке рабов в Каупанге, и с королевой на Дроттнингхольме. На пути через Уппланд и вплоть до этого места. Преследуемый Рагнарссонами, Рагнхильдой и даже китами. Теперь я считаю, что уже дошел до края. Отсюда я намерен вернуться. Я далеко заходил во тьму, побывал даже в коптильне потаенного народа. Теперь должен идти к свету. И не собираюсь возвращаться по пути, по которому пришел.

Бранд выжидал. Подобно большинству людей Севера, он истово верил в удачу. То, что сказал Шеф, означало, что он хотел бы изменить свою удачу. А может быть, что его удача изменила ему. Кое-кто сказал бы, что у этого юноши удача есть, и с избытком. Однако никто не в состоянии судить о чужой удаче, это-то ясно.

– А вторая причина? – напомнил Бранд.

Шеф вытащил из-за пазухи свой амулет-лесенку.

– Не знаю, уверен ли ты, что это что-нибудь означает, – сказал он. – Ты считаешь меня сыном бога?

Бранд не ответил.

– Ладно, – продолжал Шеф. – У меня, знаешь ли, по-прежнему бывают видения. Иногда во сне, иногда наяву. Знаю, кто-то пытается мне кое-что объяснить. Иногда это очень легко. Прежде чем мы нашли Катреда, мне показали человека, который вращал огромный жернов. Или я уже услышал скрип мельничного жернова? Не знаю. Но в тот раз и еще когда Квикка проломил стену королевского замка, чтобы вызволить меня, я получал предупреждения. Предупреждения о том, что непременно случалось позднее. Это все очень несложно понять. Но я видел и другие вещи, которые не так просто объяснить. Я видел умирающего героя и старуху. Я видел, как солнце превращалось в колесницу, которую преследуют волки, и в лицо Бога Отца. Я видел героя, едущего на Слейпнире, чтобы вернуть Бальдра из мира Хель, и как Белого Христа убили римские воины, говорившие на нашем языке. Я видел героев в Валгалле и видел, как там встречают тех, кто не герои. Ведь всеми этими картинами мне пытались что-то объяснить. Что-то сложное. Верное не только для одной стороны, для язычников или христиан. Думаю, мне пытались сказать – или я говорил сам себе, – что есть какая-то неправда. Неправда в том, как все мы живем. Мы идем к миру Скульд, сказал бы Торвин. Добро ушло от нас, от всех нас – и христиан, и язычников. Если в этом амулете есть хоть какой-то смысл, он означает, что я должен попытаться исправить это. По одному шагу зараз, как взбираются на лестницу.

Бранд вздохнул:

– Вижу, ты уже все решил. Кто пойдет с тобой?

– Ты.

Бранд покачал головой:

– У меня здесь слишком много дел. Не могу бросить сородичей без припасов и крова.

– Квикка и его команда, наверное, пойдут, и Карли тоже. Он присоединился ко мне ради приключений. Когда вернется назад, в Дитмаршен, он будет там самым великим рассказчиком всех времен. Удд точно пойдет, возможно, Хунд, Торвин. Я должен еще раз поговорить с Катредом и с твоим родичем.

– Есть островок, где я могу оставить известие для него, – нехотя признался Бранд. – Твоя удача чрезвычайно возрастет, если он пойдет с тобой. Но может быть, он считает, что уже достаточно порадел для тебя.

– Как насчет провизии? Сколько вы можете нам выделить?

– Не много. Но ты получишь лучшее из того, что у нас еще осталось, – ответил Бранд. – И вот что… Почему ты все носишь это старое копье? Понимаю, ты подобрал его в коптильне, когда у тебя больше ничего не было, но посмотри же на него. Оно старое, золотые накладки отвалились, наконечник тонкий, крестовины нет. И половины Сигурдова Гунгнира не стоит. Дай его мне, я найду тебе получше.

Шеф задумчиво взвесил в руке оружие.

– Я считаю его хорошим копьем победителя, – сказал он. – Поэтому оставлю себе.

Глава 25

В конце концов в отряде, который Шеф повел к подножию гор, оказалось двадцать три человека, почти все – англичане по рождению. Квикка, Озмод, Удд и три их оставшихся помощника, Фрита, Хама и Вилфи, без лишних разговоров изъявили желание присоединиться к Шефу, как и дитмаршенец Карли. То же сделал Хунд – у него-де появилось ощущение, что путешественникам понадобится лекарь. Шефа несколько удивило, что и Торвин согласился принять участие в экспедиции, мотивируя это тем, что, как кузнец и жрец Пути, он обязан увидеть Ярнбераланд и форпост святилища. Как только слухи об этом замысле распространились, Шеф удивился еще больше: к нему явилась делегация, возглавляемая Мартой, женщиной из Фризии, некогда рабыней королевы Рагнхильды, и Кеолвульфом, одним из беглых рабов, который, как подозревали, был английским таном.

– Мы не хотим здесь оставаться, – сказали они. – Слишком долго пробыли среди норманнов и хотим домой. Наш лучший шанс – пойти с тобой.

– Не слишком надежный шанс, – сказал Шеф.

– Лучше, чем тот, что был у нас еще недавно, – мрачно сказал Кеолвульф.

Таким образом, к отряду присоединилось четыре женщины и восемь мужчин. Шеф сомневался: не объявить ли им, что путешествие слишком тяжело для женщин? Но слова умерли, едва родившись. Он прошел с этими женщинами от Каупанга до Гула-фьорда, и они держались ничуть не хуже мужчин и уж явно лучше, чем тщедушный Удд или коротконогий Озмод. Что же до беглых рабов, каждый из которых носил амулет Рига, – Шефу не хотелось бы с ними расставаться. Они могли оказаться полезны. По крайней мере, некоторые из них, например грозный Кеолвульф, были настоящими самородками. Они храбро сражались в скоротечной схватке с командой «Журавля»: часть погибла, слишком увлекшись желанием отомстить викингам, которые их поработили и мучили.

И последним в состав экспедиции вошел Катред. Однажды вечером Бранд исчез в подступающем мраке, дав понять, что не желает, чтобы за ним следили или сопровождали его. Согласно обычаю своей семьи, он оставил сообщение в условленном месте, известном его родичам из потаенного народа. Каким-то особым способом он передал, что нужно встретиться. Но Эхегоргун не ответил и не появился. Вместо этого через два дня пришел Катред. Его одежда была сухой, и он нес меч со щитом – значит не перебирался вплавь через узкий пролив между островом и материком. Надо полагать, у Эхегоргуна была лодка или плот, но Катред на этот счет был нем, словно сам уже стал одним из потаенных.

Ему объясняли замысел, а он слушал, кивал. Молча просидел так целый день и вечером исчез. Вернувшись, принес неутешительные вести.

– Эхегоргун с вами не пойдет, – сказал он. – Считает, что его и так уже слишком часто видели. Предлагает, чтобы вместо него пошел я.

У Шефа брови полезли на лоб. Катред говорил так, словно его ожидало кое-что получше – например, навсегда присоединиться к потаенному народу, как бы в обмен на мальчика Барна, ушедшего к людям много лет назад.

– Он сказал, что не упустит тебя, то есть нас, из виду, – продолжал Катред. – И передаст родичам просьбу не мешать нам. Это избавит нас от многих неприятностей. Ты-то знаешь, почему большинство охотников не возвращаются оттуда. Они кончают свои дни в коптильне. Но еще есть волки и медведи. А также холод и голод. И финны. Придется рискнуть, они могут напасть на нас.

Выбора не было, Шеф вынужден был согласиться и продолжил свои хлопоты. Под конец Бранд заставил промаршировать перед собой каждого участника похода и придирчиво осмотрел его снаряжение. У всех были прочные, до колен, смазанные жиром сапоги. Толстые гамаши и плотные шерстяные штаны поверх них как у мужчин, так и у женщин. Шерстяные куртки, кожаные плащи, конопляные рубахи.

– Пот опасен, – объяснял Бранд. – Замерзает на теле. Конопля впитывает его лучше, чем шерсть. Но лучше не потеть. Просто делайте все размеренно и не отдыхайте, пока не разведете костер. Тогда вам будет тепло, но не жарко.

Он убедился, что у каждого есть спальный мешок. К сожалению, не такой роскошный, как купленный Шефом в Гулатинге, – тот, как и многое другое, сгорел. Но склад с пухом уцелел в пожаре, и каждому достался двухслойный мешок из кожи или шерсти, с подкладкой из пуха морских птиц. Рукавицы и шапки, холщовые платки, чтобы обмотать шею и прикрыть лицо в случае метели. У каждого в заплечном мешке запас еды на десять дней, в основном сушеная рыба и тюленье мясо, а также выдержанный сыр из козьего и овечьего молока. Худо-бедно, но человеку, идущему весь день по морозу, без четырех фунтов еды не обойтись. Чем больше несешь, тем меньше пройдешь.

– Увидите что-нибудь живое – съешьте, – наказал Бранд. – Растягивайте запас, который несете, как можно дольше. Прежде чем перейдете на ту сторону, наголодаетесь.

Оружие тоже было тщательно отобрано, и не только военное. Катапультисты взяли арбалеты и тесаки. Озмода с трудом вынудили оставить его алебарду, слишком тяжелую и громоздкую. Торвин взял кузнечный молот, Хунд шел с пустыми руками, а остальные несли топоры и копья – рогатины, а не сулицы и не гарпуны.

– На медведя, – объяснил Бранд. – Рогатина не даст медведю навалиться на охотника.

Было также выдано четыре небольших охотничьих лука – тем, кто считал себя метким стрелком. Катред захватил отобранный у Вигдьярфа меч и свой шипастый щит. Шеф нес старое копье и широкий ругаланнский нож – трофей с «Журавля».

Наконец, Бранд навязал им деревяшки, на которых катаются норвежцы, – шесть пар лыж.

– Из нас никто не умеет ходить на них, – протестовал Шеф.

– Торвин умеет, – отвечал Бранд.

– Я тоже умею, – добавил Кеолвульф. – Научился в первую зиму.

– А вдруг вам понадобится выслать разведчиков? – настаивал Бранд.

А про себя подумал: пусть хоть кто-нибудь выживет, даже если остальные умрут.

На рассвете, недели через две после битвы и пожара, отряд выступил в путь. Через первое препятствие – пролив – они переправились на судне, которое людям Бранда удалось собрать из обломков: доски с обоих разбитых кораблей, киль, сделанный из половины сборного киля «Журавля». Корабль вышел коротким, широким и неуклюжим, Бранд неодобрительно назвал его «Утенком». Тем не менее он прилично ходил под парусом, и отряд, да еще шесть человек команды, разместился на его просторной палубе.

Возникли споры, где лучше высадиться на берег. Бранд предлагал выбрать фьорд, который дальше всех заходит в горы, чтобы максимально сократить маршрут по суше. Но Катред с неподражаемой уверенностью отверг этот вариант.

– Эхегоргун сказал другое, – пояснил он. – Он велел войти во фьорд, который подходит к трехглавой горе. Потом двигаться строго на восток. Так мы выйдем на направление к большому озеру у подножия гор Кьелен, Киль.

– Так там направление или дорога? – поинтересовался Шеф.

– Направление. Дорог там нет. Нет даже троп потаенного народа. В горной стране им не нужны тропы.

Он чуть не сказал «нам», отметил Шеф.

Итак, двадцать три нагруженных человека стояли на холодном ветру в самом конце длинного фьорда. Солнце поднялось высоко. Но при этом оно едва освещало горные вершины, и половина фьорда лежала в глубокой тени. На противоположной стороне в тихой воде сверкало отражение увенчанных снежными шапками высоких гор, колеблемое лишь легкой рябью отходящего от берега «Утенка». Люди казались чахлой порослью у подножия серых исполинов, а их тропы – просто промоинами в скале, по которым струится вода.

Бранд крикнул им вслед:

– Тор вам в помощь!

Торвин в ответ показал знак Молота.

– Веди нас, – сказал Шеф Катреду.

* * *

Спустя двенадцать дней Шеф убедился, что его расчеты были неверны. Он сделал двенадцатую зарубку на палочке, которую носил за поясом с первого дня похода, а остальные путешественники молча смотрели на него. Они не могли оторвать глаз от сухой палки.

И в этом тоже была ошибка. Первый день оказался так плох, как Шеф и ожидал, вспоминая свою судорогу при подъеме на склон, когда они с Катредом пришли в гости к Эхегоргуну. В этих горах не было очень крутых и отвесных склонов, по которым пришлось бы карабкаться. Но они никогда и не становились настолько пологими, чтобы можно было просто идти. Первыми заболели мускулы на бедрах. Потом к ним присоединились руки, так как ослабевшим скалолазам приходилось в основном подтягиваться на руках, а не отталкиваться ногами. Перерывы на отдых становились все более длинными, все более частыми, а боль после каждого из них все мучительней.

Все это Шеф предвидел. По его прикидкам, надо было подняться на пять тысяч футов. Для этого достаточно пяти тысяч шагов. «Около трех тысяч мы уже сделали, – сказал он остальным. – Две тысячи шагов! Мы можем сосчитать их». И хотя в числе шагов Шеф ошибся, он был прав в том, что рано или поздно мучениям придет конец.

Тогда они на несколько дней приободрились. Долго протомившиеся в загонах для трэллов или на кораблях, англичане радовались свежему воздуху, солнечному свету, необозримым просторам, первозданной пустынности гор. Пустынность. Вот в чем была причина. Даже Торвин признался Шефу: он ожидал увидеть то, что шведы называют barrskog, хвойный лес. Но отряд поднялся уже выше тех мест, куда доставала растительность. Каждую ночь, которую приходилось коротать без костра – ведь они не несли с собой дров, – мороз, казалось, пробирал все свирепее. Порции были строго ограниченны, их не хватало, чтобы насытиться. Была бы возможность разводить костер, о котором они мечтали вслух на привалах, – тогда сушеное тюленье мясо, будучи разварено, вызывало бы ощущение наполненности желудка. А так – все равно что жевать кожу. Целый час мусолишь кусочек, а потом в животе только жалкие крошки.

Ночь за ночью Шеф просыпался от холода даже в подбитом пухом мешке, и снился ему хлеб. Ломоть с толстым слоем желтого масла. И с медом! Пиво, густое коричневое пиво. Тело все время требовало еды. Ни у кого из путешественников с самого начала не было особого жирка, и их тела начали перерабатывать собственные мышцы за неимением ничего другого.

Поэтому спутники Шефа часто заглядывались на палку, мечтая, чтобы он разломал ее и зажег, и можно в костерок бросать сухую бурую траву и мох, которые покрывали неровное горное плато. Это было невозможно. Но только об этом они и думали.

По крайней мере, удалось преодолеть какое-то расстояние, размышлял Шеф. Ни холмы, ни леса не задерживали их, хотя встречались болота и топи. Однако путники не вышли к озеру, на которое так рассчитывали, и все, что мог сказать Катред, – что озеро где-то дальше. Озеро, говорил он, с деревьями вокруг, а на них кора, из которой можно сделать легкий челн. Так объяснял ему Эхегоргун. «Где он, твой Эхегоргун, пусть показал бы», – снова и снова хотелось закричать Шефу, но ввиду сомнительной преданности Катреда он хранил молчание.

Еще каких-то несколько дней тому назад он мог бы сказать себе, что, по крайней мере, в отряде сохранился дух солидарности. Привычка бывших рабов безропотно переносить трудности была их немаловажным достоинством. Там, где гордые вояки стали бы препираться и обвинять друг друга, устраивая трагедию из каждой мозоли или расстройства желудка, люди в отряде Шефа относились друг к другу заботливо, как… как женщины, пришлось бы ему сказать. Когда у Марты однажды утром случились колики – что могло задержать выход, – Вилфи разыграл роль шута и отвлек на себя внимание. Когда Удд, самый слабый из всех, захромал и, все больше и больше бледнея, пытался скрыть немочь, опасаясь, что его бросят, не кто иной, как Кеолвульф, остановил отряд, смазал больную пятку Удда собственной пайкой тюленьего жира и пошел рядом с ним, ободряя и поддерживая.

Все же напряжение стало прорываться, проявляясь в мелких стычках. Особенно изменился Катред. Днем раньше Карли, по-прежнему неисправимый бабник, поймал проходящую мимо Эдит и стиснул ее ягодицы. Начиная с Дроттнингхольма он при любой возможности укладывал Эдит на свое ложе, и она не протестовала. Но идущий сзади Катред, слова худого не говоря, просто хватил Карли по уху. На мгновение Карли принял стойку. Потом увидел, что Катред нарочито открыт для прямого удара, и понял, что исход схватки будет смертельным, а потому поник и ретировался. Теперь Карли чувствовал себя униженным. Не так, как в свое время Катред, однако в отношениях людей в отряде появилась трещинка, распространявшаяся по мере того, как они принимали ту или иную сторону.

Шеф заткнул палочку обратно за пояс, посмотрел на звезды, проступающие в морозном воздухе.

– Теперь спать, – сказал он. – На рассвете в путь. Ничего больше нам не придумать. Завтра мы найдем дрова и Катредово озеро.

Когда командир слабеет, армия останавливается – так говорит пословица. Если командиру приходится шутить, значит армия уже слаба.

* * *

Откуда-то сверху за ними наблюдал Разум. Взирал на маленький измученный отряд, страдающий от холода и резей в животе, а по крайней мере один путник беззвучно кричал от внутренней боли. Разум смотрел с удовлетворением, умеряемым только некоторыми опасениями.

«Он справился с моими китами, – говорил себе Разум. – Он выдержал испытание поклоняющихся мне. Он носил мое копье, и на нем осталась моя отметина, однако он не оказывает мне почестей. Но что такое почести? Важно то, что он ослабит меня и мое воинство в Судный день».

«Да, – подумал разум Одина, – я мало спал со дня смерти моего сына. С тех пор, как у меня отобрали Бальдра и лучшие мои люди из Эйнхериара не смогли вернуть его из Хеля. Мир стал сер и скучен, и таким он пребудет до Судного дня. И если мы не победим в этот день, на что нам надеяться? Но это существо, человечишка, рожденный в постели, хочет сделать мир лучше, дать людям счастье до того, как наступит Судный день. Если такая вера распространится, откуда я буду набирать свой Эйнхериар?

Он должен умереть здесь, и его мысли умрут вместе с ним. И его последователи тоже. И все же это будет потеря, да, это будет потеря. Потому что существо с моей отметиной, с одним глазом, наделено мудростью – и мне невдомек, кто дал ему мудрость? Иногда он напоминает одного из моих сыновей. В любом случае он прислал ко мне великого воина для Судного дня, Ивара Убийцу Королей, который теперь каждый день сражается в Валгалле со своими товарищами. И тот, что идет с ним, тоже великий воин, этот калека. В Валгалле нет женщин, чтобы раздражать его; он будет здесь желанным гостем. Пусть верует в Белого Христа, сейчас не до религии; он может стать моим, попасть в мою коллекцию. Но для этого он должен умереть с оружием в руке.

Жаль было бы потерять его. И жаль потерять одноглазого, у него есть какая-то хитрость, а этого качества так не хватает в полях вокруг Валгаллы. Что же послать им? Послать ли моих волков?

Нет. Если бы волки съели их, было бы хорошо. Но сейчас они сами съедят волков и еще оближутся. Нет, у китов не получилось, и у Вальгрима не получилось, а старый йотун никогда не был моим, он, скорее, из отродья Локи. У волков тоже не получится. Так что я пошлю снег. А в снегу – моих финнов».

* * *

Снежинки начали появляться в небе сразу после захода солнца, по одной-две, сначала просто кристаллизуясь, а не падая. Затем стали расти, с севера прилетел ветер и подхватил их. Около полуночи двое дозорных, заметив, что снег усиливается и засыпает лежащие на голой земле спальные мешки, решили разбудить спящих, чтобы тех не завалило. Усталые мужчины и женщины вылезали из тепла на холод, трясли свои мешки, переходили на новое место, а когда снова укладывались, твердая земля под ними превращалась в слякоть из-за тепла их тел. Они незаметно перебирались с места на место, чтобы укрыться от ветра друг за другом; весь лагерь постепенно переместился в подветренную сторону.

Перед рассветом Шеф, разобравшись, что происходит, выложил в ряд заплечные мешки и нагреб на них снег, чтобы за этой импровизированной стенкой отряд улегся хоть в каком-то порядке: слабые в середине, а сильные по краям. Не многим удалось в ту ночь выспаться. К рассвету все страдали от усталости и голода, а костра так и не было.

Безмолвие и темнота, пока не кончился снегопад, а это произошло лишь через несколько часов. Путешественники вглядывались в белую равнину, искали спрятавшееся за облаками солнце. Шеф ощутил острый укол неуверенности. За ночь он потерял всякое чувство направления. А солнце спряталось… Он слышал, что бывают прозрачные камни, которые собирают солнечные лучи, через них можно увидеть солнце даже за облаками, но в отряде таких камней не было.

Он подавил страх. Куда они держат путь, сейчас не так уж важно. Необходимо найти дрова и укрытие, и любое направление, которое приведет к ним, можно считать подходящим. Выкопав из-под снега лыжи, Шеф попросил Торвина и Кеолвульфа, единственных опытных лыжников, пройти в разных направлениях как можно дальше и поискать край плато.

Только после того, как они ушли, Шеф догадался посчитать людей. Одного не хватало. Потерялась Годсибб, белокурая, молчаливая, печальная девушка, которая без единой жалобы проделала весь нелегкий путь от Дроттнингхольма. Даже Карли не счел нужным попытать с нею счастья. Она никогда не отвечала на его «доброе утро!». Ее тело нашли в сугробе, на удивление далеко от лагеря, что показывало, на какое большое расстояние они сместились за ночь.

– От чего она умерла? – спросил Шеф, после того как путники руками разгребли снег вокруг Годсибб.

– Холод. Истощение. Голод, – ответил Хунд. – У людей бывают разные уровни сопротивляемости. Она была худенькой. Может, спальный мешок промокал. Ночью никто не заметил, что ее нет. Снежная смерть легкая. Это совсем не то, что уготовила ей королева Аза, – добавил он, стараясь отвлечь Шефа от печальных мыслей.

Шеф взглянул в бескровное лицо, слишком усталое для юной девушки.

– Ей пришлось много пройти, чтобы умереть здесь, – сказал он.

И, умерев, она создала проблему. Похоронить ее в замерзшей земле невозможно. Оставить в снегу, под сугробом? Когда они снимутся с лагеря, могила будет выглядеть вполне пристойно, но никто не отделается от мысли, что произойдет, после того как растает снег.

Хунд тронул Шефа за рукав и молча показал вдаль. На бугорке в сотне ярдов четвероногая бестия сидела и, высунув язык, наблюдала за людьми. Позади нее собирались другие звери, они садились или ложились рядком.

К волкам в отряде относились по-разному. Некоторые англичане вполне к ним привыкли, считали, что они почти неопасны. Против этого со своей обычной решительностью возражал Бранд.

– Вы от них натерпитесь, – предсказывал он. – Совсем не боятся людей. Конечно, они не нападут на отряд из двух десятков вооруженных воинов. А вот на одного-двух в лесу – запросто.

Появление волков означало, что не следует оставлять Годсибб, пока не найдутся земля, огонь, чтобы размягчить землю, и камни, чтобы засыпать могильный холм. Нести ее? Это отнимет много сил. Может появиться еще один труп, который придется нести, потом еще…

Шеф подозвал двух человек, велел завернуть тело в спальный мешок, привязать веревки и волочить по снегу. Он отмахнулся от настойчивого предложения Фриты выстрелить в волков из арбалета. Пустая трата боеприпаса. Может статься, эта стрела понадобится по-настоящему. Поскольку охотничьи луки ночью потерялись, позабытые где-то под снегом, Шеф выстроил отряд в линию и велел прочесать ногами и руками всю площадку, по которой они кочевали ночью, начиная с места первоначальной стоянки. Удалось найти два из четырех луков, но только один колчан со стрелами, весь набор лыж и чей-то забытый вещевой мешок. Было около полудня, а они еще ни шагу не прошли по маршруту. Плохое начало для первого дня непогоды. Шеф смерил сердитым взглядом человека, который потерял свой мешок, и закрепил урок выговором:

– Держи все при себе. Или на себе. Ничего не оставляй даже до утра. Иначе утро может для тебя не наступить. И помни: твоей мамаши здесь нет!

Вернулись Торвин и Кеолвульф, до отвращения жизнерадостные и разогретые после нескольких часов бодрого бега на лыжах.

– Нужно идти в ту сторону, – показал Кеолвульф. – Там начинается спуск, вниз ведет долина, и есть что-то вроде леса в нескольких милях дальше.

Шеф задумался.

– Хорошо, – сказал он. – Смотрите. Вдвоем вам теперь будет ходить опасно, с нашими-то новыми попутчиками. Возьмите четверых самых молодых парней и покажите им, как ходить на этих лыжах. Потом идите с ними вперед. Даже новички смогут идти на лыжах быстрее, чем мои пешеходы, спотыкающиеся в снегу. Когда доберетесь до деревьев, нарубите дров и принесите с собой как можно больше. Костер подбодрит людей, им легче будет продолжать поход. Я поведу отряд как можно быстрее. Постарайтесь не терять нас из виду, а если снова повалит снег, сразу возвращайтесь.

Лыжники пошли вперед, Торвин и Кеолвульф выкрикивали советы и помогали падающим подняться. Шеф и остальные шестнадцать человек шли второй группой, упрямо пробивая тропу и время от времени спотыкаясь о сугробы. Снег забивался им в сапоги и рукавицы.

* * *

Финн Пирууси радовался снегу, первому в этом году, раннему и желанному. Он вышел из своего уютного кожаного шатра на рассвете, смочил костяные полозья и поставил сани замораживаться, смазал лицо и лыжи желтым оленьим жиром и с луком в руках пустился в путь. Он надеялся подстрелить полярную куропатку или зайца, но был бы рад любой добыче и даже отсутствию таковой. Зима для финнов была благословенной порой, и если наступала рано, значит духи предков были к ним благосклонны.

Когда он проходил мимо шатра старого Пехто, шамана, тот вышел и поприветствовал его. Пирууси, нахмурившись, остановился. У Пехто были слишком хорошие отношения с духами, чтобы с ним ссориться, но ведь он все время требовал к себе внимания, уважения, подношений в виде разнообразных яств и особенно любимого перебродившего молока.

Не в этот раз. Приплясывая и потрясая бубном, Пехто, однако, сказал в кои-то веки осмысленные слова:

– На запад, Пирууси, великий охотник, владыка оленей! С запада кто-то движется сюда. Кто-то могучий, Пирууси, и не любимый богом. Ай-и-и! – Пехто начал еще одну пляску, которую Пирууси как бы не заметил.

Тем не менее он свернул у невысокой березы, листья которой уже почернели от первых заморозков, и пустился по пологому склону на запад. Его лыжи так и свистели на снегу, Пирууси катился, не задумываясь и не тратя сил. Лыжные палки были привязаны за спиной, в них он не нуждался нигде, кроме самых крутых откосов. Гораздо важнее держать в руках лук и стрелы, чтобы в любой момент успеть выстрелить. Зимой нужно добывать еду при каждой возможности. Никогда не следует упускать свой шанс.

Кто-то идет с запада, это точно. Действительно ли старый мошенник увидел этих людей колдовским взором? Может, он просто встал пораньше и посмотрел вдаль? Невозможно не заметить их, пробирающихся по заснеженной равнине. Во-первых, мужчины на лыжах. Мужчины! Они падали через каждую сотню шагов, хуже детей, сущие младенцы. Во-вторых, позади них достаточно отчетливо для зоркого Пирууси виднелось целое стадо людей, бредущих, как волы, проваливаясь в снег на каждом шагу. За собой они тащили что-то вроде саней или волокуши.

Сам Пирууси никогда не платил финскую дань, но тем его соплеменникам, кто жил ближе к морю, приходилось платить. Так для них было лучше, иначе во время летней рыбалки или охоты на птиц, можно пасть от руки морских убийц. Кое-кому пора, подумал Пирууси, заплатить теперь норманнскую дань. Он устремился назад, к россыпи шатров, где мужчины и женщины готовили еду на жарко пылающем в кострах сушеном оленьем помете. Надо скорее сказать охотникам, чтобы доставали луки и лыжи.

* * *

Добравшись до первой купы деревьев, самых обычных, но долгожданных карликовых берез, путники обрели новые силы. Шеф приказал лыжникам не отделяться от отряда, беспокоясь, чтобы никто не пропал из виду.

– Мы войдем в лесок, расположимся там, – сказал он. – Сможем развести огонь и сварить обед. По крайней мере, будем в укрытии.

Словно в ответ на его слова, стрела из-за деревьев ударила в затылок ковыляющего на лыжах Виферта. Тот рухнул как подкошенный, умерев прежде, чем коснулся земли. Мгновением позже воздух наполнился пением стрел, за деревьями замелькали перебегающие фигуры. Враги не высовывались больше чем на мгновение, подбадривали друг друга на каком-то неизвестном языке.

В отряде Шефа было много опытных воинов. Они немедленно залегли, собрались в неровный круг, пытаясь найти укрытие. Но стрелы сыпались со всех сторон. Бьющие не слишком сильно – Шеф увидел, как Кеолвульф поморщился и вытащил из бедра мышцы стрелу, по-видимому без большой натуги, – но смертельные при попадании в горло или глаз. Стрелки подобрались совсем близко.

– Фрита, – крикнул Шеф, – доставай арбалеты! У кого есть луки, стреляйте, только если уверены в попадании, а не просто так. У кого нет луков, лежите и не высовывайтесь!

Щелкнул взведенный арбалет. Катред по собственной инициативе встал сзади Фриты, щитом отражая стрелы и прикрывая спину арбалетчика. Фрита выбрал ствол дерева, за которым прятался финн, подождал, пока тот не высунется со своим луком. И нажал на спуск.

Финн отлетел назад, пущенная с тридцати ярдов стрела ударила его в грудь, вонзившись по самое оперение. Стоявший в десяти шагах Пирууси с изумлением воззрился на нее. Норманны никогда не славились как лучники! Да и лука он не заметил. Племя Пирууси не имело воинственных традиций, не искало славы. Оно сражалось как волки, как налетчики. Если жертва оказывает сопротивление, лучше отойти, выждать. Финны отступили, перекликаясь и пуская стрелы.

– Что ж, с ними вроде бы легко справиться, – сказал, поднимаясь, Шеф.

– Подожди, пока мы не попытаемся уйти отсюда, – откликнулся Катред.

* * *

Через несколько часов, когда до прихода темноты еще оставалось немного времени, ситуация стала ясна. Отряд Шефа потерял двух человек убитыми – теперь приходилось нести три трупа, – и с полдюжины получили легкие ранения. Угроза арбалетов удерживала финнов на расстоянии, но Шеф полагал, что из выпущенных стрел числом около дюжины лишь одна-две возымели нужное действие. Стрел осталось не так уж много, а финны – великие мастера подкрасться, выстрелить и исчезнуть за деревьями. Отряд зашел глубоко в лес, и долгожданное укрытие оказалось западней. На открытой торфяной пустоши, которую они покинули, дальнобойное оружие решило бы дело. Виды на ночь были невеселые. Пора валить деревья, делать засеку. Хорошо хоть, что наконец-то можно развести костры.

Едва первый дровосек ударил топором по березе, Шеф заметил закрепленный на ее ветвях сверток. Он пригляделся. Длинный сверток. Слишком длинный.

Он показал Торвину, который прятался от стрел рядышком:

– Что это?

Торвин взялся за бороду:

– Я слышал, здесь земля слишком мерзлая, чтобы хоронить покойников. Их вместо этого поднимают на деревья.

– Так мы у финнов в храмовой роще?

– Ну, храма здесь, наверное, нет. Просто погост.

Шеф отозвал дровосека, поискал другие свертки на деревьях.

– Разводите костер, – велел он. – Большой костер. Может быть, финны заплатят выкуп за своих покойников.

* * *

Пирууси, глядя на пришельцев, снова засмеялся. Огонь, который развели норманны, высвечивал их, делал легкой мишенью для ночной стрелы. Да, но ведь это его собственную бабушку снимают с ее дерева! Что норманны хотят сделать с нею? Неужели сжечь? Сожженный покойник лишается в другом мире своего тела, он может вернуться в мир живых и преследовать своих нерадивых родственников. С бабушкой и так хватало неприятностей, пока она была жива.

Пора, решил Пирууси, пуститься на хитрость. Он отбежал от запряженных оленями саней, которые пригнали, чтобы увезти убитых, сломал ветку, на которой еще оставались листья, и помахал ею в знак желания вести переговоры, опасливо ожидая выстрела из загадочного оружия.

* * *

Шеф увидел, что человек в кожаной куртке и штанах машет веткой, и даже в такой момент с завистью отметил прекрасно выделанную кожу – жены Пирууси много дней жевали ее, чтобы добиться такой мягкости. Он заметил опасливую готовность финна отскочить, отвел в сторону арбалет Фриты, сам сломал ветку и немного вышел вперед.

Финн стоял ярдах в десяти. Пока Шеф раздумывал, на каком бы языке с ним общаться, тот сам решил проблему, заговорив на чистом, хотя и отрывистом норвежском.

– Вы! – крикнул он. – Зачем жечь? Зачем валить деревья, зачем снимать стариков? Вы их сожжете? Они вам не вредят.

– Зачем стрелять в нас? – ответил Шеф в том же духе. – Мы вам не вредим. Вы убили моих друзей.

– Вы убили моих друзей, – эхом откликнулся финн.

Краем глаза Шеф отметил быстрое движение от дерева к дереву слева. И справа. Финн снова заговорил, стараясь отвлечь внимание – пока другие окружали Шефа с обеих сторон. Они пытались захватить заложника, а не вести переговоры. Выйдет неплохо, если они действительно попытаются. Шефу удастся связать боем двух или трех, а Катред кинется на выручку. Берсерк способен достаточно напугать финнов, чтобы они предпочли свободно пропустить отряд через свои земли. И конечно, не исключено, что он, Шеф, в этой стычке погибнет.

В лесу двигалось еще что-то. Не по сторонам, а непосредственно сзади ведущего переговоры финна. Там он оставил сани с двумя впряженными оленями. Животные стояли спокойно, стараясь отщипнуть с земли комочек лишайника или мха. Но позади них явно был еще кто-то.

Шеф не поверил своим глазам, когда из-за карликовой березы появилась громадная фигура Эхегоргуна. Он не мог там прятаться. Комель дерева был от силы в фут толщиной, едва ли толще, чем рука тролля. И все же тот как ни в чем не бывало смотрел на Шефа, явно желая сообщить о своем присутствии. Через мгновение его уже там не было. Но ведь много дней отряд пересекал открытые пустоши, где видна каждая птица и травинка. Как Эхегоргун мог выследить? Даже олени его не почуяли. Они спокойно продолжали пастись.

Финн заметил целеустремленный взгляд Шефа.

– Хо-хо! – заухал он. – Старая шутка. «Оглянись, Пирууси, что там такое?» Я смотрю, а твои люди стреляют, стреляют.

Эхегоргун тихонько подошел к одному из пасущихся оленей, положил ему на голову огромную лапу и ласково свернул шею. Ноги оленя сразу подкосились, он завалился вперед, на мгновение аккуратно придержанный Эхегоргуном. Тот подошел ко второму оленю, ничего не заподозрившему, и с той же ловкостью и неторопливостью свернул шею и ему.

А потом исчез, растворился в тенях берез, будто его и не было, оставив как знак своего появления лишь двух мертвых животных.

Пирууси вдруг понял, что Шеф его не видит, и обернулся словно ужаленный. Увидел двух своих оленей бездвижно лежащими на земле. Его глаза раскрылись, челюсть отвисла, он повернулся к Шефу с выражением ужаса и недоверия на лице.

Шеф выразительно посмотрел на подкрадывающихся с обеих сторон финнов, крикнул Фрите с помощниками, чтобы держали под прицелом. Предостерегающе указал на приблизившихся арбалетчиков. Затем подошел к Пирууси, склонившемуся над своими мертвыми оленями.

– Как ты это сделал? – спросил Пирууси.

Неужели старый Пехто, мошенник он или нет, был прав? Есть ли у этого странного человека с одним глазом и со старым копьем какая-то колдовская власть?

Он ощупал сломанные шеи зверей, своих драгоценных бегунов, и снова спросил:

– Как ты это сделал?

– Я этого не делал, – ответил Шеф. – Но понимаешь ли, у меня есть друзья в этих лесах. Друзья, которых ты не можешь увидеть, друзья, с которыми тебе лучше не встречаться. Ты ведь слышал о таких существах?

Очевидно, финн слышал, поскольку стал нервно озираться, словно в любой момент позади могла появиться неведомая тварь и схватить его за горло. Шеф подошел и ткнул его древком копья.

– Хватит стрельбы, – сказал он. – Хватит фокусов. Нам нужен очаг, еда. Дадим золото, серебро. Идем в Ярнбераланд. Ты знаешь Ярнбераланд?

В глазах Пирууси мелькнуло понимание, а также сомнение.

– Я покажу вам Ярнбераланд, – согласился он. – Сначала выпьем вместе. Выпьем… – По-видимому, он затруднялся подобрать слово. – Выпьем напиток видений. Ты, я и Пехто.

Шеф не понял, но кивнул.

Глава 26

Вечером следующего дня Пирууси приволок старику Пехто традиционные подношения: комок соли, мешок пахучего полупрогорклого масла из оленьего молока, кровяные колбаски, щедро сдобренные салом, тщательно очищенную и пережеванную оленью кожу. Он не поскупился и приложил пару мягких сапожек с красными шнурками, чтобы завязывать сверху. Пехто осмотрел дары с отсутствующим, как и полагается, видом и дважды от них отказался. На третий раз он смахнул подарки в угол шатра и велел «старой карге» – своей жене, которой было уже за сорок, – подойти и забрать их.

– На сколько человек? – спросил он.

– Для тебя и для меня. Для одноглазого чужака и его приятеля.

Пехто задумался. Это был самый приятный момент – отказать все равно не в его власти, но, по крайней мере, Пирууси уважил его. И шаман решил не перегибать палку. Ведь подарки действительно были хороши – настолько хороши, что Пехто догадался о какой-то особой причине для такой щедрости.

– Приходи, когда стемнеет, – сказал он.

Без лишних слов Пирууси вышел. Он знал то, о чем старый шаман, при всем своем бахвальстве насчет способности видеть издалека и даже под землей, не догадывался, – одноглазый, когда Пирууси потребовал плату за убитых оленей, без единого слова снял с руки золотой браслет. Правда, оленей он забрал, но их ценные шкуры отдал опять же без споров. Хотя Пирууси и не видел раньше золота – желтое железо, как его называли финны, – но прекрасно знал, как ценят его норманны, с которыми не раз случалось торговать. За браслет такого веса можно купить все его племя вместе с потрохами, не говоря уже о паре оленей.

Однако пришелец оказался не совсем сумасшедшим. Когда Пирууси потребовал плату за двоих убитых соплеменников, тот лишь молча кивнул на своих убитых. Еще Пирууси заметил свирепый взгляд очень большого человека, который носил меч и шипастый щит. Умнее будет с таким воином, отмеченным духами, не связываться. В любом случае смерть оленей оставалась загадкой. Пирууси решил, что одноглазый – могучий норманнский шаман, каких он раньше не видывал. Должно быть, шаман умеет принимать разные обличья и в одном из таких обличий, например в медвежьем, убил оленей, пока его человеческое обличье стояло перед Пирууси.

После напитка видений многое выяснится. Пирууси решительно направился к родному шатру и позвал лучшую из жен, намереваясь самым приятным образом скоротать оставшееся до ночи время.

* * *

Шеф вместе с Хундом обходил временный лагерь. Изголодавшиеся люди разожгли костры и стали нетерпеливо обжаривать куски тут же разделанного мяса – два оленя исчезли быстро и без следа. Только после этого путники ощутили в себе достаточно сил, чтобы нагреть камни, бросить их в деревянные котелки и сварить нежнейшего вкуса похлебку. Ведь сначала они поглощали мясо полусырым. Шефу вспомнилось, как он съел кусок свежей печенки и наступило первое опьянение сытостью, сходное разве что с опьянением от зимнего эля. И тогда он понял, что днем раньше не только мечтал о большом ломте хлеба с маслом, но и сожалел, что когда-то отказался от протухшей акульей печенки.

– Что скажешь о настроении людей? – спросил Шеф.

– Просто удивительно, как быстро они оправились, – отвечал Хунд. – Дня полтора назад я боялся за Удда. У него почти не осталось сил. Мы могли потерять его, как потеряли Годсибб, слишком слабую для холодных ночевок. А теперь он трижды плотно поел и отоспался у жаркого костра, и он вполне готов выдержать еще несколько дней пути. Хотя одна вещь меня беспокоит. Некоторые показывали мне раны – старые раны, которые зажили много лет назад, а теперь открылись.

– Из-за чего?

– Неизвестно. Но так бывает в конце весны, когда люди долгое время питались запасенной пищей. Все лекари Идун знают: если дать такому больному свежей зелени, капусты, овощей, он быстро поправится. Чеснок и лук тоже помогают. Зерно давать бесполезно.

– Но ведь сейчас не конец весны, зима только начинается, и вдруг такая болезнь.

– Верно. Но вспомни, сколько времени мы питались корабельной едой. И что ели в Храфнси? В основном сушеное мясо да сушеную рыбу. Надо есть свежую пищу, и лучше в сыром виде. Думаю, сырое и полусырое мясо, как вчера, – то, что нужно. Достать бы еще сырого мяса, прежде чем дойдем до копей Пути. Там есть запасы капусты и лука, пусть даже не свежих, а соленых.

Шеф кивнул. Было в этом что-то странное, как будто еда – не просто топливо, которое сгорает в теле и которое необходимо лишь обеспечить в достаточном количестве. Однако он никогда не слышал, чтобы коровы, овцы, собаки, лошади или волки страдали от подобной болезни, оттого, что едят лишь один вид пищи. Он сменил тему:

– Ты знаешь, что нам придется пить сегодня ночью с вождем финнов?

– Узнаю, когда увижу, понюхаю и попробую на вкус. Но если это напиток видений, возможностей не так уж много. Либо слабый отвар болиголова, которым Рагнхильда отравила своего мужа, либо ягоды белладонны. Но я сомневаюсь, что они растут здесь. Скорее всего… ладно, посмотрим. Одну только вещь скажу тебе, Шеф. – Хунд вдруг стал очень серьезен. – Мы давно знакомы, и я хорошо знаю тебя. Ты человек жесткий, а сейчас стал еще жестче. Позволь сказать, мы попали в очень странные места, более странные, чем Хедебю, Каупанг и Храфнси. Финны, возможно, попросят сделать то, что ты сочтешь унизительным. Но они не желают тебе зла. Если сделает вождь, сделай и ты тоже.

– А ты?

– Я лекарь. Мое дело следить, чтобы тебе не причинили вреда. Возьми человека, чтобы он пил с тобой. Но делай именно то, чего от тебя ждут.

Шефу вспомнилась пословица, которую в юности они часто слышали от отца Андреаса:

– Если ты в Риме, поступай как римляне. Так, что ли?

– Другими словами, с волками жить – по-волчьи выть.

* * *

Немного погодя Шеф со своим неизменным копьем в руке вел Хунда и Карли в финское становище, расположенное в четверти мили от лагеря путешественников. Он чувствовал легкость и радостное нетерпение, как если бы в дни юности шел в Эмнет выпить пива с друзьями, а не собирался исполнить загадочные ритуалы с людьми, которые недавно чуть не убили его. Разобравшись в своих чувствах, он понял: это ощущение свободы от гнетущего присутствия Катреда. Разумеется, не могло быть и речи, чтобы привести берсерка к незнакомцам, которые могли невольно его разозлить. Карли тоже выглядел оживленным. Он пялился вслед каждому финну, которому случалось проехать мимо по легкому снегу на лыжах.

– Наверняка некоторые из них женщины, – изрек он наконец.

Шеф привел спутников к шатру, который ему описали, – к шатру чародея. Полог был откинут, иссохший старик поманил гостей внутрь, где уже сидел вождь Пирууси. Вождю, видно, не понравилось, что пришли трое.

– Только двое, – сказал он, показывая два пальца. – На всех не хватит.

– Я не буду пить, – мягко сказал Хунд. – Только посмотрю.

Вряд ли Пирууси удовлетворило это объяснение, но он промолчал, а старик предложил всем усесться на ковер из шкур, подал каждому подставку для спины, сделанную из березовых сучьев. Он завел монотонную ритмичную распевку, время от времени ударяя в бубен. Где-то снаружи шатра ему вторил маленький барабан.

– Он призывает духов, чтобы направляли нас, – пояснил Пирууси. – Сколько оленей хочешь за второй золотой браслет, что у тебя на руке? Я дам двух оленей, жирных, хотя никто не дал бы больше одного.

Шеф ухмыльнулся и в ответ предложил заплатить три серебряных пенни за трех оленей, одно пенни потом вернется в обмен на шкуры. Отметив с некоторым облегчением, что его гость не совсем безумен, Пирууси хихикнул и сделал новое предложение.

Когда они наконец сторговались – десять серебряных пенни и золотой перстень за пять оленей с возвратом шкур и за двадцать фунтов птичьего пуха для спальных мешков, – Пехто уже допел свою песню. С привычной, по-видимому, для финнов бесцеремонностью он высунулся наружу и принял из невидимых рук, оставивших в покое барабан, большой, пышущий паром сосуд. Шаман поочередно налил напиток в большие кружки из долбленой сосны и роздал Пирууси, Карли и Шефу, оставив четвертую себе.

– Пейте, – сказал он на норвежском.

Шеф молча протянул свою кружку Хунду, который осторожно принюхался, окунул палец и облизал. У Пирууси разгладился лоб. Наконец-то стало ясно, зачем нужен третий человек. Он пробует. Одноглазый – могучий вождь, раз у него есть пробовальщик отравы.

– Это вода, в которой сварили мухоморы.

– Не опасно?

– Думаю, для тебя – нет. Ты привык к таким вещам. Полагаю, что и для Карли вреда не будет.

Шеф вежливо поднял кружку в честь хозяев и хорошенько к ней приложился. Остальные сделали то же самое. Шеф узнал, что вежливым считается отпить треть, остановиться, выпить еще, снова сделать паузу и допить остаток. На вкус жидкость была затхлой, горячей, с легкой горечью. Не слишком приятно, но лучше большинства снадобий, что заставлял его глотать Хунд. Хозяева и гости немного посидели молча, погрузившись в собственные мысли.

* * *

Шеф ощутил, что его душа выходит через рот и устремляется наружу, сквозь стенку шатра, словно она прозрачная. И летит на простор, кругами, как птица, поднимается над темными лесами и заснеженными белыми равнинами. С интересом он заметил частично замерзшее озеро, лежавшее не очень далеко, по другую сторону леса, – Кеолвульф оказался прав. Но интересовался этим рассудок Шефа, а не его душа. Та стрелой мчалась на запад. Быстрее мысли пронеслась она над сушей и морем, и в мир вернулся свет. В месте, где она очутилась, был еще вечер, а не ночь. И стояла осень, а не зима.

Это был Хедебю. Шеф узнал курган, на котором весной, сидя в ожидании ужина, увидел произошедшую много лет назад кровавую битву и жертвоприношение. Но мир, который царил в этих местах, когда было то ужасное видение, ныне исчез без следа. Ни деловитых пахарей, ни дымящих труб. У частокола расположился огромный палаточный лагерь, сотни людей собрались у городских стен. Это напоминало осаду Йорка, которую Шеф видел два года тому назад.

За исключением двух обстоятельств. Здесь были деревянные, а не каменные, римской постройки, стены. И оборонявшиеся не пытались отсидеться за ними. Многие вышли наружу, схватились с осаждавшими, дрались на мечах, копьях и боевых топорах, делали вылазки через специальные ворота и калитки, возвращаясь затем за частокол в спешке или с гордостью.

И все же здесь царит неразбериха, постепенно понял Шеф. Заметил это, и окрепла уверенность, что видит он не прошлое, не выдуманную историю и не то, что могло бы происходить. Осада велась в тот самый момент, когда он сидел в шатре у финнов. Это было видение, но видение реальности, нечто такое, что не нуждается в истолкованиях.

Осаждающие старались установить катапульты – мулы – около кургана, на котором сидел Шеф. Обороняющиеся силились помешать. Безуспешно. Но в сущности, они хотели только выиграть время. Услышав сигнал горна, защитники отступили. На стене, ближайшей к трем мулам осаждающих, показались шесть, десять, двенадцать простейших метательных машин, которые Шеф сам изобрел, – баллист. Они стояли на платформах, пристроенных под бойницами в частоколе.

Баллисты окружила обслуга, по восемь человек на машину, взялись за веревки. Заряжающие опустили длинные рычаги, вложили каменные ядра в пращи. Воины одновременно дернули за веревки – не совсем одновременно, с профессиональным интересом отметил Шеф, вечная ошибка недисциплинированных норманнов, – рычаги высвободились, пращи взметнулись.

Град камней посыпался на врага, каждый в десять фунтов весом, прилетевший по дуге высотой две сотни ярдов, вполне достаточно, чтобы вмять шлем в череп, а череп в туловище. Но, увы, они падали только вокруг мулов. Проблема с камнекидалками, сразу вспомнилось Шефу, в том, что легко прицеливаться по направлению, но очень трудно правильно определить расстояние. Камни летели по высокой дуге, а не полого. Хорошо против стоящего войска, особенно выстроившегося в колонну. А против точечной цели – все равно что метить камнем в ведро с расстояния тридцать ярдов.

Зрение Шефа как будто обострялось, пока он смотрел. Он узнал выкрикивающего на стене приказы толстого, но крепкого человека – короля Хрорика, того самого, который продал Шефа в святилище Пути. Он носил серебряный шлем и раскрашенный щит. А командовал он – в далеком финском шатре Шеф ахнул от изумления, – командовал он Луллой, сбежавшим в Гулатинге. Так вот кто сманивал катапультистов за бешеные деньги!

Лулла, заметил Шеф, пытался установить мул, а Эдви, другой дезертир, делал то же самое в десяти ярдах. В отличие от сравнительно легких камнекидалок, работавших на мускульной силе, мулы делались из крепкого леса, чтобы выдержать удар рычага. Такую махину трудно поднять на высоту боевой платформы и ничуть не легче потом установить. Но защитники поставили машины на треноги, и теперь оба англичанина бегали вокруг, пытаясь управлять тем, что обычно требовало усилий всего расчета из восьми человек.

Они явно не успевали. Осаждающие… А кто осаждающие? С ощущением прихода злого рока Шеф увидел, что по полю битвы движется знамя Ворона, а вокруг него собрались все трое сыновей Рагнара. Даже с большого расстояния неестественные, окруженные белками зрачки Змеиного Глаза, казалось, пронзали насквозь стены и противников. Шеф вздрогнул, когда взгляд Сигурда прожег его самого. Рагнарссоны скликали своих людей, собирали их для штурма, потому что знали…

Их мулы выстрелят первыми. Два мула. В одну машину попал камень из баллисты, как раз в стопорный ключ, и команда, потерявшая нескольких человек, отчаянно пыталась разогнуть искореженный металл. Но и двух оставшихся мулов было вполне достаточно. Один ударил слишком низко, ядро скользнуло по склону земляного вала под частоколом и рикошетом ушло вверх. Другой попал точно, пробив брешь шириной до трех бревен. Воины Рагнарссонов устремились вперед, но были остановлены и отброшены.

Лулла наконец установил свою машину, закричал что-то королю Хрорику, который тоже заорал в ответ и плашмя ударил мечом Луллу по плечу. Англичанин пригнулся за катапультой, выкрикивая указания расчету – люди, кажется, пришли от них в полное замешательство, – и постарался правильно установить направление и угол прицела. Затем, снова получив удар от разгоряченного Хрорика, он дернул пусковую скобу.

Бац! Шеф услышал радостные восклицания, даже не разобрав толком, а не было ли среди них его собственного. Один из мулов Рагнарссонов был разрушен ударом гораздо более массивного ядра, обслуга брызнула в стороны, вжалась в землю, прячась от разлетающихся щепок и хлещущих освобожденных веревок.

Мул Эдви выстрелил секундой позже. Шеф не мог проследить полет снаряда, но увидел, как люди Рагнарссонов машинально втягивают голову в плечи, и понял, что тот прошел на фут выше, чем нужно, просвистел над головами и улетел в поле на полмили.

Но теперь Рагнарссоны определили дистанцию, их первый мул был уже починен. Шеф увидел, как командиры расчетов переглянулись, подняли руки в знак готовности и одновременно махнули, подавая сигнал для выстрела. Этому они хорошо обучились. Кто же тренировал их? Другие сбежавшие? Многие люди узнали принцип действия машин, когда служили в армиях Шефа и Ивара, а может быть, научились у первых изготовителей катапульт, черных монахов Йорка.

Парящая в небе душа Шефа увидела полет камней, проходящих сквозь воздух, словно сквозь густую патоку. Он успел мысленно продолжить их траектории, понял, куда попадут, и попытался выкрикнуть предостережение. Время опять потекло в нормальном темпе. Вот ядра ударили в бревна, перевернули машины, смахнули со стены в одну грохочущую и вопящую кучу бревна, веревки, камни и людей. На земле оказался Лулла, он озирался, тщился опереться на сломанные руки, а сверху на него всем своим весом в тонну с четвертью рухнула разбитая катапульта.

Шеф отвел взгляд, услышав удар и треск сломанных ребер. Эдви нигде не было видно. Рагнарссоны устремились через пролом в стене. Король Хрорик был в центре сражения, он выхватил меч, скликая своих людей. Позади него воины пытались соорудить хоть какой-то заслон, битва еще не была проиграна…

* * *

В шатре Шеф вскочил на ноги с криком:

– Враги вокруг Хедебю!

Осознал, где находится, осознал, что остальные давно очнулись и молча смотрят на него. Вытер холодный пот со лба, пробормотал:

– Я видел… видел осаду. В Дании.

Пирууси разобрал слово «Дания», он знал, что это очень далекая страна, и ухмыльнулся. Ясно, что Шеф – великий норманнский шаман. Его дух летает далеко.

– Что ты видел? – спросил Шеф у Карли.

На лице дитмаршенца появилось нехарактерное для него смущение. Он потупился и тихо сказал:

– Я? Девушку.

Финский вождь понял и это слово, хлопнул Карли по спине, улыбнулся. Сказал что-то непонятное, повторил еще раз. Шеф вопросительно взглянул на Хунда.

– Он говорит: не пора ли помочиться?

Шеф и впрямь ощутил давление в мочевом пузыре. В кружку входило не меньше пинты финского напитка, а вызванное им видение длилось около часа.

– Согласен, – сказал он. – А где?

Старик достал другой сосуд, большой, опять же выдолбленный из сосны. Поставил на пол, сделал приглашающий жест, еще один сосуд передал Пирууси, который завозился с кожаными штанами – в зимней одежде дело отнюдь не легкое. Шеф осмотрелся, соображая, не лучше ли выйти. Может, внутри шатра этого не делают? Но ведь если зимой то и дело бегать на улицу, можно и отморозить себе кое-что. Не видя причин отказаться, он, как и Карли, последовал примеру хозяев.

Старый финн поднял горшок Пирууси, взял кружку Шефа, зачерпнул исходившую паром жидкость, протянул Шефу. Тот вскочил на ноги и отпрянул, заложив руки за спину. Оба финна разразились потоком сердитых финских слов. Затем старый Пехто взял горшок Шефа и кружку Пирууси и осуществил ту же процедуру. Пирууси взял кружку, приветственно приподнял и аккуратно отпил треть.

– Вспомни, что я тебе говорил, – спокойно сказал Хунд. – С волками жить… Думаю, это доказательство доверия. Ты пьешь то, что прошло через него, он пьет то, что прошло через тебя, вы делитесь своими видениями.

Видимо, Пирууси понял слова низкорослого лекаря, потому что энергично закивал.

Шеф увидел, что Хунд и Пехто обмениваются кружками, и сообразил, что обречен. Он осторожно поднял кружку, подавил возникшую от сильной вони тошноту и отпил треть. Снова уселся, отпил еще треть. Сделал ритуальную паузу и допил остатки.

* * *

На этот раз его душа быстрее вышла из тела, словно уже знала, что делать. Но полет, в который она устремилась, не привел ее в другой климат и в другое время суток. Он вел во мрак. В темноте лежала бедная деревушка; Шеф видел таких десятки в Норвегии, Англии и Дитмаршене. Все одинаковые, с одной грязной улицей, пригоршней жилых домов и клетей в центре, а на околице, на опушке прилегающего к деревне леса, россыпь амбаров, хлевов и сараев.

Он оказался внутри амбара. Люди в ряд стояли на коленях на голой земле. Благодаря своим детским воспоминаниям Шеф понял, что они делают. Принимают христианское причастие, тело и кровь своего Бога, который когда-то был и его Богом. Однако отец Андреас ни разу не совершал это таинство в таких неподходящих условиях, в заваленном мешками амбаре, при двух тусклых свечах. Не так относился к нему и отчим Шефа, Вульфгар. Для него месса была возможностью пересчитать домочадцев, убедиться, что все здесь, и горе тому, кого не оказывалось! Те мессы были публичными. Эта была чуть ли не тайной.

На исхудавшем лице священника отразились многие жизненные невзгоды, и Шеф не мог его узнать. Но сзади него, неся чашу вина вслед за вовсе не подходящим для этой цели блюдом с облатками, шел не кто иной, как дьякон Эркенберт. Всего лишь дьякон, поэтому не имеющий права самостоятельно отправлять мессу. Однако участвующий в ней. И это тоже было неправильно, поскольку его хозяева, черные монахи из Йорка, постыдились бы приложить руку к столь неторжественной и бедной церемонии.

Шеф понял, что паства состояла из рабов. А точнее говоря, из трэллов. Большинство из них были в ошейниках. Без ошейников только женщины. Женщины бедные и старые. Так зародилась христианская церковь, словно бы вспомнилось Шефу. Среди римских рабов и отверженных.

Некоторые из причащающихся в страхе оглянулись, заслышав тяжелые шаги и громкие голоса. Взгляд Шефа переместился. Снаружи, по деревенской улице, приближалась дюжина разъяренных мужчин. У них был характерный выговор, как у Гудмунда. Настоящие шведы, в самом сердце Швеции.

– Отвлекает моих трэллов от работы! – кричал один.

– Собрал сюда баб, и кто его знает, что у них там за праздник любви!

– Надо им показать, где их место. И попу тоже! По нему давно ошейник плачет!

Один из передних закатал рукав на мускулистой руке. Он нес тяжелый кожаный кнут. Спина Шефа отозвалась болезненными воспоминаниями.

Когда шведы подошли к двери приспособленного под церковь амбара, от косяка отделилось две тени. Люди в латах, в шлемах с боковыми щитками. В руках короткое копье, на поясе меч.

– Вы пришли в церковь молиться? – спросил один.

– Тогда этот кнут вам ни к чему, – добавил другой.

Шведы замялись, остановились у входа. Они не взяли с собой оружия, кроме ножей, очевидно не рассчитывали на сопротивление, но это были большие сильные люди, разъяренные, привыкшие встречать страх и покорность, и их была целая дюжина. Они могли пойти напролом.

Кто-то в ночи резко отдал приказ, и из-за угла амбара вышли колонной по двое вооруженных людей, шагая нога в ногу, к изумлению Шефа, который еще не видел ничего подобного. Новая команда, и строй разом остановился, развернулся лицом к шведам, опять же одновременно. Пауза, затем, без приказа, первый ряд шагнул вперед – раз-два-три – и застыл, почти уперев копья в грудь переднего шведа.

Сзади появился Бруно, немец, которого Шеф встречал в Хедебю. Как обычно, он выглядел довольным и приветливым. В одной руке он держал меч в ножнах. Вытянул его на несколько дюймов, воткнул обратно.

– Вы можете войти в церковь, – сказал он. – Мы будем рады вам. Но смотрите, надо вести себя соответственно. И если хотите узнать, кто там сейчас, и позднее их наказать… – Голос построжал. – Мне это не понравится. Говорят, что недавно такое сделал Торгисл.

– Его сожгли в собственном доме, – сказал один из шведов.

– Правильно. Сгорел как свечка. Но знаете, из его домочадцев никто не пострадал, и все трэллы остались живы. Должно быть, это рука Божья.

Хорошее настроение Бруно внезапно испарилось. Он бросил на землю меч, подошел к переднему шведу, который все еще держал кнут:

– Когда вернешься домой, свинья, ты скажешь: «Ой, у них было оружие, а у нас не было». Ладно, у тебя, свинья, есть нож, и у меня есть. – Взмах – и в руке Бруно оказался длинный, односторонней заточки клинок с бронзовой рукояткой. – Да, смотри-ка, ведь у тебя есть и кнут. Почему бы нам не связать запястья, и я поучу тебя танцевать?

Бруно уставился в глаза противника, потянулся к его руке; лицо немца исказилось, как у Катреда. Но с гиганта-шведа было уже достаточно. Он буркнул что-то неразборчивое, попятился и исчез в темноте улицы. Остальные потянулись следом, причем ругаться начали только на безопасном расстоянии. Из амбара, ставшего церковью, неожиданно донеслось пение. Шеф не узнал ни мелодию, ни исковерканные латинские слова, но немецкие риттеры вытянулись в строю еще торжественней и стали подпевать. «Vexilla regis prodeunt… Под знаменем грядущего царя…»

* * *

А в зале, не так уж далеко оттуда, земной владыка, украшенный золотой диадемой поверх длинных светлых, заплетенных в косички волос, слушал группу людей, богато одетых, но с несообразными предметами в руках – бубнами, сушеными конскими пенисами, полированными черепами.

– Никакого уважения к богам! – кричали они. – Бедствия для всей страны! Христиане шляются где хотят и никак не уймутся. Сельдь ушла, хлеб не уродился, снег выпал так рано, как никто не упомнит. Сделай что-нибудь или пойдешь вслед за дураком Ормом!

Монарх простер руку:

– Что я должен сделать?

– Принеси великую жертву. Устрой в Уппсале грандиозный ритуал. Не девять человек, девять коней и девять собак, а вся скверна твоего королевства. Самую отраву. Девяносто мужчин и девяносто женщин должен повесить ты в священной роще, и еще больше пусть истекают кровью снаружи. И не старых изношенных трэллов, купленных по дешевке, а истинных слуг зла. Христиан, ведьм, колдунов, финнов и лживых жрецов Пути в Асгард! Повесь их, и заслужишь благоволение богов! А если не тронешь их, мы снова отправимся по Эйриксгате.

Путь единого короля, вспомнил Шеф объяснения Хагбарта. Дорога, по которой должен пройти каждый желающий стать королем всех шведов, чтобы преодолеть все испытания. Этот, наверное, уже прошел.

– Хорошо! – Голос короля загремел. – Я сделаю вот что…

Снова оказавшись снаружи, Шеф увидел громаду языческого храма в Уппсале, зубцами вздымающуюся ввысь, с драконьими головами на каждом углу, с вырезанными на дверях фантастическими изображениями из легенд о королях. А снаружи священный дуб, к которому шведы в течение тысячи лет приходили совершать жертвоприношения. С его скрипучих ветвей свисали трупы. Мужчины, женщины, собаки, даже лошади. Они висят, пока не сгниют и не упадут – с пустыми глазницами и оскаленными в ухмылке зубами. Над всем святым местом облаком стояло священное зловоние.

* * *

И вот Шеф опять открыл глаза в шатре финнов. В этот раз он не вскочил на ноги, его одолевали слабость и ужас.

– Что ты видел? – спросил Пирууси.

Он отводил глаза, как будто не хотел быть свидетелем происходящего, но был при этом напряжен и внимателен.

– Смерть и угрозу. Для меня, для тебя. От шведов.

Пирууси сплюнул на пол шатра Пехто:

– Шведы всегда опасны. Если они смогут нас найти. Может быть, и это ты видел?

– Если бы видел, сказал бы тебе.

– Тебе нужно еще помочиться?

– Хватит.

– Не хватит. Ты великий… великий spamathr. Выпей то, что прошло через нашего spamathr.

«Что бы это могло значить по-английски, – рассеянно подумал Шеф. – Мужчина здесь называется wicca, женщина – wicce. Коварная, как английская witch, ведьма. Напоминает о ветчине, об окороке. О половинках трупов, висящих в коптильне».

Он снова поднялся на ноги, встал над чашей.

* * *

Он знал, что последние два видения происходили «сейчас». И хотя не «здесь» в смысле шатра финского шамана, но «здесь» – в этом мире. Дух Шефа перемещался только в пространстве.

То, куда он попал на этот раз, не было ни «здесь», ни «сейчас», а нечто совсем иное. Другой мир. Шеф как будто находился в темном подземелье, но откуда-то проникали мерцающие лучики. Должно быть, он шел по исполинскому арочному мосту, под которым шумела бурная река. Сейчас он спускался с горбатого моста к какой-то преграде. Та оказалась решеткой. Это была стена Гринд, загораживающая дорогу в Хель. Странно, что слово «гринд» означает и эту стену, и кита, на которого охотятся норманны.

К решетке прижимались лица, глядели на него. Лица, которые он предпочел бы не видеть. Шеф продолжал идти. Как он и боялся, первое лицо принадлежало Рагнхильде, искаженное ненавистью; она выплевывала навстречу ему горькие слова, трясла решетку, словно желая добраться до него. Эту решетку не сдвинуть было человеческой рукой, живой ли, мертвой ли. Из груди Рагнхильды обильно лилась кровь.

Позади нее стоял мальчик с недоумевающим взглядом. Он, кажется, не испытывал ненависти к Шефу, даже не узнал его. Мальчик внезапно увернулся от третьей фигуры, старающейся схватить его, прижать к тощей груди. Старая королева Аза, с петлей на шее.

«Что они хотят сказать мне? – не мог понять Шеф. – Что я убил их? Я это знаю».

Призраки отступили от решетки, неохотно, словно по принуждению. Пришел кто-то другой, еще одна женщина. Шеф узнал изможденное лицо, с которого двумя днями раньше отряхнул снег, – то была незаметно умершая Годсибб. Лицо по-прежнему было усталым, но не таким морщинистым, как ему запомнилось; оно разгладилось в успокоении. Годсибб хотела говорить. Голос был подобен писку летучей мыши, и Шеф нагнулся, чтобы расслышать.

– Продолжай, – донеслось до него, – продолжай. Я пошла за тобой и попала в Хель. Я бы попала сюда так или иначе. Если бы не пошла за тобой, я была бы здесь рабыней – их рабыней. – Она кивнула на удаляющиеся тени двух королев. – Я избежала этой участи.

* * *

Голос затих, исчезли стена, и мост, и тьма. Шеф обнаружил, что сидит в шатре, а по щекам катятся слезы. Хотя видение как будто не продлилось и одного удара сердца, он опять оказался последним, кто очнулся от грез. Остальные смотрели на него, Хунд озабоченно, а Карли сочувственно. Оба финна выглядели вполне довольными, как будто его чувства доказали, что он тоже человек, из такой же плоти и крови, как они сами.

Шеф медленно поднялся, пробормотал какие-то слова, взял свое копье, стоявшее у полога шатра. На наконечнике выступил иней, но тяжесть оружия успокаивала нервы. Три путника вышли в морозную ночь.

Когда они по снегу подошли к кострам и их окликнул дозорный, Шеф сказал товарищам:

– Мы должны похоронить Годсибб и остальных как полагается, не сжечь их и не повесить на деревья. Выроем яму под кострищем, там размякла земля. Возьмем камни из русла ручья и сложим могильный холм.

– Будет мертвым от этого легче? – спросил Хунд.

– Думаю, да.

Глава 27

Через день и две ночи, светлым безветренным утром с легким снежком, отряд построился, готовый выступить в путь. Шеф охотно собрал бы всех и назначил выход днем раньше, но Хунд запретил.

– Некоторые слишком слабы, – жестко сказал он. – Если не окрепнут, по утрам будешь находить непроснувшихся, как Годсибб.

Шеф, преследуемый воспоминанием о девушке, глядящей сквозь решетчатые ворота Хеля, неохотно уступил. Но, даже вытаскивая камни из студеной речной воды для могильного кургана на глазах у заинтересованных, но ничего не понимающих финнов, он думал о напутствии Годсибб: «Продолжай».

– Пора выбираться из этого захолустья, – сказал он, пытаясь передать Хунду свою решимость. – Говорю тебе, я видел врагов, окруживших Хедебю. Может быть, город уже пал и Рагнарссоны стали сильнее и богаче. С той скоростью, с какой мы двигаемся, Сигурд сделается королем всей Дании, прежде чем мы придем туда.

– И именно ты обязан остановить его? – Но, взглянув на друга, Хунд передумал. – Ладно, может быть и так. Однако ты не в состоянии остановить его отсюда. Мы просто должны двигаться как можно быстрее.

– Ты считаешь, что мои видения правдивы? – спросил его Шеф. – Или все это лишь действие напитка, как пиво и мед заставляют человека считать, что он сильнее, чем на самом деле? Может быть, все мои видения – и все видения Виглейка, и всё, что открывалось другим людям Пути, – не более чем иллюзия, пьяный бред?

Хунд задумался над ответом.

– Это возможно, – признал он. – Скажу тебе одну вещь, Шеф. Те красные грибы с белыми пятнышками, мухоморы, измельчают и намазывают на стены, чтобы прогнать насекомых. Ты не смог бы их съесть по ошибке. Но есть и другие подобные вещества: иногда на злаках растет плесень, она попадает в хлеб или кашу. Особенно если зерно отсырело при хранении.

– В Англии оно всегда хранится сырым, – ответил Шеф. – Почему же тогда все люди не видят такие картины постоянно?

– А может, видят, но боятся рассказывать. Но скорее всего, ты к таким вещам особо чувствителен. Вчера вечером выпил не больше, чем Карли и финны, но на тебя питье действовало гораздо дольше. И вот, поскольку ты восприимчив, боги обращаются к тебе. Или наоборот, они дали тебе это свойство, исходя из собственных интересов.

Шеф, нетерпимый к рассуждениям, которые нельзя тем или иным способом проверить, отбросил эти мысли. Сосредоточился на том, чтобы подгонять всех, невзирая на провозглашенный Хундом день отдыха.

Итак, мертвые похоронены, в каждом заплечном мешке – запас вареного мяса, отряд построен перед выходом в путь. Вспомнив, что увидела его душа во время своего путешествия, Шеф уверенно повел людей через березовую рощу к озеру. Оно оказалось там, где он и рассчитывал, – простиралось, насколько хватало глаз, узкое и длинное, настоящая водная дорога. Все еще незамерзшее – но это ненадолго, поскольку осенняя прохлада сменялась зимними морозами.

А вот лодок у них не было. Шеф надеялся сделать легкие челны из коры, какие, по словам Бранда, мастерят финны. Первые же попытки показали, что никто даже не представляет себе, как это делается. Проходящие время от времени на лыжах финны с любопытством посматривали на чужаков, но на все просьбы непонимающе пожимали плечами. В отряде Шефа хватало искусных ремесленников, которые могли бы – дай им только срок – построить какой угодно корабль из бревен и досок. Но за этот срок все умерли бы с голоду.

Пришлось двигаться пешком, стараясь как можно дольше держаться вблизи берез, которые защищали от пронизывающей метели. Еще один день пути, и лес вдоль берега кончился, осталась только простирающаяся впереди бескрайняя заснеженная равнина. Девятнадцать пар глаз сверлили Шефа, обозревающего дали. На всех лицах, кроме лица Катреда, читались нерешительность и сомнения.

Шеф распорядился напоследок встать лагерем в гостеприимном лесу, разжечь костры и приготовить еду из поистощившихся припасов. Он подозвал одного из финнов, которые, подобно волкам, никогда, кажется, не исчезали из виду, и властно сказал:

– Пирууси. Приведи Пирууси.

В конце концов вождь выскочил на лыжах из темноты, не обращая внимания на снег и ветер, как будто прогуливался в весенний день в Хэмпшире, и с радостью приступил к длительным переговорам.

Самым удачным решением было бы научить всех ходить на лыжах, затем изготовить достаточное количество лыж и отправиться на рудники Пути, до которых, если верить Пирууси – а в этом вопросе ему, по-видимому, можно было верить, – миль шестьдесят вдоль озера. И опять же они бы все умерли с голоду задолго до того, как дошли. Под конец, охрипнув от споров, Шеф договорился, что финны выделят лыжи, сколько смогут, а в придачу четыре оленьи упряжки с погонщиками. В уплату Шеф отдал второй золотой браслет, еще двадцать серебряных пенни и четыре хороших железных топора. Договор мог бы обойтись отряду еще дороже, если бы не вмешательство Катреда.

– Вы сами работаете с железом? – спросил Шеф, когда они торговались из-за топоров.

Пирууси энергично замотал головой.

– А чем же рубили деревья до того, как пришли норманны? – продолжал Шеф.

– Они рубили вот этим, – вмешался сидящий у костра Катред.

Из-за пазухи своей куртки он достал каменный топор, обколотый кусок кремня, слишком большой даже для огромной лапищи берсерка. Топор, которым мог пользоваться лишь исполин, – судя по всему, подарок Эхегоргуна.

Во взгляде Пирууси мелькнул суеверный ужас при мысли о загадочных силах, с которыми знались эти беспомощные с виду чужеземцы. Он перестал набивать цену, быстро пришел к соглашению. На следующее утро появились лыжи и сани, и Шеф приступил к своему всегдашнему делу, которое с годами легче не стало, – решал, кому что поручить, кто сильнее других, а кто сможет быстрее научиться. Он был достаточно осторожен, чтобы не посадить на сани лишь самых слабых, ведь едущим будет доверена казна, весь запас серебра и золота. Он также не допустил, чтобы финны увидели, сколько богатства у него осталось. Пусть Шеф и Пирууси собутыльники, даже согоршочники, если можно так выразиться; но он был совершенно уверен, что это ничуть не удержало бы Пирууси от соблазна.

* * *

Ранний приход зимы был удивительным, но не особенно неприятным для людей Пути, работавших на расположенном в самой глубине шведской Финнмарки руднике. Здесь было с дюжину мужчин и полдюжины женщин, четверо жрецов Пути, их ученики и наемные труженики. У них хватало дел, не дававших скучать. Летом они добывали руду, а зимой выплавляли из нее железные чушки или заготовки для топоров, которые нанизывали на проволоку или сваливали кучей. Свою факторию они построили в таком месте, куда легко было добраться круглый год, даже по реке, когда она не замерзала. А после того как вставал лед, они сгружали металл с судов и на лыжах или санях везли по ровным дорогам. На зиму у них были богатые запасы еды и топлива. Ведь зимой эти люди пережигали на уголь березы и сосны, которые в изобилии можно было найти на спускавшейся к морю равнине.

Когда ученик Стейн первым сообщил, что с запада приближаются чужаки, старший жрец Герьолф был удивлен, но не встревожен. Должно быть, это финны, подумал он. Больше здесь появиться некому. Скоро станет ясно, чего они хотят. Тем временем он приказал прекратить работу и всем без паники вооружиться, в основном арбалетами нового образца, которые год назад были изобретены в Англии. Благодаря шведской стали их с уверенностью можно было считать лучшим оружием в мире. Гораздо лучше, чем те английские образцы, которые друг Хагбарт, жрец Ньёрда, показал ему как новинку.

Люди Герьолфа прикрывали его, по большей части незаметно, когда он вышел понаблюдать за черными точками, пересекающими снега. Нет, все-таки не финны. Некоторые лыжники идут сносно, некоторые на удивление неуклюжи, но даже лучшим из них далеко до непринужденного изящества местных бегунов. Однако сани у них, похоже, финской постройки, и возницы правят упряжками хорошо, хотя и едут крайне медленно, будто везут толпу старух на похороны.

Сомнения Герьолфа сменились изумлением, когда он увидел, как передний лыжник набрал скорость, отделился от других и заскользил в его сторону. Воспаленно-красные от снежного сияния глаза глядели на жреца из-под давно не стриженных косм.

– Здравствуй, Герьолф, – сказало привидение. – Мы встречались. Я Торвин, жрец Тора, как и ты. Показал бы тебе амулет, если бы мог его достать, и белую рубаху, не будь она под верхней одеждой. Но я обращаюсь к тебе как к собрату с просьбой о помощи. Мы сослужили Пути хорошую службу и совершили долгое путешествие, чтобы найти вас.

Когда упряжки и самые медлительные лыжники добрались до них, Герьолф крикнул своим людям, чтобы убрали оружие и помогли путникам. Те с трудом выбирались из саней, с облегчением оглядываясь, доставали мешки. Один из лыжников поторговался с финскими возницами, наконец расплатился с ними и побрел к фактории, а те уехали, пощелкивая кнутами и погоняя оленей с тем разухабистым посвистом, который Шеф запретил им в последние три суматошных дня пути.

– Это Шеф Сигвардссон, – сказал Торвин, представляя одноглазого человека. – Вы, должно быть, немало о нем слышали.

– Действительно, мы слышали о нем. А скажи-ка мне, Торвин, что вы все здесь делаете? И откуда пришли? И чего от меня ждете?

– Мы пришли с побережья Норвегии, – ответил Шеф. – Идем к шведским берегам и хотим взять там корабль до Англии. А может быть, до Дании. Зависит от того, какие новости вы нам сообщите.

Рядом с Герьолфом появился Хагбарт, жрец Ньёрда. Шеф посмотрел на него со слабым удивлением. Они не встречались с тех пор, как Шеф сбежал из Каупанга. Однако, если Хагбарт мог прибыть по делам Пути в Хедебю, вполне естественно было встретиться с ним в любом другом месте, даже удаленном на сотню миль от берега. Жрецы Ньёрда часто подвизались в качестве переносчиков новостей. Шеф только не понимал, что же случилось с кораблем Хагбарта, с «Орвандилем», на котором они когда-то плыли из Хедебю в Каупанг.

– В новостях недостатка нет, – сказал Хагбарт. – Сдается мне, Шеф, что после твоего появления в Хедебю, а потом в Каупанге началась заваруха, которая до сих пор так и не кончилась. Я только надеюсь, что теперь ты не заваришь кашу еще круче.

– Мы хотим отправиться как можно быстрее, – сказал Шеф. – И припомни, Хагбарт: в Каупанг я попал не по своей воле, заварил я там кашу или не заварил. В Каупанг меня привез ты. Если бы ты послушал меня, то позволил бы отплыть в Англию.

Хагбарт кивнул, признавая правоту Шефа, и слово опять взял Торвин:

– Так, значит, ты приютишь нас ненадолго, Герьолф? Мы все приверженцы Пути, как ты сам убедишься, когда мы войдем в теплое помещение.

Герьолф тоже кивнул:

– Одного-двух из вас я бы опознал при любых обстоятельствах.

Он кивнул на Удда, который, выбравшись из саней, осмотрелся, заметил трубу кузницы и через миг застыл в ее дверях, зачарованно глядя на красные всполохи в самом большом горне из всех, что он видел за свою жизнь.

– Этот самый человек изобрел арбалеты, которые вы носите, – сказал Шеф. – С виду скрелинг, однако некоторые считают, что это он победил короля франков со всеми его копейщиками.

Герьолф взглянул на тщедушное тельце Удда с удивлением и уважением.

– Что ж, добро пожаловать, – сказал он. – Но, глядя на вас, я сомневаюсь, что все вы скоро будете готовы продолжить путешествие. Посмотрите хотя бы на него!

Катред, который неумело, но упорно шел на лыжах последние три дня, пытался стащить с себя шерстяные штаны и гамаши. При этом он раскачивался, удерживаясь от падения одним лишь усилием воли. Подойдя, чтобы помочь, Шеф увидел потеки темной крови, сочащейся сквозь толстую ткань.

– Та самая болезнь, о которой я тебе говорил, – пояснил Хунд, снимая с Катреда штаны, пока Шеф и Торвин держали берсерка. – Видишь, это рана, полученная им от Вигдьярфа. Она зажила как по волшебству, а теперь открылась. Давайте занесем его в дом. Он теперь не сможет идти много дней. А то и вообще никогда, если здесь нет свежей зелени.

* * *

Ужасающее состояние, в котором находились люди, сделалось очевидным, как только они попали в помещение и наконец сняли одежду, которую носили уже много недель. Это была болезнь, которую через несколько веков назовут цингой – спутница долгих путешествий и сухой пищи. Ее признаки довольно наглядны. Давно зажившие раны открываются сами по себе, зубы шатаются в деснах, изо рта идет дурной запах, и все это сопровождается общей слабостью, быстрой утомляемостью и угрюмостью. Для любого северянина эта хворь не была чем-то неслыханным, но ее привычно ждать поздней весной, после того как всю долгую полярную ночь питаешься соленой селедкой и зерном. Лечится она с помощью света и солнца, говорили одни. Свежая пища, твердили иные. Обычно и то и другое появляется одновременно. На этот раз, как отметил Хунд, представилась возможность узнать наверняка, поскольку ни на свет, ни на солнце рассчитывать не приходилось, зато под рукой были запасы черемши, лука, чеснока, гороха и бобов. Если пациентам полегчает, значит лекарство – свежая пища. Это неоспоримо докажет, что в некоторых продуктах есть то, чего нет в других. И однажды жрец Пути сможет извлечь это вещество, высушить его и сделать запас.

Но не в этом году, предупредил Герьолф. Возможности продолжить поход не было. Когда Герьолф, Хагбарт, Торвин и Хунд все вместе пришли к Шефу, чтобы поставить его перед фактом, он некоторое время сидел молча. Со дня самой первой встречи с Эхегоргуном он испытывал настоятельную необходимость обернуться, самому напасть на преследователей, действовать, а не противодействовать. Уже много недель он хотел вернуться туда, где крутились главные шестерни истории. Желание только обострилось из-за того видения в шатре шамана, про осадивших Хедебю Рагнарссонов и короля Хрорика, защищающего брешь в частоколе.

И все же было что-то чрезвычайно привлекательное в самой мысли остаться там, где он оказался, – в дикой глуши, но под крышей, в неизвестности, но не затерянным. Жрецы терпеливо растолковали, что ждет путников. Запасы здесь имеются, и их несложно пополнить. Дороги легко преодолимы, кроме случаев самого жестокого ненастья, а еще можно будет передвигаться на санях по реке, когда она достаточно замерзнет. Пахотные земли лежат не так уж далеко, у крестьян найдутся на продажу излишки зерна, мяса и прочей снеди. Никто ничего не заподозрит, если жрецы Пути решат закупить провизию. Подумают, что они немножко просчитались или собираются торговать с финнами.

– И вы можете принести нам пользу, – сказал Герьолф. – Ваш малыш Удд не вылезает из кузницы, и его знания выше всяких похвал. А ведь он самоучка. Ты видел, как он научился закалять сталь? Ему бы стать жрецом Пути. – Герьолф заворчал от удовольствия при мысли, что крошечному англичанину будет оказана такая честь, затем продолжил более взвешенно: – Нет, правда, я охотно стал бы его поручителем. Он уже поговаривает о мельничных колесах, о большом молоте, чтобы ковать железо механически, а не вручную. Если хотя бы десятая доля этих затей будет исполнена, он окупит все затраты на ваше пребывание. Поэтому оставайтесь. Торвин мне говорил, что ты тоже кузнец и добытчик новых знаний. Вы с Уддом будете выдумывать, остальные могут жечь уголь или раздувать мехи. А весной вернешься к своему предназначению. Здесь, в доке, хранится корабль Хагбарта. Самый быстрый способ доставить тебя в нужное место.

Шеф кивнул. Вместе с облегчением в нем росло возбуждение. Пора обо всем подумать. Разобраться без всегдашней бешеной, отчаянной, неотложной спешки. Время подумать о будущем. Возможность выступить, когда он будет готов, а противник нет, а не наоборот. Конечно, у врага тоже будет зима, чтобы накопить силы. Зато враг не узнает о приближении расплаты. Шеф припомнил слова пленного викинга Свипдага. Как они звучали? «Чтобы пройти через то, что тебя ждет, нужно иметь железную шкуру». Сказано было в сердцах, чтобы смутить, это Шеф понимал, но ведь у норманнов есть пословица, которую часто вспоминал Торвин: «Говорим мы, а подсказывают боги». Может быть, Свипдага послала судьба. Железная шкура? Посмотрим.

Аккуратно разжевав шатающимися зубами огромный стручок зеленого гороха, который всучил ему Хунд, Шеф сглотнул и кивнул еще раз:

– Мы останемся, Герьолф, спасибо за гостеприимство. Обещаю, что никто из нас не будет проводить время в праздности. К весне многое здесь изменится.

* * *

Вскоре задымили трубы, над снегами разнесся звон, в лес пошли лыжники заготавливать дрова и бревна для новых хижин, потянулись обозы с железом, чтобы обменять его на еду и пиво. Случайные финны удивлялись оживлению норманнов в пору, когда те обычно спали.

Далеко на юге Рагнарссоны, насадив на кол в качестве предупреждения голову короля Хрорика, вели свои армии от королевства к королевству, подчиняя мелких правителей Дании: Гамли с Фюна и Арнодда из Ольборга, Кольфинна со Сьелланда, Кари из Скаане.

В Швеции король Кьяллак, получивший трон благодаря недовольству, которое вызывал его миролюбивый предшественник Орм, советовался со своими жрецами и выслушивал непрекращающийся поток известий о дерзости немецких миссионеров и их телохранителей. Нам перед ними не устоять, сообщала деревня за деревней. За что мы платим селедочную дань? Приди и защити! И Кьяллак соглашался, но никак не мог найти богатыря, готового сразиться с внушающим ужас предводителем германцев. Придет время, и мы сокрушим их в битве на поле брани и в битве за умы, – так говорил он нетерпеливым жрецам главного храма в Уппсале.

А в Гамбурге неистовый и благочестивый архиепископ Римберт выслушивал те же самые известия с удовольствием, пересказывал их собратьям-прелатам, архиепископам немецких земель, уверенный, что божественное предназначение находится на Западе, чего так и не понял тупой папа Адриан, сближавшийся с греческим императоришкой и его Папулей. Во всех немецких землях бродили слухи о храбрых риттерах ордена Копья, и у столов для записи желающих никогда не иссякала очередь из младших безземельных сыновей знатных родов.

В Норвегии король Олаф Альв Гейрстадира, которого уже называли Победоносным, чего никогда не случалось в те дни, пока был жив его брат, – посматривая на свою свиту королей-вассалов из Рингерике, Ранрике, Хедемарка, Уппланда и Агдира и на ставших осторожными послов с Запада, на свирепых ругаланнцев и людей фьордов, беспокоился, куда же подевался человек, чья удача так изменила его собственную судьбу.

А Годива, уже на сносях, время от времени вспоминала о юноше, которого знала когда-то, того, кто стал ее первым мужчиной, своего молочного брата.

Но далеко на севере спящая земля мирно укрылась под снегами.

Глава 28

Цинга исчезла, как только Хунд заставил своих товарищей есть лук, черемшу, горох и бобы, частью сушеные, частью сравнительно свежие, сохранившиеся от недавнего урожая. Лекарь вел скрупулезные записи руническим письмом, поясняя, что должен будет рассказывать все другим жрецам Идун. Уже сейчас ясно, что лекарством от этой болезни является правильное питание, а не свет и не воздух.

С исцелением от цинги пропали также мрачность и ощущение слабости, которыми многие страдали в отряде. Теперь все воодушевились и были полны желания действовать, но выхода это не находило, поскольку ветер и мороз взяли небольшой поселок в плотную осаду. Лишь немногие счастливчики, закутавшись с головы до ног, на санях ездили к финнам за съестными припасами или в лес за дровами.

Оглядываясь на события и перемены, произошедшие в ту зиму, Шеф иногда с трудом верил в их реальность. А иногда – с легкостью. Он уже имел случай заметить за тот краткий срок, что выполнял обязанности ярла в Норфолке, и за еще более краткий срок, когда был соправителем короля Альфреда, как мало времени занятой человек тратит на работу, которая ему в радость. У большинства таких людей почти все время уходит на посторонние дела, на пустяки, на суматоху, на улаживание конфликтов, которые, по-видимому, неотделимы от повседневной жизни.

– Как будто плывешь с парусом, – говорил Шеф жрецу моряков Хагбарту, – который волочится в воде за кормой, замедляя ход.

– Ты имеешь в виду плавучий якорь, – сказал Хагбарт. – Временами он очень даже полезен. Например, при ночном шторме, когда ты боишься налететь на скалы.

– Наверное, – нетерпеливо кивнул Шеф. – Но ты только подумай, Хагбарт, что будет, если избавиться от такого тормоза!

Их маленькая община, насчитывавшая человек сорок, от этого тормоза избавилась. Многие из них просто радовались, что живы. Те, кому довелось пожить в рабстве, не склонны были ссориться или чего-то требовать. Вдобавок значительное число из этих сорока – возможно, самое большое при таких обстоятельствах во всей человеческой истории – были любопытными, искусными и дотошными. В число этих сорока входили семь жрецов Пути, благодаря своей вере и природной склонности жадных до новых знаний. У них было десять послушников, молодых и ревностных, стремящихся к самостоятельности, которой гораздо легче добиться, если сумеешь внести свой личный вклад в приобретение знаний. Среди них был Шеф, изобретатель и создатель машин, благодаря которым история Севера пошла по иному пути. И среди них был Удд, возможно самый изобретательный и настойчивый из всех, несмотря на его скромность и неприметную жизнь.

Свой вклад вносили и остальные – Квикка и Озмод, Фрита, Хама и Вилфи. Общим у них всех, наконец-то понял Шеф, была уверенность. Эти люди поднялись из грязи благодаря машинам и машинам были обязаны всем, что имели. Более того, они видели, как были посрамлены гордые викинги и грозные франкские конники. Может быть, следовало сказать, что их ведет не просто уверенность, а что-то еще более сильное, в чем не смог бы усомниться никто. Они твердо знали, что для новых нужд можно придумать новые машины, и были уверены, что новое всегда приносит пользу. В их присутствии невозможно было пожать плечами и ответить: «Да ведь всегда так делалось».

Однако же именно нечто в этом роде и вызвало к жизни первое крупное усовершенствование в ту зиму. Привезли много зерна, и изголодавшиеся по хлебу путешественники, естественно, хотели поскорее его испечь. Но сначала зерно необходимо было смолоть. К этому отнеслись поначалу бездумно, как к традиционному женскому делу. Многие рабыни всю жизнь только этим и занимаются.

Но благодаря духу товарищества, порожденному совместным путешествием, было решено, что мужчины тоже должны исполнять эту обязанность. Наконец очередь дошла и до Удда – ему вручили пестик со ступкой и мешок зерна. Он промучился с полчаса, посмотрел на оставшееся зерно, отложил пестик и пошел искать Шефа.

– Почему здесь нет для этого мельницы? – возмущался Удд.

Шеф указал пальцем в окно, на заснеженную землю:

– Потому что река замерзла.

– Есть и другой способ крутить жернова.

– Я знаю, – терпеливо ответил Шеф, – но не хочешь же ты предложить это Катреду? Может, он соскучился по любимому занятию? Будь у нас вол, мы бы использовали его тягу, но здесь только дойные коровы, а их запрячь никто не позволит.

– Я ж тебе говорил, – напомнил Удд. – Можно сделать ветряную мельницу.

При других обстоятельствах те или иные заботы неизбежно отвлекли бы вечно занятого Шефа от личного участия в этом деле. Но в ту скучную зиму свободного времени у него хватало. Шеф с Уддом прошли к водяной мельнице, которую поставили жрецы Пути и которая работала только половину года, и стали соображать, как бы ее переоборудовать.

Бо́льшая часть необходимого уже имелась: два больших каменных жернова, которые, собственно, и мололи зерно. Толстый вал, на котором сидел верхний камень, и система шестерней, передававших усилие от речной воды к жерновам. Вращение вокруг горизонтальной оси преобразовывалось во вращение вокруг вертикальной оси, это было самым последним усовершенствованием. Нужна была только новая движущая сила.

– Четыре лопасти как большие крылья, – сказал Удд. – В лодочном сарае есть парусина.

– Ничего не выйдет, – вмешался прислушивавшийся к их словам Герьолф. – Река всегда течет в одну сторону, а ветер может дуть отовсюду. Я вам скажу, что здесь он обычно дует с гор, на северо-запад. Если поставите парус и ветер переменится, он просто сорвет ваше ветряное колесо.

– Я знаю, как помочь такому горю, – ответил Удд с уверенностью, всегда появлявшейся у него, когда речь шла о технических проблемах. – Вспомни, Шеф, как мы научились поворачивать катапульты. Поставили их на колесики, которые ездят по большому колесу. Здесь можно сделать то же самое. Поворачивать всю мельницу. Например, с помощью бруса, как мы разворачиваем новые катапульты за хвостовик.

И опять же при других обстоятельствах какой-нибудь скептик высмеял бы всю затею. Но здесь не было скептиков. Герьолф посомневался, а затем сказал:

– Ладно, давайте попробуем.

Вскоре почти все высыпали на улицу, разобрали старую мельницу, построили каркас для новой, послали в главную кузницу за крепкими гвоздями и скобами. Шеф, вспоминая позже эти события, еще раз подумал, как много полезного знали и умели его товарищи. Многие свободно управлялись с тяжелыми грузами, не ленясь поднимать и ворочать массивные жернова. Всем руководил Хагбарт, которому довелось устанавливать не один корабельный киль, сделанный из огромного дерева. В те дни все силы были брошены на мельницу, даже помол зерна с общего согласия отложили до той поры, когда появится лучший способ.

Наконец все было построено, и Удду доверили вытащить последнюю стопорную задвижку, которая удерживала жернова и шестерни. Что он и сделал. Ветер дунул, крылья наполнились воздухом и повернули вертикальное колесо, которое крутило шестерню, вращавшую жернов. Ничего не произошло, не считая скрипа огромных бревен. Удд вставил задвижку на место.

– Нужны крылья побольше, – сказал он.

На следующий день мельница работала на полную мощность. Герьолф потирал руки при мысли о выгоде, которую даст строительство таких мельниц по всей Скандинавии. Почти везде в стране было трудно использовать силу текущей воды, а вот мельница, которая мелет круглый год, окупилась бы быстро. Жрецы Пути гордились тем, что сами зарабатывают хлеб насущный, а не живут за счет десятины и землевладений, как христианские священники. Более того, они бы не возражали, разбогатей один из них благодаря новым знаниям – коль скоро поделился бы этими знаниями с остальными.

Однако успех ветряных мельниц, по-видимому, лишь разжег аппетит Удда. Как только первая из них заработала, он прожужжал Герьолфу уши своим следующим замыслом: изготовить теперь механический молот, рисунок которого набросал Шефу в Каупанге годом раньше. Герьолф сначала слушал с сомнением, не раздражаясь, но просто не в силах понять, что же предлагает Удд.

Замысел был достаточно прост. Железо, хотя и хорошо знакомое норманнам и известное во всем западном мире, оставалось металлом если не драгоценным, то довольно дорогим. Одной из причин превосходства франкских и немецких копейщиков был вес железа, которое они носили на себе. Оно многое значило в мире, где крестьянская лопата была деревянной и имела только узкую полоску стали по краям и где плуг был всего лишь обитой жестью сохой. Цена железа определялась не тем, что его трудно найти, как серебро или золото, а тем, что оно требовало больших трудов. Руду приходилось раз за разом нагревать и вручную ковать молотом, пока из нее не выходил весь шлак, а потом еще переплавлять в примитивных печах, топившихся древесным углем. Железо Ярнбераланда было лучшим в мире, но все же оно требовало обработки, как и любое другое, за исключением очень редко встречающихся небесных камней из чистого железа. У Герьолфа было топливо, у него была руда. Если бы удалось сократить время на обработку, к весне он сделался бы заметно богаче. Но как вращающееся колесо сможет двигать молот вверх-вниз?

Удд снова чертил на снегу свои рисунки, а Шеф, которого призвали в связи с разгоревшимся спором, переводил с английского на норманнский – Удд так и не овладел чужим языком по-настоящему. В конце концов Герьолф вздохнул и дал согласие на попытку.

– Нам еще повезло, – отметил он, – что в этот раз машина будет в два раза меньше, чем в прошлый.

– Молот легче поднять, чем крутить жернов, – пояснил Шеф. – Удд говорит, что начнет с легкого молота.

– Насколько легкого?

– В центнер весом.

Герьолф потряс головой и отвернулся.

– Предложи ему разыскать Нарфи, жреца Тира и летописца, пусть тот даст пергамент и перо. Рисунки легче будет разобрать, если Удд сделает их чернилами, а не палкой на снегу. И уж коли он окажется прав, когда-нибудь люди будут драться за каждый лист с его каракулями.

Скоро, когда подул ветер, застучал ковочный молот, обрабатывая металл с неслыханной скоростью, подобно никогда не останавливающемуся молоту Вёлунда, хромого кузнеца богов.

Следующий шаг сделал не кто иной, как Квикка. Не обладая никакими иными умениями, кроме игры на волынке и стрельбы из катапульты, он обычно занимался самой монотонной работой. Однажды, сражаясь с кожаными мехами, с помощью которых поддували воздух в раскаленный горн, и ошалев от непрестанных требований кузнеца «не останавливаться, иначе все пропало», Квикка снял ногу с верхнего рычага мехов и заявил:

– Для этого тоже нужна машина!

Превратить привод молота в привод для мехов оказалось довольно легко. И все же усовершенствование потребовало многих переделок, потому что каждое изменение влекло за собой еще одно. Приток воздуха в печи, где плавилась руда, существенно улучшился, и жар в ней заметно усилился. Кузнецы говорили, что железо сначала будет сине-фиолетовым, и это довольно опасно, так как можно нечаянно обжечься, а потом нагревается до красного каления, когда оно становится достаточно мягким для обработки. Очень редко доводится им увидеть железо при белом калении, когда оно начинает плавиться. Хотя иногда удавалось получить чугун, но обычно лишь при особо счастливом стечении обстоятельств, и вот теперь благодаря механическим мехам стало возможным плавить железо и делать отливки.

Двигали же людьми внешняя угроза и страх, если не предчувствие, войны. Шеф посовещался с Хагбартом и Нарфи, жрецом Тира, и, следуя благоприобретенной привычке, попытался составить mappa, карту мест, где он побывал со своим отрядом. Сопоставив то, что он услышал и увидел сам, Шеф понял, что попал в настоящую ловушку, даже более опасную, чем побережье Норвегии. Оттуда, будь у него корабль, он мог бы уйти в открытое море и, совершив долгий переход к берегам Шотландии, свернуть к восточному побережью Англии. Из этих же мест, даже имея «Орвандиль» Хагбарта, он будет вынужден пробираться через залив, отделяющий Швецию от дальнего берега Восточного моря, где живут балты, а затем идти домой вокруг Скаане и через пролив, разделяющий Скаане и датский Сьелланд.

– Какова там ширина пролива? – поинтересовался он.

– Три мили, – отвечал Хагбарт. – Именно так и разбогател старый король Кольфинн. Взимал пошлину за проход судов. Как я слышал, его там уже нет. Если ты прав и Рагнарссоны действительно расправились с Хрориком, там не осталось почти никого, кто мог бы остановить их.

– А где находится их знаменитый Бретраборг, Цитадель братьев?

– Здесь, – сказал Хагбарт, ткнув в точку на карте, находящуюся на северном берегу Сьелланда, милях в пятидесяти от пролива.

Каких-нибудь полдня под парусом.

Единственный оставшийся путь в Англию, который мог придумать Шеф, требовал вернуться в Хедебю и через болота пройти в Дитмаршен, к исходной точке странствий. У Шефа снова не будет корабля. И в любом случае, если его видение было истинным – а это подтверждали достоверные сведения Хагбарта о начале осады, – Хедебю давно попал в руки врагов. В руки Рагнарссонов. А что может быть хуже, чем попасть в лапы Сигурда Рагнарссона? Шеф, скорее, предпочел бы висеть в коптильне Эхегоргуна.

А металлурги тем временем изготавливали не только чугунные чушки и пользующиеся спросом товары, вроде топоров. Следуя указаниям Удда, они также выпускали арбалет за арбалетом, с пружинами, заводными рычагами и железными стрелами. Бывшие рабы вырезали деревянные части и складывали их штабелем. Каждые несколько дней они меняли род работы и приступали к сборке. Шеф подметил, насколько быстрее идет дело, если изготовить сначала, скажем, двенадцать наборов деталей, а уж потом собрать их, вместо того чтобы следовать освященному временем обычаю и, только закончив изготовление оружия, приступать к другому. Гора арбалетов росла, их давно уже стало больше, чем нужно.

– Мы всегда можем их продать, – обрадованно сказал Герьолф.

– Лучше бы они нам вообще не понадобились, – ответил Шеф.

Из всех изобретений Удда ничто так не заинтересовало Торвина и других кузнецов, как закаленная сталь. Они немедленно ухватились за щит Катреда, испытали его на прочность и пришли в полный восторг. Стремительно рождались новые замыслы. Делать из необычайно твердого металла кольчуги. Оказалось, что осуществить это невозможно – слишком трудно сгибать и соединять кольца. Попытка взять готовую кольчугу и обработать ее как единое целое принесла лишь чрезвычайно дорого обошедшуюся груду сплавившихся между собой колечек. Совершенно напрасная потеря месячного труда хорошего кузнеца, как не преминул заметить Герьолф. Плоские пластины сделать было сравнительно легче, но они не находили себе применения. Люди не настолько плоские, чтобы эти пластины пришлись им впору. Казалось, что новая сталь абсолютно бесполезна для военных целей, за исключением щитов, но и те имели свои недостатки. Щиты делали выпуклыми, чтобы стрелы и сулицы отскакивали от изогнутой поверхности, и – немаловажное соображение – круглый щит легче носить на спине. Никто, даже Бранд или Катред, не смог бы прошагать весь день со щитом в руке. В битве быстрее погибал тот, у кого раньше уставала держащая щит рука.

Закаленный металл при всех своих волшебных свойствах, выглядел бесполезным для войны. Однако Шеф никак не мог забыть слова, которые бросил ему пленник Свипдаг: «Чтобы пройти через то, что тебя ждет, нужно иметь железную шкуру». Шеф знал, что ждет его в Бретраборге. Где же его железная шкура? И как ее носить?

Вышло так, что Шеф частенько беседовал с Хагбартом. Тот особенно интересовался подробным описанием различных типов судов, на которых Шеф плавал и которые встречал в море. Он понимающе кивал, слушая о придуманных Ордлафом английских военных кораблях, вооруженных мулами, и выжимал из Шефа подробности скоротечного боя с «Франи ормром», кораблем, пользующимся заслуженной известностью, так как был самым большим драккаром на всем норманнском Севере.

– Неудивительно, что Сигурд превосходил вас в скорости, – заметил он. – Я не уверен, что его обогнал бы даже «Орвандиль». Хотя под парусом мой корабль быстрее, – так я считаю. Но ведь чем больше у тебя весел на каждый фут киля, тем быстрее ты в гребной гонке. В закрытых водах «Франи ормр», наверное, обгонит меня.

Он также заинтересовался устройством двухмачтового «Журавля», о котором Шеф мог немало порассказать, поскольку сам помогал разбирать его на доски и дрова. Корабли береговой охраны короля Хальвдана были знакомы Хагбарту слишком хорошо. Он легко мог догадаться, как один из них был укреплен, чтобы выдерживать отдачу катапульты. Озадачивали его только новые мореходные качества, появившиеся благодаря второй мачте. Шеф уверял, что «Журавль» ходил под парусом, и ходил неплохо. В отличие от «Норфолка», который больше напоминал корыто.

– Мы научились делать мулы на колесиках, чтобы разворачивать их, – сказал однажды за обедом Квикка. – Хорошо бы ставить их на каждом конце корабля, спереди и сзади, да повыше. Я только боюсь, что тогда корабль при боковом ветре будет опрокидываться из-за этого дополнительного веса. Ведь даже «Норфолк» не слишком высоко поднимался из воды.

Услышав это, Хагбарт аж поперхнулся пивом.

– «Корабль будет опрокидываться», «спереди и сзади»! – задыхался он. – Хорошо, что мы не в море и нас не подслушивают морские тролли. Они наказывают моряков, которые не употребляют правильные haf-слова – слова, обходящие запреты.

– И как бы ты построил судно, о котором говорит Квикка? – поинтересовался Шеф, игнорируя все предупреждения относительно морского языка.

– Я думал об этом, – ответил Хагбарт, царапая на столе кинжалом. – По-моему, вам нужно то, что они начали делать на «Журавле», да не доделали, – корабль с жестким каркасом, гораздо крепче тех, что мы строим.

Вспомнив, как «Орвандиль» держался на волне, когда они плыли из Хедебю в Каупанг, Шеф и Карли одновременно одобрительно кивнули.

– Тогда борта нужно будет сделать примерно такими, – продолжал Хагбарт.

Изучая рисунок на столе, Шеф сказал задумчиво:

– Выглядит так, словно над нашим кораблем надстроили второй такой же.

Хагбарт кивнул:

– Да, можно сделать и так. Перестроить старый корабль.

– Например, твой «Орвандиль», который стоит в корабельном доке. Склепать киль – у нас тут уйма доброго железа, – приделать к нему каркас, нарастить, как вы это называете, фальшборт, положить тяжелый груз и построить боевые башни на корме и носу.

Хагбарт не стерпел:

– Только не «Орвандиль»! Самый красивый парусник на Севере!

– Хотя и не такой быстрый, как «Франи ормр», – поддел его Шеф.

– Если вы все это сделаете, – вмешалась никем до того не замеченная Эдтеов, которая неприязненно смотрела, как Хагбарт портит шлифованную столешницу, – то сможете навесить на корабль со всех сторон ваши железные пластины и утяжелить его.

Шеф уставился на нее, раскрыв рот.

– Говорим мы, а подсказывают боги, – в который раз вспомнил свою пословицу Торвин.

В конце концов на «Орвандиле» начались работы. Хагбарт примирился с необходимостью переделки корабля, но ворчал, что предпочел бы видеть эту идею опробованной на чужом судне. И он стал ждать, когда корабль распотрошат у него на глазах. После того как основная разборка окончится, обещал Хагбарт, он вернется и будет помогать. А до тех пор предпочитает отлучиться.

Катред вызвался сопровождать его. Среди всех находящихся в фактории он играл самую скромную роль: отказался даже посмотреть на работающую мельницу, совсем не интересовался кузницей, много времени валяясь в постели из-за открывшейся на ноге раны, словно бы его тело мстило за пренебрежение, которому подвергалось раньше. Когда рана зажила, он подолгу в одиночестве катался на лыжах, быстро этому научился и нередко исчезал на весь день. На вопрос Шефа, не мучают ли Катреда на снежной равнине голод и жажда, тот отвечал:

– Там полно еды, если знаешь, как добыть ее.

Шеф недоумевал. Эхегоргун следовал за ними через горы до самого стойбища Пирууси. Не мог ли он пойти и дальше? Потаенный народ, кажется, умеет ходить везде, где захочет. Катред однажды обмолвился, что троллей всегда кругом было больше, чем думают люди. Может быть, бродя на лыжах, он встречается с Эхегоргуном, а то и с Мистарай. Катред пришелся по душе потаенному народу. Не то что людям, хотя кое-кто из женщин жалел его. Что ж, по крайней мере, он был надежным защитником для Хагбарта, а Хагбарт не тот человек, который мог бы чем-то разозлить его, в отличие от Карли, миловавшегося с Эдит, и от Кеолвульфа, явно напоминавшего Катреду, кем тот сам был когда-то.

* * *

Пришел праздник Юле, принеся в их жизнь разнообразие: жареная свинина и кровяная колбаса на столе, песни и легенды жрецов Пути в праздничном застолье. Вслед за тем наступила глубокая зима, с такими ураганными ветрами, что ветряное колесо приходилось на время снимать с мельницы, повалил густой снег. Маленькой общине, в изобилии запасшейся едой и топливом, одеялами и пуховыми спальными мешками, морозы были нипочем. Шефа даже удивляла жизнерадостность товарищей, но вскоре и это разъяснилось.

– Да, здесь, конечно, холодно, – сказал Квикка. – Но подумай, каково нам приходилось на английских болотах, в рабстве у черных монахов. Хорошо, если было одеяло, из еды одна каша, да и той недостаточно, жили в хибарах на земляном полу, который не просыхал от Михайлова дня до Пасхи. И впереди ничего не светит, кроме Великого поста! Нет, я никогда не проводил зиму лучше, чем здесь.

Веселья добавил и результат одного из опытов Удда. Тот все никак не мог забыть полную неудачу, постигшую их при попытке изготовить зимний эль, выпаривая воду вместо того, чтобы вымораживать ее. Зимний эль сейчас можно было получить, просто выставив на улицу ведро, но Удд уперся. Если в кипяченом эле не остается крепости, рассуждал он, значит крепость должна уходить из него вместе с паром. Он принялся мудрить, делая шаг за шагом. Уловить пар. Закрыть кипятильный котел. Приделать к нему трубку – из легкой для обработки меди, – идущую из жара в холод, чтобы пар оседал быстрее. Собирать конечный продукт. Повторить весь процесс с более тщательно заделанными щелями и более аккуратным кипячением. В конце концов Удд получил нечто и предложил остальным попробовать. Они пили с опаской, потом с любопытством и одобрением.

– Неплохое питье для морозного дня, – высказался Озмод. – Может, и не такое хорошее, как зимний эль с пряностями, но более натуральное. В нем остался какой-то привкус огня. «Огненный эль» – так надо его назвать.

– Лучше бы делать его из вина, – сказал Удд, который за всю жизнь вино пробовал от силы пару раз.

Катред ничего не сказал, но, исчезая в очередной раз на лыжах, захватил с собой фляжку.

* * *

Наступил долгожданный день, когда они смогли выкатить перестроенный «Орвандиль» из корабельного сарая и спустить его на берег реки, которая все сильнее шумела подо льдом в ожидании близкого ледохода.

– А не положить ли нам для удачи что-нибудь на катки? – задумался Шеф.

Хагбарт резко глянул на него и проворчал:

– Обычно приносят кровавую жертву Ран, троллихе из морских глубин.

– Я имел в виду другое. Удд, нет ли у тебя с собой туеска с огненным элем? Положи его под киль. Корабль его раздавит, когда пойдет.

Хагбарт понимающе кивнул.

– И ты должен будешь дать кораблю новое имя. – Он похлопал по мачте. – Это уже не мой «Орвандиль». Ты знаешь, что «Орвандиль» – имя звезды. Сделанной из отмороженного пальца ноги гиганта, которого Тор закинул на небо. Доброе имя для быстрого корабля. Теперь он совсем другой. Как ты его назовешь?

Шеф не ответил ничего, пока люди не взялись за канаты, чтобы вытащить корабль из сарая, в котором так долго трудились. Когда они налегли и густая коричневая жидкость плеснула на киль, Шеф крикнул:

– Я нарекаю тебя «Неустрашимым»!

«Неустрашимый» медленно сполз по слипу, захрустел на толстом льду и остановился, удерживаемый канатами.

Выглядел корабль непривычно. Из самого крепкого дерева и железа, какие смогли достать, собрали киль, на него через каждые несколько ярдов поставили шпангоуты, а к ним, вопреки обычной практике, доски прибили, вместо того чтобы привязать сухожилиями. Собственных досок «Орвандиля» хватило только на верхнюю часть бортов нового корабля. В нижней части прикрепили более прочные сосновые доски. На носу и корме прежние чистые обводы были искажены боевыми башнями, скопированными с тех башен для мулов, что Шеф увидел на стенах Хедебю. В каждой размещался вновь построенный мул. Чтобы уравновесить их тяжесть, «Неустрашимый» имел глубокую осадку и круглые борта, и в образовавшийся объемистый трюм спустили немало балласта. К боевым башням примыкали полупалубы, под которыми команда могла устроиться гораздо уютней, чем под кожаными навесами, верно служившими викингам даже в Атлантике.

В двух вопросах Хагбарт добился своего. «Неустрашимый» остался одномачтовым, хотя с учетом увеличения корпуса парус тоже пришлось увеличить, правда не вверх, а только в стороны, но все же его площадь возросла почти в полтора раза. И те стальные пластины, которые должны были в качестве брони защищать борта и башни с мулами, были сложены в трюме, чтобы доставать их только в случае надобности.

– Я бы не рискнул надолго выходить на нем в открытое море, – сказал Хагбарт, предусмотрительно отойдя подальше от корабля, чтобы не накликать беду. – По сравнению с ним самый неуклюжий кнорр выглядит изящным, а когда вы поставите пластины, будет еще хуже.

– Он построен не для того, чтобы плыть в Англию, – ответил Шеф. – Если доставит нас через проливы к Фризским островам, он выполнит свою задачу.

Как раз мимо Бретраборга, подумал Хагбарт, но ничего не сказал. Сам он не желал отправиться в это опасное путешествие. У него имелось долговое обязательство от казначейства Шефа и Альфреда за продажу «Орвандиля», и он намеревался получить свои денежки.

А Шеф мучился сомнениями – имел ли он право требовать, чтобы люди разделили с ним риск похода? Англичане, которые уже прошли со своим королем долгий путь, разумеется, последуют за ним и дальше, надеясь вернуться на родину. Не отстанет и Карли, который мечтает рассказать в Дитмаршене историю своих странствий. А также Хунд. На своем участии настоял Торвин. Хагбарт и его малочисленная команда дойдут вместе с отрядом до Смоланда на юге Швеции и за это время покажут «сухопутным крысам», как управляться с парусом.

Когда снег начал таять и люди уже подумывали об отплытии, Катред пришел повидать своего государя.

– Хочешь, чтобы я отправился с тобой на юг? – спросил он.

Шеф внимательно посмотрел на него:

– Я думал, мы привезем тебя домой. В Нортумбрию.

– В Нортумбрии меня никто не ждет. Мой король мертв. Не знаю, жива ли жена, но, даже если жива, я теперь для нее никто. Лучше бы остаться в этой глуши. Здесь есть люди, которые принимают меня таким, какой я есть. Люди, которые не оценивают человека только одним способом.

Шеф вновь услышал в его голосе неизбывную горечь. И все же он не осмеливался отпустить Катреда. Тот один стоил целой катапульты или бронированного нагрудного панциря. Катред понадобится, чтобы завоевать Юг, в этом Шеф был уверен.

– Помнишь мельницу? – спросил он. – И клятву, которую ты дал, когда я вытащил тебя оттуда?

Катред бо́льшую часть жизни был королевским телохранителем. Он понимал, что такое долг и верность, и считал, что они длятся до самой смерти.

– Проводи меня до Скагеррака, а оттуда, если захочешь, вернешься сюда, в глушь, – добавил Шеф.

Катред вперил взгляд в грязь под ногами.

– Я провожу тебя до Скагеррака, – пообещал он. – И мимо Бретраборга. А здесь меня будут ждать.

Глава 29

Новый король шведов, Кьяллак, отлично знал, что он выбран вместо своего убитого предшественника Орма с одной-единственной целью: предотвратить серьезную угрозу со стороны немецких христиан и несколько меньшую – со стороны людей Пути, заполонивших страну. Вернуть страну шведов, Свеарики, на ее старый путь, к прежним языческим обрядам. Один неверный шаг, и жрецы великого храма Уппсалы снова будут выбирать короля.

Он долго обдумывал свои планы. Необходимо жертвоприношение? Что ж, быть по сему. В жертву будут принесены все те, кого шведы боятся и ненавидят: христиане, люди Пути, финны и даже skogarmenn, обитатели маленьких пограничных селений, которые живут в лесах и болотах и не платят дань.

Гоняться за финнами зимой бесполезно. Да и летом это будет нелегко, ведь они со своими оленями откочуют далеко в тундру. Для удара придет пора – пора, когда на стороне шведов будет естественное преимущество. При таянии снегов, в распутицу, никто не пускается в путь без крайней нужды. И только кони несравненной шведской породы способны пройти по дорогам. Зимой Кьяллак посылал сани с разведчиками, чтобы наметить места для ударов. Потом тщательно отобрал людей и дал им подробные наставления. И за неделю до весеннего равноденствия послал их туда, в морось дождя и снега.

* * *

Шеф размышлял не менее напряженно. После равноденствия, думал он, стремительная река очистится ото льда и наступит подходящее время, чтобы провести «Неустрашимого» вниз по течению к морю. Это может стать началом возвращения домой. Его люди старательно оснастили корабль, сложили стальные драконьи щиты в трюм, откуда их легко будет достать, приделали к планширам петли для арбалетов и стрел, обтесали метательные камни для мулов.

Наблюдая за ходом работ, Шеф заметил приближение группы финнов. Без лыж они двигались неуклюже. В округе еще оставалось немного снега, но по большей части земля была голой, раскисшей. Финны выглядели печальными, как птицы с подрезанными крыльями. Однако они довольно часто появлялись в фактории Пути – для торговли или для того, чтобы узнать новости. Один из собратьев Герьолфа, Оттар, был жрецом Скади, горной богини-лыжницы. Он говорил по-фински и часто путешествовал вместе с местными жителями, изучал их обычаи. Шеф видел, как он вышел поприветствовать гостей и вернулся назад, к месту погрузки.

Немного погодя Шеф обнаружил, что за его спиной стоит Оттар, а рядом с ним финн Пирууси, с выражением скорбного гнева на лице. Шеф с удивлением переводил взгляд с одного на другого.

– Он говорит, шведы напали на их стойбище два дня назад, – сообщил Оттар. – Большой отряд всадников. Финны не заметили его приближения, потому что снег растаял. Многие убиты. Некоторых увели в полон.

– Увели, – повторил Пирууси. – Один швед напился и упал с лошади. Мы схватили его. Он сказал, что финнов погонят в храм. Великий храм в Уппсале, жертвы шведским богам. Повесят там на деревьях.

Шеф кивнул, все еще не понимая, чего от него хотят.

– Он просит, чтобы ты их выручил, – продолжал Оттар.

– Я?! Я ничего не знаю об Уппсале!

Но тут Шеф умолк. Он вспомнил третье видение в шатре Пирууси. Из всех видений больше всего мысли занимало первое, в котором появились старые враги Рагнарссоны, захватили город и отрезали Шефу путь домой. Но ведь он видел и короля, нового короля шведов, – жрецы угрозами вырвали у него обещание совершить великое жертвоприношение вместо обычного избавления от лишних трэллов, которое многие годы устраивало шведов. И еще упоминались христиане, их тоже казнят.

– А твой швед сказал что-нибудь о христианах?

Лицо Пирууси просветлело, он что-то произнес по-фински.

– Он знал, что тебя ведут духи, – перевел Оттар. – Христиан тоже потащат к священному дубу. А также людей Пути, – по крайней мере, так он говорит.

– У нас тут спокойно, – возразил Шеф.

– Мы живем далеко, в верховьях реки. И потом, у нас не все люди на месте.

У Шефа сжалось сердце. Торвин, когда снег еще позволял ездить на санях, уехал за тридцать миль, в поселок, менять железо на продукты, и вместе с ним Квикка, Хама и Удд. Они до сих пор не вернулись. Если их тоже схватили… Шеф с удивлением понял, что из этой четверки – Удд, Хама, Квикка, который спас ему жизнь, вырвав из объятий утопающего Ивара, Торвин, который принял его, бездомного бродягу, – больше всего ему дорог Удд. Если коротышки не станет, ему не найдется замены. Без его таланта многие замыслы умрут, так и не родившись.

– Думаешь, их могли захватить шведы? – спросил Шеф.

Оттар указал на дорогу, идущую с востока, со стороны реки. На ней показались всадники, которые изо всех сил шпорили вязнущих в грязи лошадей.

– Кажется, нам хотят сообщить новости, – мрачно ответил он.

* * *

Новости были те самые, которых ждали. Поселок, врасплох застигнутый на рассвете, сгорел дотла. Налетчики убивали всех попавшихся на глаза мужчин, женщин и детей, но некоторых схватили и увезли на свободных лошадях. В полон отбирали тех, кто носил амулеты Пути, а также юношей и девушек. В суматохе трудно было понять, почему шведы напали на поселок. Но кое-кто утверждал, что, убивая, они кричали: «Скогарменн! Скогарменн!» Лесовики, разбойники, лесные братья. Один черт. Жреца Торвина схватили наверняка, видели, как шведы его увозили. Заметили также щербатого человека – это, наверное, был Квикка. Никто не смог вспомнить человека, похожего на Удда. Но это вполне объяснимо, подумал Шеф. Люди нередко не замечали Удда, даже находясь с ним в одной комнате. Пока дело не доходило до металлов, до железа, стали и механизмов, малыш как бы не существовал.

– Когда будет жертвоприношение? – спросил Шеф.

Терзая бороду, Герьолф ответил:

– В день, когда на священном дубе – Дубе Королевства, как они его называют, – появятся первые зеленые почки. Дней через десять. Или двенадцать.

– Так, – произнес Шеф, – мы должны спасти наших людей. Хотя бы попытаться.

– Согласен с тобой, – ответил Герьолф. – И это сказал бы каждый жрец Пути, даже Вальгрим, будь он жив. Ведь шведы бросили нам вызов. Если они повесят наших жрецов в их священных одеждах, с ритуальными ягодами рябины на поясе и пекторалями на шее, тогда от нас отвернутся все, кого мы только обратили в нашу веру в Швеции. И за ее пределами, как только весть распространится.

– Спроси Пирууси, что он собирается делать, – сказал Шеф Оттару.

– Все, что по силам человеку, – был ответ. Шведы увели самую юную и самую любимую его жену. Пирууси так живо и ярко описал ее прелести, что стало очевидно: он считает ее, как и Шеф Удда, незаменимой.

– Хорошо. Еще мне нужен Хагбарт. Позови его, Герьолф. Теперь это дело Пути. И дальше, я собираюсь поднять свое знамя.

– С каким девизом?

Шеф задумался. Он видел много стягов и знал, с какой силой они действуют на воображение. Существовали знамя Ворона братьев Рагнарссонов, Кольчатый Гад Ивара. Альфред поднимал Уэссекского Золотого Дракона, оставшегося от римлян. Гербом Рагнхильды был Хватающий Зверь. Сам Шеф шел к Гастингсу под знаменем Молота и Креста, чтобы объединить людей Пути и английских христиан в борьбе против армии папы. Что ему выбрать на этот раз? Знак Рига, лесенку, которую он носил на шее? Этого никто не поймет. Молот и разорванные оковы, символ свободы? На этот раз он собирается освобождать не рабов, а людей с диких окраин и разбойников.

– Ты, разумеется, должен поднять знак Молота, – настаивал Герьолф. – Не Молот и Крест, как когда-то. Здесь нет христиан. Только германцы и обращенные ими, они нам не друзья.

Шеф принял решение. Он все еще держал копье, которое взял у Эхегоргуна, – копье, которое досталось троллю от трондского ярла Болли.

– Моим гербом будет поднятое Копье, – сказал он. – А поперек него Молот Пути.

Герьолф насупился:

– На мой вкус, это будет слишком похоже на крест.

Шеф уставился на него.

– Если я буду сражаться с королем, – заявил он, – значит я король. Ты слышал приказ короля. Пришли ко мне всех наших швей. И пришли Катреда тоже.

Когда Герьолф ушел, Шеф тихонько сказал Катреду:

– Мы не выступим раньше чем завтра утром. Прогуляйся сегодня вечерком. Никакой надежды, что потаенные помогут нам в Уппсале, правильно? Слишком далеко от пустошей и от гор. Но все равно известие нужно передать. Может быть, на Севере есть другие семьи полутроллей, кроме Бранда. Выясни это.

Шеф хотел добавить «и не забудь вернуться», но сдержался. Если Катред захочет уйти, он уйдет. Все, что его сейчас удерживает, – это его гордость, и не стоит задевать ее.

* * *

На следующее утро Катред безмолвно стоял на носу «Неустрашимого», во всех своих доспехах, в шлеме, с мечом, со щитом и с копьем. Он снова выглядел как королевский ратоборец, если не считать глаз, усталых и покрасневших.

Корабль был переполнен мужчинами и женщинами. Только с полдюжины их осталось на руднике. Жрецы, послушники, англичане и финны – все взошли на борт, общим числом до пяти десятков человек, а то и более. Им бы никогда не удалось всем поместиться, если бы корабль шел на веслах или под парусом. Но талые воды несли его без всяких человеческих усилий со скоростью хорошего скакуна. Вставшему у румпеля Хагбарту пришлось только послать на рею впередсмотрящего, чтобы следил за льдинами, и выставить на носу людей с веслами, чтобы расталкивать плавающие обломки льда.

Во время всего путешествия вниз по реке они видели следы разорения, сожженные хутора, сожженные деревни. Людей, которые, завидя реющее знамя, выходили на берег, ободряли, говорили им, чтобы доставали свои лодки и присоединялись к отряду. Когда «Неустрашимый» вышел в море, его сопровождала целая флотилия четырех- и шестивесельных шлюпок. На морском побережье рыбачьи деревни Финнмарки выставляли уже суда покрупнее. Шеф распоряжался, брал под свою команду большие лодки, пересаживал на них людей с маленьких.

– Так мы с ними далеко не уйдем, – протестовал Хагбарт. – Во-первых, они не могут нести достаточный запас воды. Ладно, не говори ничего, я уже понял. Приказам нужно подчиняться. И у тебя есть свой замысел.

Когда «Неустрашимый» со своим эскортом мелких судов вышел в Финскую бухту, как шведы называют глубокий залив между шведской Финнмаркой и противоположным берегом, они увидели россыпь маленьких островов. Молчавший до сих пор Пирууси приблизился к Шефу и указал вдаль.

– На этих островах живут финны, – сказал он. – Я иногда ходил в гости по льду. Морские финны.

Шеф посадил Оттара, Пирууси и ватагу финнов в шлюпку, велел им привести с собой как можно больше лодок и людей. Они ушли под небольшим парусом, ожидая нападения береговой охраны короля Кьяллака.

* * *

Эли Рыжий, шкипер «Морского котика», охранявшего границу около Аландских островов, увидел вдалеке необычный парус и стал осторожно сближаться. Он наслушался историй о странных кораблях со странным вооружением, и ему не хотелось рисковать без надобности. Заметил позади разноцветье рваных парусов и расслабился. Рыбачьи лодки полны дерьма всякого, падали ходячей. В любом случае, едва они заметят его полосатый парус и парус его напарника, как рванут когти. Но что там делают на этом странном корабле? Этой помеси купеческого кнорра с рыбачьей лодкой? Тоже пытаются сбежать?

– Их уже можно достать дальним выстрелом! – заорал Озмод. Бывший командир алебардщиков едва сдерживал ярость с тех самых пор, как узнал, что его давнему другу и напарнику Квикке угрожает судьба жертвы Одину и Фрейру и шведская петля.

– Отойти от мула, – скомандовал Шеф. – Всем спуститься в трюм. Хагбарт, тебе тоже. Давай, Озмод, командуй. Давай, разворачиваемся, как будто мы убегаем.

Озмод возмутился:

– Но я не умею разворачивать судно!

– Умеешь-умеешь, ты достаточно часто видел, как это делается. Теперь сделай это сам. Карли, Вилфи и я – мы твои матросы. Катред, берись за рулевое весло!

– Ладно, – неуверенно сказал Озмод. – Откуда у нас ветер? Катред, разверни наш передок немножко от ветра, ну, налево, словом. Карли, тяни за этот конец реи, а ты, Вилфи, – за другой, и разверните рею так, чтобы ветер был позади нас. Господи, тьфу ты, Тор, что же дальше-то делать?

Хагбарт закрыл глаза руками, а «Неустрашимый» неуклюже обратился в бегство, почти как купец с маленькой командой, да еще впервые вышедшей в море. Наблюдая, Эли усмехнулся в рыжую бороду и опытной рукой повел оба своих корабля на перехват.

– Пригните голову! – скомандовал Шеф. – Забудьте про мулы. Каждому взять по арбалету в руки и по одному запасному.

Он выждал, пока «Морской котик» не встал почти борт к борту, – над планширом возвышались свирепые бородатые лица, вперед выставлены копья, – и только тогда дал команду своим затаившимся в засаде бойцам. Любой может взвести арбалет, как сказал Удд два года назад. А с ножным рычагом это стало еще проще. С десяти ярдов не промахнется даже самый неопытный, а ведь с десяти ярдов стальная арбалетная стрела пробивает деревянный щит и кольчужную сетку, мышцы и кости, словно тонкую парусину. Когда арбалетчики Шефа отбросили первые арбалеты и взялись за вторые, уже было ясно, что во втором залпе нет нужды.

Хагбарт по тросу перебрался с корабля на корабль, взглянул на нескольких оставшихся в живых, совершенно растерянных воинов и приказал им пришвартовать корабли борт о борт.

– Теперь мулы, – сказал Шеф, глядя на отчаянно пытающийся повернуть второй корабль. – Озмод, пусти одно ядро над головами и предложи им выкинуть оружие за борт.

Короткое время спустя флот Шефа состоял из трех больших кораблей с многочисленной командой и эскорта шлюпок и яликов, и вся армада двинулась к шведскому берегу. Позади, на маленьких лодках, перегруженных настолько, что их планширы лишь на какие-то дюймы возвышались над водой, разбитая береговая охрана спорила, плыть ли к Аландским островам, в руки финнов, или рискнуть вернуться в Швецию, где их ждал только гнев короля.

* * *

Люди из ордена Копья при всем их усердии лишь немногих в Швеции обратили в свою веру, особенно среди мужчин и уроженцев страны. Паства, которую они защищали, состояла в основном из рабов, принявших христианство еще до того, как попали в рабство. Некоторые из них были немцы, некоторые – фризцы и франки, а в основном – англичане и ирландцы. Риттеров ничто не связывало с ними. Им нравилось одолевать норманнов, которые так долго третировали их, нравилось сознавать, что победа на их стороне, когда их больше. Когда тысячные армии викингов нападали на города и деревни Запада, конечно, они выглядели несокрушимыми. Но когда пятьдесят вооруженных и опытных немецких воинов появлялись в центре шведской деревни с населением в две сотни человек, результат был тот же. Если бы местные объединились против них, еще неизвестно, чем бы все обернулось. Но добычи, за которую стоило драться, не было, и никто не хотел ввязываться. Рыцари ордена Копья зимовали в мире, хотя и не в довольстве. Построения и муштра наскучили, а напиваться и распускать хвост перед хорошенькими шведками было запрещено. Надежды на повышение дьякона Эркенберта, застрявшего здесь, вдали от центра событий, таяли с каждым днем. Бруно одиноко маялся у себя. Он не нашел Копье Карла Великого. Если оно и существовало где-нибудь, оно находилось далеко на севере и в другой стране. Бог, в которого он верил, кажется, оставил его.

Когда в дверь казармы отчаянно заколотили, рыцари пробудились от спячки, шахматные доски полетели на пол. Со стоек у стены расхватали оружие, бойцы спешно надевали доспехи. Осторожно открыли дверь. Жалкая тощая фигура протиснулась внутрь.

– Они их схватили, – пробормотал пришедший.

– Кого «их»? – рявкнул привлеченный шумом Бруно. – Кто и кого схватил?

Сообразительность, по-видимому, покинула пришедшего, встреченного настороженными взглядами и обнаженными мечами. Вперед вышел Эркенберт, заговорил с испуганным человеком по-английски. Сообщил:

– Он из Хаддинга. Городок в десяти милях отсюда, где мы были у мессы. Он говорит, сегодня утром пришли солдаты короля Кьяллака, окружили дома всех христиан, посещавших наши службы, – у них был список – и увели их под стражей. И еще шведы говорили с большим удовольствием, что христиан принесут в великом храме в жертву языческим идолам дней через пять.

– Это вызов нам! – воскликнул Бруно, оглядываясь и усмехаясь. – Как, мальчики?

– Это вызов Богу, – сказал Эркенберт. – Мы должны встретить его, как святой Бонифаций, который, сам оставшись невредим, уничтожил саксонского идола Ирминсула и обратил язычников-саксов в истинную веру.

– Я слышал другую историю, – пробормотал один из рыцарей. – Я сам из саксов. Но в любом случае как мы, а нас всего пятьдесят, можем отбить толпу жертв у всего сборища шведов? Их там будут тысячи. И сам король с его придворными карлами.

Бруно хлопнул его по спине.

– Вот это и есть вызов! – воскликнул он. И добавил, уже спокойнее: – Не забудьте, они считают, что все должно делаться определенным образом. На вызов необходимо ответить. Если я вызываю короля, он должен биться со мной или выставить ратоборца. Это будет не сражение. Они увидят нашу силу – и Божью волю. Мы им покажем. Как мы не раз уже это делали.

Его люди выглядели неуверенными, но дисциплина была сильна, а вера в своего командира еще сильнее. Они начали собирать оружие, мешки и скатки, готовить лошадей, раздумывая о предстоящем походе. Пять дней. Пятьдесят миль до языческой Уппсалы. Раз плюнуть, даже в распутицу. Но вряд ли получится явиться на шведский сход неожиданно. Сомнительно также, чтобы это сошло им с рук, ведь в любой день каждый может проснуться и увидеть пожар и людей, окруживших дом. Может быть, Кьяллак, король шведов, предугадал их шаги. Ждет их прихода. Приготовил им встречу. Два священника миссии обнаружили у своих дверей очередь из желающих исповедаться и получить отпущение грехов.

Глава 30

Отряд подходил все ближе и ближе к Уппсале, а Шеф ощущал, что его одолевают дурные предчувствия. Почему? Все шло так замечательно, как только можно было ожидать. При высадке они не встретили сопротивления, способные держать оружие шведы уже ушли на сход для великого жертвоприношения, – по крайней мере, так говорили. Благодаря высланным в море лодкам с фонарями их разыскал Пирууси, он привел мощное подкрепление финнов, рвущихся одним решительным ударом разгромить оплот своих извечных врагов. Были розданы десятки запасных арбалетов, каждый получивший их воин был наспех обучен и сделал пять пробных выстрелов – этого было достаточно, чтобы любой научился заряжать и стрелять из нового арбалета и попадать в цель на расстоянии до пятидесяти ярдов. Имея в авангарде финских лучников с двумя сотнями арбалетчиков позади них, Шеф знал, что представляет собой силу, с которой нельзя не считаться, – силу, способную отразить любую случайную или непродуманную атаку. Он оставил только дюжину мужчин и женщин, чтобы охранять лодки, и постарался найти для «Неустрашимого» укромную бухту.

Боевой дух войска поддерживался праведным гневом. Можно было бы счесть за поддержку и те робкие знаки одобрения, которые они встречали, продираясь через распутицу – почти непроходимую, чтобы назвать их движение маршем, – и проходя через деревни шведских язычников. На время схода в деревнях оставались только женщины, рабы и низкорожденные. Многие из них, завидев стяг с Копьем и Молотом, принимали его за своеобразный крест – чего опасался Герьолф – и, если сами происходили из христиан, смотрели на него как на символ освобождения. Другие же видели пекторали Пути и не без опаски присоединялись к отряду или сообщали полезные сведения. А те, у кого увели для великого жертвоприношения друзей или родных, просили дать им оружие и сами рвались в бой. Все были заодно, армия росла, а не съеживалась, как это случается со многими армиями по мере приближения к полю брани.

Так откуда же дурные предчувствия, спрашивал себя Шеф. Загвоздка в Катреде. Шефом овладела какая-то внутренняя уверенность, что это дело не разрешится в общем сражении, что в конце концов оно сведется к схватке ратоборцев. До сих пор он про себя надеялся на Катреда, на его силу и искусство, но больше всего – на его непримиримый дух. Катреда никогда не приходилось подбадривать, только сдерживать. До сих пор. Теперь же он был молчалив, печален, дух скрытой угрозы, который всегда исходил от него, исчез.

Трясясь на реквизированном армией пони, Шеф заметил, что к нему присоединился Хунд. Как обычно, он не рвался заговорить первым, просто ждал, пока Шеф найдет для него время.

Шеф украдкой оглянулся на едущего в десяти ярдах позади Катреда и тихонько проговорил:

– Боюсь, я потерял своего берсерка.

– Я тоже так считаю, – согласился Хунд. – А думаешь, нам понадобится берсерк?

– Да.

– Помнится, Бранд говорил о том, что делает берсерка берсерком. Он сказал, что это не человек, одержимый каким-то духом, а человек, который ненавидит себя. Может быть, у нашего берсерка, – Хунд избегал называть Катреда по имени, на случай если тот услышит, – может быть, у него появилась какая-то причина, чтобы перестать ненавидеть себя.

Шеф вспомнил о Мистарай и странном замечании, которое сделал Эхегоргун о потаенном народе, об их отношении к спариванию. Он вполне способен был представить, что Катред, если не может снова считать себя мужчиной, может зато считать себя троллем.

– Я не хотел бы, чтобы эта причина вернулась, – сказал Шеф, – но я предпочел бы, чтобы в нем осталось немножко побольше от него прежнего.

Хунд достал что-то из-под длинного плаща, какие теперь носили в отряде, чтобы защититься от ветра и ливней.

– Сдается мне, что есть и другая причина, почему берсерк становится берсерком. Точно так же, как твои видения могут быть вызваны чем-то внутри тебя или каким-то веществом в зерне или в финском напитке видений, так и дух берсерка может вызываться чем-то, что есть в душе – или в теле. Я поговорил с финнами с помощью Оттара. Они используют не только мухоморы. Вот здесь есть другое зелье.

Он показал Шефу фляжку.

– Что это?

– Отвар. Кипящей водой заливают грибы, но на этот раз не те красные с белыми крапинками, мухоморы, из которых делают напиток видений. И не те, другие грибы, которые я знаю, они, – Хунд снова понизил голос, – похожи на пенис. Это какие-то совсем другие грибы. Финны зовут их «рысье ухо», по имени большой кошки, которая промышляет в этих лесах. Такие грибы доводят людей до исступления, делают берсерков из самых кротких. – Он протянул фляжку. – Если тебе надо, возьми это. Дай попить Кат… нашему другу.

Шеф задумчиво взял зелье.

* * *

Рядом с великим храмом в Уппсале располагался загон, прикрытый соломенной крышей, с земляным полом и плетеными стенами, так что дождь хлестал в каждую щель. Восемнадцать десятков мужчин и женщин толпились в нем, руки их были привязаны к железным кольцам, нанизанным на длинную палку. Будь у них время и силы, среди них нашелся бы человек, чтобы освободиться самому и отвязать остальных. Но стража сновала взад и вперед, избивая дубинками любого, кто осмеливался пошевелиться, делал хоть что-нибудь похожее на попытку побега. У стражников было больше хлопот, чем обычно, – так они говорили друг другу. Не только из-за того, что предназначенных для жертвоприношения было больше, чем мог вспомнить хоть кто-нибудь из живущих. Жертвами в этот раз были не обычные мешки с костями, умирающие в петле или от ножа лишь на несколько дней раньше, чем они умерли бы от холода и от истощения. И это правильно, говорили стражники, нацеливаясь, чтобы в очередной раз сломать дубинкой пальцы или ключицу. Богам для разнообразия хочется свежего мяса. Возможно, бедствия шведов вызваны недовольством богов, вынужденных подолгу варить мослы принесенных в жертву.

Квикка, нянча руку, сломанную, когда стражник заметил его попытку снять железное кольцо, прошептал самым уголком рта стоящему рядом Торвину:

– Не нравится мне, как выглядит Удд.

Действительно, коротышка, кажется, готов был расплакаться – это вполне естественно, но ни англичанин, ни человек Пути не захочет дать своим врагам лишний повод для издевательств. Он уставился на одного из шведов, жреца, который вошел в загон. Таков был обычай шведских жрецов великого храма, жрецов Дуба Королевства, – заранее издеваться и глумиться над своими пленниками; они верили, что богам угодны ужас и отчаяние, которые испытывают жертвы. Говорили, что этот обычай установил их древний король Ангантир. Другие же считали, что это нравится только подонкам. Удд слушал крики шведа, и его нижняя губа дрожала.

– Не надейтесь, что это будет быстро! Не думайте, что вы легко отделаетесь. Я двадцать лет совершаю жертвоприношения в этом храме. В юности я еще делал ошибки. Я допускал, чтобы люди ушли к богам и сами того не заметили. Но не теперь! Те, кого я вешаю, будут еще в полном сознании и с открытыми глазами, когда вороны Одина прилетят терзать их. Что с тобой будет, когда ворон сядет тебе на голову и захочет клюнуть? Я-то видел! Ты постараешься поднять руки, правильно? Но руки я тебе свяжу. И это еще не все. Даже после того, как вы умрете, отойдете к богам, тогда, как вы думаете, что будет с вами? Вы, христиане, будете сидеть на облаке с арфами в руках, а? Нет! Вы рабы здесь и останетесь рабами там.

Жрец начал петь священный гимн, его голос и интонации странно напоминали Торвина. Религия Пути родилась именно здесь, во внезапной вспышке озарения понял Квикка. Из верований, подобных этому. Они не то чтобы стали милосерднее – последователи Пути были так же жестоки, как и все остальные, – но того подспудного отчаяния, что присуще истинному язычнику, исступленности, неотделимой от страданий, у них не было.

Тот, кто заберет тебя, зовется Хримгримнир.

Дом тебе – за воротами Хеля.

Там гнусные трэллы под корнями деревьев

Пьют собачью мочу,

Нет им питья другого…

Голова Удда упала, лицо его исказилось. Увидев это, языческий жрец прервал пение и разразился приступом торжествующего хохота. Он смеялся, а Торвин запел, его низкий голос в точности подхватил тональность языческого напева, но в другом ритме:

Я видел чертог, на солнце сияющий,

Златом покрытый, на равнине Гимли,

Соберутся там сонмы истинно верных,

Вечно пребудут в любви неслабеющей…

Язычник закричал от ярости, побежал вдоль рядов прикованных узников к своему противнику, изрыгая проклятия и потрясая дубинкой. Когда он пробегал мимо, связанный Хама ухитрился сделать ему подножку. Жрец растянулся почти у самых ног Торвина. Торвин с сожалением посмотрел на дубинку, запястья его были прикованы выше плеч. Он вышел вперед на полную длину цепи, ударил обутой ногой. Раздался хруст, язычник захрипел из самой глубины горла, затем задохнулся.

– Перебито горло, – буркнул стражник, убирая тело и дубинкой равнодушно избивая Торвина до бесчувствия.

– В Трудвангаре, когда мы попадем туда, – выдохнул Торвин между ударами, – он будет моим слугой. Нашим слугой. И ведь мы еще живы, а он мертв.

Удд непроизвольно снова начал всхлипывать. Он много путешествовал, многое вынес, старался вести себя как воин. Теперь его нервы сдали, его запасы храбрости истощились.

* * *

Когда армия Шефа приблизилась к Уппсале, в последний вечер перед тем, как, по уверениям многих, должно было состояться великое жертвоприношение, дождь пошел сильнее. Слякотные дороги были забиты верующими, зрителями, приверженцами короля Кьяллака и адептами Одина и Фрейра, смешавшимися в одну огромную толпу. Не стараясь сразу пробить себе путь, Шеф просто приказал воинам держать свое мало кому знакомое оружие под плащами и проталкиваться вперед, как будто они не более чем еще одна, необычно многочисленная группа направляющихся на церемонию. Будь погода получше, их бы опознали, по крайней мере финнов. Но поскольку все головы склонялись под струями ливня и финны держались в середине отряда, никто ничего не заметил, никто не поднял тревогу. Шеф слышал многие голоса, рассуждавшие о недовольстве богов. Должны пролиться потоки крови, прежде чем шведы снова увидят хороший урожай.

В темный предрассветный час Шеф заметил под нависшими облаками драконьи головы на коньках великого храма. И еще более безошибочный признак – темную громаду самого великого дуба – Дуба Королевства, под которым шведы поклонялись своим богам и выбирали своих королей с тех самых пор, как стали единым народом. Говорили, что его ствол не могла бы обхватить цепочка в четыре десятка человек. Даже в нараставшей толчее никто не рисковал подойти под его крону. Прошлогодние жертвы еще висели здесь, люди и животные. Внизу располагались ямы для костей.

Отряд остановился, и Шеф послал приказ Герьолфу, Озмоду и другим постараться собрать людей вместе и быть готовыми ко всему. Сам он подошел к Катреду. Великан со спрятанным под одеждой оружием стоял безмолвно.

– Ты можешь скоро мне понадобиться, – сказал Шеф.

Катред кивнул:

– Государь, я буду на месте, когда понадоблюсь тебе.

– Может быть, тебе стоит выпить вот это. Это… оно подготавливает человека к бою – так мне сказал Хунд.

Катред взял фляжку, открыл и осторожно понюхал. С неожиданным презрением он фыркнул и швырнул фляжку в грязь:

– Я знаю, что это. Это дают мальчишкам, которым не доверяют перед битвой. Предлагать это мне, ратоборцу короля Эллы! Я твой человек. Я убил бы любого другого, предложи он мне такое.

Катред повернулся спиной, сердито отошел в сторону. Шеф посмотрел ему вслед и поднял фляжку, сам понюхал содержимое. Где-то с треть напитка еще оставалось в ней. Это дают мальчишкам перед битвой? Он и был мальчишкой, – по крайней мере, многие называли его именно так. Он вдруг поднял фляжку, выпил и выбросил в лужу. Стоявший в нескольких шагах Карли – он не хотел подходить к Катреду близко – встревоженно наблюдал за ним.

Где-то загудели рожки, из-за сырости звук был низкий и тяжелый. Наступил ли уже рассвет? Трудно сказать. И трудно сказать, проклюнулись ли уже почки на Дубе Королевства. Но жрецы великого храма, по-видимому, решили начинать. Небо постепенно светлело, из распахнутых дверей вышли поющие жрецы и окружили священное дерево. Еще один зов рожков, и медленно раскрылись ворота. Стражи начали выгонять колонну запинающихся людей на промозглый холод. Шеф, сняв свой плащ, бросил его на землю и стоял, тяжело и глубоко дыша. Теперь он был готов действовать. Он только дожидался своей жертвы.

* * *

Не слишком далеко оттуда, за низким гребнем, который окаймлял равнину с великим храмом, Бруно строил немецких рыцарей. Он решил для более сильного впечатления не спешивать своих людей. Конечно, под седлом были всего-навсего шведские лошади, не те боевые жеребцы, которых тренировали в германских и франкских землях, но все его люди были искусными наездниками, настоящими риттерами. Они из любого животного сделают строевого скакуна.

– Похоже, они начинают, – сказал Бруно Эркенберту.

Коротыш-дьякон едва мог ездить верхом, но отказался, в отличие от священников миссии, держаться позади. Бруно посадил его на луку собственного седла. Эркенберт дрожал от холода. Бруно не допускал мысли, что эта дрожь могла быть вызвана страхом. Может быть, волнение от предстоящего сражения за веру. Днем раньше Эркенберт прочел им всем легенду о святых подвижниках, об английских святых Уиллебальде и Уинфрите, последний из них принял имя Бонифаций. Они напали на язычников-саксов в их собственном святилище, срубили их священный столб, заслужив вечное спасение на небесах и непреходящую славу на земле. Мученичество, сказал Эркенберт, по сравнению с этим ничто. Ясно было, что маленький англичанин сам рвался в герои. У Бруно намерения были другие, далекие от подвигов за дело веры.

– Они ведут страдальцев навстречу их судьбе. Когда же мы ударим? Двинемся вперед во славу Господню.

Бруно подобрался, привстал на стременах, чтобы отдать приказ, и медленно осел назад.

– Кажется, нас опередили, – с изумлением сказал он.

* * *

Когда узников медленно вывели наружу, Шеф понял, что появилось какое-то важное лицо. Рассветало, и стал отчетливо виден плоский серый камень в центре площадки между храмом и Священным Дубом, квадратный валун футов четырех высотой и с десяток в поперечнике. Из группы людей около храма вышел человек с поднятым копьем. Он с неожиданной ловкостью и силой вскочил на камень, опираясь на копье, и высоко поднял руки. Его сторонники ответили дружным выкриком, заглушившим шум толпы.

– Кьяллак! – кричали они. – Король Кьяллак, благословенный богами!

Шеф с копьем в руке начал пробиваться вперед. Он знал, хотя и не оглядывался, что Катред следует за ним. Тело его, кажется, парило в потоках воздуха, как будто что-то внутри поднимало его и каждый его вдох распирал переполненные легкие.

– Кьяллак! – хрипло закричал он. – Ты взял моих людей. Я хочу вернуть их!

Сверху на него смотрел король, воин в расцвете сил, тридцати пяти лет, ветеран многих сражений и поединков.

– Кто ты, человечишка, что шумишь на сходе шведов? – спросил он.

Шеф, подобравшись, швырнул копье ему в ноги. Кьяллак проворно перепрыгнул через него, но, приземлившись на мокрые камни, поскользнулся и упал. Шеф вскочил на валун и встал над королем. Голос его взметнулся и полетел над равниной, выкрикивая слова, которые Шеф отнюдь не собирался говорить:

– Ты не король! Король должен защищать свой народ. А не вешать людей на деревьях ради кучки старых мошенников. Прочь с камня! Я король шведов!

Сзади клацало оружие, но Шеф ничего не замечал. С полдюжины людей Кьяллака кинулись к камню, как только возникла угроза их королю. Троих достали летящие из толпы арбалетные стрелы. Вышедший вперед Катред хладнокровно отрубил ноги одному из оставшихся, замахнувшись на другого, обратил его в бегство.

– Это что, вызов? – крикнул Кьяллак. – Для вызова не время и не место.

Шеф ответил пинком, который скинул поднимавшегося на ноги Кьяллака с камня. Зрители откликнулись стоном. Кьяллак, побледнев, снова встал на ноги.

– Несмотря на время и место, за это я тебя убью, – сказал он. – Я сделаю из тебя хеймнара, и все, что от тебя останется, отдам жрецам. Ты станешь первой сегодняшней жертвой богам. Где твои щит и меч? Как ты собираешься сражаться со мной этим старым свинячьим стрекалом?

Шеф огляделся. Ничего подобного он не задумывал. Только безумие, вызванное зельем Хунда, заставило его сделать то, что он сделал: предстать перед полностью вооруженным прославленным ратоборцем самому, вместо того чтобы выставить своего ратоборца Катреда. Замена невозможна. Он увидел, что день уже полностью вступил в свои права и дождь внезапно прекратился. Все глаза устремились на него, возвышающегося на камне в центре естественного амфитеатра. Жрецы великого храма прервали свое пение и стояли враждебной кучкой рядом с толпой узников. Вокруг него кольцом копий ощетинился великий сход шведского народа. Но шведы не делали попытки вмешаться. Они ждали приговора богов. Лучшего случая не будет. И опьянение отравой все еще играло в нем.

Шеф закинул голову назад и расхохотался, поднял копье и вонзил его острием во влажный дерн. Он возвысил голос так, чтобы он доносился не только до Кьяллака, но и до самых задних рядов зрителей.

– У меня нет щита и меча! – крикнул он. – Но у меня есть вот это! – Он выхватил из-за пояса длинный нож односторонней заточки. – Мы будем драться по-ругаланнски! Бычьей шкуры нам не надо. У нас есть священный камень. Я сражусь с тобой здесь, привяжем запястья друг к другу, и тот, кто останется на камне, будет королем шведов.

В услышавшей это толпе поднялся ропот, а Кьяллак поджал губы. Ему доводилось видеть такие поединки. Опыт в них мог ничего не значить. Но толпа сейчас никого отсюда не выпустит. Он еще не утратил силы и ловкости. Расстегнув перевязь меча, он сбросил ее и услышал, как шведы закричали и забряцали копьями о щиты: они поняли: он принимает вызов.

– Петушок с навозной кучи! – сказал он, понизив голос. – Ты вляпаешься в собственное дерьмо.

* * *

Квикка, придерживая за рукав свою сломанную руку, пробормотал избитому и истекающему кровью Торвину:

– Происходит что-то странное. Он никогда такого не замышлял. И ведь его никто в это не втягивал. Все это на него не похоже.

– Может быть, его ведут боги, – ответил Торвин.

– Будем надеяться, они его не оставят, – сказал Хама.

* * *

Бруно, по-прежнему наблюдающий за церемонией из своего укрытия, осмотрелся в задумчивости. Все взгляды были устремлены в центр, где ярлы помогали Кьяллаку снять кольчугу, а Шеф стоял уже без рубахи. Появилась веревка, отрезанная от петли палача, ею готовились связать запястья соперников, у каждого из которых теперь появилось по два свидетеля – следить, чтобы поединок был честным. Один из жрецов великого храма настаивал, что нужно спеть гимн Одину, а Герьолф, протолкнувшись через толпу, стал возражать против этого.

– Теперь мы даже не сможем напасть на них, – сказал Бруно. – Толпа сбилась слишком плотно. Так, слушайте, мы сделаем вот что! – И он изложил своим людям план атаки. Пойти вправо, обогнуть храм и загон для жертв, появиться в промежутке между храмом и Священным Дубом, там, где было оставлено место для узников. – Выйти позади них, – продолжал Бруно. – Потом выдвинуться вперед и построиться клином. Тогда мы хотя бы освободим своих людей.

– Что это у них там за знамя? – спросил один из риттеров.

– Это крест! – вскричал подслеповатый Эркенберт. – Бог посылает нам знак.

– Это не крест, – медленно проговорил Бруно. – Это поднятое копье. Похожее на то, что сейчас кинул этот юноша. Копье и поперек него – не разберу что. Я не спорю, может быть, это и впрямь что-то означает.

* * *

Глубоко и медленно дыша, Шеф ждал сигнала к началу. На нем остались только штаны, сапоги он скинул, чтобы не скользить на мокром камне. Он понятия не имел, что ему делать. И это казалось неважным. Питье Хунда переполняло его восторгом и яростью. В уголке его сознания, которое сохранилось где-то под спудом дурмана, разум протестовал, твердил ему, что нужно следить за противником, а не упиваться ощущением собственного всемогущества.

Когда гимны соперников смолкли, наступила внезапная тишина, потом запели рожки, и Кьяллак, подобно пантере двигаясь по камню, ударил. Шеф едва не опоздал отпрыгнуть, огненная полоса обожгла ему ребра, откуда-то издалека донесся одобрительный рев. Он начал уклоняться, одной рукой подтягивая веревку, которая связывала его с противником, угрожая ударить другой. Кьяллак не реагировал на его ложные выпады, ждал настоящего удара. Тогда одноглазый вынужден будет подойти ближе. Если он промахнется, Кьяллак снова сможет ударить в живот. Он кружил слева направо, выставляя руку с ножом, вынуждая Шефа разворачиваться, чтобы не подставиться стороной, где у него не было глаза. Каждые несколько секунд он умело и быстро полосовал клинком по незащищенной левой руке Шефа, так чтобы пустить кровь, уносящую силы.

– Ну что там? – спрашивал Торвин, у которого левый глаз совсем заплыл.

– Он режет нашего на кусочки, – отвечал Квикка.

«Он режет меня на кусочки», – думал Шеф. Боли он не чувствовал, физической боли, но внутри поднималась паника, как если бы он стоял на подмостках перед тысячной толпой и забыл, что нужно сказать. Он попробовал провести неожиданную подсечку, борцовский прием. Кьяллак расчетливо уклонился и резанул его по колену. Шеф в ответ полоснул по привязанной руке Кьяллака, впервые пустив тому кровь. Кьяллак ухмыльнулся и неожиданно пырнул ножом над их связанными руками, что заставило Шефа мотнуть головой в сторону и, выпустив веревку, отпрыгнуть назад, чтобы избежать мгновенного второго выпада прямо в сердце.

– Учишься, а? – пропыхтел Кьяллак. – Но не быстро. Тебе надо было остаться с мамашей.

Мысль о матери, о ее жизни, искалеченной викингами, заставила Шефа разразиться шквалом ударов, безрассудно ринуться вперед. Кьяллак уклонялся, парочку ударов со звоном отразил своим ножом, выжидал, когда вспышка уляжется. «Как берсерк, – думал он. – Не давай им прицелиться. Уходи с их пути и жди, когда устанут». Он уже чувствовал, что этот прилив сил иссякает.

– Оставаться с мамашей, – повторил он. – Вот сейчас сидели бы, играли себе в бабки.

В бабки, подумал Шеф. Он вспомнил уроки Карли на болоте, вспомнил Хедебю. Снова вцепился в провисшую веревку, рывком натянул ее и неожиданно разрезал. Стон толпы, удивление и презрение в глазах Кьяллака.

Шеф высоко подбросил свой нож, тот завертелся в воздухе. Кьяллак, не спускавший с ножа глаз, машинально посмотрел вслед, на мгновение застыл с задранной вверх головой.

Шеф шагнул вперед, развернулся от пояса, как учил его Карли, и выбросил сжатый левый кулак в энергичном хуке. Он ощутил, как удар отдался в его руке, как кулак с хрустом вмялся в бороду и кость. Кьяллак пошатнулся. Однако это был человек с бычьей шеей, он потерял равновесие, но не упал.

Вращающийся нож скользнул вниз. Шеф, как будто десять лет только тем и занимался, поймал его левой рукой за рукоятку и всадил под задранный подбородок противника. Клинок прошел через бороду и подбородок, через рот и нёбо, остановившись, только когда острие уперлось в свод черепа.

Шеф ощутил, что труп валится, крутанул лезвие и выдернул его. Плавным полукругом он повернулся к толпе, поднял окровавленный нож. Шум рукоплесканий его сторонников, недовольные крики остальных.

– Нечестно! – крикнул один из свидетелей Кьяллака, подходя к камню. – Он разрезал веревку! Это против правил!

– Каких еще правил? – сказал Катред. Без лишних слов он рубанул мечом по кричавшему, располовинив его голову.

С камня Шеф видел, как взметнулись копья, нацелились арбалеты.

Сквозь облака пробился солнечный лучик, упал на окровавленный каменный помост. На этот раз стон толпы был благоговейным. И в тот же миг раздалось клацанье металла. Шеф повернулся и увидел между Священным Дубом и храмом грозный ряд вооруженных всадников, которые отсекали узников от стражи, гнали толпу жрецов по направлению к камню. Он не знал, кто это, но они давали ему шанс. Выпитое зелье еще раз наполнило его воодушевлением и яростью.

– Шведы! – закричал он. – Вам нужен хороший урожай и благополучие! Для этого нужна кровь. Я уже дал вам кровь, королевскую кровь. Идите за мной, и я дам вам еще.

Из толпы раздались голоса, напоминающие о Священном Дубе и великом жертвоприношении.

– Вы годами приносили жертвы, и что это вам дало? Вы приносите неправильные жертвы. Вы должны жертвовать тем, что вам дороже всего. Начнем заново. Я сделаю жертвоприношение, которое намного лучше. – Шеф указал на другую сторону поляны. – Принесите в жертву ваш Дуб. Срубите его и освободите души повешенных. А если богам нужна кровь, дайте им ее. Отдайте богам их слуг – жрецов великого храма.

На другой стороне поляны человек в черной рясе слез с лошади, побежал под призрачно раскачивающуюся крону. В руке человек сжимал топор, выхваченный у разинувшего рот жреца. Приблизившись к Дубу, он занес топор и ударил. Толпа снова ахнула при виде святотатства. Полетели щепки, люди смотрели наверх в ожидании кары небесной. Ничего не произошло. Просто стук металла по дереву от ударов одержимого Эркенберта. Взгляды задумчиво обратились на жрецов. Люди Бруно медленно сгоняли толпу жрецов к камню. Герьолф повернулся к сторонникам Шефа, выждал момент.

– Правильно! – закричал он. – Арбалеты опустить и собраться в круг! Оттар, распорядись своими финнами. Остальные, хватайте жрецов. А ты, – крикнул он Бруно, – останови своего малыша, пока он не поранился! Оцепите Дуб и выделите четырех человек, которые знают свое дело!

Шведы покорно и с изумлением наблюдали, как Герьолф отдает свои ужасающие распоряжения. Прежде чем утро перейдет в день, Дуб Королевства будет сожжен, и в его пламя, как в погребальный костер, бросят его слуг.

– Разве это делает одноглазого королем шведов? – спрашивали зрители друг у друга.

– Кто знает? – был ответ. – Но он вернул нам солнце.

Глава 31

Братья Рагнарссоны услышали эти новости в своем доме в Бретраборге, Цитадели братьев, городе казарм на острове Сьелланд, в самом сердце Дании. Вознаградив и отпустив вестника – это был их давний обычай, всегда платить за новости, даже неприятные, – братья уединились для совещания. На столе у них в кувшине стояло вино – вино с Юга. Год, несмотря на плохое начало, выдался для них прибыльным. С тех пор как они взяли Хедебю, они шли и плыли от одного мелкого королевства к другому, принуждая всех их королей к подчинению, и каждая победа приносила им войска и союзников для следующей. Торговля между Севером и Югом теперь полностью оказалась в их руках, им платили дань за каждую партию пушнины и янтаря с Севера, за каждую партию рабов и вина с Юга. И все же в одном деле они не преуспели, оно оставалось черным пятном в их мыслях.

– Убил Кьяллака, – сказал задумчиво Хальвдан Рагнарссон. – Я всегда говорил, что он славный парень. Нам надо было воевать на одной стороне. Все испортило то дело с девкой Ивара. Жалко, что мы не смогли образумить Ивара.

Хальвдан сильнее всех братьев дорожил воинскими правилами дренскарпа, всегда хорошо отзывался о Шефе после его победы над гебридцем в хольмганге во время осады Йорка. Его чувства, как знали остальные братья, не влияли на его отношение. Он просто выражал свое мнение.

– А сейчас он, говорят, плывет на юг. И есть только одно место, куда он может направляться, – сказал Убби Рагнарссон. – Сюда. Интересно, какие силы он собрал?

– Судя по известиям, он не собрал даже все силы шведов, – сказал третий брат, Сигурд Змеиный Глаз. – И это хорошо. Я знаю, что мы смеемся над шведами, они старомодны, не ходят в набеги на Запад, чтобы поучиться делу. Но когда они собираются вместе, их становится очень много.

– Ну, пока не собрались. Болтали о добровольцах и о тех, кого он привел с далекого Севера, – о финнах и скогарменнах. Сомневаюсь, что из-за этой шушеры стоит беспокоиться. Меня больше волнуют норвежцы.

Олаф Альв Гейрстадира, узнав от людей Пути, что произошло в Уппсале, ответил тем, что собрал всех способных держать копье в королевствах, которые подчинил себе после смерти брата, и отплыл на Юг сразу, как только сошел лед, чтобы встретить того, кого считал своим королем-сюзереном.

– Норвежцы! – сказал Убби. – И их ведет этот дурак Олаф. Они сразу начнут драться между собой, а он сорок лет просидел дома. Он нам не опасен.

– Он не был опасен, – сказал Сигурд. – Меня беспокоит то, как он изменился. Или его изменили.

Он сидел молча, потягивая вино и размышляя. Его братья переглянулись и тоже замолкли. Из всех них Сигурд лучше других предвидел будущее. Он предчувствовал любое изменение удачи, любой поворот судьбы и предначертаний.

А думал Сигурд о том, что чует неприятности. По его опыту неприятности всегда приходили с той стороны, откуда их меньше всего ждешь, и уж совсем было худо, если жизнь давала тебе шанс что-то изменить, а ты этот шанс упустил. Начать с того, что он и его братья пренебрегли этим человеком, Скьефом или Шефом. Он самолично позволил Шефу отделаться потерей одного глаза, когда тот был полностью в его власти. Затем, встревоженные его способностью доставлять им неприятности, они дважды пытались покончить с ним. Первая попытка обошлась им в потерю одного из братьев. Во второй чуть не погибли сам Сигурд и слава двух других братьев. А парень снова ускользнул от них. Может быть, не следовало останавливать Хальвдана, когда тот хотел полезть в воду и напасть на Шефа. Сигурд тогда мог потерять еще одного брата. Если бы это помогло покончить с их врагом раз и навсегда, дело того стоило.

Сигурд не понимал, не кроется ли за этим какое-то предостережение, какой-то намек, или боги отвернулись от них? Змеиный Глаз никогда не боялся жрецов, не ждал добрых предзнаменований. Однако в нем всегда жила незыблемая уверенность, что старые боги действительно существуют и он их любимец, особенно благоволил к нему Один. Разве не послал он Одину тысячи жертв? И все же Один мог в любой момент отвернуться от своего подопечного.

– Мы запустили стрелу войны, – сказал он. – Во все земли, которыми правим. Чтобы выставили все силы, или пусть пеняют на себя. Знаете, что еще меня беспокоит? – продолжал он. – Положим, этот стол будет Скандинавией, вот Дания, это Норвегия, а это Швеция. – С помощью фляжек и кубков он обозначил на столе приблизительную карту. – Посмотрите, каким путем он прошел. Отсюда на юге, где мы встретились на море с его флотом. Потом на север, в Хедебю. Потом в Каупанг. Затем на дальний Север. А потом он появляется там, где его никто не ждал, по другую сторону от гор Киля. Он сделал круг. Или, лучше сказать, объезд?

Объездом называли путь, который проделывает король, собирая дань, принимая вызовы, утверждая свою власть. Одним из таких маршрутов была шведская Эйриксгата. Путь Шефа был много длиннее, всем объездам объезд.

– Ладно, – сказал Хальвдан, глядя на узор из кружек. – Ему придется сделать еще один шаг, прежде чем он завершит свой объезд. Или свой круг. Это шаг сюда, в Бретраборг.

* * *

Очень далеко оттуда на совет собрались четверо. На этот раз не три брата, а три брата и их отец. Если только он был их отцом и если они действительно были братьями. Среди богов о таких вещах нельзя судить с уверенностью.

Они стояли на Хлитскьяльфе, сторожевой площадке Асгарда, обители богов. Ничто не могло укрыться от их взгляда – по крайней мере, ничто в Мидгарде, центральном из Девяти Миров. Они видели плывущие по морям флотилии, кишащих в глубинах рыб, видели, как зреет зерно и прорастают семена.

– Я держал его в своей руке, – сказал Один, Отец Всего Сущего, – и отпустил. А он отвергает меня, отказывает мне в жертвоприношении, убивает тех, кто мне поклоняется. Я посылал снег и финнов, чтобы убить его, а он ускользнул от меня. И что же его спасло? Тролль, йотун, отродье проклятого Локи.

Остальные обменялись взглядами. Хеймдалль, дозорный богов, с висящим на шее большим сигнальным рогом, готовый протрубить тогда, когда йотнир поднимется, чтобы возвестить людям и богам Судный день, сказал спокойно:

– Отец Всесущий, его спас один из потаенных. Мы не можем знать, что они – отродье Локи. Но ведь кто-то натравил китов-убийц, которых ведет только их голод и прихоть. Это сделал не я, это сделал не ты. Если это сделал Прикованный, а я думаю именно так, тогда он – враг Прикованного. А ведь враг нашего врага – наш друг.

– Он сжег великий Дуб. Он сжег великий храм. Он освободил тех, кто был предназначен в жертву мне и твоему брату Фрейру. Даже сейчас он плывет на Юг вместе с христианами.

На этот раз Тор решил испытать свое умение убеждать, в котором никогда не был особенно силен.

– Предназначенные тебе в жертву были жалкой подачкой. Он прислал тебе других – твоих собственных жрецов. Они тоже не слишком хороши, но это честная замена. Христиане идут рука об руку с ним, но он больше сделал для того, чтобы ослабить их, чем любой другой твой любимец. Что сделали против них Хермот или Ивар, которого этот человек убил? Я бы сказал, уничтожили немногих и только раззадорили остальных. А этот отбирает у них целые королевства. Они его боятся больше, чем ты.

Неосторожное слово, и взгляд одноглазого Одина словно кинжалом полоснул рыжебородого бога, который отвел взор и принялся неловко крутить в руках свой молот.

– Нет, я имею в виду, не боишься, конечно, – продолжал Тор. – В общем, он кузнец и друг кузнецов. Он наша первая и последняя возможность. Я за него.

– Если ты рассудил верно, – молвил наконец Один, – тогда мне, может быть, следует найти для него место в моей армии в Валгалле, место в Эйнхериаре. Разве это не великая честь и награда для любого смертного?

Только для безумцев, подумал бог, который еще не сказал ни слова. Хеймдалль предостерегающе посмотрел на него, потому что Хеймдалль мог слышать все мысли людей и богов. Впрочем, мысль была справедливая. Только безумец может считать наградой смертельные схватки каждый день и воскресение из мертвых для разговоров о них каждый вечер.

– Эйнхериар, – заговорил молчавший бог, – нужен для того, чтобы победить в Судный день.

– Конечно, – ответил Один. Он устремил на Рига свой единственный глаз. Риг был искушенным, более ловким на слова, чем остальные его сыновья. Иногда он сам сомневался, чей сын Риг. Известно, что Риг обманул многих мужей и многих отцов заставил выращивать подкидышей. Мог ли он то же самое сделать с богами?

– И цель Судного дня – уничтожить зло и обновить мир? Загладить великий ущерб, от которого страдаем мы и весь мир с тех пор, как умер Бальдр? С тех пор как Проклятый совершил худшее из своих злодеяний и стал Прикованным.

Остальных богов это несколько покоробило. Имя Бальдра среди них больше не упоминалось, по крайней мере в присутствии Одина. Не стоило бередить старые раны.

Риг продолжал, как всегда, холодным и ироничным тоном:

– Но уверены мы, что победим в Судный день? Нет. Поэтому Один всячески укрепляет свое войско в Валгалле. А с другой стороны, если мы победим, уверены мы, что это будет лучший мир? Нет. Поскольку есть предсказания, что все мы – или все вы – погибнем в этот день. Ты, Тор, – от яда Iormungand, Всемирного Змея. Ты, Хеймдалль, – от руки своего брата Локи. Про себя я не слышал пророчеств. А Один, Отец Всего Сущего, – говорят, что его всегда ждут челюсти волка Фенрира. Так почему же мы так стремимся к Судному дню? Почему никто из нас не спросит себя: а что, если мир можно обновить, не разрушая его?

Пальцы Одина сжались на древке его копья, и костяшки их побелели.

– И последний вопрос. Мы знаем, что мы стараемся воскресить Бальдра из мертвых, и Один посылал своего героя Хермота, чтобы попытаться вернуть его к нам. Ничего не вышло. Однако существуют истории о людях, которые были возвращены из ада, хотя и не нами.

– Христианские истории, – прорычал Тор.

– Даже они могут давать надежду. Я знаю, что Отец Всего Сущего разделяет эту надежду. Те, кто присутствовал тогда, могут вспомнить. Когда Бальдр лежал на погребальной ладье и мы собирались поджечь ее и столкнуть в Безбрежное море, чтобы уплыла в мир Хель, тогда в последний момент Один склонился и что-то шепнул на ухо Бальдру. Слова, которых не слышал никто, даже ты, Хеймдалль. Так что же Один шепнул на ухо мертвому Бальдру? Мне кажется, я знаю. Могу я повторить эти слова, Отец Всего?

– Если ты подумал о них, Хеймдалль уже услышал их. Двое могут сохранить тайну, но не трое. Так что говори. Что я шепнул на ухо моему мертвому сыну?

– Ты шепнул: «Был бы бог, чтобы вернуть мне тебя, сын мой».

После долгого молчания Один опять заговорил:

– Верно. Я тогда признал свою слабость, чего никогда не делал до тех пор и после этого.

– Признай ее опять. Пусть все идет само по себе, без твоего вмешательства. Дай моему сыну шанс. Дай мне попробовать, нельзя ли использовать этого человека, чтобы создать лучший мир не через пламя Судного дня. Загладить ущерб от смерти Бальдра.

Один снова посмотрел на плывущие внизу флотилии.

– Ладно, – сказал он наконец. – Но я все равно получу новобранцев для Эйнхериара. Скоро найдется дело для моих дочерей-валькирий, вестниц смерти.

Риг не ответил, мысли его были скрыты даже от Хеймдалля.

* * *

Военный совет, который Шеф созвал на палубе «Неустрашимого», выглядел так, словно битва уже состоялась. У Квикки, присутствующего в качестве командира катапультной батареи, одна рука была сломана и перевязана. Лицо Торвина было все еще покрыто синяками, заплывший глаз только-только начал приоткрываться. Сам Шеф выглядел бледным, обложенный в кресле подушками: Хунд зашил больше сотни порезов на его руках и ногах. И по словам лекаря, оставшейся у него к концу поединка кровью едва ли удалось бы наполнить кубок для вина.

Другие смотрелись более воинственно. Во главе длинного стола Шеф усадил Олафа Альва Гейрстадира, которого его норвежцы теперь уважительно называли Победоносным. Рядом с ним сидел Бранд, который в конце зимы отправился на юг, чтобы купить себе новый «Морж». При взгляде на него Шефу становилось все более очевидным его родство с троллями. Его надбровья нависали как уступы над обрывом, его руки и мослы казались слишком большими даже по сравнению с его могучим телом. За Брандом сидел Гудмунд, властью Шефа произведенный в ярлы Сёдерманланда вместо убитого короля Кьяллака. Другие шведские ярлы смирились с этим, когда узнали – новый ярл действительно их соотечественник и даже родич. Они также с неослабевающим интересом выслушивали горячие рассуждения Гудмунда о возможностях обогащения на службе у нового короля.

Герьолф тоже присутствовал на совете, как и Оттар, – чтобы передать принятые решения Пирууси и его финнам. А еще с самым беззаботным видом глубоко в кресле раскинулся широкоплечий немец Бруно. Вмешательство его людей в Уппсале обеспечило ему место за этим столом. По крайней мере, ни у кого не вызывала сомнений его враждебность к Рагнарссонам, которые ныне, захватив Хедебю и отменив Хрориково «торгуют все», создавали серьезную угрозу для северных границ Германии.

Бранда, который три года назад принес известие о смерти Рагнара Лодброка в сам Бретраборг – эта история сделалась очень популярной, – попросили описать укрепления цитадели для командиров объединенного флота Шефа, насчитывающего теперь свыше сотни кораблей. Бранд на большом лотке с песком изобразил очертания залива, на берегу которого стояла крепость, и, втыкая палочки в песок, обозначил расположение основных строений.

– Твердый орешек, – заключил он. – Когда я пришел в Бретраборг, там стоял патруль из полудюжины кораблей самого большого размера. Говорят, что сейчас патруль удвоен, с тех пор как Рагнарссоны узнали о нашем приближении. На каждом корабле размещается по меньшей мере длинная сотня человек, то есть шесть двадцаток испытанных воинов, и высота бортов не меньше, чем у любого из наших судов, – не считая кораблей береговой охраны, приведенных королем Олафом, но таких у нас только четыре. И разумеется, поскольку корабли Рагнарссонов никогда не выходят из залива, им нет нужды возить с собой припасы, они могут все время нести на себе полную команду и поочередно возвращаться в гавань для отдыха и еды. И теперь у них появились катапульты. Все считают, что своим первым успехом – Хедебю – Рагнарссоны обязаны этим новым машинам. С тех пор они продолжали строить их и тренировать расчеты, все это, как говорят, под началом отступников – монахов и черной братии из Йоркского собора.

Взгляды присутствующих с некоторым упреком повернулись в сторону маленькой черной фигурки – Эркенберта, сидящего рядом с Бруно. Эркенберт этого не заметил. Со времени своей атаки на Дуб Королевства он грезил наяву, постоянно переписывая легенду про Эркенберта-арифметикуса, грозу язычников, рассказанную как житие святого. Он все еще не был уверен, какую роль следует отвести в ней одноглазому ренегату, который сразил языческого короля: возможно, лучше будет опустить все упоминания о нем и приписать победу христианскому ратоборцу. В христианском мире писаная история проверяется только Церковью.

– Катапульты стоят здесь, – продолжал Бранд, высыпав пригоршню колышков на мыс, который охранял вход во внутреннюю часть залива. – Они могут расстрелять любой корабль, прошедший мимо патруля, если он приблизится примерно на одну милю. И наконец, здесь расположены главные силы Рагнарссонов. Вооруженные корабли, вытащенные на берег, – еще одна пригоршня колышков, – их почти столько же, сколько у нас, и опять же им нет нужды загружать запас воды и провизии.

– Скажи-ка, Бранд, – вмешался Шеф, – а есть какие-нибудь хорошие новости?

Бранд ухмыльнулся:

– Что ж, государь. Я мог бы сказать «зато нет дождя», но и дождь, кажется, скоро начнется. Да нет, есть, есть у меня хорошие новости. Если уж на то пошло, многие союзники Рагнарссонов идут с ними лишь по принуждению. Они делают это, потому что Рагнарссоны нападали на них по отдельности и вынуждали сдаться и предоставить свои войска. Но если союзники сочтут, что могут порвать с Рагнарссонами, – тогда Рагнарссоны только их и видели. Если Рагнарссоны будут побеждать, союзники будут драться за них. Но если им вдруг покажется, что Рагнарссоны проигрывают… Поддержка очень быстро исчезнет. Откровенно говоря, я думаю, что шансы у нас неплохие – если мы только заберемся под скорлупу ореха. Но катапульты – это проблема, и большие корабли тоже. – Бранд замялся, не зная, следует ли объяснять очевидное. Однако на совете не все были норманнами, и он решил, что лучше излагать прямо. – Понимаете, в морском бою размер вашего корабля так же важен, как… как каменная стена. Эти большие корабли во время бури в Атлантике не выдержат и часа, у них всегда слишком слабый киль. Но если один из них в закрытых водах встанет с вами борт к борту, все, что от них потребуется, – это скинуть со своей высоты пару камней, и вы потонете. Они на несколько футов выше обычного корабля. Их команда защищена от всего, что вы сможете предпринять, но ваша палуба открыта для их стрел и копий. Они будут смотреть на вас сверху вниз. Вам придется кидать веревку с кошкой, чтобы залезть на их борт, а пока хоть кто-то из них жив, это невозможно. Корабли короля Олафа могут сражаться с ними на равных, но таких кораблей у Рагнарссонов в три раза больше, чем у нас. И команда на них, повторяю, лучшие бойцы Рагнарссонов. Только датчане, замечу, ни одного норвежца, – добавил Бранд не без гордости. – И при этом вовсе не безбородые мальчишки.

– Увы, – с сильным немецким акцентом произнес в наступившей тишине Бруно, – боюсь, что всем нам лучше разбежаться по домам.

Бранд сердито вспыхнул и потянулся через стол к руке Бруно, чтобы схватить и зажать ее в своей лапище, пока немец не запросит пощады. Бруно легко избежал захвата, даже не убрав с лица своей вечной улыбки.

Шеф стукнул по столу:

– Хватит! Благодарю тебя, Бранд, за твое сообщение. Граф Бруно, если ты намерен отправиться домой, мы продолжим без тебя. – Шеф на мгновение вперил взгляд в Бруно, заставив того опустить глаза. – Граф просто пошутил. Он так же решительно настроен, как и все мы, покончить с этими бешеными собаками и восстановить в северных странах законность.

– Да, – сказал Герьолф, – но как мы это сделаем?

Шеф выставил вперед распрямленную ладонь:

– Это «бумага», – затем сжал руку в кулак, – это «камень», – и напоследок выставил два пальца, – это «ножницы». Ну, кто хочет сыграть со мной в эту игру? Граф Бруно, давай.

Голос Шефа звучал сильно и решительно, странно не сочетаясь с его болезненно-бледным лицом. Шеф был уверен, что способен повести за собой этих людей, способен даже достаточно хорошо читать их мысли, чтобы выиграть. Как поступит Бруно? Он не выберет «бумагу», это ясно. «Камень» или «ножницы»? Его собственный нрав подобен лезвию. Значит, он выберет «камень», считая, что другие похожи на него.

– Раз-два-три, – сосчитал Шеф.

Игроки одновременно выбросили руки: Бруно – сжатую в кулак, Шеф – распрямленную ладонь.

– «Камень» заворачивается в «бумагу», я победил.

Повтор, и на этот раз Бруно отвергнет «ножницы», которые победили бы в прошлый раз, откажется от «камня», который выбросил только что.

– Раз-два-три. – Распрямленная ладонь Бруно против двух пальцев Шефа. – «Ножницы» режут «бумагу», я опять победил. Ну да хватит… – (Лицо Бруно начало темнеть из-за ухмылки Бранда.) – Вы меня поняли. У них есть большие корабли, и катапульты, и обычные суда. Как сказал Бранд, большой корабль побьет обычный корабль. А что побьет большой корабль? Катапульта. А что бьет катапульту? Наш замысел – всегда противопоставлять нашу силу их слабости. Слушайте, сейчас я объясню вам…

* * *

Когда совет закончился, Шеф откинулся на спинку кресла, охрипнув от разговоров и все еще чувствуя слабость от потерянной крови. Бруно, приподнимаясь, изобразил церемонный поклон в направлении нахмурившегося Бранда, а затем прошел к концу стола.

– Ты проделал долгий путь с тех пор, как тебя пытались продать в рабство в Хедебю, – заметил он. Кивнул сидящему за спиной Шефа Карли. – Я вижу, твой юный дитмаршенец все еще с тобой. Но оружие у тебя уже не то, что было тогда. Могу я взглянуть?

С необъяснимой неохотой Шеф повернулся назад, взял копье, стоящее у планшира, и протянул Бруно. Тот повертел реликвию в руках, осмотрел наконечник:

– Могу я спросить, где ты нашел это странное оружие?

Шеф рассмеялся:

– Слишком долго рассказывать. В коптильне. Мне сказали, что некогда оно принадлежало ярлу трондцев, какому-то Болли. Но я его никогда не видел. Не разговаривал с ним, – поправился он, вспомнив длинный ряд подвешенных трупов. – Ты мог заметить, что когда-то оно побывало в руках христиан. Посмотри, на краях наконечника есть кресты, когда-то там была золотая накладка. Но золото извлекли задолго до того, как я нашел копье.

Бруно повернул копье, осмотрел крестообразные выемки на лезвии. Он мягко и благоговейно погладил их. Через мгновение он тихо сказал:

– Могу я спросить, как копье попало к тебе, если ты никогда не встречался с его владельцем? С этим Болли из Тронда? Ты его где-то нашел? Ты взял его у кого-то?

Шеф припомнил произошедшее в коптильне Эхегоргуна: как он отложил оружие, как Катред его подобрал и вручил ему. Все-таки очень странно, что Бруно об этом допытывается. Не хотелось бы рассказывать ему всю историю.

– Скажем так, оно перешло ко мне. В то время оно никому не принадлежало.

– Однако оно хранилось у какого-то человека? Тебе его отдал какой-то человек?

«Оно хранилось у Эхегоргуна, – подумал Шеф. – А отдал мне его Катред».

– Не совсем человек, – ответил он.

Бруно в свое время передали слова архиепископа Римберта: тот сказал, что Святое Копье Лонгина и Карла Великого будет обретено благодаря вмешательству руки, не принадлежащей человеку. Сомнений больше не было. Наконец-то он держал в своих руках святую реликвию императора. Бог вознаградил его за все испытания. Однако он стоял на палубе языческого судна, окруженный врагами. Как сказал ему малыш-дьякон? «Претерпевший же до конца спасется». До конца, а не почти до конца.

Настолько обычным голосом, насколько сумел, Бруно сказал, аккуратно ставя копье на палубу:

– Ясно, что это христианское оружие. Не обижайся, но я бы предпочел не оставлять его в руках того, кто более не христианин. Может быть, я его выкуплю у тебя, как мы выкупаем христианских рабов.

«Бранд тоже убеждал меня избавиться от этого копья, – подумал Шеф. – Странно».

– Нет, – сказал он, повторяя свой ответ Бранду. – Я считаю, что это хорошее оружие для победителя, и оно приносит мне удачу. Оно мне полюбилось. Я оставлю его у себя.

Бруно протянул копье Шефу, выпрямился и поклонился в сдержанной немецкой манере.

– Auf wiedersehen, herra, bis auf die schlacht. До свиданья, государь. До встречи в битве.

– Напыщенный ублюдок, – по-английски буркнул Катред Квикке, глядя, как уходит Бруно.

Глава 32

Шеф спал, где-то в глубине сознания не забывая, что завтра – день битвы. Флот стоял у берега в дюжине миль от входа в залив Бретраборга, строго охраняемый от любых неожиданных вылазок.

Во сне Шеф сам оказался в заливе Бретраборга, в дальнем его конце, глядя в том направлении, откуда он, Шеф, должен был, как он знал, появиться утром. И действительно, было уже утро, и человек, выглядывающий из-за приоткрытых ставен, увидел корабли, идущие по фьорду в его сторону. Он знал, что они несут ему смерть.

Человек распахнул ставни, встал лицом к надвигающемуся флоту и затянул песню. Эту песню Шеф часто слышал раньше, она была хорошо известна у викингов, любимая песня Бранда. Называлась она «Песня Бьярки» или «Старая песня Бьярки». Но этот человек не повторял ее. Он ее складывал. Он пел:

День пришел, петухи зашумели крылами.

А ублюдки взялись за свои дела.

Очнитесь, очнитесь же, други и воины,

Вы лучше всех, победили Аттилу,

Хваткого Хара и лучника Хрольфа,

Вы люди славных родов, презираете бегство.

Я вас бужу не для медов, не для шепота женщин,

Я бужу вас для бури, для града стрел.

Самоуверенный и ироничный голос всегдашнего наставника Шефа перебил голос поющего:

– Ну, ты так сражаться не будешь. Ты ведь хочешь победить, а не снискать славу. И запомни: хотя я сделаю для тебя все, что смогу, ты должен использовать каждый свой шанс. Для слабости нет места…

Голоса затихли, оба голоса – и вдохновенного певца, и хладнокровного бога. Когда Шеф проснулся, запели рожки – наверное, именно они и разбудили его, – рожки дозорных, возвещавшие, что наступает рассвет и настал день битвы. Шеф лежал не вставая, радуясь, что, как король, он, по крайней мере, может дождаться, пока кто-то другой растопит очаг и приготовит завтрак. Нечего и говорить о сражении на пустой желудок, ведь рукопашная битва – тяжелая физическая работа. Он размышлял о своем видении и о прозвучавшей в нем песне.

«Вы люди славных родов, – говорилось в ней, – презираете бегство». Был ли он человеком славного рода? Пожалуй, да. Был ли его отцом бог или ярл, да будь им хоть его отчим, тан Вульфгар, о крови керлов речь не шла. Подразумевало ли это, что он, Шеф, презирает бегство? Что с поля битвы всегда бежали только худородные? Может быть, сам певец не считал, что быть хорошего рода и не бежать с поля брани – одно и то же. А если считал так, то он ошибался.

Как сказал бог, Шеф должен использовать любой шанс. Что-то подсказывало Шефу, что и это тоже ошибка. Да, что-то беспокоило его. Он уселся, позвал своего слугу:

– Пригласи ко мне англичанина Удда.

Когда Шеф уже обувался, пришел Удд. Шеф окинул его критическим взглядом. Удд пытался держать себя в руках, но его побледневшее лицо было напряжено. Он уже много дней так выглядел. Неудивительно. Он в течение нескольких недель ожидал мучительной смерти и спасся от нее в самый последний момент. А перед этим он прошел через большее количество испытаний и опасностей, чем выпало бы на шесть жизней подмастерья кузнеца, которым он был когда-то. Для него это было слишком. Однако он не желал сдаваться.

– Удд, – сказал Шеф, – для тебя у меня будет особое задание.

Нижняя губа Удда задрожала, выражение страха на лице проступило ясней.

– Я хочу, чтобы ты сошел с «Неустрашимого» и оставался в арьергарде.

– Почему, государь?

Шеф быстро соображал.

– Так ты сможешь передать весть от меня, если… если нам не повезет. Вот, возьми эти деньги. Этого хватит, чтобы добраться до Англии, если дело так обернется. Если это случится, передай от меня привет королю Альфреду и скажи, как я сожалею, что мы больше не вместе. И передай от меня привет его королеве.

Удд глядел на него с удивлением, облегчением, легким смущением.

– А что еще передать ей, государь?

– Ничего. Ничего. Просто привет и напоминание о старом добром времени. Послушай, Удд. Я больше никому бы этого не доверил. Я на тебя надеюсь. Не подведи меня.

Малыш вышел, по-прежнему с выражением облегчения на лице. Но менее смущенным. «Неразумно, – подумал Шеф. – И прямо противоречит указаниям бога. В этот день Удд может нам понадобиться. Но я больше не в силах видеть его испуганные глаза. Вывести Удда из-под удара – это акт милосердия. А также противопоставления себя циничному богу Ригу, моему отцу и наставнику».

Шеф, насвистывая, вышел из-под навеса, удивив дозорных, которые ожидали в такое утро, по крайней мере, задумчивого молчания. Он приветствовал Квикку, выслушивающего объяснения Удда.

– Квикка, у тебя сохранилась волынка, которую ты сделал зимой? Тогда сыграй на ней сегодня. Если уж это не проймет Рагнарссонов, то их ничем не возьмешь.

* * *

Через несколько часов флот по спокойному морю подошел к заливу, на котором стоял неприступный Бретраборг. Слева от приближающегося с севера флота лежала длинная морская коса. На ней ясно просматривались укрепления Рагнарссонов из четырех катапульт, к которым примыкали метательные машины, а к тем – простые, дешевые и неточные камнекидалки. Рядом с косой, преграждая путь в залив, дюжиной черных теней встали главные боевые корабли Рагнарссонов. Позади них сгрудились суда поменьше, основная масса флота.

Шеф на «Неустрашимом» слышал, как его гребцы ухали, налегая на весла – скорее уже не весла, а целые гребные бревна. Они были в два раза больше обычных весел, каждое держали по два человека, самых сильных во флоте, тщательно отобранных Брандом и Хагбартом. Корабль шел под парусом, чтобы сберечь силы гребцов, но теперь настало время убрать мачту и рею. Поблизости параллельным курсом двигались четыре больших корабля короля Олафа, каждый размером с утонувший «Журавль». Они легко поддерживали скорость, гребцы косились на странное судно, которое они сопровождали.

Наконец Шеф приказал установить пластины из обработанной стали на место. Две боевые башни с поворотными «мулами» были закрыты наклонными броневыми листами до высоты человеческого роста. Невозможно было бы бронировать остальную часть корабля и удержать его на плаву, да еще и сохранить ход, но Шеф придумал рамы, которые крепились к планширу с обоих бортов. Пластины в них закладывались внахлест, как черепица на крыше или как драконья чешуя. Они тоже имели наклон внутрь, начинаясь на высоте головы гребцов и почти сходясь вместе в шести футах наверху.

– Ты же не бросаешь щит во время сечи, – объяснял Шеф сомневающемуся Хагбарту. – По крайней мере, когда ждешь, что в тебя посыплются стрелы и копья. И ты держишь щит наклонно, чтобы они отскакивали. Именно это мы и хотим сделать.

Позади тяжкого на ходу «Неустрашимого» и больших судов, как и во флоте Рагнарссонов, шли корабли помельче, основная масса атакующих на судах в восемнадцать весел по борту, которые составляли костяк любого норманнского флота. За каждым на буксире, почти неразличимая в солнечных бликах, тянулась маленькая рыбачья лодка, похожая на вельботы северных китобоев, – все, что могли выставить маленькие рыбачьи деревушки. В каждой помещалось от четырех до восьми гребцов и еще две пары человек. Гребцы тоже были тщательно отобраны из лучших шведов и норвежцев. В каждой лодке двое были арбалетчики Шефа, а вторая пара – риттеры Бруно.

* * *

Глядя на них со своего места в центре войска, Сигурд Рагнарссон бросил:

– Я вижу, мачты убраны.

– Значит ли это, что на сей раз фокусов не будет? – спросил Убби.

– Сильно сомневаюсь, – ответил Сигурд. – Но теперь мы и сами знаем пару фокусов. Будем надеяться, что они нам помогут.

* * *

Шеф стоял у переднего мула, на едва ли не единственном оставшемся на «Неустрашимом» месте, откуда можно было хоть что-то увидеть. Одним своим глазом он обозревал катапультную батарею Рагнарссонов. Шеф был дальнозорким, но не настолько, чтобы разглядеть то, что ему было нужно. Не существует ли способа лучше видеть на расстоянии? Он хотел узнать, готов ли противник к выстрелу. Если они хитрят, они могут выжидать с первым залпом до того времени, как корабли Олафа подойдут поближе, рассчитывая сразу потопить все четыре. Если это произойдет, битва будет проиграна, даже не начавшись, «ножницы» Шефа – так он мысленно обозначил большие корабли в своем плане – затупятся о «камень» катапульт. Однако он не хотел держать эти корабли слишком далеко. Чем ближе смогут подойти маленькие суда, «бумага», тем лучше.

«Мы почти приблизились на расстояние выстрела», – размышлял он. Он повернулся и за пятьдесят ярдов помахал рукой королю Олафу, стоящему рядом с Брандом на баке своего тяжелого корабля, в три сажени от борта до борта. Олаф помахал рукой в ответ, отдал приказ. Гребцы затабанили веслами, и судно потеряло ход, а с неба упал первый тридцатифунтовый булыган, пущенный на предельную дальность. Он плюхнулся в воду в десяти футах от носа «Цапли», взметнувшиеся брызги воды окатили Олафа. Шеф покривился. Небольшой недолет. Попытаются ли они еще раз?

Четыре тяжелых корабля уступили дорогу, остались в тылу, а «Неустрашимый» медленно вошел в зону досягаемости катапульт. Позади основная масса флота тоже сушила весла, потихоньку дрейфуя вперед. При этом они обрубили буксирные концы. Мертвое молчание было внезапно нарушено хриплым кличем. Лодки устремились вперед, свежие гребцы рвали весла, каждая лодка держала самый быстрый темп гонки, преодолевая последнюю милю. Миновав свои буксиры, а затем переднюю линию больших судов, лодки вытянулись в линию, гребцы одновременно ухали в такт задающим темп рулевым.

Первая лодка промчалась мимо «Неустрашимого», ее вел один из холугаландцев Бранда. Шеф услышал его крик: «Давай, давай, ребята, шевели задницей, пока до нее шведы не добрались!» Шеф помахал рукой ему, двум скогарменнам с арбалетами, Бруно, сидящему на корме одной из рвущихся вперед лодок, и всем остальным на шестидесяти лодках, расходящихся в линию, как собаки, загоняющие оленя. Слишком тяжело дышали гребцы, чтобы ответить на приветствие, – они вели свои перегруженные посудины со скоростью всего лишь раза в четыре меньше скорости китов.

А что делают на катапультах? Шеф увидел фонтаны взметнувшейся воды – два, потом третий – и ощутил, как подпрыгнуло его сердце. Каждый фонтан означал промах, а каждый промах был упущенным шансом противника, лишней минутой, которая потребуется на перезарядку неуклюжих машин. Однако было и одно попадание, рядом с головной лодкой, люди барахтались в воде среди разбитых досок. Никто не остановился и не замедлил хода, чтобы подобрать их. Приказ Шефа был твердым. Уцелевших не подбирать. Продолжать грести и оставить их где есть. Часть людей в кольчугах утонет, а часть, надеялся он, сможет удержаться на обломках и доплыть до ближайшего берега. Лодки неслись вперед, как стайка водяных жуков, мелькали весла. «Неустрашимый» находился примерно на фарлонг ближе к грозной, отмеченной стягами линии флота Рагнарссонов.

– Еще сто гребков, – крикнул Шеф, – еще сотню – и можете отдыхать! Хагбарт, задавай темп! Квикка, играй на своей волынке!

Сидящие на веслах великаны налегли еще больше, вкладывая весь остаток сил, что они вряд ли сделали бы в начале обычной битвы, в которой все решает рукопашная схватка. Пронзительная музыка гнала их вперед. Катред, криво ухмыляясь, выглянул из-за броневого листа:

– Тут Огвинд говорит, что без волынки он будет грести быстрее, нельзя ли, чтобы Квикка заткнулся?

Шеф в ответ махнул рукой и крикнул что-то, чего никто не расслышал. Когда счет гребков подходил к концу, Шеф взглянул на поле боя, оценивая расстояние, взглянул на вражеские катапульты, на несущиеся вперед лодки, на переднюю линию флота Рагнарссонов, сделавшуюся вдруг гораздо ближе. Хорошо еще, что вражеский флот не двигался. Если бы он вдруг изменил свое построение, «ножницы» противника разрезали бы их «бумагу», его большие корабли пошли бы на их маленькие. Но сейчас «бумага» Шефа заворачивает «камень» противника, а вражеские «ножницы» наткнутся на «камень».

– Последние десять гребков, – крикнул Шеф, – и право руля! Разворачиваемся к ним левым бортом. Квикка, один выстрел по знамени Ворона! Озмод, – он закричал еще громче, чтобы услышали на кормовой катапульте, – выстрели влево от знамени Ворона и потом стреляй влево, ты слышишь, влево!

Корабль повернул; с шумными выдохами, истекая по́том, гребцы бросили весла, откинулись на скамьях. Шеф сорвался со своего наблюдательного пункта и побежал к другой точке, где обзор не заслоняли бы катапульты. Пока «Неустрашимый» останавливался, Квикка и Озмод искали цель через специально оставленные в броне бойницы.

Квикка взмахнул рукой, Хама выдернул пусковую скобу, и все судно содрогнулось от удара рычага по перекладине. И мгновением позже содрогнулось снова – это выстрелил Озмод. Шеф напряженно следил за удаляющимися черными точками камней. Квикка и Озмод были самыми опытными катапультистами в его флоте. По «Журавлю» они в критический момент промахнулись. Будут ли эти выстрелы лучше?

Обе точки завершили полет в самом центре боевой линии Рагнарссонов, Шеф был почти уверен, что видит разлетающиеся осколки. Он ждал внезапного разрушения, исчезновения корабля, раскрывшегося подобно цветку, как это происходило в сражении близ устья Эльбы. Ничего. Боевая линия не изменилась, драконьи головы по-прежнему торчали над водой. Что же сделали Рагнарссоны? Тоже покрыли свои корабли броней?

– Два попадания! – крикнул Шеф. – Бейте теперь влево и вправо, как было приказано!

Он не знал, что произошло. Но в машинной войне, как и в традиционной, ввязавшись в бой, нужно поменьше рассуждать и просто делать свое дело.

Заряжающие крутили рычаги, гребцы, следуя указаниям Хагбарта, потихоньку отбрасывали веслами воду, стараясь удержать корабль бортом к врагу. Снова двойной удар рычагов, и снова черные точки понеслись к линии неприятельских кораблей. Снова в линии не появилась брешь, ни одна драконья голова не пошла вниз. Но Шеф увидел, что люди бегут, перепрыгивают с корабля на корабль. Что-то там все же происходило.

Пока он вглядывался, «Неустрашимый» от удара просел в воду. От ужасающего звона у Шефа побежали мурашки, над его головой что-то разлетелось на куски. Он огляделся, понял, что катапульты на косе сменили прицел, стреляли теперь не в приближающиеся к ним лодки, а в расстреливающий их флот корабль. Если бы на «Неустрашимом» не было брони, он бы тут же и затонул. Камень ударил точно в центр, в борт рядом с мачтой, наткнулся на броневые листы, и его осколки просвистели над головой. Шеф сквозь сидящих гребцов пробрался к Хагбарту, осматривающему повреждения. Броневые листы выдержали удар, но крепящая их деревянная рама треснула пополам, и листы высыпались в воду.

«Неустрашимый» дрожал от собственных выстрелов, и снова раздавался ужасный звон от бьющих в него камней. Одно попадание в переднюю часть, и деревянная рама не выдержала, ядро ударило по кормовой катапультной башне. Озмод подошел, столкнул покосившиеся броневые листы, втолкнул на свое место заводные рычаги.

– Нужна веревка, – сказал он, – привязать эти балки на место, и мы опять сможем стрелять.

Шеф понял, что вся башня вышла из строя, сломалось что-то важное в ее основании. Долго им такой обстрел не выдержать. Стальные пластины выскользнули из сломанной рамы, попа́дали в море, в образовавшуюся брешь сверкнуло солнце.

– Разверни корабль, пока они перезаряжают! – крикнул Шеф. – Встанем к противнику неповрежденным бортом. Еще три залпа – и дело сделано!

* * *

Головные лодки достигли косы в сотне ярдов от катапультной батареи. При своем приближении они были встречены сначала залпами из дротикометов, а потом – из быстро перезаряжаемых простейших метательных машин, которые люди Шефа называли камнекидалками. Дротикометы не представляли опасности для лодок, но насквозь пробивали своими огромными стрелами человека в кольчуге. Из баллисты можно было потопить лодку, но только при случайном попадании; они били не прицельно. Лодки неслись вперед, моряки готовились в последний момент одним рывком ринуться в атаку на берег.

Две сотни отборных воинов, стоя по колено в воде, встретили их, готовые сбросить нападающих в море, защитить свои катапульты, выиграть время, чтобы мулы потопили корабль, который уничтожал флот оборонявшихся. В лодках арбалетчики взвели оружие, изготовились к стрельбе. В войне машин все части военного механизма должны взаимодействовать, и каждая часть должна делать свое дело. Если они будут воевать порознь, они станут бесполезны. Когда они воюют согласованно, битва превращается в бойню. Воздух наполнился свистом арбалетных стрел, с небольшого расстояния пробивающих и щит, и кольчугу. Когда ратоборцы Рагнарссонов пали, сраженные не носящими доспехов скогарменнами, с лодок соскочили тяжеловооруженные немцы, построились в воде в линию, сомкнули щиты и с Бруно во главе поднялись на берег. Шведские и норвежские гребцы, похватав мечи и топоры, последовали за ними. Несколько мгновений шла обычная сеча, несся звон скрещивающихся клинков. Затем линия Рагнарссонов, в которой уже было полно дыр, распалась полностью, превратившись в россыпь воинов, спиной к спине отбивающихся от врагов или пытающихся спастись бегством. Бруно созвал своих людей, выстроил их в ряд, легкой трусцой повел вверх по склону. Некоторые катапультисты сбежали сразу, другие старались напоследок выстрелить или хватались за мечи и щиты.

Каким образом корабли Рагнарссонов удерживались на плаву, Шеф не мог сказать, но, кажется, противник получил достаточно. Позади передней линии маленькие суда начинали разворачиваться, выдвигаться вперед для атаки. А передние хотя и не затонули, но сидели в воде значительно глубже. Он видел, что драконьи головы заваливаются в стороны. «Неустрашимый» уже почти выполнил свою задачу. Он превратил двенадцать самых крупных кораблей Рагнарссонов в неспособную к передвижению массу, хотя они были сцеплены так, что поддерживали друг друга на плаву. Теперь дело было за малыми кораблями.

Но когда они выдвинулись, король Олаф, наблюдавший за ходом сражения с расстояния в полмили, приказал дуть в рожки и грести вперед. «Цапля» и три таких же корабля под неумолчное пение рожков устремились навстречу врагу через волнующиеся воды. «Бумага» завернула «камень» – маленькие суда уничтожили катапульты. «Камень» затупил «ножницы» – катапульты «Неустрашимого» расстреляли большие корабли Рагнарссонов. Теперь огромные корабли короля Олафа шли против малых судов противника – «ножницы» против «бумаги».

Когда «Цапля» проходила мимо, Шеф увидел на ее баке Олафа и Бранда, следящих за противником, который двумя головными судами дерзко пытался захватить «Цаплю» с боков, словно два мастифа старались завалить быка. Они были встречены арбалетным залпом, дождем посыпавшихся вниз дротиков, самыми большими камнями, какие только мог поднять человек, сброшенными, чтобы проломить днище лодок. Одна из них ухитрилась забросить абордажные крючья и прикрепиться к борту, хотя сама уже начинала тонуть. Ее карабкающаяся на борт команда была перебита ударами копий и мечей, прежде чем смогла высвободить руки. Избавившись от одного нападающего, «Цапля» повернула к другому. Позади «Цапли» и остальных больших кораблей пришла в движение основная масса кораблей Шефа, выискивающих бреши в рядах неприятеля, выбирающих себе противника.

Шеф перегнулся через планшир, огляделся. Вот оно, подумал он. Битва выиграна, осталась ее заключительная стадия. Он видел, что катапульты Рагнарссонов захвачены, видел ряд лодок, оставленных на берегу. Поздняя, но своевременная атака короля Олафа переломила хребет неприятельского флота. Самые большие корабли Рагнарссонов так и не смогли вступить в дело, расстрелянные из катапульт «Неустрашимого».

Как легко все могло повернуться по-другому! Если бы не арбалеты, лодки не смогли бы высадиться на берег. Тогда катапульты разгромили бы «Неустрашимого», а затем и корабли короля Олафа. А не будь здесь «Неустрашимого», не понадобились бы и катапульты, двенадцать больших кораблей вышли бы вперед, имея трехкратный численный перевес над кораблями Олафа. Но «бумага» обернула «камень», «камень» сломал «ножницы», а «ножницы» разрезали «бумагу». Все три части сработали. Вот так оно получается в войне машин.

– Мы тонем! – резко сказал Хагбарт. – Кажется, один из этих камней в конце концов сломал нам хребет. Смотри! – Он показал на течь, в которую вливалась забортная вода.

– Квикка, Озмод! – крикнул Шеф. – Снимайте свои команды! Все в порядке, Хагбарт, попробуй выбросить «Неустрашимого» на берег. Вон туда, на косу рядом с катапультами.

Подбитый «Неустрашимый» потащился по волнам, в то время как битва и на море и на суше стремительно удалялась от него, оставив его на пустынной водной глади, испещренной пятнышками корабельных обломков и головами плывущих моряков.

Глава 33

«Неустрашимый» не то сел на мель, не то затонул, словом, коснулся днищем грунта в нескольких ярдах от берега. Неподалеку на песке валялись убитые и раненые. В водах залива тут и там виднелись взмахи слабеющих рук тонувших. Шеф показал на них Хагбарту:

– Пошли-ка пару человек в шлюпке, пусть подберут, кого удастся. И пусть еще несколько человек на берегу помогут раненым. Это работа для Хунда.

Хагбарт кивнул.

– Остальных я поставил сбрасывать броневые пластины, чтобы облегчить судно. Я думаю, в конце концов мы сможем вернуть «Неустрашимого» в строй.

– Отлично!

Шеф посмотрел вверх по склону, где стояли катапульты Рагнарссонов. Там никого. Бой сместился дальше, катапультисты разбежались, люди из лодочной флотилии преследовали их и устремились искать бреши в беззащитной теперь цитадели Бретраборга. Шеф почувствовал, как напряжение отпускает его и сменяется усталостью, понял, что больше не в состоянии принимать решения. Шум боя затих вдалеке, высоко над заросшими травой лугами в небе пели жаворонки, напоминая о днях, проведенных в Эмнете много лет назад. Может быть, эти дни повторятся. Дни мира.

Он решил подняться наверх по отлогому склону и посмотреть на другую сторону залива, увидеть окончание битвы, ее торжественный финал, падение Бретраборга. С копьем в руке он двинулся наверх, а Катред сопровождал его. Карли тоже увязался с ними, шел в нескольких шагах позади. Хагбарт, глядя им вслед, ощутил укол тревоги. На любом поле боя найдутся люди, которые выжили, враги, способные неожиданно вновь подняться на ноги. Викинги обычно зачищали поле боя, перед тем как счесть битву оконченной, группами прочесывали его, раздевая трупы, добивая раненых и выискивая тех, за кого могли бы дать выкуп. Сейчас этого сделано не было. Однако при короле находилось два телохранителя, а на берегу еще оставалось много дел. Хагбарт выбросил из головы лишнюю заботу, продолжал разъяснять своим людям, что делать.

Наверху холма Шеф снова увидел разбросанные тела, их было не много – катапультисты по большей части разбежались, когда увидели, что марширующий строй немцев надвигается на них снизу по склону. С высшей точки Шеф посмотрел на сцену, которая появлялась в его видениях, но открывалась ему с другого конца фьорда. Зеленеет мирный длинный залив. Где-нибудь в миле расстояния – нагромождение казарм, складов, верфей, загонов для трэллов, слипов – в течение долгого времени оплот Рагнарссонов, самое устрашающее место в северном мире. Ныне их морская мощь затонула в заливе, разбитая кораблями короля Олафа, которые горделиво приближались к гавани. За уцелевшими гонялись мелкие суда. Часть кораблей, на которых находились невольные союзники Сигурда, описывала широкий полукруг в надежде сбежать из залива. В центре всей сцены, разбитые в щепки артиллерией «Неустрашимого», плавали полузатопленные двенадцать огромных кораблей, их команды цеплялись за обломки бревен и досок в ожидании спасения или гибели. По всему заливу к берегу подходили мелкие суда, сделанные на скорую руку плоты, выбирались из воды умелые пловцы.

– Сегодня я не пригодился, – сказал Катред за спиной Шефа. – Я мог бы с тем же успехом остаться в тылу.

Шеф не ответил. Он увидел трех промокших воинов с разбитого корабля, высадившихся внизу с другой стороны косы из маленькой лодочки. Они тоже заметили его и проворно устремились вверх по склону.

– Может быть, этот день в конце концов окажется не таким уж плохим, – сказал идущий впереди Сигурд Рагнарссон.

В битву он вступил на центральном корабле в линии больших судов. Тот был разбит и взломан первым же камнем, выпущенным со странного, покрытого металлом судна, противостоящего Рагнарссонам. Швартовы, соединявшие все корабли в линии, удержали его на плаву. Но камни летели и летели, а Сигурд с нетерпеливой яростью ждал, когда же его собственная артиллерия возьмет прицел, уничтожит наглеца. Под конец он сорвал с мачты знамя Ворона и вместе с братьями перенес его на любимый свой «Франи ормр», возглавляющий основные силы флота позади заслона больших патрульных кораблей. Затем, когда металлическое судно наконец-то стало тонуть и вышло из боя, он повел малые суда в атаку против «Цапли» короля Олафа.

Эта атака тоже не удалась, «Франи ормр» затонул прямо у него под ногами – сброшенный с высокой палубы камень пробил днище. В наступившей неразберихе ему и его братьям пришлось убить нескольких собственных людей, чтобы спастись с тонущего судна. Позади него погибали его армия и флот. За какой-нибудь час, не имея даже возможности ответить ударом на удар, он превратился из короля и властелина снова в простого воина, которому принадлежит только его одежда и оружие да то, что он носит с собой. Сигурд слышал, что Один предает своих любимцев. Но в легендах рассказывалось, что он предает их в бою для славной гибели с мечом в руке. А не для бесславного поражения без надежды нанести ответный удар.

Однако теперь, подумал Сигурд, может оказаться, что Один все-таки остается его другом. Потому что на холме прямо перед ним находилась причина всех невзгод Рагнарссонов. И с ним только два человека – это против Сигурда и двух его могучих братьев. Трое на трое.

Шеф всмотрелся, за пятьдесят ярдов узнал странный взгляд Змеиного Глаза. Сигурд, Хальвдан и Убби – каждый из них опытный ратоборец, и все они полностью вооружены для рукопашной битвы, которая так и не состоялась. Против них он сам, вооруженный лишь старым хрупким копьем, без доспехов и щита, Карли, все сжимающий свой дешевый меч, и Катред. Сможет ли даже Катред драться с тремя ратоборцами сразу, с той сомнительной помощью, которую смогут оказать ему Шеф и Карли? Как раз то, чего Шеф всегда рассчитывал и надеялся избежать, – честной борьбы на ровной площадке против лучше вооруженного и более опытного противника. Разумней было бы сразу броситься бежать вниз на берег, под защиту арбалетов «Неустрашимого». Шеф повернулся к своим спутникам, начал им показывать, чтобы бежали с холма.

Слишком поздно. Глаза Катреда расширились, он часто задышал, из уголков рта потекла пена. Он тоже узнал Змеиного Глаза.

Шеф ухватил его за руку, но был отброшен небрежным движением щита, шип которого прошел в волоске от лица Шефа.

– Катред! – безуспешно кричал он. – Нужно бежать, сразу же! Убьешь их потом.

– Убью сейчас, – хриплым нечеловеческим голосом отвечал тот.

– Вспомни, ты мой человек! Я спас тебя с мельницы. Ты поклялся подчиняться мне.

Катред повернулся, чтобы взглянуть на Шефа, какая-то кроха разума еще теплилась в его взгляде, хотя он на глазах превращался в берсерка.

– Король, до тебя я был человеком другого короля. Эти люди убили моего короля Эллу.

Он с трудом произносил слова, лицо его исказилось. Шефу показалось, что он уловил слово «извини». А затем берсерк бросился мимо него, ликующе устремился по траве к приближающейся троице.

Он замер перед ними и закричал насмешливо, чистым и высоким голосом, преисполненным восторга.

– Сыновья Рагнара, – кричал он, – вашего отца убил я! Я вырвал его ногти, чтобы заставить говорить. Потом я связал его и бросил в змеиную яму, в ormgarthr. Он умер с посиневшим лицом и со связанными руками. Его вы не встретите в Валгалле.

Он закинул голову назад, разразился победным смехом. Быстрее змеи полетело в него пущенное Сигурдом копье. Не менее быстрый отбив бронированным щитом заставил копье взметнуться высоко над головой. Затем Катред атаковал.

Сигурд ловко увернулся от него, отбив первый взмах клинка и поднырнув под обратный удар. Затем, размахивая мечами, к берсерку с двух сторон подступили Убби и Хальвдан. Воздух наполнился звоном металла – Катред парировал удары и сам разил мечом, постепенно оттесняя назад этих двоих.

И все же он не мог нападать на троих сразу. Сигурд мельком глянул на их схватку, потом повернулся и пошел вверх с обнаженным мечом и поднятым щитом. Шеф огляделся. Побледневший Карли стоял рядом с ним, сжимая свой перекованный меч, который Шеф взял у неудачливого викинга Храни. У Шефа оставалось его копье. Щита ни у того ни у другого не было. Сигурд превосходил их по боевой мощи раза в два. Однако Шеф не мог сбежать и бросить Катреда одного.

– На этот раз между нами нет воды, умник, – сказал Сигурд.

Едва он прыгнул вперед, Шеф ткнул его копьем, впервые за все время использовав его как оружие. Сигурд срубил наконечник с деревянного древка одним размашистым ударом справа, а слева мгновенно ударил Шефу в шею. Тот поднырнул, отпрыгнул назад, бросив бесполезное древко и вытаскивая поясной нож, которым убил короля Кьяллака. Шеф по-прежнему чувствовал себя скованным, не готовым к бою. Вот сейчас ему бы пригодилось питье Хунда. Но Хунд находился по другую сторону холма.

Карли вышел вперед, чтобы защитить своего лорда, взмахнул мечом, который гордо носил с тех самых пор, как получил его в подарок от Шефа. С болью Шеф понял, что Карли снова забыл все, чему его учили. Он ударил как пахарь, как керл, как утконогий с болот. Сигурд с легкостью принял первый удар на клинок, с чем-то вроде разочарования дождался запоздавшего второго, отбил его щитом и ударил стремительно, как гадюка, прежде чем Карли смог среагировать. У Карли не было ни щита, ни шлема. Шеф услышал мясницкий хруст костей – это меч глубоко разрубил череп. Дитмаршенский крепыш выронил оружие и распростерся у ног Змеиного Глаза.

Ниже по склону Катред яростной атакой сбил Хальвдана на колени. Убби, голова с плеч, валялся в нескольких ярдах от них. Сигурд уголком глаза ухватил эту сцену и опять развернулся к Шефу.

– Я сначала позабочусь о тебе, – сказал он, обходя тело Карли.

Шеф стоял перед испытанным воином с одним лишь ножом в руках, слишком близко, чтобы повернуться и бежать.

* * *

Далеко наверху одноглазый бог Один смотрел на своего любимца, Сигурда, сына Рагнара.

– Это великий воин, – сказал он с горечью.

– Но он проиграл сражение, – возразил стоящий позади него Риг.

– Будь это честная игра, он бы победил.

– Тогда возьми его в свой Эйнхериар.

Один в задумчивости смолк. Даровать ли своему поклоннику еще одну, последнюю победу? Ему вспомнились слова его сына Рига и его собственные слова, которые он прошептал на ухо своему любимому сыну Бальдру, лежащему на погребальной ладье. «Нашелся бы бог, чтобы вернуть мне тебя, сын мой». Этого не смог ни бог, ни герой, даже его верный Хермот. Возможно, они были правы. Не кровь сделает это, а слезы. Никогда ему не дождаться слез от Змеиного Глаза. С сожалением он принял решение.

– Не просто так я ношу прозвище Bolverk, Злодей, Предатель Воинов, – буркнул он, и его услышали лишь Риг и всеслышащий Хеймдалль. Он посвистел своим валькириям, которые незримо витали над каждым полем брани, выбирая жертвы и набрасывая на них свои сети слабости, паралича, заставляя оружие скользнуть в руке, а взгляд – упустить полет стрелы или копья. Своим гигантским копьем он указал валькириям на Змеиного Глаза.

* * *

Сигурд поднимался вверх по отлогому склону, как хищник на охоте, опустив меч вниз, подняв щит, не спуская окаймленных белым зрачков с лица Шефа. Шеф пятился от него с коротким ножом в руке, открытый для укола или удара, как только Сигурд преодолеет разделяющие их шесть футов. Пятясь, он неожиданно почувствовал, что наклон земли под ногами изменился. Они достигли вершины холма и стали переходить на другую его сторону. Через несколько мгновений они окажутся среди покинутых катапульт, в поле зрения моряков с «Неустрашимого». Если он сможет продержаться еще сотню ударов сердца… Та же мысль пришла в голову Сигурду. Он двинулся быстрее, решившись доделать дело, пока никто не вмешался.

Весь день узел на его сыромятных сапогах слабел все больше и больше. Сейчас шнурки уже волочились в короткой траве. Когда Сигурд ринулся вперед, чтобы нанести решающий удар, он зацепился за собственный шнурок, попытался шагнуть запутавшейся ногой, поскользнулся и потерял равновесие. Он выбросил вниз руку со щитом, на мгновение оперся ею о землю.

Отступающий Шеф чисто импульсивно шагнул вперед и пырнул Сигурда своим ругаланнским ножом. Тот пронзил бороду и воткнулся под подбородок, в точности как это было с королем Кьяллаком. Мгновение Сигурд пялился перед собой, его странные глаза расширились от боли. Затем они, кажется, увидели что-то за спиной Шефа, выражение одновременно и узнавания, и отвращения мелькнуло на лице умирающего. Меч поднялся, словно для того, чтобы поразить какую-то тень, какого-то предателя наверху.

Шеф яростно провернул нож и отпрыгнул назад, а Сигурд упал лицом вниз.

К ним, хромая, поднимался по склону Катред. Он был ранен в лицо, которое пересекала длинная бескровная полоса, подобная разрубу, сделанному мясником в мертвой плоти. Кольчуга его была пробита и разорвана во многих местах. Казалось невозможным, что он в состоянии передвигаться, одно бедро опять перерублено почти полностью, то самое, в которое его ранил Вигдьярф.

– Ты получил одного, я – двух, – сказал Катред. – Я отомстил за короля Эллу. Я передам ему о тебе только хорошее. – Он стоял, раскачиваясь, и огонь безумия угасал в его глазах. Более спокойным голосом он добавил: – Хотел бы я, чтобы ты мог похоронить меня невредимым. Передай весть обо мне троллям, Мистарай. Я был бы ее мужем.

Кровь вдруг хлынула из его ран, загадочное самообладание берсерка его покинуло. Он осел вниз, завалился на спину. Шеф пощупал пульс – его не было. Он побрел по заляпанной кровью траве посмотреть на Карли, но без всякой надежды. Такие воины, как Змеиный Глаз, разят насмерть. Если их не упредить. Догадка оказалась верной. Карли тоже был мертв как камень, мозг и кровь перемешались на траве вокруг него, его радостное выражение лица навеки сменилось удивлением и испугом. Плохая весть для Эдит и для двух десятков других. Плохая весть для Мистарай.

Шеф машинально подобрал меч Катреда, опустив плечи, потащился назад к кораблю. Дойдя до покинутых катапульт, он с удивлением обнаружил перед собой германца Бруно. Шеф увидел, что Хагбарт на берегу тоже заметил происходящее, снял работающих на «Неустрашимом» людей и послал их на подмогу. Но они были еще далеко.

– Я видел ваш поединок, – сказал Бруно. – Теперь ты убил уже двоих Рагнарссонов. Но я не понимаю, как ты это сделал. Казалось, что он с легкостью убьет тебя. Это смог бы любой из моих людей. Я сомневаюсь, что в драке ты сравнишься со мной.

– Зачем нам сравнивать?

– У тебя есть нечто нужное мне. Где твое копье?

Шеф махнул рукой назад:

– Там. Что тебе до него?

Словно в ответ, Бруно сделал выпад своим длинным всадническим мечом. Шеф машинально отбил удар мечом, взятым у Катреда, парировал снова и снова, обнаружил, что меч вылетел из его руки и клинок Бруно упирается ему в горло, в точности в то место, куда нож вошел в горло Сигурда Змеиный Глаз.

– Что мне до него? – повторил Бруно. – Это Святое Копье, которым германский центурион убил Иисуса Христа. Копье, которым была пролита священная кровь.

Шеф вспомнил явившееся ему видение сцены распятия, человека в шлеме с красными перьями, говорившего по-немецки.

– Да, – ответил он, осторожно шевеля кадыком из-за коловшего кожу острия. – Я верю тебе.

– Владеющий этим Копьем станет императором. Истинным императором Запада, наследником Карла Великого, он снова объединит Священную Римскую империю. Римскую империю германской нации.

Шеф почувствовал, что в нем нарастает невероятное напряжение, более сильное, чем страх перед упирающимся в его горло стальным острием. Дважды люди пытались заставить его расстаться с Копьем, и дважды он отказывался. Если отдаст его сейчас, то может подвергнуть весь мир новой напасти, тирании нового Рима, более сильного, чем прежний Рим и прежний папа. А если откажется, он умрет. Имеет ли он право спасти свою жизнь такой ценой? Когда мертвые Катред и Карли лежат за его спиной на сырой земле?

Однако Копье ему не принадлежало. Это было ясно. Оно принадлежало христианам. Что они с ним сделают, знает только их Бог. Но они имеют право следовать своим видениям, как он и люди Пути, как Торвин, и Виглейк, и все остальные имеют право следовать своим. Вспомнив свое видение умирающего Христа, вспомнив короля восточных англов Эдмунда и скорбную старуху, которую они с Альфредом встретили на лесной поляне, он ощутил, что нечто должно еще будет свершиться благодаря Кресту. Если не благодаря Церкви. Но ведь Бруно не человек Церкви.

– Если Копье делает человека германским императором, – с трудом проговорил Шеф, – тогда им лучше владеть германцу. Ты найдешь его наконечник около тел моих товарищей, там, где Сигурд срубил его с древка. Старинным был только наконечник. Древко много раз меняли.

Казалось, Бруно на мгновение пришел в замешательство:

– Ты готов отдать его? Я бы этого не сделал, даже с мечом у горла. – Он подумал еще минутку, не обращая внимания на людей, бегущих к нему по склону холма. – Это правильно. Твой символ не копье, будь то копье Одина или центуриона Лонгина. То, что ты носишь на шее, как я тебе уже говорил, – это Грааль. Твое предназначение – найти его, как мое – найти Копье. – Он отвел меч, поднял его в салюте. – И все равно я должен убить тебя. Боюсь, что ты человек опасный, хотя и не владеешь мечом. Но это было бы не по-рыцарски, хладнокровное убийство. Итак, прощай, Король Севера. Помни, что я первый так тебя приветствовал.

Бруно сбежал вниз по склону, поднял что-то с окровавленной травы, поцеловал и поспешил к строю лошадей, которых привели для него из конюшен Бретраборга.

Шеф взял у одного из взбежавших на холм легковооруженных скогарменнов арбалет, взвел его, заложил стрелу, посмотрел на широкую спину, удалившуюся на шестьдесят, восемьдесят, сто ярдов.

«Я должен убить тебя, – подумал он. – Но это было бы не по-рыцарски – хладнокровно отплатить злом за добро. Итак, прощай, будущий император. Или, как ты выражаешься, auf wiedersehen».

Король и император[57]

Стамфорд, март 875 года от Рождества Христова

– Это же просто деревня! – раздавались возмущенные голоса. – Несколько хижин на обочине. Столица Севера, подумать только! Даже не столица болот. Никогда там ничего не было и не будет.

Обитатели Стамфорда, как немногие старожилы, так и гораздо более многочисленные пришельцы, с легкостью переносили насмешки соседей. Они могли себе это позволить. Не важно, какая у города собственная история, ведь он сделался главной резиденцией короля Севера, бывшего когда-то соправителем Англии, до этого ярлом, еще раньше – карлом великой армии, а в самом начале – чуть ли не трэллом в болотной деревне. Теперь его величают единым королем, к имени и титулу – король Шеф – его норманнские подданные добавляют эпитет Sigrsaell, а английские – Sigesaelig, что означает на обоих языках одно и то же: Победоносный. Этот король никогда не повторяет свои распоряжения дважды. Коль скоро он объявил, что столица будет в захудалом Стамфорде, значит так тому и быть.

После его легендарной победы над братьями Рагнарссонами в великой битве при Бретраборге в 868 году по христианскому летосчислению, последовавшей за его победой в поединке со шведским королем у священного дуба в Упсале, Шеф, единый король, стал сюзереном всех мелких властителей скандинавских племен – данов, свеев и норвежцев. Пополнив свой флот за счет вице-королей, среди которых самыми выдающимися были его боевые товарищи Гудмунд Свейский и Олаф Норвежский, Шеф с новыми силами вернулся в Британию. Там он не только восстановил власть над Восточной и Средней Англией, которые сами признали его господство, но и быстро внушил благоговейный трепет мелким правителям Нортумбрии и южных графств, а потом принудил к подчинению еще и шотландцев, пиктов и валлийцев. В 869 году король Шеф предпринял морскую экспедицию вокруг Британских островов, выйдя из лондонского порта и направившись на север вдоль английского и шотландского побережья, коршуном налетев на беззаботных пиратов Оркнейских и Шетландских островов и заставив их призадуматься и устрашиться, а затем повернул на юг и снова на запад, пройдя сквозь бесчисленные острова шотландцев, вдоль разбойных западных берегов до самого Лендс-Энда. Только там он вновь встретил закон и порядок, убрал когти и поплыл на восток в сопровождении дружественных кораблей короля Альфреда, правителя западных саксов, и наконец вернулся в родную гавань.

С тех пор обитатели Стамфорда могут смело похвастаться тем, что дают приют королю, чья власть простирается от самого западного острова архипелага Силли до оконечности мыса Нордкап, на две тысячи миль к северо-востоку. Эта власть неоспорима и лишь номинально делится с королем Альфредом; границы его скудных владений король Шеф неизменно чтил, свято соблюдая договор о совместном правлении, который они заключили в годину бедствий, десять лет назад.

Но жители Стамфорда не смогли бы объяснить – да не особенно и задумывались над этим, – почему самый могущественный со времен Цезаря король Севера выбрал место для своего дома в болотах Средней Англии. Зато королевские советники много раз заговаривали с ним на эту тему. Ты должен править из Уинчестера, говорили одни, натыкаясь на хмурый взор единственного монаршьего ока, – ведь Уинчестер остался столицей Альфреда на Юге. Править надо из Йорка, предлагали другие, пребывая под защитой крепостных стен, которые король сам когда-то взял приступом. Лондон, твердили третьи, долгое время находившийся в запустении, так как там не было ни короля, ни двора, а теперь ставший центром оживленной торговли со всем светом, от богатых пушниной северных краев до винодельческих земель Юга, набитый судами с хмелем, медом, зерном, кожами, салом, шерстью, железом, жерновами и уймой прочего добра; и все купцы платят пошлины представителям обоих королей – Шефа на северном берегу и Альфреда на южном. Нет, говорили многие приближенные к Шефу даны, править надо из древней цитадели королей Скьёльдунгов, из Глетраборга, ведь там находится центр твоих владений.

Король не соглашался ни с кем. Будь это возможно, Шеф выбрал бы город в самом сердце болот, ведь он и сам был дитя болот. Но большую часть года до города Или, да и до Кембриджа, было попросту не добраться. В Стамфорде хотя бы проходила Великая северная дорога римлян, которую по приказу короля заново вымостили камнем. Именно здесь Шеф решил воздвигнуть Wisdom-hus, Дом Мудрости, который должен был увенчать дела его правления и стать новым святилищем Пути в Асгард: не просто заменить старое святилище в норвежском Каупанге, но превзойти и затмить его. Здесь будут собираться жрецы Пути, делиться своими открытиями и учиться сами.

Один из законов жрецов Пути гласил, что они должны сами зарабатывать себе на хлеб, а не жить на церковную десятину и подушную подать, как христианские попы. Тем не менее король назначил в святилище опытного казначея, бывшего христианского монаха отца Бонифация, и велел ссужать деньги всем нуждающимся жрецам Пути, с тем чтобы расплатились, когда смогут, работой, знаниями или звонкой монетой. Теперь со всего Севера стекались сюда люди Пути, чтобы увидеть, как мелется зерно на водяных и ветряных мельницах, и расходились по своим землям, научившись молоть, а также ковать железо с помощью падающих молотов и мехов постоянного дутья. Они узнавали, как применять новые машины там, где раньше пользовались лишь мускульной силой рабов. Отец Бонифаций, с разрешения короля, но без его ведома, нередко давал деньги таким посетителям, выторговывая себе долю в прибыли от новой мельницы или кузницы на срок в пять, десять и двадцать лет.

Серебро, которое текло в сундуки короля и в сундуки Пути, раньше привлекло бы десятки тысяч почуявших добычу викингов. Но теперь на Севере лишь изредка можно было увидеть бородатого пирата, да и то болтающегося на прибрежной виселице в назидание себе подобным. Королевские корабли патрулировали моря и подходы к гаваням, а несколько городов и фьордов, что остались за приверженцами прежнего обычая, один за другим подвергались визитам объединенного флота, в котором собрались силы слишком многих вице-королей, чтобы у кого-то возникло желание сопротивляться.

Жители Стамфорда не знали, да и не желали знать, что сама незначительность и безвестность их города была для короля лучшей рекомендацией. В конце концов тот признался своему старшему советнику Торвину, жрецу Тора, стоящему во главе святилища Пути:

– Торвин, место для новых знаний там, где нет древней истории и древних традиций, которым люди подражают и которые чтут, но которых не понимают. Я всегда говорил, что важно не только новое знание, но и старое, забытое всеми. Однако хуже всего старое знание, ставшее священным, не вызывающим сомнений, настолько общеизвестное, что о нем уже никто не задумывается. Мы начнем все сначала, ты и я, в таком месте, о котором никто не слышал. Там не будет витать дух чернил и пергамента!

– Не вижу ничего плохого в чернилах и пергаменте, – возразил жрец. – Особенно из телячьих кож. У Пути есть собственные книги древних сказаний. Даже твой железных дел мастер Удд научился записывать свои открытия.

Король нахмурился, подбирая слова:

– Я ничего не имею против книг и письма как ремесла. Но люди, которые учатся только по книгам, приходят к убеждению, что в мире ничего больше нет. Они делают себе из книг библию, и таким вот образом старые знания превращаются в устаревшие мифы. Мне нужны новые знания или старые, но позабытые. Поэтому в Стамфорде, в Доме Мудрости, мы возьмем за правило: любой, будь то мужчина или женщина, человек Пути или христианин, любой, кто сообщит нам новое знание или покажет, как с пользой применить старое, получит награду бо́льшую, чем за долгие годы добросовестного труда или за многие грабежи с викингами. Мне больше не нужны громилы Рагнарссонов. Пусть люди проявят свою доблесть по-другому!

В 875 году от Рождества Христова – а хронисты Пути, хоть и отвергли христианского Бога, придерживались христианского летосчисления – столицу построили, и политика Шефа стала приносить свои плоды: иногда сладкие, а иногда горькие.

Глава 1

Высоко в небе белели маленькие облака, гонимые сильным юго-западным ветром. Их тени скользили по свежей ярко-зеленой траве, по жирно-коричневым пятнам пахотной земли, по спинам тяжеловозов, неторопливо тянущих плуги по весенним полям. В просветах сияло горячее солнце – его заждалась пробудившаяся от зимней спячки Англия. Многие верили, что долгая ночь миновала, и приветствовали новый день, новый расцвет при молодом короле и его еретическом, но благотворном правлении.

На рыночной площади Стамфорда толпилось не меньше двух тысяч человек, собравшихся с окрестных полей, чтобы поглазеть на обещанную невидаль. Таны и керлы явились с женами и детьми; они откидывали капюшоны, подставляя лица солнцу; иные с опаской – не хлынет ли дождь – снимали свои грубые накидки. На простецких, невыразительных лицах светились удивление и даже восторг. Ведь нынче этим людям предстояло увидеть удальца, с которым не могли бы сравниться ни Ивар Бескостный, ни его брат Сигурд Змеиный Глаз.

Сегодня человек должен был прыгнуть с высокой башни Дома Мудрости. И взлететь!

По крайней мере, так говорили. Всей толпе посчастливится лицезреть этот полет: будет о чем рассказывать детям и внукам. Но с неменьшей радостью зеваки посмотрят и на падение храбреца. Подкрепляясь хлебом и кровяной колбасой, все с одинаковым интересом ожидали любого исхода.

Пение рожков заставило зрителей разбрестись по обе стороны площади, освободив дорогу для вышедших из дворца гостей короля и свиты. Во главе, сразу за отрядом силачей, неистово дующих в сохранившиеся с незапамятных времен гигантские рога зубров, с нарочитой церемонностью выступали два короля – Шеф и Альфред Саксонский. Те, кто не видел их прежде, смотрели на разительно контрастирующие фигуры и замирали в недоумении: кто же из двоих полновластный монарх, а кого только терпят в качестве соправителя, – пока более осведомленный сосед не шептал на ухо подсказку. И действительно, Альфред в своих царственных одеждах выглядел как настоящий монарх: алый плащ поверх небесно-голубой котты, золотой венец на светлых волосах, левая рука величаво возложена на золотую рукоять старинного меча.

Идущий рядом с ним человек тоже носил алые цвета, а его плащ был соткан из такой тонкой шерсти, что казался не менее мягким снаружи, чем со стороны роскошной шелковой подкладки. Но под плащом были простые сермяжные штаны и рубаха. Король шел без меча и вообще без оружия, он вышагивал, заткнув большие пальцы за пояс, словно возвращающийся с поля крестьянин. И все же при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это вполне мог быть тот самый человек, которого северяне величали Убийцей Ивара и Убийцей Сигурда, потому что он собственными руками прикончил двух сыновей Рагнара Мохнатые Штаны – Ивара Бескостного и Сигурда Змеиный Глаз, равно как и свейского короля Кьяллака Сильного. А еще разбил под Гастингсом Карла Лысого с его франкскими копейщиками в год Господа нашего 866-й.

Возраст короля приближался к тридцати годам, и он сохранил телосложение кузнеца-оружейника: широкие плечи, могучие руки, длинные ноги и такая узкая талия, что мог бы померяться с женой – будь он женат. Но выглядел король намного старше своих лет. В черных волосах поблескивала седина, особенно заметная на висках и в короткой стриженой бороде. Правую глазницу закрывала черная повязка, а не прикрытая ею плоть была сморщенной и иссохшей. Лоб бороздили морщины. Это были следы затаенной боли, а может, и раскаяния. Поговаривали, что Шеф вышел из схватки с последними Рагнарссонами один-одинешенек, заплатив за победу потерей всех своих друзей. Злые языки заявляли, что его удача осталась на поле битвы, где лежали его мертвые товарищи. Другие, более информированные, утверждали: его удача так велика, что притягивает к себе чужое везенье, и он приносит смерть всем, кто оказывается слишком близко.

Как бы там ни было, король ничем не подчеркивал своего положения и богатства. Он не носил ни короны, ни дорогих украшений, не нуждался в искусных ювелирах. Правда, на руках выше локтей висело с десяток золотых браслетов, незамысловатых и грубо обработанных – видимо, не для показухи, а в качестве своеобразных денег.

Вместе с королями шествовали их приближенные: камергеры, телохранители, оруженосец Шефа, норманнские вице-короли, английские олдермены, стремящиеся находиться поближе к власти. По пятам за Шефом размашистым шагом шел человек, вызвавший уважительный шепоток среди деревенских жителей, – ростом под семь футов и такой сильный, что может запросто швырнуть предмет в двадцать, даже в двадцать пять стоунов весом.

Его голова и плечи возвышались над всеми людьми, кроме разве что самых могучих телохранителей из отборного королевского отряда. Это был викинг Бранд, носящий ныне титул богатыря всей Норвегии, а не только его родного Холугаланда. Уже и до английской глубинки дошли передаваемые шепотом слухи о том, что он родственник горных троллей и свойственник марбендиллов из морской бездны. Лишь немногие знали, что на самом деле произошло, когда за королем шла охота по всему Северу, а расспрашивать мало кто осмеливался.

– Но где же человек, который должен лететь? – взволнованно допытывался сельский житель у своего городского родственника. – Где человек, одетый птицей?

– Он уже в Доме Мудрости со жрецами, – отвечал городской всезнайка. – Боится, что его одежду из птичьих перьев помнут в давке. Идем за королями, и ты сам все увидишь.

* * *

Толпа сомкнулась и проследовала за процессией по заново вымощенной Великой Северной дороге. Но люди шли не к городским стенам, которых в Стамфорде попросту не было, так как его линия обороны проходила далеко в море, где стояли военные корабли с катапультами, разгромившие в свое время и викингов, и франков. Зрители направлялись к деревянным хижинам простого люда, за которыми на лугу раскинулось огромное каре бараков, мастерских, кузниц, конюшен и складов, которые и представляли собой английское святилище Пути, осененное высокими крыльями ветряных мельниц. В центре возвышалась построенная по приказу Шефа каменная башня, затмевавшая все сооружения христианских королей: шестьдесят футов в высоту и сорок в ширину. А ее каменные блоки были так массивны, что окрестные керлы даже не верили, будто бы их поднимали обычные люди с помощью талей и противовесов, и рассказывали страшные сказки о заколдованных демонах.

Короли и свита прошли в высокую, обитую железом дверь. А сгрудившиеся зеваки раздались и встали в предписанный для них полукруг.

Поднявшись по лестнице, Шеф впервые обогнал своего соправителя и подошел к зубцам башни. Торвин уже ждал его, одетый, как всегда, в простые, но безупречно чистые белые одежды. На шее жреца Пути висел серебряный молоточек – как знак посвящения Тору, а за пояс был заткнут настоящий молоток с двумя бойками, свидетельствуя о ремесле своего хозяина. Позади Торвина, в окружении других жрецов, стоял человек, который собирался лететь.

Шеф задумчиво приблизился к нему. На мужчине была одежда из простой домотканой шерсти, но не обычные рубаха и штаны, а нечто облегающее, словно выкроенное и сшитое из одного куска. Этот наряд почти скрывала накидка. По-прежнему молча, Шеф пригляделся. Тысячи и тысячи перьев, не просто воткнутых в шерстяную или льняную ткань, а прочно пришитых стволом к стволу. Накидка была жилками привязана к запястьям и лодыжкам, крепилась также к телу по линии плеч и вдоль позвоночника, однако свободно свисала по бокам.

Человек-птица, встретив взгляд короля, вдруг широко раскинул руки и расставил ноги. Накидка приняла форму не то паутины, не то паруса. Шеф кивнул, уловив замысел.

– Откуда ты?

Человек-птица отвесил поклон Альфреду, стоявшему на шаг позади Шефа.

– Из земель короля Альфреда, мой государь. Из Уилтшира.

Шеф воздержался от вопроса, почему человек явился к нему из другого королевства. Только один король платил серебром за новые знания, да так щедро, что изобретатели тянулись к нему из всех северных стран.

– Как у тебя появилась такая мысль?

Человек-птица выпрямился, словно приготовил свою речь заранее.

– При рождении, государь, я был крещен. Но уже много лет назад узнал об учении Пути. Я услышал историю о великом кузнеце Вёлунде Мудром и решил, что если Вёлунд смог подняться в воздух и улететь от врагов, то и у меня это получится. С тех пор я не жалел усилий, чтобы изготовить такое оперение; это последний образец из многих перепробованных мною. Ведь в сказании о Вёлунде говорится: «Смеясь, наверх он взмыл, полетел в одеянье из перьев». А я верю, что слова богов правдивы – правдивее, чем сказки христиан. Взгляни, я сделал себе амулет в знак моего предназначения.

С этими словами человек очень осторожно показал пару серебряных крыльев, висевших на шейной цепочке.

В ответ на это Шеф вытащил из-за пазухи свой амулет – лесенку с одной тетивой вместо двух, краки, знак его небесного покровителя, а возможно, и отца, малоизвестного бога Рига.

– До сих пор никто не носил крыльев Вёлунда, – заметил он, обращаясь к жрецу Торвину.

– И очень немногие носят лесенку Рига.

Шеф кивнул:

– Успех многое меняет. Но скажи-ка мне, человек Вёлунда, что, кроме сказания, заставляет тебя верить, будто ты сможешь полететь?

Крылатый человек, казалось, удивился:

– Разве не очевидно, государь? Птицы летают. У птиц есть перья. Будь у людей перья, и они бы летали.

– А почему же они не сделали этого раньше?

– У них не было моей веры.

Шеф снова кивнул и неожиданно вспрыгнул на башенный зубец, застыв на узкой полоске камня. Телохранители обеспокоенно дернулись в его сторону, но путь им преградил великан Бранд.

– Полегче, полегче, – проворчал тот. – Король не из Холугаланда, но он все-таки немножко моряк. В ясный день не свалится с ровного места.

Шеф посмотрел вниз и увидел две тысячи запрокинутых лиц.

– Назад! – крикнул он, разводя руки. – Отойдите. Дайте ему место.

– Думаешь, я упаду? – спросил человек-птица. – Хочешь испытать мою веру?

Взгляд Шефа скользнул мимо него, отыскав в толпе среди поднявшихся на башню жену Альфреда, леди Уэссекс. Подруга детства Шефа и его первая любовь, Годива оставила его ради человека, в котором было больше доброты. Ради того, кто не стремился использовать других людей в своих целях. Она смотрела с укоризной.

Шеф отвел взгляд и взял человека-птицу за плечо, стараясь не смять перьев.

– Вовсе нет, – ответил он. – Но если они не отойдут от башни, им будет плохо видно. Я хочу, чтобы эти люди могли рассказать своим детям и внукам кое-что интересное, а не только оправдываться: «Он так быстро пролетел, что я ничего не заметил». Желаю тебе удачи.

Человек-птица гордо улыбнулся, осторожно шагнул на приступку, затем встал на краю рядом с Шефом. Толпа ахнула от изумления. Летун стоял, расправив наряд на сильном ветру, который дул сзади и прижимал перья к спине. «Этот парень считает, – подумал Шеф, – что накидка подобна парусу, что она понесет его, словно кораблик, по ветру. Но что, если это вовсе не парус?» Человек-птица присел, собрался с духом и стремглав ринулся вперед, крикнув во весь голос:

– Веди меня, Вёлунд!

Его руки колотили по воздуху, а накидка волнами полоскалась над ним. Шефу пришлось отвести взгляд, а потом… Удар о камни – и со двора донесся дружный стон зрителей. Посмотрев вниз, король увидел тело, лежащее футах в пятнадцати от основания башни. К нему уже бежали люди Пути, жрецы Идун-Целительницы. Среди них Шеф узнал щуплую фигурку еще одного друга детства, бывшего раба Хунда, носившего, как и он сам, собачью кличку вместо имени. Теперь Хунда считали лучшим травником и костоправом Британии.

Должно быть, лекарей там поставил Торвин. Значит, он разделял дурные предчувствия Шефа.

Лекари внизу закричали:

– Он сломал обе ноги и сильно расшибся. Но позвоночник цел.

Годива вместе с мужем тоже заглядывали через стену.

– Смелый человек. – В ее голосе прозвучала нотка осуждения.

– Мы окажем ему самую лучшую помощь, – пообещал ей Шеф.

– А сколько денег ты бы ему дал в случае удачи, если бы он пролетел, скажем, целый фарлонг? – спросил Альфред.

– Ну, за фарлонг я заплатил бы сто фунтов серебра.

– А сейчас дашь бедняге что-нибудь за увечья?

Шеф упрямо поджал губы – не любил, когда на него давили, требуя щедрости или снисхождения. Он знал, что Годива рассталась с ним из-за его суровости. Но сам не считал себя жестоким. Он просто делает то, что должен делать. Королю надо заботиться обо всех своих подданных, а не только о тех, кто рядом.

– Верно, он смелый, – произнес Шеф, отворачиваясь, – но еще и глупый. Этот человек способен лишь на слова, а в святилище Пути признают только дела. Не так ли, Торвин? Он прочел твою книгу преданий и сделал ее своим молитвенником, вроде христианской Библии. Предпочел верить в писание, но не вдумываться в него. Нет, я приставлю к нему лучших лекарей, но ничего не заплачу.

И снова со двора донесся голос:

– Он пришел в себя! Говорит, что напрасно взял куриные перья, ведь куры роются в земле. В следующий раз будут только перья чаек.

– Запомните, – произнес Шеф, обращаясь ко всем и отвечая на невысказанные упреки, – я не трачу зря казенного серебра. Ведь оно может понадобиться в любой момент. Подумайте, сколько у нас врагов.

Он повел рукой против ветра, указывая на юг и на восток.

* * *

Если бы птица или человек-птица, повинуясь жесту короля, пролетели тысячи миль над морями и землями, пересекли Ла-Манш (который называли Английским каналом и Узким морем), а потом и всю Европу, они достигли бы места давно подготавливаемой встречи. Долгие месяцы участники добирались туда по разбитым дорогам и штормовым морям, приготовив свои осторожные вопросы на языках Византии и Рима.

– Допустим, наш император в его неизреченной мудрости окажется готов рассмотреть некие соображения. Еще допустим, он употребит слабое влияние, которое имеет на его святейшество папу римского, и убедит того изменить некоторые формулировки; тогда (коль скоро мы сделали такое чисто условное допущение или, пользуясь вашим необычайно выразительным и гибким языком, приняли гипотезис, гипотезу) окажется ли возможным, что и ваш басилей, базилевс, в свою очередь, переменит свое мнение по известным вопросам? – пускали пробный шар римские католики.

– Уважаемые коллеги, оставим на минутку в стороне ваши прелюбопытные гипотезы, но, если бы наш базилевс мог, не отступая от канонов православия и не попирая прав патриарха, рассмотреть хотя бы предварительное и краткосрочное соглашение, затрагивающее упомянутую область интересов, нам бы очень захотелось узнать, какую позицию займет ваш император в животрепещущем вопросе о миссионерах в Болгарии и недостойных попытках предыдущей римской администрации оторвать наших новообращенных от их новой веры и вернуть под эгиду Рима, – отвечали им греки.

Очень медленно эмиссары находили общий язык, постоянно лавируя, прощупывая друг друга, возвращаясь за новыми указаниями. И столь же медленно повышался ранг послов, на смену простым епископам и вторым секретарям приходили архиепископы и митрополиты, а вместе с ними появлялись и полководцы – графы и стратеги. Присылались все новые представители, но вскоре стало ясно, что, как бы ни были велики полномочия этих людей, они не осмеливаются самостоятельно решать судьбы своих империй и церквей. В конце концов не осталось другого выхода, как устроить встречу на самом высшем уровне, встречу четырех главных властителей христианского мира: папы римского, константинопольского патриарха, римского императора и базилевса греков.

Организация встречи растянулась на месяцы, так как выяснилось, что греческий базилевс только себя считает подлинным наследником Цезаря и поэтому претендует называться «римским императором», в то время как папа римский, наоборот, горячо протестует против прибавки к его титулу уточнения «римский», полагая себя наместником самого святого Петра и, следовательно, папой всех христиан, независимо от их местонахождения. Наконец протокол был согласован и удалось обговорить не только все допустимые формулировки, но и все недопустимые тоже. Участники будущей встречи притирались друг к другу деликатно и осторожно, как брачующиеся дикобразы.

Даже место встречи потребовало многократных обсуждений. Но в результате мероприятие состоялось у моря такой синевы, что и не снилось языческим королям Севера: на берегу Адриатики, омывающей Италию и Грецию, там, где один из могущественнейших римских императоров Диоклетиан когда-то построил дворец для отдыха в Салоне, которую проникшие в те края славяне переименовали в Сплит.

Через несколько дней, заполненных изнурительными церемониями, оба монарха потеряли терпение и прогнали всех своих советников, переводчиков и секретарей. Теперь они сидели на балконе, любуясь морем. Здесь же стоял кувшин с терпким тягучим вином. Все серьезные вопросы были решены, в данный момент целая армия переписчиков золотыми и пурпурными чернилами готовила нужное количество копий обширного договора. Единственное препятствие могло возникнуть лишь со стороны глав церквей, которые уединились, чтобы поговорить о своем. Каждому его светский коллега и спонсор дал строжайшие указания избегать осложнений. Ведь у Римской кафедры, растолковал император Бруно своему ставленнику папе Иоанну, могут быть неприятности посерьезнее, чем разногласия насчет истинной природы принятого на Никейском соборе Символа веры.

Итак, императоры сидели себе, прислушиваясь, не возвращаются ли церковники, и обсуждали проблемы своих империй. Возможно, оба впервые так свободно и непринужденно говорили на эти темы. Беседа шла на латыни, которая ни для одного из них не была родным языком, зато позволяла общаться без посредников.

– Итак, у нас много общего, – задумчиво протянул греческий базилевс.

Выбранное им тронное имя, Василий I, свидетельствовало о полном отсутствии воображения, что при его биографии было неудивительно.

– Hoc ille, – согласился Бруно, император римлян, как он себя называл, хотя на самом деле его подданными были и франки, и итальянцы, а больше всего германцев. – Так оно и есть. Мы люди новые. Конечно, у меня много знатных предков. Но я не из рода Шарлеманя.

– Ну, я тоже не из династии Льва, – подхватил базилевс. – Поправь меня, если ошибаюсь, но, по-моему, из рода Карла Великого уже никого не осталось.

Бруно кивнул:

– По мужской линии никого. Некоторых, например Карла Лысого, убили свои же вассалы за неудачливость в войнах. Об остальных мне пришлось позаботиться самому.

– И сколько их было? – поинтересовался Василий.

– С десяток. Мне было тем проще, что они не отличались друг от друга даже по именам. Луи Заика, Луи Германский. У каждого по три сына, но имена все те же: сплошь Карлы, Луи да Карломаны. Ну и еще кое-кто. Однако не совсем верно, что из рода Шарлеманя никого не осталось. У него есть праправнучки. Когда-нибудь, уладив остальные дела, я женюсь на одной из них.

– И твое положение упрочится.

Выражение на закаменевшем лице Бруно стало еще более суровым. Он встал со стула и потянулся за оружием, с которым никогда не расставался, невзирая на дипломатические протоколы, – копье с наконечником в форме листа, в котором сиял заново инкрустированный золотой крест. Бруно расправил могучие, как у медведя, плечи, стукнул в гладкий мраморный пол ясеневым древком копья, украшенного золотыми и серебряными накладками.

– Нет! Мое положение уже не может быть прочнее. Потому что именно я владелец Святого Копья, которым германский центурион Лонгин пронзил сердце нашего распятого Спасителя. Кто держит это копье, тот и есть наследник Шарлеманя, по праву большему, чем право крови. Я обрел это копье в битве с язычниками и вернул его христианскому миру.

Бруно почтительно поцеловал оружие и с нежностью вернул его на место. Телохранители, насторожившиеся на своих постах, расслабились и переглянулись, едва заметно ухмыляясь.

Базилевс задумчиво кивнул. Он узнал две вещи: во-первых, этот странный выходец с франкских окраин верит в собственные басни, а во-вторых, все, что о нем рассказывали, оказалось правдой. Такому человеку не нужны телохранители, он и сам боец хоть куда. Как это похоже на франков: выбрать в короли самого сильного в поединках, не стратега, а просто воина. Впрочем, этот может оказаться и стратегом.

– А ты? – в свою очередь поинтересовался Бруно. – Ты… э-э… лишил трона своего предшественника – Михаила Пьяницу, как его прозвали. Я знаю, у него не осталось детей, чтобы начать смуту.

– Ни одного, – отрывисто подтвердил Василий, и его бледное, с черной бородой лицо залила краска.

Лев считается вторым сыном Василия, но на самом деле он был прижит от Михаила Пьяницы – об этом сообщили Бруно его шпионы. Василий убил своего повелителя за то, что тот наставил ему рога. Но грекам в любом случае необходим император, который способен блюсти трезвость, ведя войска на битвы. Греки подвергаются нападениям славян и болгар, а с востока по рекам подбираются викинги. Не прошло и двадцати лет, как флот викингов угрожал Константинополю, который норманны называют Миклагардом. Почему Василий оставил Льва в живых – неизвестно.

– Итак, мы – новые монархи. И никто из старых не бросит нам вызов. Но у нас много врагов. У нас и у всего христианского мира. Скажи-ка мне, – попросил Бруно, и его лицо напряглось, – в ком ты видишь самую страшную угрозу нам, Христу, церкви? Я имею в виду твое личное мнение, а не мнение твоих воевод и советников.

– Для меня это простой вопрос, – сказал Василий, – хотя ответ может показаться тебе неожиданным. Ты знаешь, что твои враги, варвары с Севера, которых вы зовете викингами, поколение назад привели свои корабли к самой Византии?

Бруно кивнул.

– Когда я услышал об этом, то очень удивился. Не думал, что они способны пройти через Внутреннее море. Но твой секретарь сказал, что случилось другое – они каким-то образом провели свои ладьи по рекам Востока. Ты считаешь, величайшая опасность исходит от них? Я так и думал…

Поднятая рука остановила его речь.

– Нет. Я не считаю, что эти люди, при всей их кровожадности, являются главной опасностью. Знаешь, ведь мы купили их с потрохами. Простой люд думает, что неприятеля остановила Дева Мария, но я-то помню переговоры. Пришлось отдать немножко нашего золота. Мы разрешили викингам бесплатно посещать наши городские бани! Тут уж они не устояли. Мне они кажутся жестокими и жадными детьми. Это несерьезно. Нет, подлинная опасность исходит не от этих бесхитростных язычников, деревенских олухов. Она исходит от приверженцев Мухаммеда. – Василий потянулся за вином.

– Я пока не встречал ни одного, – признался Бруно.

– Они появились из ниоткуда. Двести пятьдесят лет назад эти поклонники ложного пророка вышли из пустыни. Разрушили Персидскую империю. Отобрали у нас все африканские провинции и Иерусалим. – Базилевс наклонился поближе. – Захватили южный берег Внутреннего моря. С тех пор на этом море не прекращается война. И пока мы ее проигрываем. Знаешь почему?

Бруно покачал головой.

– На галерах все время нужна вода. Гребцы пьют ее больше, чем рыбы. Тот, кто владеет береговыми колодцами, владеет и морем. А значит, и островами. Язычники заняли Кипр, остров Венеры. Потом Крит. Покорив Испанию, дотянулись до Балеарских островов. Сейчас их флот снова тревожит Сицилию. Если захватят и ее, что тогда будет с Римом? Видишь, мой друг, они угрожают и тебе. Давно ли их армия стояла у ворот вашего священного города?

Распахнувшиеся двери, шум голосов и топот ног дали понять императорам, что беседа папы и патриарха закончилась и пора снова соблюдать церемониал переговоров. Бруно терялся в поисках ответа. «Василий – человек Востока, – думал он, – как и папа Николай, которого мы убили. Он не понимает, что предназначение находится на Западе. Он не знает, что народ Пути – уже не те жадные недоросли, которых подкупали во времена его отца. Они страшнее даже арабских последователей лжепророка, потому что пророк северян живет с ними, этот одноглазый, которого мне следовало убить, когда мой меч был у его горла.

Но спорить, наверно, не стоит. Базилевсу нужны мои береговые базы, а мне – его флот. Не для войны с арабами, а лишь для того, чтобы перевезти моих копейщиков через Английский канал. И пускай он даже обстряпает сперва свои делишки. Ведь у него есть то, чего нет у людей Пути…»

Императоры встали, церковники подошли к ним; все улыбались. Поклонившись, заговорил кардинал Гюнтер, тот, что некогда был кельнским архиепископом. Родной для него и Бруно нижненемецкий диалект не понимали ни папа, ни патриарх, ни греки, ни итальянцы. Одновременно с ним кто-то из свиты патриарха завел речь на простонародном греческом: очевидно, с той же целью.

– Все решено. Они согласились, что мы имеем право добавить к Символу веры слова «и Сын» – совсем другое дело! – если только не будем делать из этого вывод о двойном сошествии Святого Духа. Нашему дурачку-итальянцу заявили, что он должен отозвать своих епископов с болгарских земель и позволить святому Кириллу обучать славян письму и чтению. Мы сошлись на том, что следует осудить предыдущего патриарха Фотия Книжника. Все решено.

Бруно повернулся к Василию, чей секретарь тоже закончил отчет. Властители одновременно протянули друг другу руки.

– Мои базы в Италии, – сказал Бруно.

– Мой флот освободит Сицилию, а потом и все Внутреннее море, – ответил Василий.

«А потом Западный океан», – подумал Бруно, но придержал язык. В конце концов, он сможет отделаться от греков и их базилевса раньше. Как только агенты Бруно раскроют секрет оружия, благодаря которому Константинополь неприступен с моря. Секрет, которого не знает никто на Западе: ни римляне, ни германцы, ни люди Пути.

Секрет греческого огня.

Глава 2

Халим, эмир на флоте возлюбленного Аллахом Ибн-Тулуна, халифа Египта, недавно добившегося независимости от дряхлого Багдадского халифата, не испытывал тревоги, выводя в море сотню своих галер в самые темные часы перед рассветом. В ту пору, когда острый глаз уже отличит белую нить от черной, муэдзин призовет верующих на молитву, выкрикнув традиционный зачин:

Аллах велик!

Нет бога, кроме Аллаха,

И Мухаммед – пророк Его.

И так далее: напев, который Халим услышал и подхватил сорок тысяч раз, с тех пор как стал взрослым мужчиной и воином. Он и его люди расстелют на качающихся палубах свои молитвенные коврики и начнут ракат, предписанный обряд молитвы. Лишь гребцы не бросят весел, будут поддерживать стремительный бег арабских галер. Потому что гребцы – христиане, рабы, захваченные в плен во многих выигранных битвах. Халим не сомневался в исходе нынешней. Воины у него сытые и отдохнувшие, гребцов заменили новыми и дали им вволю воды. К концу лета разрозненное сопротивление руми будет, как всегда, подавлено. На этот раз вся Сицилия вернется под власть его повелителя и под власть Дар-аль-Ислама, дома покорных воле Аллаха.

В тот самый момент, когда начался салат, ритуальная молитва, Халим услышал крик впередсмотрящего:

– В море корабли! Корабли с огнями!

Неожиданность разозлила Халима, но не удивила и не встревожила. Христиане, эти приверженцы ложных богов, за долгие годы изучили обычаи противников и время от времени пытались использовать свои знания. Но они просчитались, надеясь выиграть преимущество таким способом. На войне за веру пропустить час молитвы вполне допустимо, это даже ставится в заслугу. Молитва подождет. А если руми пытались застать воинов Аллаха врасплох, они тем самым лишь приблизили свой неминуемый конец.

Халим крикнул кормчему, чтобы разворачивал галеру в сторону приближающихся огней, и услышал, как надсмотрщик приказал гребцам левого борта поднять весла, а затем набирать ход для таранящего удара. Корабль эмира был построен по образцу древних галер, которые владычествовали на просторах Средиземного моря – невежественные руми называли его Внутренним – еще во времена эллинских философов, задолго до того, как пророк Иса, сын госпожи Марьям, взбудоражил мир своими идеями. Узкий и длинный, с невысокими бортами корабль нес в укрепленной передней части обитый железом таран, а над скамьями гребцов проходили мостки, чтобы воины могли перебегать к нужному борту.

Но Халим полагался не только на таран. Его повелитель Ибн-Тулун по происхождению был не араб, а тюрк из далеких восточных степей. На каждую галеру он поместил по дюжине своих соотечественников. Выстроившись вдоль бортов, тюрки подтягивали тетивы своих луков: это были наборные центральноазиатские луки, с деревянными планками в середине, с сухожилиями на внешней стороне – той стороне, куда лук выгибается, когда не натянута тетива, – с жесткими роговыми пластинами на внутренней стороне, проклеенные и собранные с фанатической аккуратностью. Халим не раз видел, как их стрелы разили не успевших приблизиться руми, ведь те из своих слабеньких деревянных луков за сотню ярдов не могли пробить даже слой прочной кожи.

Когда огни приблизились, Халим понял, что корабли противника выглядят не так, как он ожидал. Их носовые части были красного цвета, необычайно высокие, и вдоль бортов виднелись не румийские распятия, а позолоченные картинки – иконы.

Значит, это не сицилийский флот и не флот римского святого отца: это Красный флот византийцев, о котором Халим знал только понаслышке. Что-то шевельнулось в его сердце – не страх, чуждый приверженцу истинной веры, и даже не удивление, но какое-то мучительное недоумение: откуда здесь взяться византийскому флоту, за пятьсот арабских миль от баз, много больше самого дальнего перехода галеры? И озабоченность – о такой новости его повелитель должен узнать без промедления.

И узнает. Халим дал рулевому знак не идти на атакующий корабль лоб в лоб, а слегка отвернуть, уповая на лучшую, чем у противника, маневренность, а когда суда сблизятся, двинуться напролом вдоль ряда вражеских весел, одновременно разя врагов смертельными залпами тюркских лучников, каждый из которых может выпускать по стреле в секунду и никогда не промахивается. Халим пробежал на мостик правого борта и обнажил саблю – не для рубки, а чтобы воодушевить своих людей.

В его плане есть одно опасное место. Пока он будет разворачиваться, греки, если поторопятся, могут разогнаться и ударить тараном в борт, пробив его ниже ватерлинии, сразу же отгрести назад и стряхнуть с себя тонущую галеру, команде которой придется барахтаться в воде, а прикованным гребцам – в отчаянии идти на дно.

Но рабы тоже знали об этом. Когда до белого носового буруна византийского корабля не осталось и пятидесяти ярдов, гребцы правого борта затабанили, а на левом борту изо всех сил налегли на весла. Затем люди у обоих бортов быстро переглянулись, чтобы попасть в такт, и галера рванулась вперед, как будто гребцы целый день отдыхали. Стрелки подняли луки и прицелились в видневшихся над планширом греков.

Что-то странное возвышалось в середине византийского судна. Халим не мог разглядеть детали, но видел куполообразную металлическую конструкцию, освещенную не только лучами восходящего солнца, но и горевшим под ней пламенем. Над морем, перекрывая плеск весел и пение труб, разнесся громкий, напоминающий рев огромного зверя звук, перешедший в пронзительный сверхъестественный свист. Халим увидел, что два грека бешено качают рычаг, а еще двое разворачивают над бортом какой-то хобот.

Греческие корабли и греческий огонь. Халим слышал об этом оружии, но никогда не видел его в действии. Из видевших не многие уцелели, чтобы рассказать. И все-таки Халим знал одну полезную вещь: если тех, кто разводит греческий огонь, убить или как-нибудь отвлечь, оружие становится не менее опасным для самих греков.

Халим отчаянно выкрикнул приказ тюркским лучникам, горько сожалея, что не может предостеречь всю сотню галер, ринувшихся вслед за ним, чтобы атаковать, как теперь было видно, всего два десятка греческих кораблей.

Когда полетели первые стрелы, Халим перевел дух, но на греческом корабле свист уже перешел в оглушительный визг, там отдали какую-то команду. Эмир обнаружил, что хобот смотрит прямо на него, увидел вырвавшийся клуб дыма и ослепительное сияние. И вдруг огонь охватил все вокруг, выжигая глаза и обугливая кожу, так что Халима со всех сторон сжали тиски мучительной боли. Пытаясь закричать, он набрал полные легкие пламени. Уже проваливаясь в тот костер, что недавно был его флагманской галерой, Халим услышал одновременный агонизирующий вопль сотни рабов и в последнем проблеске сознания воспринял его как приветствие входящему в рай воину Аллаха.

* * *

Посланные на поиски суда Тулунидов, тщательно прочесав место, где три дня назад находился огромный флот, не нашли никаких объяснений загадочному исчезновению. Обнаружить удалось только обугленные обломки и обезглавленный труп мусульманина, который выжил в огне, но предпочел смерть христианскому крещению. А также одного раба, все еще прикованного к своему бревну, которое он с яростью отчаяния вырвал из тонущей галеры. Несчастный сошел с ума от жажды, но то, о чем он хрипел, заставило поисковые суда без промедления повернуть к египетскому берегу.

Вести о катастрофе не смогли обогнать флот, который ее вызвал. Через неполные две недели Мамун Ибн-Халдун, главнокомандующий правоверных на недавно завоеванном острове Мальорка, мог лишь угрюмо наблюдать с берега, как византийский флот, небрежно подавив сопротивление сухопутных войск, проходит вдоль стоящих в сотне футов от береговой черты кораблей некогда могучего флота вторжения и не спеша плюется пламенем Иблиса. Армия Мамуна высадилась несколько месяцев назад, чтобы завоевать весь остров, и на галерах оставались только вахтенные да охрана на случай вылазок противника. Когда на горизонте показался вражеский флот, немногочисленная морская стража тут же забыла о воинском долге, стремглав помчавшись на лодках к берегу. Мамун потерял немногих в бою; казненных за отступление без приказа оказалось больше. И все-таки главной потерей были корабли.

Однако Мамун не слишком отчаивался. В тылу у него лежал большой и плодородный остров с приведенным к полной покорности населением. Закрома ломились от зерна, оливок, вина и мяса, и при необходимости можно было неограниченное время продержаться на том, что давал сам остров. А главное, у Мамуна было то, что для любого араба важнее даже воздуха: у него была вода. Плюющиеся огнем византийцы скоро будут вынуждены подойти к берегу за водой. Ни один галерный флот не обходится без нее долго. Должно быть, запас воды у греков уже кончается, ведь они сделали такой долгий переход от своих баз.

«Но что-то здесь не так, – отметил про себя Мамун. – Если греки действительно пересекли все Средиземное море, запас воды у них не просто кончается – он должен был иссякнуть много-много дней назад. Значит, все было по-другому. Они недавно подходили к какому-то берегу. По моим сведениям, это невозможно. Значит, сведения неверны. Именно здесь и кроется опасность, – решил Мамун. – Где же греки брали воду? На Сицилии? Насколько мне известно, Сицилия плотно обложена силами Тулунида, халифа Египта».

Мамун мог испытывать только презрение к варвару Тулуну и его соотечественникам, понабежавшим неизвестно откуда тюркам, сторонникам вероломных потомков Абдуллы. Сам Мамун происходил от Омейядов из племени курейшитов, он и его близкий родственник – халиф Кордовы – были потомками Абда эр-Рахмана, счастливо спасшегося во время резни, когда в Персии свергали власть Омейядов. И тем не менее пусть египтяне любят его не больше, чем он их, все-таки удивительно, что до него не успели дойти хоть какие-то слухи о событиях на Сицилии: ведь не в обычае у белотелых приверженцев пророка Исы, которого они ошибочно называют Христом, действовать столь стремительно.

Необходимы новые сведения. Каким бы ни было истинное положение дел, эти суда, стоящие на глади Пальмской бухты, вскоре постараются найти неохраняемый источник пресной воды. Вне всяких сомнений, враги надеются, что он, Мамун, не в состоянии защитить каждую пядь береговой линии этого скалистого острова. Но сейчас их очередь ошибаться.

Безучастно отвернувшись в последние минуты гибели флота, Мамун заметил какую-то заварушку поблизости. Неизвестный юноша боролся сразу с двумя телохранителями и сердито кричал. Сердито, но не испуганно. Мамун дал знак начальнику стражи пропустить незнакомца. Пусть говорит, коли есть что сказать, а потратит зря время воеводы правоверных – сядет на кол, чтобы остальным неповадно было.

Мамун отметил, что сердито одергивающий свою одежду юноша, судя по чертам лица, тоже принадлежит к племени курейшитов. Ныне бо́льшая часть армии состояла из потомков берберов, обращенных в ислам испанцев и даже готов. Мамуну пришлось запретить насмешки над пожирателями свинины, настолько были к ним чувствительны сыновья бывших христиан. Но этот юноша не касался нечистой щетины, он был таким же поджарым и смуглолицым, как сам Мамун. И разговаривал, как истинный араб, независимым тоном и без обиняков.

– Полководец, люди на тех кораблях – не греки, хоть и стреляют греческим огнем. Вернее, не все они греки. Многие из них франки.

Мамун задрал бровь:

– Как тебе удалось это разглядеть? Я и то не увидел, а я достаточно зорок, чтобы заметить Всадника на Звезде.

Он подразумевал звезду в Поясе Ориона и совсем маленькую звездочку рядом с ней, различить которую может только самый острый глаз.

Юноша улыбнулся с дерзкой снисходительностью:

– У меня есть вещь, благодаря которой я становлюсь зорче тебя.

Начальник стражи, державшийся рядом с юношей, шагнул вперед, опасаясь, что смельчака посадят на кол.

– Господин, этот юноша – Муатья, ученик Ибн-Фирнаса.

Мамун, теребя бороду, задумался. Его самого пятьдесят лет назад назвали в честь великого халифа, который основал в Багдаде огромную библиотеку и обитель учености. Образованных людей он очень уважал, и не могло быть сомнений, что Абуль-Касим Аббас ибн Фирнас на всю Кордову славен своими знаниями и многочисленными учеными опытами. Уже спокойнее Мамун предложил:

– Тогда покажи нам, в чем мудрость твоего наставника.

Снова улыбнувшись, юный Муатья вытащил из рукава предмет, похожий на завернутую в кожу длинную бутылку.

– Знайте же, – сказал он, – что мой наставник с годами утратил ясность взора и мог видеть только то, что находится дальше вытянутой руки. Он долгие годы постигал науку, как плавить стекло и какие минералы для этого брать. Однажды ему посчастливилось обнаружить, что, глядя через прозрачный камень особой формы, он видит то, что прежде было слишком близко для его глаз. И уже не случайно, а намеренно он потратил много дней на опыты и определил форму стекол, которые действовали так же, как тот камень, – отдаляли предметы и возвращали ему радость общения с книгами.

– Но эти стекла отдаляют предметы, – заметил Мамун, – а нам надо наоборот.

И снова юноша улыбнулся, искушая главнокомандующего наказать его за самоуверенность.

– А вот что открыл я, Муатья. Если взять не одно, а два стекла, расположить друг против друга, то при взгляде сквозь них далекое покажется близким.

Мамун задумчиво принял кожаную трубку из рук юноши, не обращая внимания на встревоженный взор и торопливые пояснения. Он поднес предмет к глазам, подержал и опустил.

– Я вижу только крошечных букашек.

– Ты делаешь неправильно, могущественный господин. – Впервые юноша проявил раздражение.

«Вот так всегда с этими учеными, – хмуро подумал Мамун. – Их больше всего страшит не угроза смерти, а невозможность похвастать своими достижениями».

Он позволил юноше взять у себя из рук кожаную бутылку, тот перевернул ее и приставил к глазу горлышком.

– Вот, господин. На палубе переднего судна я вижу грека с кудрявой бородой, он стоит около религиозной картинки.

Лицо Мамуна исказилось отвращением, он благочестиво сплюнул, чтобы очиститься от скверны, каковую несут рисунки и изваяния богов.

– А рядом с ним стоит светловолосый франк, весь в металлических доспехах. Они спорят и указывают руками в разные стороны.

– И что они говорят?

– Мое приспособление позволяет лучше видеть, но не слышать.

– Ладно. – Мамун дал знак начальнику стражи. – Переведи в свой полк юношу, – возможно, мне еще понадобится его искусство. А если и нет, все равно в испанской армии умных людей меньше, чем храбрых. Мы должны беречь его. И вот что, Муатья, если ты заранее скажешь мне, где греческий навархос пристанет к берегу за водой, я наполню твой рот золотом. Но если ошибешься, золото будет расплавленным.

Он отвернулся, созвал к себе тысячников – командиров полков. Юноша принялся настраивать свою зрительную трубу, то прижимая к самому глазу, то чуть отстраняя.

* * *

Время от времени прерывая невнятный рассказ, местный крестьянин испуганно озирался. У него были причины бояться. Увидев, что из-за мыса выходит множество огромных красных галер, которые, как он знал, начисто сожгли суда мусульманских захватчиков, он понял, что моряки ищут пресную воду, и быстро сообразил: кто бы ни были эти враги Мухаммеда, для него они должны оказаться друзьями. Поэтому, когда греки высадились и разбили лагерь, Педро подкрался поближе, убедился, что в стане высятся распятия и иконы, затем робко вышел к постам, чтобы предложить свои услуги, – он надеялся на вознаграждение, которое спасет его от голодной смерти. И надеялся на отмщение безжалостным смуглолицым захватчикам, забравшим его жену, сына и дочерей.

Однако крестьянин Педро вовсе не рассчитывал встретить таких загадочных и грозных союзников. Уроженец Мальорки не сумел объясниться ни с греческими моряками, ни с немецкими воинами. Его передавали с рук на руки, пока не нашелся говоривший на латыни священник. С трудом и с запинками он и крестьянин смогли объясниться, ведь диалект Мальорки – не что иное, как древняя вульгарная латынь, которую безграмотные местные жители искажали бог весть сколько поколений.

Подобные трудности Педро предвидел. Но он и думать не мог, что встретит таких людей, как, например, сердитый воин, уставившийся на священника и его измученного собеседника.

Агилульф, рыцарь ордена Копья, старинный боевой товарищ самого императора Бруно, ныне откомандированный на войну с маврами, возвышался на целый фут и над священником, и над крестьянином. Он казался еще выше из-за железного шлема с забралом и черным, указывающим на немалый чин плюмажем. Однако крестьянина сбивал с толку не сам человек, а его экипировка. Казалось, Агилульф с головы до пят сделан из железа. Кроме шлема, на нем была кольчуга до колен, поножи, а внизу – латные сапоги. Железные бляхи усеивали рукавицы, и железным было окаймление длинного щита, всаднического щита классической формы, который в атаке защищает левую ногу копейщика; но Агилульф носил его и пешим, словно тяжесть этого снаряжения ничего для него не значила. Как и жара. Под железом на нем была кожаная одежда, чтобы сочленения лат не впивались в тело, и белье из конопли, хорошо впитывающей пот. А послеполуденный зной на Балеарских островах даже весной был таков, что пот заливал воину все лицо и стекал на бороду. Но Агилульф, казалось, этого не замечал, словно обращать внимание на неудобства было ниже его достоинства. Крестьянину, который в жизни своей не видел больше железа, чем пошло на обивку лемеха его примитивного деревянного плуга, этот германец казался выходцем из другого мира. Нарисованный на щите крест служил слабым утешением.

– Что он говорит? – вмешался Агилульф, которому надоели их медлительные переговоры на непонятном языке.

– В полумиле отсюда есть ручей, где мы можем набрать сколько угодно воды. Но еще он утверждает, что мусульмане знают об этом ручье и тоже им пользуются. И что они нас наверняка уже видели. Их главные силы стоят меньше чем в десяти милях. Он говорит, захватчики налетают как ветер. Так этот несчастный и потерял свою семью: в деревне никто даже не знал, что на берег высадились враги.

Агилульф кивнул. Он не выказал страха, который ожидал увидеть крестьянин.

– Он знает, сколько у мусульман людей?

Священник пожал плечами.

– Говорит, тысяча по десять тысяч. Это может означать все, что больше сотни.

Агилульф снова кивнул.

– Ладно. Дай ему хлеба и бутыль вина и отпусти. Думаю, в этих горах прячется еще много таких, как он. Объяви: когда мы разобьем врага, за головы мусульман будет назначена награда. Пусть крестьяне добивают разбежавшихся.

Агилульф отвернулся и приказал отрядить людей за водой. Греческие моряки, которые на суше чувствовали себя неуютно, стали, как обычно, спорить, убежденные, что из леса вот-вот выскочит орда газиев и всех зарежет. Агилульф выждал момент и объяснил свой план воеводе греков.

– Конечно, они на нас бросятся, – заговорил он. – На рассвете. Мои арбалетчики и твои гребцы смогут несколько минут держать фронт. А потом я с моими рыцарями и послушниками ордена нападу на врага сзади. Жалко, что у нас нет лошадей, иначе атака была бы стремительней. Но результат все равно будет тот же самый.

Командир греков поглядел вслед закованному в сталь человеку. «Франки, – подумал он про себя. – Неотесанные, безграмотные провинциальные еретики. С чего это они вдруг сделались такими самоуверенными? Эти варвары идут с Запада, как приверженцы Мухаммеда пришли с Востока двести лет назад. И еще неизвестно, кто из них хуже – франки или мусульмане, не пьющие вина и делающие обрезание?»

* * *

На рассвете, когда войско Мамуна заняло исходный рубеж, он не скрывал приготовлений к атаке. Сосчитал вражеские корабли: нет и двух десятков. Как ни набивай их людьми, они могут нести самое большее две тысячи человек. У Мамуна десять тысяч. Пришло время отомстить за гибель флота. Мамун знал, что греческий огонь нельзя переправить на землю. А больше он ничего не боялся.

Он позволил муллам созвать верующих на утреннюю молитву, салат, не заботясь, что их услышит противник, и первым приступил к обряду. Затем обнажил саблю и приказал своим тысячникам начинать битву.

Солнце взошло, и полчища правоверных устремились вперед, используя тактику, которая приносила им победу за победой над армиями христиан: в Испании, во Франции, на Сицилии, у ворот самого Рима. Неровная волна бегущих воинов с мечами и копьями, без привычных на Западе щитов и тяжелых доспехов. Но эти бойцы презирали смерть, их воодушевляла мысль, что павший в бою за веру будет вечно наслаждаться с гуриями в раю.

Мамун не сомневался, что христиане заготовили какую-то хитрость. Иначе не осмелились бы стать лагерем на суше. Он видел много их уловок и считал, что сейчас все они бесполезны. И когда неожиданно из-за частокола высунулись головы в шлемах и нацелились арбалеты, Мамун не был захвачен врасплох. Главнокомандующему не доводилось раньше слышать металлического клацанья взводимых арбалетов, и он не без интереса наблюдал, как его передние воины падали под ударами выпущенных с близкого расстояния стрел. Извечный порок тактики франков: стремятся убить врага, а сами умирать не хотят. Что бы ни представляло собой это оружие, перезаряжать его придется долго. А правоверные рвались вперед, они уже добрались до невысокого частокола, начали рубить и колоть оборонявшихся. Мамун услышал, как его муллы накликают ритуальные проклятия на головы тех, кто создает ложных богов. Он не спеша двинулся вперед, уверенный, что сопротивление сейчас будет сломлено.

Начальник стражи тронул его за руку, молча показал назад. Мамун нахмурился. Вот оно что, еще одна уловка! Из каменистой лощины на его левый фланг, охватывая войско широкой дугой, словно отрезая путь к отступлению – это он-то отступит?! – надвигались враги.

Железные люди. Стальные отблески на их оружии, доспехах и щитах; даже руки и ноги прикрыты металлом. Этих бойцов было немного, всего-то две шеренги ярдов по двести длиной. Они медленно приближались. Отчего эти воины выглядят так странно? Потеребив бороду, Мамун понял, что они одинаково вооружены и одинаково держат оружие, под одним и тем же углом: короткая пика в правой руке и продолговатый щит в левой. Неужели среди них нет ни одного левши? Как можно заставить людей шагать столь четким строем, словно они не люди, а механизмы, одинаковые, как лопатки нории, водяного колеса? Не веря глазам, Мамун убедился, что каждый воин выбрасывает ногу вперед одновременно с товарищами, так что весь строй двигается как одно целое: этакая многоногая тварь. До Мамуна доносился зычный голос, выкрикивающий что-то на варварском языке, многократно повторяемое: «Links! Links! Links und links!» При каждом слове франки дружно топали левыми ногами.

Мамун опомнился, послал гонцов вернуть часть войска, атакующего частокол, собрал вокруг себя полк стражи и, обнажив саблю, лично повел его в атаку на железных воинов. Через несколько мгновений его люди окружат вышедших на открытое место франков, накинутся на них со всех сторон. Тяжело дыша, потому что пережил уже пятьдесят зим, он подбежал к неторопливо надвигающейся шеренге, рубанул железного воина саблей из лучшей толедской стали.

Оказавшийся напротив него немец, не рыцарь и не риттер, а простой послушник ордена Копья, лишь подставил под удар навершие шлема. Он думал только о том, чтобы держать шаг, не выбиться из строя, выполнить приемы муштры, вколоченные в него фельдфебелем. Шаг левой – ударь человека перед собой щитом, отбрось его. Шаг правой – коли пикой, но не прямо перед собой, а правее. Идущий слева брудер Манфред убьет человека перед тобой, а ты убьешь человека перед брудером Вольфи, что шагает в строю справа от тебя. Коли под мышку, когда враг замахивается оружием. Шаг левой – бей щитом, шаг правой – коли пикой.

Мамун нанес один-единственный удар неверному и погиб – от выпада, которого даже и не заметил. Его полк телохранителей перебили и затоптали, даже не сбившись с ноги. Волна газиев, вернувшихся от частокола и обрушившихся на железных людей, не прорвала строя и не заставила его отступить, она была встречена лобовым натиском и полегла как под косой. В ответ на боевые кличи и призывы к Аллаху слышались только хриплые голоса фельдфебелей:

– Левой! Левой! Эй, там, выровнять строй! Сомкнуться, сомкнуться! Вторая шеренга, пики вниз! Хартман, коли еще раз, он только ранен. Правое плечо вперед!

Когда пыль над полем грозной сечи поднялась столбом, Муатья, который и не подумал идти вслед за Мамуном и его гвардией навстречу славной смерти, услышал, как удивительные франкские воины-машины размеренно ухают, словно грузчики, которым досталась тяжелая ноша. За частоколом франкские арбалетчики изготовились для нового залпа, а легковооруженные греческие моряки высыпали наружу, чтобы гнать деморализованного и окруженного противника на смертоносные шеренги железных людей.

«Обязанность ученого – обретать знания и передавать их», – размышлял Муатья, прыгая среди камней и редких в горах кустарников. Некоторые из худородных воинов последовали его примеру, в основном берберы и готы. С дюжину таких он собрал вокруг себя, для защиты от местных крестьян, которые не упустят случая отомстить за разоренные поля и угнанные в рабство семьи. Ему подчинялись благодаря его одежде и чистейшему арабскому выговору курейшита.

Где-нибудь на острове должна найтись лодка. Он сообщит новости халифу Кордовы. Но лучше сначала переговорить с учителем Ибн-Фирнасом. Мудрее явиться не в качестве беглеца с поля боя, а в качестве человека, рисковавшего жизнью, чтобы узнать истину. На безопасном удалении Муатья обернулся, достал подзорную трубу и устремил взор туда, где Агилульф руководил хладнокровным уничтожением множества воинов, стиснутых среди врагов так, что не поднять руки, защищаясь от пики и топора.

«Железные франки, – подумал Муатья. – И греческий огонь. Чтобы противостоять всему этому, недостаточно одной смелости газиев».

* * *

Далеко на севере король Шеф ощутил ледяную волну, затопившую его высокое ложе с перинами. Он заметался во сне, как пловец, тщетно пытающийся выскочить из воды при виде акулы. За долгие годы Шеф научился распознавать, какого рода видение будет ему ниспослано.

Явно одно из худших, не из тех, в которых он парит над землей, словно птица, или видит давние события человеческой истории, а из тех, где его душа опускается в нижнюю обитель богов, в мир Хель, за решетку Гринд, что отделяет мир мертвых от мира живых.

* * *

Он опускается все ниже и ниже, не видя ничего, кроме земли и камней; в ноздри ударяют запахи праха. Однако какое-то чувство подсказывает: он направляется в то место, которое видел раньше. Видел мельком. Оно не для простых смертных.

Тьма не рассеялась, но возникло ощущение окружающего пространства, как будто он попал в гигантскую пещеру. Оттуда пробивается свет. Вряд ли отец и небесный покровитель отпустит Шефа, не показав что-нибудь.

И вдруг тени приобрели очертания. Одна внезапно бросилась ему в лицо, выскочила из темноты с шипением, в котором было столько ненависти, что оно переходило в визг. Шеф конвульсивно дернулся в постели, стараясь отпрянуть. Слишком поздно: он разглядел голову уставившегося на него чудовищного змея. Змей снова бросился, его ядовитые зубы щелкали в каком-то ярде от человеческого лица.

«Змей прикован, – понял Шеф. – Он не может дотянуться».

Змей бросился еще раз, теперь на кого-то другого. И снова не смог дотянуться. Чуть-чуть.

Внизу Шеф теперь видел распростертую в темноте фигуру гиганта. Огромными железными цепями он был прикован к скале. Тело Шефа пробрала дрожь, когда он понял: это может быть только Локи, погубитель Бальдра, отец чудовищного отродья, враг богов и людей. Локи прикован здесь по приказу его отца Одина, чтобы муки не прекращались до Последнего Дня. До дня Рагнарёка.

На жестоком лице проступает страдание. Шеф видит, что змей, хоть и не может добраться до врага, клацает ядовитыми зубами в каких-то дюймах от его головы. Яд брызжет прямо в лицо Локи, которому не отвернуться, разъедает кожу и плоть, разъедает не как яд, а как нечто, чему Шеф не знает названия.

Но что-то в искаженном лице не меняется. Выражение затаенной хитрости, приготовленного обмана. Присмотревшись, Шеф понимает, что исполин напрягает все силы, непрестанно дергает правой рукой прочно соединенную с камнем окову. «Я видел это раньше, – вспомнил Шеф. – И знаю, что крюк почти вырван».

А вот и отец. Кажущийся маленьким по сравнению с Локи и с гигантским змеем, но сохраняющий полное самообладание, несмотря на тянущиеся к нему ядовитые зубы.

– Ты пришел издеваться над моими муками, Риг? – хрипло шепчет Локи.

– Нет, я пришел взглянуть на твои цепи.

Лицо страдающего бога окаменело, он не желал показывать страх и досаду.

– Никакие цепи не будут удерживать меня вечно. И моего сына, волка Фенрира, не будет удерживать вечно цепь Глейпнир.

– Знаю. Но я пришел, чтобы ускорить дело.

Не веря глазам, Шеф смотрел, как его отец, бог ловкости и обмана, достает из рукава какой-то металлический инструмент и, спустившись, раскачивает вбитый в скалу крюк. Прикованный бог тоже пребывал в крайнем изумлении; он не шевелился, пока разъедающий плоть яд не заставил его сморщиться.

Почувствовав, что уже всплывает, возвращается в мир людей, Шеф снова услышал хриплый шепот:

– Зачем ты это делаешь, обманщик?

– Может, я считаю, что Рагнарёк слишком запаздывает? Или что Локи так же достоин свободы, как и Тор? Не важно. Просто я хочу тебя кое с кем познакомить…

* * *

Шеф вывалился из забытья, его сердце бешено колотилось. «Со мной познакомить? – подумал он. – Не со мной! Только бы не со мной!»

Глава 3

Шеф озабоченно следил, как гости выходят из специально построенного для них дома. Ночной кошмар все еще не давал ему покоя. Казалось, на мир упала мрачная тень. Шеф обнаружил, что даже ступает более легко, более осторожно, словно земля в любой момент может раздаться и сбросить его в мир, который он видел во сне.

Однако все шло своим чередом. Вот его друг и соправитель Альфред, он повернулся на ступенях и ободряюще протянул руки к крепкому малышу, спускающемуся следом. Эдвард то ли прыгнул, то ли упал в объятия отца. За ними, улыбаясь счастливой материнской улыбкой и прижимая к бедру второго ребенка, шла та, которую Шеф не мог забыть. Его любовь, давно потерянная для него Годива, некогда подруга детства, проведенного в болотной деревушке, ныне всем известная и всеми любимая леди Уэссекс. Гости не могли видеть его в то мгновение, он стоял в тени странного механического сооружения, которое намеревался сегодня опробовать в деле. Он мог наблюдать, оставаясь незамеченным.

Не замеченным теми, на кого он смотрел. Но не его собственными людьми, которые неловко переминались и растерянно переглядывались, видя его молчаливую сосредоточенность.

Он знал, что должен считать своих гостей врагами. И строить планы – если не их убийства, то хотя бы изгнания. Ведь они действительно опасны. Многие поговаривали, хотя не осмелились бы произнести это при нем, что первая обязанность короля – обеспечить себе преемника. Несколько лет назад, в мрачные дни, когда в Англию вторглись сразу и франки Карла Лысого, и норманны Ивара Бескостного, Шеф и Альфред договорились разделить свою удачу и землю, которой им удастся завладеть сообща. Они также решили, что каждый будет наследовать другому, если тот умрет, не оставив потомства, и что наследник одного из них в такой же ситуации будет наследовать обоим. В то время этот договор не выглядел слишком серьезным. Они не знали, доживут ли до следующей зимы, не говоря уже о весне. И Годива ночевала в палатке Шефа, если не в его кровати. Он тогда считал, что, коль скоро они выживут, однажды сами собой вернутся и ее любовь, и его желание.

Он заблуждался. Умри он сейчас – и королевство перейдет к Альфреду. А от Альфреда – к смеющемуся карапузу, которого сейчас несут на руках, к принцу Эдварду. Вице-королям, конечно, будет наплевать на договор монархов. Никаких шансов, что скандинавские конунги Олаф и Гудмунд, да и десятки других правителей, согласятся подчиниться христианским властелинам. Сомнительно даже, что жители Мерсии или Нортумбрии признают над собой власть сакса из Уэссекса. Единый король Севера был еще и единственным в своем роде. Единым королем больше не признали бы никого.

Шаткое положение. Не закончится ли все это Рагнарёком, о котором хотел напомнить отец? Шеф должен обзавестись женой и родить наследника как можно скорее. Так считают все. При дворе блистает множество дочерей ярлов и прочих принцесс Севера, не теряющих надежды на малейший знак внимания со стороны короля. Рагнарёк или не Рагнарёк, но Шеф на это не пойдет. Просто не сможет.

Выйдя из тени, Шеф постарался изобразить радостную улыбку. Но гости разглядели под ней гримасу боли. Альфред сдержался, не бросил взгляд на жену. Он давно знал, что соправитель вовсе не охоч до мальчиков, как шептали некоторые, а влюблен в его жену Годиву. Иногда Альфред жалел, что не может отдать ее Шефу или разделить с ним. Но если он и допускал подобные мысли, то она – нет. По какой-то причине она год от году все сильнее ненавидела друга детства. Ее неприязнь росла вместе с его успехами: возможно, Годива слишком много думала о том, как могла бы сложиться ее судьба.

– Чем ты удивишь нас сегодня? – поинтересовался Альфред, и его смешок прозвучал фальшиво.

Лицо Шефа прояснилось, как бывало всякий раз, когда он мог показать новинку.

– Это телега. Но непростая: на ней могут ездить люди.

– На телегах всегда ездят люди.

– Три мили до рынка и обратно. Ухабы да рытвины мешают ей двигаться быстрее пешего, иначе седоки просто вывалятся. Даже на хорошей каменной дороге, которую недавно замостили мы с тобой, – последние слова были чистой лестью, это отметили все присутствующие, – было бы невыносимой мукой ехать с ветерком. Но не на такой повозке. Смотри. – Шеф похлопал по толстой стойке, которая шла вверх от крепления тележной оси. – Эта стойка упирается в упругую полосу. – Он показал на нее.

– Вроде тех полос, из которых ты мастеришь арбалеты.

– Точно. К полосе приделаны ремни из крепчайшей кожи. А на ремнях висит вот это. – Шеф похлопал по плетеному кузову, заставив его покачаться. – Залезай.

Альфред осторожно забрался внутрь, уселся на одну из двух скамеек. При этом кузов раскачивался, как гамак.

– Леди! – Аккуратно отступив на два шага, чтобы случайно не дотронуться до Годивы, Шеф пригласил ее последовать за мужем.

Она забралась в экипаж, отодвинула сидевшего рядом с отцом Эдварда и тесно прижалась к Альфреду. Шеф тоже сел и пересадил хнычущего ребенка рядом с собой на переднюю скамью. Дал знак расположившемуся впереди кучеру, тот щелкнул кнутом, и повозка стронулась с места.

Когда запряженные в нее четыре лошади разогнались на хорошей дороге до неслыханной скорости, Альфред даже подпрыгнул от неожиданности – сзади раздался ужасающий скрип, превратившийся в бешеный визг, словно резали свинью. Там сидел человек, пунцовый от напряжения, и дул в волынку, при этом умудряясь ухмыляться щербатым ртом.

– Мой тан Квикка. Заслышав его музыку, встречные убегают с дороги.

Раскачивающийся на рессорах экипаж живо домчал седоков до окраины Стамфорда. Вдоль дороги то и дело попадались керлы и их жены; народ был в восторге от скачки во весь опор. Отставшая королевская свита неслась галопом, возбужденно улюлюкала. Годива прижимала к себе дочку, озабоченно поглядывая на Эдварда, которого железная рука Шефа держала за штаны, не позволяя свеситься за борт.

Альфред с трудом перекричал шум:

– Это и есть самое полезное достижение Дома Мудрости?

– Нет, – повысил голос в ответ Шеф, – их много. Вон там еще одно, сейчас покажу. Стой, Озмод, – закричал он кучеру, – остановись ради Христа!.. Я хочу сказать, ради Тора, остановись. Ты что, не слышишь?

На повернувшемся к нему лице тоже играла улыбка:

– Прости, государь, но лошади испугались чего-то – видать, отвыкли от такой скорости.

Альфред глядел с неодобрением. Королевский двор в Стамфорде прослыл странным местом. Альфреда прозвали в народе Esteadig, Милосердный, за доброту и широту взглядов. Тем не менее таны и олдермены обращались к нему не без должного уважения. А с соправителем даже керлы частенько разговаривали как школьные друзья, вместе с которыми он ворует яблоки. Что же касается Квикки и Озмода, то, сколько ни называй их танами, с лиц и тел не сойдут следы рабства. Еще совсем недавно единственное, что могло бы связывать их с королями, – это монарший приговор, зачитанный перед казнью. Да, Квикка и Озмод участвовали в невероятном путешествии единого короля по странам Севера, поэтому им прощались многие вольности. И все же…

Единый король уже выпрыгнул из повозки, оставив ее дверцу открытой, и направился к группе крестьян, копающихся в топкой земле рядом с дорогой. Они оставили свое занятие и с уважением поклонились. Однако и на этих лицах гуляла улыбка.

– Что труднее всего при расчистке нового поля? Нет, не вырубить деревья – с этим любой дурак справится, имея хороший топор. Нет, самое сложное – корчевка. Раньше крестьяне старались срубить дерево поближе к земле, а потом выжигали пень. Это долго, к тому же дуб, ясень и вяз, даже когда от них ничего не остается, могут пустить новые побеги. А вот как мы справляемся теперь. – Шеф ухватился за длинную рукоять, торчащую из сложного механизма с железными шестернями и блоками. – Канат привязываем к самому крепкому пню на поле. Другой конец накидываем на самый слабый пень. Затем налегаем всем весом. – Шеф сопровождал объяснение соответствующими действиями: качнул рукоять храповика назад, а потом вперед, и так несколько раз. В двадцати ярдах от него из земли с ужасающим треском полез пень. К рычагу подскочил какой-то керл, стал помогать королю. Рывок за рывком пень вытащили – к общей радости крестьян и наблюдающей свиты.

Король вытер грязные руки о серые рабочие штаны, дал знак керлам оттащить выкорчеванный пень и привязать канат к следующему.

– Англия – страна лесов. Я ее превращаю в страну полей. Этот механизм для корчевки сделали в Доме Мудрости жрецы Ньёрда – они моряки, все знают о блоках и канатах – и несколько моих катапультеров, они знакомы с зубчатыми колесами. Удд, железных дел мастер, руководит изготовлением шестерен. Они должны быть маленькими, но прочными.

– А ты всякому позволишь обзавестись такой машиной?

Пришла очередь улыбнуться Шефу.

– Я бы, может, и позволил, если бы решать это предоставили мне. Но куда там! Отец Бонифаций, казначей Дома Мудрости, дает машины в аренду тем, кто собирается расчистить поле. Керлы платят за пользование корчевалкой, но расчищенная земля достается им бесплатно. Не навсегда – через три поколения она будет возвращена короне. Я разбогатею на арендной плате за эти машины. А мои наследники, – Шеф кивнул на маленького Эдварда, – разбогатеют, когда к ним вернется земля.

Он указал на силуэт ветряной мельницы, бойко машущей крыльями среди плоских полей Стамфордшира.

– Еще одно новшество. Не само ветряное колесо – об этом вы давно знаете. То, что к нему приделано. Тоже способ улучшать земли. Подъедем поближе, я покажу.

Повозка заметно сбавила ход, когда Озмод свернул с Великой Северной дороги, вымощенной камнем, на старую, тонущую в грязи колею. Шеф воспользовался возможностью в сравнительно спокойной обстановке продолжить рассказ о достижениях Дома Мудрости.

– Мы едем смотреть на большую машину, – склонился он к Альфреду, – но есть и много малых приспособлений, которые приносят не меньше пользы. К примеру, научившись у Бранда и его людей запрягать лошадей в хомуты, мы через какое-то время обнаружили, что лошади иногда при повороте рвут постромки, потому что тяга приложена только к одному боку. Сначала решили брать для ремней кожу попрочнее, а потом один человек, получивший от меня ферму и лошадей, сообразил, что постромки не обязательно крепить к передку. Крепишь их к концам крепкой поворотной поперечины, и эту поперечину – мы ее называем валек – за середину привязываешь коротким ремнем к передку телеги. В результате натяжение постромок одинаковое даже при повороте. И это не только сберегает нам кожу! Очень часто настоящая польза изобретений проявляется не в том, для чего они предназначались, и происходит это не сразу. Мы придумали валек – и теперь керлы могут делать короткие пахотные борозды, обрабатывать совсем маленькие поля, ведь им гораздо легче развернуть упряжку. Из этого следует, что даже самый бедный крестьянин, у которого земли акр или два, может управиться сам, не завися от лендлорда.

– Керлы благодарны своему королю, – задумчиво проговорил Альфред. – Они становятся твоими людьми, а не людьми лендлордов. И это, как и деньги за аренду машин, делает тебя сильнее.

Вмешалась Годива:

– Вот для этого он и старается. Ничего не делает без причины – я это поняла уже очень давно.

Шеф ничего не сказал, разглядывая свои грязные ладони.

Через минуту Альфред нарушил молчание:

– А эти новинки, которые мы будем смотреть… Расскажи о них.

Шеф отвечал безжизненным тоном:

– Ладно. Земля здесь, как вы знаете, быстро заболачивается. А кое-где всегда были болота. Само собой, их стараются осушить. Но при рытье канавы в этих местах не всегда можно угадать, куда потечет вода, попадет ли она вообще в твой ров. – Постепенно к Шефу возвращалось воодушевление. – Любой любитель пива знает, что есть два способа розлива: либо просверлить бочку внизу, тогда ее надо затыкать хорошей пробкой, либо сверху подсосать через трубочку и опустить ее конец. Дальше пиво само потечет в кувшин или ведро.

– Никогда о таком не слышал. А в чем тут штука?

Шеф пожал плечами.

– Никто не знает – пока. Но достаточно того, что мы можем изготовить большие трубы, которые не влезут человеку в рот, и устройство для отсасывания воды. Словно кузнечные мехи, только наоборот. Тогда-то мы и заставим воду течь из болот в канавы, даже в те канавы, которые расположены на большом расстоянии.

Повозка и свита наконец подъехали к ветряному колесу, и Шеф спрыгнул, опять оставив дверцу открытой. Вокруг ветряка простиралась паутина грязных канав, тут и там соединенных парусиновыми трубами.

– Вы видите будущие пахотные угодья. – Шеф понизил голос, так что его могли слышать только гости, но не свита. – Я даже не знаю, сколько тут ждущей осушения земли. Наверное, ее хватило бы на полудюжину шайров. И эту землю я никому не отдам. Я делаю ветряные колеса, плачу рабочим. Осушенные поля достаются короне, деньги за их аренду пойдут в казну.

– И опять все только для твоей выгоды, – резко сказала Годива, точно бичом хлестнула, и Альфред заметил, что его уязвленный соправитель еще раз вздрогнул. – А скажи-ка, что ты сделал для женщин?

Шеф помялся, заговорил было, потом умолк. Он не знал, с чего начать. Напомнить о ветряных мельницах, освободивших от нескончаемой рутины десятки тысяч рабынь, толокших зерно в ступах? Рассказать об опытах, которые ставились в Доме Мудрости, чтобы разлучить в кои-то веки английскую крестьянку с ручной прялкой? Нет, решил Шеф, самое главное для женщин – построенная им мыловарня. Изготовляемое на ней из золы и жира твердое, скрипучее мыло – вещь сама по себе не новая, но, по уверениям Хунда, способная добрую половину женщин уберечь от родильной горячки. Лекарь убедил короля повелеть, чтобы все повитухи носили с собой мыло и тщательно мыли руки.

Шеф слишком долго раздумывал.

– Так я и знала. – Годива пошла к повозке, уводя за собой детей. – Все только для мужчин. Все ради денег.

Она и не подумала понизить голос. Альфред, Квикка, Озмод, мельник и его жена, обе королевские свиты – все провожали ее взглядом. Потом все посмотрели на Шефа.

Тот опустил глаза.

– Это не так, – пробормотал Шеф, чувствуя, что в нем поднимается ярость – как после падения человека-птицы, когда короля просили все равно заплатить неудачнику. – Всех дел не переделаешь. Сначала делаешь то, что умеешь делать, а потом смотришь, что можно сделать еще. Все, что мы делаем, приносит пользу женщинам. Стало больше земли, больше еды, больше шерсти.

– Так и есть, – согласился Квикка. – Раньше каждую зиму то тут, то там можно было видеть маленьких босых оборванцев, плачущих от холода и голода. Теперь у них, по крайней мере, есть теплая одежда и горячая еда. Потому что они под защитой короля.

– Это точно, – сказал Шеф с внезапным ожесточением. – Потому что все это, – он повел рукой, указывая на мельницу, поля, дренажные канавы и поджидающий экипаж, – держится на одном – на силе. Еще несколько лет назад все обстояло по-другому. Если бы какой-нибудь король, например Эдмунд или Элла, сделал что-нибудь хорошее, на что ему хватило бы серебра, тут же напали бы викинги, все отобрали и снова ввергли страну в нищету. Чтобы сохранить то, что у нас есть, мы должны топить корабли и уничтожать армии!

По обеим королевским свитам прокатился одобрительный гул, эти люди оружием прокладывали себе путь в жизни.

– Да, – продолжал Шеф, – это приносит пользу женщинам и детям, чему я только рад. Но что мне нужно больше всего и за что я буду платить золотом, а не серебром, – это не новый способ запрягать лошадей или осушать болота, а новый способ драться с императором. С Бруно Германским. Потому что мы с нашими болотами можем и забыть про него, но он про нас не забудет. Риг, отец мой! – Шеф повысил голос до крика и вытащил из-за пазухи амулет, серебряную лесенку. – Ниспошли мне новое оружие для битв! Новый меч, новый щит! Новые катапульты и арбалеты. Это самое главное, что нам нужно. И если приближается Рагнарёк, мы сразимся и победим!

* * *

Улучив момент, когда уехал король, ближайшие советники и друзья решили обсудить его дела. Все трое – Бранд, Торвин и Хунд – сидели на верхнем этаже большой каменной башни Дома Мудрости, в личной комнате Торвина, глядя на ухоженные плодородные земли, на зеленые поля, пересеченные длинной белой полоской Великой Северной дороги, по которой непрестанно двигались всадники и повозки. По настоянию Торвина присутствовал и четвертый – Фарман, жрец Фрейра, один из двух величайших провидцев Пути. Человек малоприметный, он не участвовал вместе с тремя друзьями в рискованных приключениях, зато, по словам Торвина, был посвящен во многие тайны богов.

Бранд, гигант-норвежец, с сомнением покосился на Фармана, но остальных он знал достаточно давно, чтобы говорить без обиняков.

– Мы должны смотреть правде в глаза, – начал Бранд. – Если Шеф погибнет, то погибнет все. Есть много людей вроде Гудмунда, которые по гроб жизни обязаны единому королю и на которых можно опереться как на каменную стену. Но согласится ли Гудмунд сотрудничать с Олафом, или с Гамли, или с Арнолдом, или с любым другим королем данов и норвежцев? Нет. Если он и захочет, ему не позволят его собственные ярлы. А что касается подчинения англичанину… Все держится на одном-единственном человеке. Беда в том, что человек этот безумен.

– Ты уже говорил это однажды, – укоризненно напомнил лекарь Хунд, – и оказался не прав.

– Ладно, ладно, – уступил Бранд. – Может быть, он не сошел с ума, просто всегда был со странностями. Но вы же понимаете, что я хочу сказать. Он выиграл много сражений и выжил в самых невероятных переделках. Однако каждый раз словно что-то уходит из него. И это ушедшее возвращается.

Задумались все трое слушателей: лекарь Хунд, жрец Идун, англичанин; кузнец Торвин, жрец Тора, датчанин; провидец Фарман, человек, чьего роду-племени не ведал никто.

– Шеф и впрямь утратил кое-что, когда убил Сигурда, – подтвердил Хунд. – Он лишился копья. Никто из нас не знает, как оно досталось королю, но он почему-то очень ценил эту вещь. Говорят, что с его копьем теперь не расстается император Бруно, а Хагбарт рассказывал, что он видел, как эти двое сражались и Бруно ушел с добычей. Может быть, это счастливый талисман, и Шеф его упустил.

Бранд решительно замотал головой:

– Нет. У нас здесь есть знатоки, разбирающиеся в чужой удаче, и они говорят, что Шеф своей не утратил. Он так же везуч, как и раньше. Нет, тут что-то другое. Связанное с тем, как он сам к себе относится.

– В Бретраборге он тогда потерял друзей, – снова заговорил Хунд. – Того парня из Дитмарша и богатыря Катреда. Не может ли он чувствовать вину оттого, что он жив, а они мертвы?

Бранду, опытному воину, это объяснение не слишком понравилось.

– Да, такое бывает, – в конце концов признал он. – Но вряд ли проблема в этом. По правде говоря, – он обвел взглядом присутствующих, – я думаю, что все дело в этой проклятой женщине.

– Ты про Годиву, жену Альфреда? – спросил пораженный Хунд.

Он знал обоих с детства.

– Да. Она разговаривает с ним как с собакой, а он вздрагивает, словно пес, которого все время бьют. Но дело не только в ней. Была еще одна, Рагнхильда, королева Восточного Фолда. Из-за нее Шеф чего-то лишился. Ее убил не он, но он стал причиной ее смерти и смерти ее сына. Если Шеф чувствует вину, то не из-за мужчин, а из-за женщин. Поэтому и не женится.

Наступила тишина. На этот раз объяснение не понравилось Хунду.

– Разговаривает с ним как с собакой, – наконец произнес он. – Как вам известно, мое имя и значит «собака». Мой хозяин, отчим Шефа, считал, что я навсегда останусь псом. Но и Шефу он из ненависти дал собачью кличку. Услышав «король Шеф», многие улыбаются, как если бы услышали «король Барбос» или «король Клык». Северяне даже не могут выговорить его имя. Вы знаете, что Альфред несколько раз просил его взять другое имя, которое понравится и англичанам, и норманнам: Оффа или Атли, имя кого-нибудь из героев прошлого. Но ты, Торвин, говорил, что Шеф – тоже имя героя. Может быть, пора нам услышать эту историю? Мне кажется, что в это дело замешаны не только мы, но и боги. Расскажи нам все. И объясни, почему Путь в конце концов признал его тем, кто должен прийти. Мы ведь знаем о Шефе больше, чем все остальные. А Фарман – посредник между нами и богами. Глядишь, вчетвером сумеем понять, в чем тут дело.

Торвин кивнул, но заговорил не сразу, собираясь с мыслями.

– Дело вот в чем, – наконец произнес он. – Эту очень старую историю рассказывают даны. Ее никогда не перекладывали на стихи, она не записана в наших священных книгах, ее не все считают правдивой. И я тоже не слишком-то ей доверял. Но чем больше размышлял, тем больше убеждался, что ее окружает какой-то ореол, дух древности. Думаю, что она правдива и имеет такое же значение, как сказание о Вёлунде или о смерти Бальдра.

Обычно ее рассказывают так. Много лет назад – примерно тогда же, когда родился Спаситель христиан, – даны остались без короля. Последнего представителя королевской династии, Хермота, который сейчас считается любимым воином Одина в Валгалле, они изгнали за жестокость. Но без монарха жестокостей стало еще больше. Это был век, когда брат шел на брата и защищенным себя чувствовал только тот, кто держал в руках оружие.

И однажды на берег моря приплыл щит, а в нем лежал маленький мальчик. Его голова покоилась на ячменном снопе, и больше при младенце ничего не было. Даны подобрали его, вырастили, и со временем он сделался самым могущественным из норманнских конунгов. Он был такой воинственный, что усмирил весь Север. Говорят, в пору его правления девушка могла разгуливать по всей Скандинавии в одиночестве, с золотыми кольцами на каждом пальце и мешочком золота на поясе, и никто бы на нее не напал и даже не посмел сказать грубое слово. Некоторые датские конунги до сих пор объявляют себя Скьёльдунгами, потомками этого властелина. Его прозвали Скьёльд, Щит, ведь он приплыл на щите.

– Так рассказывают эту историю, – продолжал Торвин, – и вы видите, что в ней есть свой смысл. От щита пошло имя Скьёльдунгов. А поскольку неизвестно, откуда взялся мальчик, стали говорить, что его послали боги, которые увидели несчастья данов и пожалели этот народ.

Но с другой стороны, смысла в сей истории ни на грош; именно поэтому я считаю ее достоверной. Да, Бранд, вижу, что ты поднимаешь бровь, но я же тебе говорю: то, что имеет смысл для богов, не всегда имеет смысл для людей. Сам посуди: чтобы боги да сжалились над несчастьями данов? Когда это наши боги кого-нибудь пожалели? Мы бы им тогда не поклонялись так рьяно. И потом, как насчет снопа? Про него всегда упоминают, но никто не знает, при чем тут сноп. Думаю, что именно в нем ключ к разъяснению всей этой истории.

Сдается мне, спустя много лет ее стали рассказывать неправильно. Я думаю, что раньше имя конунга звучало как Скьёльд Скьефинг, а по-английски – Шильд Шифинг. Кто-то из сказителей однажды взял и придумал объяснение для этого имени. Конунга звали Щит, потому что… ну, скажем, он приплыл на щите. А Сноп его звали, потому что… потому что там лежал еще и сноп. Имена происходят от предметов. Даже эпизод с найденным на берегу младенцем появился потому, что выпуклый щит может плавать. В общем, я думаю, что в этой истории нет ни слова правды.

Я считаю, что когда-то и в самом деле был король, которого звали Щит. Ведь у многих из нас такие имена. Твое имя, Бранд, означает «меч». Я знавал людей, которых звали Гейрр, Копье, или Франки, Боевой Топор. И был конунг по имени Скьёльд, Щит. А Шифингом его звали не потому, что он лежал головой на снопе, а потому, что он был сыном Шифа. Или Шефа.

Торвин умолк, и Хунд счел объяснение недостаточным.

– Но что эта история, первоначальная история, означает?

Торвин коснулся своего нагрудного молота.

– На мой взгляд – а многие жрецы Святилища со мной не согласились бы, даже сочли бы меня еретиком, это вам и Фарман подтвердит, – на мой взгляд, эта история содержит три смысла. Во-первых, этих конунгов запомнили или выдумали по определенной причине. Причина, по-моему, в том, что они изменили мир, повернули его историю на другой путь. Думаю, что воинственный конунг Скьёльд объединил людей в один народ и дал им законы, благодаря которым прекратилось братоубийство. А миролюбивый Скьефинг дал нам ячмень и хлеб, научил земледелию наших предков, которые раньше жили, как финны, охотой. Или как твои, Бранд, родичи, huldu-folk, народ кочевников-мясоедов.

Во-вторых, я полагаю, что конунги Скьёльд и Скьефинг избрали правильный путь и люди об этом не забыли. Но мы снова сбились на дурную стезю: на стезю Хермота, любимца Одина. Стезю войны и грабежей. Мы придумываем для грязных дел красивые названия: дренгскарп, херманна вегр, – мужество, путь воина. Ты так называешь это, Бранд, я знаю. Но в результате сильный всегда грабит слабого.

– Я предпочитаю грабить сильных, – проворчал Бранд, однако Торвин его не слушал.

– Думаю, Шеф послан, чтобы вернуть нас на правильный путь. И это не путь Хермота и Одина. Я считаю, что наш король на самом деле враждебен Одину. Он не сделает жертвоприношения Одину. И он не примет благословения Одина.

А теперь я скажу то, что некоторые сочтут ересью. Я не могу отделаться от мысли, что все это происходило в то самое время, когда, по словам христиан, в мир пришел их Белый Христос. А почему он пришел? Почему явились Шеф и Скьёльд? Я могу сказать только следующее, что и будет третьим смыслом этой истории.

В мире однажды что-то пошло не так, он получил рану, которую нельзя исцелить. Мы говорим: Бальдр умер и из мира ушел свет. Христиане рассказывают глупую сказку про яблоко и змея, но суть одна: мир болен и ему нужно лечение. Кто-то должен прийти и исцелить его. Христиане говорят, что Спасителем был Христос и мир уже вылечен, теперь можно посиживать и уповать на личное спасение. Ха! А у нас рассказывают – или рассказывали раньше, – что приходили два конунга и выбрали для норманнов правильную дорогу. Потом мы с нее сбились. По-моему, наш король, не случайно его зовут Шефом, пришел вернуть нас на правильный путь, как и его пра-пра-пра и так далее дедушка. Я считаю нашего Шефа и его древнего тезку посланцами бога Рига. Который, может быть, и не старше, чем Один, но мудрее.

После паузы Хунд, дотронувшись до амулета Идун, сказал:

– Не понимаю, в чем тут ересь, Торвин. Мы ведь не христиане, чтобы указывать человеку, что ему думать.

Торвин посмотрел вдаль, на поля и дорогу.

– Я думаю, что сказания Пути и истории христиан по сути одинаковы. И в тех и в других искажения и выдумки. А может быть, и в тех и в других заключена истина. Но только крупицы истины.

Бранд рассмеялся:

– А ты, наверное, прав, Торвин! Но хотя ты можешь убедить меня и Хунда, даже Совет жрецов, если будешь говорить достаточно долго, я что-то сомневаюсь, что ты убедишь папу римского согласиться с тобой и признать, что у приверженцев Пути тоже есть своя правда!

Торвин засмеялся вместе с ним:

– Нет, я не отправлюсь в Рим просить аудиенции, чтобы изложить свою точку зрения. Каковы бы ни были христиане, церковь остается нашим злейшим врагом, как и поддерживающая ее империя. Я не забываю об этом. Говорят, в тот день наш король целился в Бруно Германского из арбалета. Ему надо было выстрелить.

Впервые заговорил Фарман, его бледное худое лицо не отражало никаких эмоций.

– Болезнь, – повторил он. – Болезнь, от которой страдает мир и которую второй Шеф, или второй Спаситель, послан исцелить. В наших мифах это смерть Бальдра, вызванная предательством Локи. Как мы все знаем, Один пытался вернуть Бальдра из мира Хель и не смог, а в наказание приковал Локи рядом с ядовитым змеем. Наказание наказанием, но при чем здесь исцеление?

– Если существует исцеление, – сказал Торвин, – оно придет через то, что скрыто от нас. Наш друг Шеф мудр, хотя иногда ему не хватает здравого смысла.

– Таким образом мы вернулись к нашему практическому вопросу, – заключил Хунд. – Человек он или полубог, безумец или посланник богов, – что нам с ним делать?

Фарман посмотрел на мчащийся по дороге экипаж, сопровождаемый тридцатью скачущими галопом всадниками, за которыми вздымался столб пыли.

– Я не знаю, – сказал он. – В моих видениях ничего об этом не говорилось. Но, судя по всему, этот человек еще не выполнил предназначения богов. Может быть, он должен вернуть Святое Копье, может быть, сжечь врата Рима… Но пока он здесь, он этого не делает. Он прячется от своей судьбы.

– Тоскует по женщине, которую бросил много лет назад, – добавил Бранд.

– Может быть, ему нужно глотнуть свежего воздуха, вновь почувствовать себя мужчиной, – продолжал Фарман. – Но он не станет мужчиной, копаясь в грязи со смердами.

– Мы должны сделать так, чтобы он оказался на борту корабля, – сказал Торвин. – Может быть, это приведет его туда, куда нужно богам, как того младенца, приплывшего на щите.

– Но на этот раз он не должен быть один, – сказал Фарман. – Вы его друзья. Вы должны пойти с ним. А что касается меня – я буду ждать более ясных указаний.

Снаружи донеслось карканье волынки, сыгравшей свой немелодичный предупредительный сигнал.

Глава 4

Гханья, сводный брат халифа Кордовы, прекрасно понимал всю важность своей миссии на Севере, в стране, где, по слухам, жили полуголые дикари, поклоняющиеся огню магусы, люди дьявола. Но это не мешало ему испытывать жгучую ненависть к предстоящей экспедиции. Лояльность Гханьи не знала границ. Еще бы, иначе он бы не выжил при восшествии своего брата на престол – мягкий, обложенный подушками диван Кордовского халифата. Халифа могли называть, в честь их великого предка Абда эр-Рахмана, Слугой Сострадательного, но сострадания его сердце не знало. Когда он унаследовал трон от отца, меч и лук не остались в бездействии. Дети мужского пола из отцовского гарема были перебраны внимательно и со знанием дела. Дети настоящих арабок из племени курейшитов вскоре умерли: они могли посеять семена раздора. Дети христианских рабынь тоже умерли, если не могли доказать свою полезность, а часть из оставшихся получила посты в ссылке, под надзором, в основном на границе со слабыми христианскими княжествами и герцогствами в гористой северной Испании. Сам Гханья был сыном берберки. Его кровь была недостаточно чистой, чтобы он мог набрать сторонников, но он и не был мустарибом, рвущимся в арабы, как презрительно называли детей христиан, которые приняли ислам ради спасения от голода или из-за честолюбия.

Гханья знал, что он достаточно высокороден, чтобы быть полезным, но недостаточно, чтобы его боялись. Честолюбие было этим удовлетворено, по крайней мере на время. Он отнюдь не стремился рисковать жизнью на кожаном ковре перед диваном, где по краям стояли огромные стражники с постоянно обнаженными скимитарами.

И то, что Гханью послали в такое путешествие, – хороший знак. Он знал, как серьезен стал его сводный брат, когда получил новости с Мальорки и Сицилии. Хотя халиф Кордовы, разумеется, не мог устрашиться христиан, будь то греки или франки. В 875 году в Кордове было добрых полмиллиона жителей, больше, чем в сельских Византии и Риме и во всех франкских столицах, вместе взятых. Каждый день правоверных сзывали на молитву с трех тысяч минаретов. Каждый день тысячи телег свозили для горожан продукты из неисчерпаемо плодородной поймы Гвадалквивира и со всей Андалузии. Да христианам никогда не пробиться к Кордове, если все правоверные просто встанут у них на пути.

И все же эр-Рахман с величайшей озабоченностью выслушал рассказ Муатьи, ученика Ибн-Фирнаса, а также сообщения вернувшихся из Египта купцов о панике и страхе, овладевших Тулунидами. Халиф даже снизошел до того, чтобы поделиться своими мыслями со сводным братом.

– Острова нам нужны, – заявил он. – Они защищают наши торговые суда, защищают наши берега. И опять же, – продолжал он, – халиф должен думать о будущем. Много лет мы теснили неверных – с того дня, когда наш предок переправился через Джебель-аль-Тарик и сказал своим людям, что позади море, а впереди враги и остается только победить или умереть. Теперь мы встретили препятствие. Но преодолимое ли оно, или же чаша весов начинает клониться в другую сторону? – Эр-Рахман не знал, что такое высшая точка прилива, когда тот кончается и начинается отлив, а если бы знал, обязательно воспользовался бы этим сравнением. – Решив, что чаша клонится в другую сторону, – заключил халиф, – наши враги осмелеют. Мы должны еще раз отбросить их. И еще одно. Мы всегда знали, что христиане отстают от нас по цивилизованности. Разве найдутся у них такие люди, как Ибн-Фирнас? – Халиф сделал жест в сторону ученика мудреца. – И все-таки они высадились на нашу землю с оружием, которому мы не можем ничего противопоставить. Мы должны знать больше. Наши враги не раскроют своих тайн. Но и у наших врагов есть свои враги, – по крайней мере, так мы слышали. Несколько лет назад дошли слухи о поражении великого повелителя франков в битве с теми, кто не верует в Христа. Разыщи этих людей, брат мой. Узнай то, что знают они. Возвращайся назад с их оружием или с их знаниями. Возьми с собой ученика Ибн-Фирнаса, чтобы выяснить, какие машины придумали варвары.

Халиф взмахнул рукой, отсылая Гханью с его товарищами и телохранителями, с его советником – учеником Ибн-Фирнаса – в ужасную страну вечного холода и ветра.

Путешествие не заладилось с самого начала. Корабль, на который они сели в Малаге, оказался беспомощным, как только прошел через пролив Джебель-аль-Тарик. Море бушевало, ветер ярился, гребцы не могли продвинуть судно против течения, идущего из океана в центральное море вселенной – Средиземное. В Кадисе Гханья пересел на другое судно, парусное, со шкипером и командой, в чьих жилах, судя по их лицам и поступкам, текла кровь христиан. За золото они охотно согласились пойти на север, а их семьи остались в качестве заложников. И все же Гханья с самого отплытия не испытывал к ним доверия.

Но даже матросы – пожиратели свинины – притихли, когда экспедиция добралась до холодных морей Севера. Вблизи порта, который, по их сведениям, должен был стать конечной целью путешествия к Лон-эд-Дину, по обеим сторонам стали вырисовываться серые берега и из непрекращающегося ливня возник странный корабль. Вдвое больше их судна, с двумя мачтами из гигантских деревьев и с парусами, устремленными ввысь. На носу и корме высокие боевые платформы, за их железными бортиками виднеются огромные машины и свирепые бородатые лица. Корабль не приближался, просто пошел рядом и аккуратно швырнул огромный камень, обрушившийся в море в десяти ярдах от носа арабского судна. Последовали долгие и шумные переговоры на неизвестном языке, похожем на собачий лай, затем корабль распустил паруса и неторопливо отвернул в море.

– Нам разрешили идти к берету, – перевел шкипер-мустариб. – Они хотели только удостовериться, что мы не служим франкам и империи, с которой они ведут нескончаемую войну.

«Хороший знак, – стал убеждать себя Гханья. – Враг моего врага – мой друг, а эти люди, очевидно, враги франков». И все же ему не понравилась та беззаботность, с которой встретили и пропустили судно из Кордовы. Не понравились и странные очертания патрульного корабля. Даже высокомерный Муатья слишком долго пялился ему вслед.

Кораблестроителям Шефа выпало несколько мирных лет, за которые они усовершенствовали торопливые нововведения 860-х годов. Под руководством короля и опытных специалистов Пути, в том числе Хагбарта, жреца Ньёрда, была разработана новая конструкция, сохранившая лучшие черты прежних кораблей и свободная от их недостатков. Идея вооруженного катапультами корабля осталась неизменной, но была значительно усовершенствована благодаря кольцевым опорам, изобретенным железных дел мастером Уддом. Проблема смещения центра тяжести вверх была решена с помощью расширения корпуса и загрузки балласта. Ужасающая медлительность первых «Графств» была частично преодолена за счет установки второй мачты. Удвоенная площадь парусов означала, что от предложенного рыбаками косого и широкого паруса можно отказаться. Шкиперы жаловались, что остаются еще кое-какие проблемы, например при галсе фордевинд, так как задние паруса отбирали ветер у передних. Новым кораблям приходилось по возможности брать ветер в бакштаг. Некоторые шкиперы экспериментировали с маленьким дополнительным парусом на стеньге фок-мачты, держа в команде полдюжины очень легких мальчишек, которые должны были поднимать и убирать эту снасть. И при том оставалась главная проблема, Бранд считал ее вообще неразрешимой: слабость киля, который теперь был больше, чем любое самое длинное дерево.

Железных дел мастер Удд настаивал, что к дереву можно добавить металл. А киль нужно усилить креплениями, вот и все. В конце концов с помощью сложной системы бронзовых болтов – ведь даже Удду пришлось признать, что соленая вода губительна для любой стали, – удалось усилить составной киль и массивные деревянные шпангоуты так, что они выдерживали атлантический шторм. И вот наконец мореходные, со сплошной палубой, с поворотными катапультами на носу и корме, с рядами тяжелых арбалетов по обоим бортам, новые корабли флота соправителей закрыли Узкое море для всех судов, не имеющих разрешения их величеств. Торговля от Фризских островов до устья Луары шла только с молчаливого согласия английских королей. Торговые пошлины окупали содержание патрульных судов. Но как только вдоль атлантического побережья не стало пиратских драккаров, объем торговли удвоился и еще раз удвоился. Путешественники на медленно входящем в лондонский порт кордовском судне обнаружили, что это место не уступит Гвадалквивиру если не по количеству населения, то по его активности.

Однако послам без труда удалось привлечь к себе внимание. Как только поднявшийся на борт мэр города узнал, что арабы добиваются аудиенции его короля и готовы платить золотыми дирхемами, он предоставил посольству лошадей – несчастных недоносков, как с облегчением и презрением обнаружил Гханья, – охрану и проводника и отправил на север по дороге, которая вела в Стамфорд, к королевской резиденции.

Однако в пути беспокойство Гханьи усилилось. Истинного курейшита ничто не могло восхищать у варваров, но он улавливал тревожные признаки их могущества. Он бы не променял свой наряд из хлопка на одежду из овечьей шерсти, которую носили местные жители. Но вскоре Гханья понял, как мало подходит хлопок для вечно дождливой и ветреной погоды. Он заметил, что в плотную шерстяную ткань одеты даже работающие на полях крестьяне. От их еды с презрением отвернулись бы кордовские собаки: черный хлеб и свиное сало, скисшее коровье молоко, листья и зубчики едких пахучих растений. Но похоже, пищи этим людям хватало. Он не видел изможденных лиц и тянущихся за милостыней рук.

А по сторонам дороги снова и снова попадались вращающиеся водяные колеса. На первые два или три он глянул с улыбкой превосходства. Они очень напоминали используемые в Кордове нории, только там устройства поднимали воду, а здесь их использовали для помола зерна; колеса помещали в медленно текущую воду, которая их и крутила. Но, увидев четвертую мельницу, Гханья перестал улыбаться и нахмурился. Здесь туземцы осознали свою ошибку и использовали преимущества водосброса: поток бил по верхним лопаткам колеса со всей силой падающей, а не текущей воды. И изнутри мельницы доносился не скрежет мелющих зерно жерновов, а неутихающий Иблисов грохот кующего железо молота. Гханья не был подготовлен к подобным идеям, но где-то в глубине сознания родилась мысль, что варвары, хотя они ничуть не лучше, чем он думал, за несколько лет добились больших достижений, чем арабы за века царствования даже не упомнишь скольких халифов.

Гханье ничуть не нравились слухи о странном короле, благодаря которому все это стало возможным. Хорошо, что король не христианин. Вполне приемлемо, что он не преследует христиан, – халиф Кордовы тоже их не преследовал, вместо этого облагая налогами, которые не мог бы взимать с правоверных. Но невозможно поверить, что он Сын Бога, еще один воплощенный Иса. И хуже того, если он не сын Единого Бога, которому молятся и христиане и мусульмане, а сын языческого божка, одного из многих. Гханья испытывал гадливость, которую всякому монотеисту внушают идолопоклонники.

К гадливости примешивались серьезные опасения: однажды путешественники услышали зловещий гул и вскоре увидели марширующую им навстречу колонну в пятьсот человек, со стонущими волынками и развевающимися знаменами. Вместо креста на знаменах был изображен молот, потому что это были люди Пути, больше не подчеркивающие свой союз с христианином Альфредом. Гханья, съехав на обочину, рассматривал воинов: обычные северные пехотинцы в металлических рубахах, сильные люди с топорами и мечами, но двигающиеся на удивление медленно, и другие бойцы, коротышки с тяжелыми, необычной формы луками за плечами, а в хвосте колонны мулы везли дюжину машин, сделанных из дерева и веревок. Дротикометы и камнеметалки, объяснил арабам проводник, – катапульты, которые могут разрушить любую стену, пробить любую броню или щит. Но больше всего Гханью огорчили веселые лица и оживленные разговоры воинов – это был знакомый ему икбал, предвкушение победы, за которой последует еще много побед.

Однако по прибытии в город, который чужеземцы называли своей столицей, Гханья заметил, как чувство превосходства снова поднимается в нем, словно плоть входящего в гарем халифа. Городишко не потянул бы даже на предместье Кордовы. Его каменная башня была новой и крепкой, но невысокой и единственной во всем городе. На базаре народу было меньше, чем при дворе повелителя правоверных. С одного конца города виднелся другой! Вместо толпы просителей, осаждающих неприступных камергеров, гости обнаружили единственного человека, который даже не стал лгать, что король слишком занят, чтобы принимать кого бы то ни было. Разумеется, для такого короля большой честью будет предложение дружбы от халифа Кордовы, потомка пророка и наместника Аллаха на земле!

Гханья окончательно обрел уверенность, готовясь к аудиенции с хозяином людей и кораблей. «Мы должны произвести на них впечатление, – размышлял он, – моим собственным богатством или ученостью Муатьи – ни с тем ни с другим варвары наверняка раньше не сталкивались». Беспокоило Гханью только то, что в этой чуждой стране он должен во всем полагаться на искусство своего переводчика, еврея Сулеймана.

* * *

– Кто такие евреи? – краем рта спросил Шеф.

Иностранные послы стояли перед ним в большом зале для аудиенций, и один из них, переводчик, находился впереди остальных. Он только что представился, но употребленное им слово для Шефа ничего не значило.

Позади короля коротко посовещались советники. Пока личный толмач Шефа отец Бонифаций переводил титулы гостей на английский, Скальдфинн, жрец Хеймдалля, шагнул вперед. Знаток языков и переводчик, он знал все, что было известно на Севере о других народах.

– Евреи – это народ с Востока, они распяли Христа, – сказал Скальдфинн. – Очевидно, кто-то из них еще остался.

– Христа распяли римляне, – возразил Шеф, – германские воины из римского легиона.

Он говорил со спокойной уверенностью, словно сам был тому свидетелем.

– Христиане предпочитают обвинять евреев.

– А те люди в длинных и тонких одеждах? Кому молятся они?

– Мы зовем их магометанами. Они веруют в пророка, который появился сравнительно недавно. Их Бог и Бог христиан – это почти одно и то же, но они не верят в божественность Христа, а христиане их Мухаммеда даже за пророка не считают. Между мусульманскими и христианскими странами всегда шла война. Однако мусульмане принимают христианских подданных и евреев и обращаются с ними честно.

– Как и мы, значит.

– Да, за исключением того…

– За исключением чего? – Шеф слушал вполуха, как отец Бонифаций долго и нудно переводит неприкрытую лесть, щедро рассыпаемую Сулейманом.

– За исключением того, что они считают три народа – мусульман, христиан и евреев – людьми Книги. Все остальные, по их мнению, не чтут истинного Бога, который в этих трех религиях един, хотя верования разные.

Шеф некоторое время размышлял, слушая сбивчивый двойной перевод: арабскую речь Гханьи еврей Сулейман перекладывал на своеобразную латынь, с которой отец Бонифаций переводил на смешанный англо-норвежский жаргон, принятый при королевском дворе. Наконец Шеф поднял руку. Переводчики сразу замолчали.

– Переведи им, Бонифаций, что, как я понял, они не считают нас людьми Книги. А ты, Торвин, покажи одну из наших книг. Хотя бы твой сборник священных преданий, написанный рунами. Бонифаций, спроси, не думают ли гости, что мы тоже люди Книги?

Огромный человек в белой одежде и с молотом на поясе подошел к поглаживающему бороду Гханье, протягивая фолиант. Посол, чтобы случайно не осквернить себя, велел Сулейману взять книгу.

– Из чего она сделана? – пробормотал он по-арабски.

– Они говорят, что из телячьей кожи.

– Ну, слава Аллаху, не из свиной. Значит, у них нет бумаги?

Ни бумаги, ни папириума.

Оба непонимающе глядели на руны. Сулейман поделился открытием:

– Смотри, господин, у букв нет закруглений. Думаю, эти письмена происходят от зарубок, которые делались ножом по дереву.

Острый глаз Шефа уловил легкий презрительный изгиб рта Гханьи, и король сказал стоявшим позади людям:

– Это не произвело на них впечатления. Вот увидите, переводчик вежливо похвалит книги и не ответит на наш вопрос.

– Посол халифа рассмотрел вашу книгу, – решительно начал Сулейман, – и его восхитило искусство переписчика. Если у вас нет мастеров по изготовлению бумаги, мы пришлем подробные наставления. Мы тоже не знали этого искусства, пока нас не научили пленные из одной далекой империи, которых мы захватили в сражении много лет назад.

Сулейман не подобрал для «бумаги» другого латинского слова, кроме papyrium, папируса, уже известного Бонифацию, хотя тот предпочитал пергамент. К тому времени, когда перевод дошел до ушей Шефа, «бумага» превратилась в «пергамент», что не было ни новым, ни интересным.

– Вежливо поблагодари и спроси, что привело их сюда.

Все его советники, англичане и норманны, христиане и люди Пути, внимательно выслушали длинный рассказ о нападениях на острова, о греческом флоте и франкских солдатах, о железных людях и жидком огне. Когда Сулейман упомянул о последнем, Шеф снова вмешался и спросил, видел ли его кто-нибудь из послов собственными глазами. Ряды разомкнулись и пропустили вперед юношу с таким же смуглым орлиным лицом, как у его хозяина. Но Шеф отметил и выражение самодовольного превосходства, скрыть которое у молодого посла недоставало такта.

Юноша неторопливо поведал свою историю.

– У тебя очень зоркие глаза, – сделал вывод Шеф.

Муатья покосился на Гханью, увидел его кивок и не спеша извлек подзорную трубу.

– Мой наставник Ибн-Фирнас, – сказал он, – самый мудрый человек в мире. Сначала он научился исправлять слабость своего зрения, используя стекла особой формы. Потом, в один прекрасный день, следуя его указаниям и воле Аллаха, я открыл, что два стекла делают далекое близким.

Он направил длинную, с кожаным корпусом трубу на открытое окно, повозился, испытывая всегдашние трудности с фокусировкой.

– Там, – наконец сообщил он, – девушка с непокрытым лицом склонилась над колодцем, набирает в ведро воду. Она очень красивая, подошла бы для гарема халифа; ее руки обнажены. На шейной цепочке у нее висит… висит серебряный фаллос, клянусь Аллахом!

Юноша расхохотался, а его начальник неодобрительно нахмурился: мудрее не высмеивать дикарей, даже если их женщины не имеют стыда.

Шеф вопросительно посмотрел на Гханью, дождался согласного кивка и забрал странный предмет у юноши, не обращая внимания на его недовольство. Он осмотрел широкий конец трубы, взял со стола тряпку и аккуратно протер стекло, пытаясь на ощупь определить его форму. Сделал то же самое с узким концом. Ему и прежде доводилось замечать, глядя через толстое зеленое стекло – в его стране это был лучший материал для окон, который могли позволить себе лишь самые богатые, – как искажаются очертания предметов. Значит, такое искажение может быть не только помехой, но и подспорьем.

– Спроси его, почему один конец должен быть у́же, чем другой.

Тарабарщина переводчиков. Ответ: он не знает.

– На широком конце стекло выпуклое. А если оно будет вогнутым?

Снова тарабарщина – и тот же ответ.

– Что произойдет, если трубу сделать короче или длиннее?

На этот раз ответ был откровенно сердитым, еврейский переводчик сократил его, явно из дипломатических соображений.

– Он говорит: достаточно того, что труба работает, – последовал отредактированный перевод Бонифация.

Наконец Шеф приставил трубу к глазу, посмотрел туда же, куда смотрел юный араб.

– Да, – подтвердил он, – это Алфвин, дочь конюха Эдгара.

Шеф перевернул трубу, как это раньше делал Мамун, посмотрел через ее широкий торец, вызвав нетерпеливое хмыканье араба, и протянул ему трубу без лишних слов.

– Что ж, – заключил он, – кое-что они знают, но, видимо, не испытывают сильного желания узнать побольше. Действительно, люди Книги делают только то, что велел им наставник. Торвин, ты знаешь, как я к этому отношусь. – Шеф оглядел своих советников, зная, что ничего из сказанного им Сулейман и другие гости без перевода на латынь не поймут. – Есть ли у нас какая-нибудь серьезная причина вступать с ними в союз? Сдается, мы им нужны больше, чем они нам.

Разговор пошел не так, как нужно, осознал Гханья. Он не придал значения книгам варваров. А те заметили – по крайней мере, король заметил, – что Муатья глуп, несмотря на всю мудрость его учителя. Вот момент, от которого зависит результат всей миссии. Гханья зловеще зашипел Муатье и Сулейману:

– Дураки, расскажите им, чем славится Кордова. Муатья, поведай про своего учителя что-нибудь, что заинтересует короля. И хватит детских фокусов! Он, может, и дикарь, но побрякушками его не обманешь!

Они замялись. Первым нашелся Сулейман.

– Ты ведь христианский священник? – обратился он к отцу Бонифацию. – Но служишь королю, который не разделяет твою веру? Так скажи господину, что я в таком же положении. Переведи ему: для людей вроде моего повелителя и твоего мудрее держаться вместе. Люди мы Книги или нет – а я считаю, что здешние книги отличаются от моей Торы, твоей Библии и Корана моего господина, – мы все праведны. Праведны оттого, что не заставляем других принять нашу религию. Греки сжигают или ослепляют тех, кто не признает их вероучения до последней буквы и запятой. Франки говорят друг другу: «Нехристь не прав, а христиане правы». Они не чтут других книг, кроме Библии, которую трактуют по своему разумению. Святой отец, прошу, добавь собственные убедительные слова к тому, что я сказал! Ведь мы пострадаем первыми, коли дело примет дурной оборот. Мне припомнят распятие Христа, а в чем обвинят тебя – в вероотступничестве?

Шеф выслушал от Бонифация скорее пересказ, чем перевод страстного обращения Сулеймана. Он заметил озабоченность на лице еврея. На его собственном лице ничего не отразилось.

Муатья успел собраться с мыслями, но на ум приходили только бесчисленные добродетели учителя – добродетели в арабском понимании. Ибн-Фирнас сделал машину для отсчета музыкальных тактов, и теперь музыканты могут вступать со своей партией вовремя. На всю Кордову прославилась стеклянная крыша, которую он соорудил над своим фонтаном. Он научился варить стекло из золы. Его поэмы – Муатья уже хватался за соломинку – знамениты во всем мире.

Шеф оглядел советников, собираясь закончить аудиенцию. Гханья бросал злобные взгляды на бормочущего Муатью, потрясенного полным отсутствием интереса к его рассказу.

– Не хочет ли одноглазый король услышать одну из баллад моего наставника? – предложил он. – Или одну из баллад о моем наставнике?

Услышав перевод, Шеф фыркнул, встал и мрачно посмотрел Гханье в глаза. Уже набрав в грудь воздуха, чтобы прервать исполнение, Шеф услышал спокойный бас Бонифация, заглушивший арабскую декламацию юного Муатьи.

– Постой, государь, это может быть любопытно. Он собирается спеть балладу о том, как его наставник летал. Спрыгнул с самой высокой башни в Кордове и, похоже, остался жив.

Шеф очень подозрительно посмотрел на юношу.

– Спроси, какие перья тот использовал.

Вопрос, ответ, перевод:

– Он говорит, никаких перьев. Только глупцы думают, что люди могут летать как птицы. Они должны летать как люди.

– И как же?

– Наставник запретил рассказывать. Юнец говорит: если хочешь узнать, приезжай в Кордову и сам увидишь.

* * *

Через несколько часов, после закрытого заседания королевского совета и долгого совместного пира, Шеф едва добрался до кровати. Пир обернулся настоящей мукой. Гости расспрашивали о каждом поставленном перед ними блюде, отказались от свинины, ветчины, колбасы, виноградного вина, медовухи, пива, сидра и даже от «огненного вина», которое научился перегонять Удд; с подозрением понюхали и отвергли. В результате они ни к чему не прикоснулись, кроме хлеба и воды. Шеф испугался за их здоровье. В его краях пить сырую воду было опасно, на это отваживались немногие. Смельчаки слишком часто умирали от болей в животе и скоротечной дизентерии.

Совещание прошло ненамного лучше. Шеф все время чувствовал, что им пытаются манипулировать, оказывают на него давление. Удивило единодушие, с каким советники настаивали на его отъезде. Раньше они беспокоились о том, чтобы удержать его от необдуманных экспедиций. А теперь – хотя все было сделано очень осторожно – словно стремились избавиться от него. Другой, более интересующийся политикой, заподозрил бы заговор и мятеж.

Первым начал Бранд.

– Внутреннее море, – пробурчал он. – Туда ходили раньше. Ты, наверно, не знаешь, но Рагнарссоны, – назвав фамилию, он сплюнул в огонь, – попробовали туда добраться задолго до тебя. Лет пятнадцать назад, когда еще был жив их отец. Ушли с сотней кораблей и пропали на два года. Тогда их еще было пятеро…

– Пятеро? – переспросил Шеф.

Он знал только четверых.

– Да. Сигурд, Ивар, Хальвдан, Убби и их старший брат Бьорн по прозвищу Железный Бок. Он мне нравился, – продолжал Бранд. – Не такой сумасшедший, как остальные. Его убил шальной камень при осаде Парижа.

В общем, дело такое: Рагнарссоны там побывали и вернулись через два года, когда все уже считали их погибшими. Потеряли больше половины флота и две трети воинов. Но клянусь миром Хель, они вернулись богатыми! С этого началось их могущество. Они построили Бретраборг на добытые деньги. Во Внутреннем море есть чем разжиться. Золота больше нигде не найдешь.

– Золото нам не нужно, у нас достаточно серебра, – возразил Шеф.

Но тут вступил Хунд, упирая на возможность получить новые знания. «Новая наука о зрении, например. А как насчет летающего человека? Нам ничего не рассказывают, но сам факт, что мы узнали об этом случайно, когда проболтался глупый поэт, означает: там действительно что-то такое есть. То, чего нам даже не вообразить. А ведь это самая полезная разновидность новых знаний». Хунд добавил, что он подробно расспросил еврея-переводчика. По-видимому, в Кордове есть лекари, которые вскрывают тела своих пациентов. К этому приему даже Ингульф, учитель Хунда, прибегал лишь дюжину раз в жизни, а сам Хунд и того меньше. А еще Сулейман сказал, что там есть искусники, которые умеют вскрывать череп и делать операцию на мозге. «Мы обязаны отправиться на юг, – заявил Хунд. – Эго наш долг перед Идун, богиней врачевания».

Торвин говорил мало, но тоже выразил желание отправиться в морской поход.

– Кто будет управлять Домом Мудрости вместо тебя? – спросил Шеф.

– Фарман, – сразу ответил Торвин.

Странный выбор, ведь Фарман не разделял интереса Торвина к кузнечному ремеслу. Этот человек весь вечер сверлил Шефа мрачным взглядом, будто заклиная уехать.

Шеф ввалился в спальню, отпустил слуг, стянул с себя королевские одежды и бросил их в угол; завернувшись в одеяло, попытался заснуть. Даже на перине, сменившей доски и солому, на которых Шеф спал большую часть жизни, сон долго не шел. А потом началось.

* * *

Во сне он смотрел на карту. Но это была настоящая карта, резко отличающаяся от той, которую он собственноручно повесил на стену в своем просторном кабинете. И еще больше отличающаяся от других, которые он собирал по всему христианскому миру. На большинстве христианских карт мир изображают в виде буквы Т, ножкой служит неизведанная земля Африка, а равные по размеру Европа и Азия образуют верхнюю перекладину. Осью мира, его центральной точкой, неизменно оказывается Иерусалим.

Собственная карта Шефа была подробно прорисована на севере и западе, быстро расплываясь белыми пятнами в неизвестности юга и востока; он отказался наносить там детали, не подтвержденные надежными источниками. Во сне карта не была похожа ни на христианские, ни на его собственную. Но Шеф интуитивно почувствовал, что она верна. Слишком изрезанная, богатая незнакомыми очертаниями и полная излишних подробностей, чтобы быть игрой воображения.

Страны на карте были обозначены разными цветами. Сначала Шеф увидел свои владения: Британию, Данию, Норвегию, Швецию и алые острова. Рядом с ними начали окрашиваться в синее другие земли. Вот посинели владения франков напротив Британии, потом вся Центральная Европа, германские княжества, а теперь синяя волна затопила сапог Италии. Империя Шарлеманя. Ныне снова объединенная благодаря Святому Копью, попавшему в руки истинного наследника Карла Великого, хотя и не наследника по крови. В руки Бруно Германского, нового императора.

Шеф вздрогнул, услышав хладнокровный голос, слишком хорошо ему знакомый.

– Спокойнее, – произнес тот. – Это не видение мира Хель. Ни змея, ни Локи не будет. Просто смотри на карту. Видишь, у тебя только в одном месте на суше есть граница с империей, внизу полуострова Ютландия. Ты укрепил границу от Дитмарша до Балтийского моря, вдоль древней Даневирке, датской линии укреплений, которые построил король Гудфрид. Но у Бруно границ много. На востоке… – (И Шеф увидел, что синее пропадает в почти бесцветной дымке, окрасившейся зеленым.) – Страна степей и лесов. В любой момент оттуда могут нагрянуть огромные армии. Но они исчезают так же внезапно, как появляются. Они не слишком беспокоят Бруно. На юго-востоке… – (Вдруг появился золотистый язык, протянувшись от вершины итальянского сапога в глубину Азии.) – Греки. Их столица Константинополь, а Бранд ее называет Миклагард, Великий Город. Ныне они не так богаты, как арабы. Зато истинные наследники римлян и римской цивилизации. Греков Бруно тоже не боится, хотя у него есть на них планы. Он хочет включить их в цивилизацию всех христиан, сочетающую культуру и коварство греков с энергичностью и жестокостью немцев. Перед таким союзом дрогнут даже степные воины. А теперь смотри на серебро.

И серебро появилось, словно раскатанный ковер пересек карту, охватывая земли, которые Шеф и представить себе не мог, далеко на восток от Византии и в самой глубине Африки.

– Земли Дар-аль-Ислама, дома покорных воле Аллаха, – проговорил холодный голос. – Нет бога, кроме Аллаха, и неудивительно, что ненависть сильнее всего между теми, кто одинаково верит в Единого Бога. Может быть, в одного и того же Бога. Но ни одна из сторон этого не признает. А теперь посмотри на земли Дар-аль-Харба, дома Войны. – (Между серебром и синевой появилась сверкающая линия и пролегла через горы Северной Испании.) – Разбойничьи герцогства, теперь они усилились благодаря ордену Копья, ордену воинственных монахов.

И отсверк перешел на юг Франции.

– Разбойничьи гнезда мусульман, – пояснил голос. – Ныне им угрожает воспрянувшая империя.

Сияние охватило Сицилию, Мальту, Сардинию, Мальорку и другие Балеарские острова.

– Это ключ, – сказал голос. – Острова контролируют Внутреннее море.

Шеф видел, что постепенно серебряное везде превращается в синее. Словно ножницами обкорнали края арабской Испании.

Объединить синее и золотое, подумал Шеф. Обрезать серебряное, превратить его в синее. Тогда это будет самый крупный союз государств в мире.

В поле зрения вернулась красная полоска, прочерченная на одном из углов империи. Его земли простираются от острова Сцилла до мыса Нордкап. Но они не шире карандашной линии.

– А вот где ось. – Голос доносился теперь издалека, словно его источник уже уходил.

На христианских картах всегда изображали Иерусалим в качестве центра земли, оси мира, точки предназначения. Шеф увидел, как центральная точка засияла, выделилась на фоне бледнеющих красок его сна, словно придвинулась к нему. Точка в самом центре Внутреннего моря уравновешивающая север и юг, восток и запад. Но он не знал, что это.

Его мысль метнулась вслед удаляющемуся наставнику, взывая:

– Где? Где?

И голос донесся из холодного и враждебного далека:

– В Риме. Иди в Рим, сын мой. Там ты обретешь мир…

* * *

Шеф проснулся с таким содроганием и конвульсиями всех мышц, что деревянная рама кровати затрещала и заспанные стражники вбежали из коридора. «Он хочет, чтобы я шел в Рим, – подумал Шеф. – Это был Риг. Он сказал „сын мой“. При таком отце это не сулит ничего, кроме беды».

Глава 5

В тот момент, когда подгоняемый течением флот вышел из устья Темзы и повернул на юг, чтобы Узким морем пройти в Бискайский залив, Шефа удивила собственная неистребимая жизнерадостность. Ведь оснований для оптимизма не было. Своим видениям он доверять не мог. Друзья, чувствовал он, что-то от него скрывают. И все же он ощутил прилив энтузиазма, едва под ногами закачалась палуба корабля.

Может быть, размышлял Шеф, все дело в новизне, которую всегда обещает морское путешествие. Словно бы ветер перемен, достаточно свежий на земле, по крайней мере в его стране, на море еще сильнее. Он не мог не сравнивать нынешнее плавание с предыдущим, восьмилетней давности, когда он заплыл далеко на север, в конце концов победил Рагнарссонов и уступил Святое Копье своему сопернику Бруно. Тогда у него были экспериментальные корабли, предназначенные только для одного: нести на себе катапульты. Сколько же мучений было с этими судами! Лучшие моряки на свете не смогли бы удержать их от нескончаемого сноса в подветренную сторону. А ведь его команда тоже была экспериментальной. Рыбаки в качестве шкиперов и сухопутные вояки в качестве матросов. Им, слишком неуклюжим и неопытным, нельзя было доверить разведение огня на борту, даже со всеми предосторожностями, поэтому приходилось неделями есть холодную пищу, запивая ее пивом и мечтая о ночевке на берегу, где можно разжечь костер.

Совсем другое дело сейчас. Флот Шефа не был велик. Прикинув так и этак, решили не трогать эскадру новых двухмачтовых кораблей с катапультами, оставив их сторожить уязвимое устье Эльбы. Никто не сомневался, что флот императора всегда готов проскользнуть через заслоны и высадить на английский берег грозных воинов-монахов из ордена Копья, как небо от земли отличающихся от недисциплинированных рыцарей Карла Лысого, разбитых под Гастингсом девять лет назад. Так что тридцать кораблей остались бороздить прибрежные воды по кругу между позициями в море близ устья Эльбы, главной базой в Норидже и вспомогательными портами на датском полуострове Ютландия. Шеф взял с собой только шесть судов и флагман – «Победитель Фафнира».

Однако это были славные корабли. Им был нипочем встречный юго-западный ветер, который остановил бы их прототипы; они без труда прошли длинными галсами по Английскому каналу, причем команда ловко управлялась с удвоенным парусным вооружением. Им также не были свойственны те устрашающие изгибы корпуса, которые так напугали Шефа и его ныне покойного товарища Карли, когда они впервые оказались пассажирами на настоящем судне викингов. Вместо того чтобы подстраиваться под форму каждой накатывающей волны, большие и тяжелые корабли просто разбивали валы, сохраняя устойчивость благодаря грузу и балласту и легко удерживая вес своих высоко установленных катапульт. На них даже была – Бранд лишь с грустной завистью покачал головой, когда впервые увидел, – такая новомодная роскошь, как сплошные палубы. На ладьях викингов можно было укрыться разве что под скамьей гребца, да иногда для защиты от дождя натягивались кожаные пологи. Спали в морском походе на днище, между шпангоутами, завернувшись в груду одеял. Теперь же большая ширина и высота укрепленного бронзовыми болтами корпуса означали, что можно настелить сплошную палубу и под ней подвесить койки; места хватало не только королю и его приближенным, но и всей команде. Шеф улыбался как мальчишка, когда шкипер Ордлаф показал ему это новшество. А потом, выбравшись из гамака, его величество отметил, что благодаря палубе можно увеличить продолжительность плавания без заходов в порт, что крайне важно для патрульных судов.

– Он никогда ничему не радуется, – шепнул позже Ордлаф своим помощникам. – Вечно у него забот полон рот, вечно он старается все предусмотреть. Попомните мое слово: это никому не принесет добра.

Но Ордлаф ошибался. Шеф радовался каждой мелочи, когда, стоя на платформе кормовой катапульты, увидел удаляющийся берег Англии и услышал устрашающие рвотные звуки, издаваемые послом халифа и его людьми, снова обреченными на атлантическую качку. Король отметил, как искусно его двенадцать кораблей – семь боевых, с катапультами, и пять разведывательных, с викингами, – выстроились в журавлиный клин размахом в пять миль, чтобы не упускать друг друга из виду и в то же время просматривать горизонт как можно дальше. Он одобрительно кивнул, увидев новое «воронье гнездо» на топе каждой мачты. Неплохо бы вооружить впередсмотрящих подзорными трубами вроде той, что показывали арабы, но секрет ее изготовления до сих пор не раскрыт. В данный момент жрецы Пути трудились в Доме Мудрости, плавили стекло, придавали ему различные формы, пытались разгадать тайну тем же способом, который применяли при усовершенствовании стали и оружия: не с помощью логики, а последовательно перебирая возможные варианты. Тот, у кого получится, сможет сам назначить себе награду.

На новых кораблях был даже каменный очаг, защищенный от ветра и дождя! Шеф уловил запах густой похлебки с колбасой и вспомнил, какие ему доводилось испытывать муки голода. Говорят, что бедность не входит в число добродетелей. Возможно, добродетели помогают переносить нужду, но она никого не делает лучше.

Его приятные размышления были внезапно прерваны суматохой на форкасле, передней боевой платформе: оттуда донеслись возбужденные голоса мужчин и перекрывающий их визг, невозможный в море визг женщины. И притом, судя по звуку, женщины негодующей. Шеф торопливо пробрался к борту и зашагал по палубе семидесятифутовой длины.

Это действительно оказалась женщина, однако в первый момент Шефа больше поразил вид его друга детства, лекаря Хунда: набычившись, тот всем телом отталкивал шкипера Ордлафа. Хунд был далеко не силач – такой субтильный, миролюбивый и кроткий, что жалко смотреть. С трудом верилось, что он теснит грузного Ордлафа.

Но еще более странно выглядела женщина. Шеф сразу заметил каштановые волосы и сверкающие голубые глаза, и какие-то воспоминания шевельнулись в его мозгу. Но потом он уже не видел ничего, кроме ее одежды.

Медленно до сознания доходило то, что уже отметил взгляд. Определенно, это одеяние жреца Пути. Белоснежная, многократно отбеленная шерстяная ткань. На шее амулет, но не из тех, которые легко опознать. Не яблоко лекарей и не молот кузнецов. Лыжи бога Улла? Нет, перо, грубо сделанное, но узнаваемое перо птицы. А вокруг талии низка священных ягод рябины.

Шеф обнаружил, что рядом стоит Торвин. И еще он понял, что крик и возня затихли, прерванные его появлением и пристальным взглядом.

– Она с тобой? – с изумлением спросил король у Торвина. – У вас теперь есть жрицы?

– Не со мной, – был угрюмый ответ. – Она не имеет права носить наши амулеты и одежду. Надо снять платье и все прочее.

– И что потом?

– А потом за борт ее, – вмешался Ордлаф. – Слыханное ли дело – баба на корабле? – Он тут же спохватился: – Я хотел сказать – носящая прялку.

Шеф хорошо знал, что среди его моряков, даже среди англичан вроде Ордлафа, которые оставались христианами, распространен особый табуированный жаргон, слова haf. Викинг Бранд и его люди были уверены, что упоминание в море о таких непотребных существах, как женщины, кошки и христианские священники, – верный способ накликать беду и хуже этого может быть только путешествие на одном с ними корабле. Также нельзя было запросто называть составные части своего корабля, для них имелись особые ритуальные названия. Об этом и вспомнил Ордлаф. Но все это вылетело у Шефа из головы, едва он снова присмотрелся к стоящей напротив женщине. Король рассеянно отодвинул рвущегося на защиту Хунда, чтобы без помех окинуть ее взглядом.

– Я видел тебя раньше, – сказал Шеф. – Ты меня ударила, расквасила нос. Это было возле Бедриксворда, в лагере… в лагере могучего воина. Ты была в палатке, которую я разрезал, в палатке… – Шеф запнулся. Он не помнил правил Бранда на этот счет, но что-то подсказывало, что имя Ивара Бескостного может ничуть не хуже, чем женщины и кошки, разъярить и накликать морских ведьм Ран, богини глубин. – В палатке бледного человека, – наконец выкрутился он.

Она кивнула:

– Я тоже тебя помню. У тебя тогда было два глаза. Ты разрезал палатку, чтобы вытащить английскую девушку, но перепутал меня с нею. Я тебя ударила, и ты меня отпустил.

По-английски она говорила с норвежским акцентом, таким же заметным, как у Бранда, но не таким, как у многих приверженцев Пути, говорящих на смеси английского и норвежского. Эта женщина из племени данов. Похоже, чистокровная. Откуда она взялась?

– Я провел ее на борт, – заявил Хунд, которому наконец-то удалось привлечь к себе внимание. – Спрятал ее под палубой. Шеф, ты был учеником Торвина, я был учеником Ингульфа. А Свандис – моя ученица. Прошу защитить ее, как Торвин защищал тебя, когда псы Ивара желали твоей смерти.

– Если она твоя ученица, почему не носит яблоко Идун, знак лекарей? – спросил Шеф.

– Женщины не могут быть учениками, – проворчал Торвин.

– На это я могу ответить, – сказал Хунд. – Но есть еще много вещей, которые необходимо разъяснить. С глазу на глаз, – добавил он.

Шеф задумчиво кивнул. Хунд ничего не просил лично для себя с того самого дня, когда Шеф снял с него рабский ошейник. Однако он верой и правдой служил своему королю. У него есть право быть выслушанным. Шеф молча указал на закуток, где был подвешен королевский гамак. Он обернулся к Ордлафу, Торвину, всей команде и стоящим позади нее смуглолицым арабам.

– Больше никаких разговоров о раздевании и швырянии за борт, – распорядился Шеф. – Ордлаф, раздавай еду и не забудь про нас с Хундом. А что до женщины, отведи ее на корму, и пусть двое твоих помощников присмотрят за ней. Ты отвечаешь за ее безопасность. Леди, – добавил он, – следуй за этими людьми.

Какое-то мгновение она сверлила Шефа взглядом, будто собираясь ударить снова. Когда она обмякла и опустила глаза, Шеф с содроганием сердца вспомнил, где видел эти свирепые черты. В поединке на сходнях. Это женское воплощение Бескостного, которого Шеф убил и сжег, чтобы его дух никогда не вернулся. Что за тень вызвал Хунд из прошлого? Если это драугр, дважды рожденный, Шеф последует совету Торвина. И тем самым снимет камень с души у своих моряков, мрачно принявшихся за еду.

* * *

– Да, она дочь Ивара, – признал Хунд, когда они уселись в темноте под платформой передней катапульты. – Я понял это совсем недавно.

– Но как у него может быть дочь, родная дочь? Ведь он ничего не мог с женщинами, поэтому его и прозвали Бескостным. У него не было…

– Да были, были, – вздохнул Хунд. – И ты прекрасно это знаешь. Сам раздавил их в кулаке, когда его убивал.

Шеф примолк, вспомнив последние мгновения своего боя с Иваром.

– Когда мы с ним познакомились, – продолжал Хунд, – он, похоже, и впрямь уже ничего не мог с женщинами. А раньше у него получалось – если сначала помучит. Таких мужчин, которых возбуждают боль и страх, слишком много даже в твоем королевстве. К концу жизни он стал ценить в женщинах только боль и страх, и, думаю, ни одна из его жертв уже не надеялась выжить. Знаешь, от этого ты спас Годиву, – добавил он, со значением посмотрев на короля. – Поначалу Ивар обращался с ней хорошо, но, как я слышал, он так делал нарочно, чтобы острее было удовольствие потом, когда доверие жертвы вдруг сменится страхом.

В молодости его притязания были, видимо, поскромнее. Женщинам удавалось выжить после того, что он с ними вытворял. Даже попадались такие извращенные, что сами помогали ему.

– Неужто радовались побоям? – недоверчиво фыркнул Шеф.

Ему самому нередко доводилось испытывать боль. Нынешний собеседник выжег ему глаз иглой, чтобы не случилось худшего. Шеф совершенно не понимал, как боль может доставлять удовольствие.

Хунд кивнул.

– У него даже могло быть что-то вроде любви с матерью Свандис. Как бы то ни было, эта женщина зачала от него дочь и дожила до родов. Хотя вскоре после них умерла, ведь Ивар становился все более жестоким. Он очень дорожил дочерью, возможно, из-за ее матери, а возможно, потому, что она была живым доказательством его мужских способностей. Он взял ее с собой в поход великой армии на Англию. Но после переполоха под Бредриксвордом все Рагнарссоны отослали своих женщин – настоящих жен, а не наложниц – в безопасный Бретраборг. Шеф, скажу тебе как лекарь. – Хунд взялся за амулет-яблоко, чтобы засвидетельствовать свою серьезность. – Эту девушку трижды пугали до полусмерти. Первый раз в Бредриксворде. Большинство женщин из той палатки убили, это тебе известно. Годиву ты вытащил, а Свандис схватила оружие и затаилась между растяжек, где воинам нелегко было ее найти. Всех остальных зарезали англичане, настолько ослепленные яростью, что уже ничего не разбирали. Утром она собирала тела. Второй раз – в Бретраборге, когда ты взял его штурмом. Она тогда жила как принцесса, любая ее прихоть выполнялась. И вдруг повсюду опять кровь и огонь, и после этого ей пришлось бродяжничать. Никто не принял бы дочь Рагнарссона под свой кров. А достань она золото, любой его отнял бы. Все ее родственники были мертвы. Чем, по-твоему, она жила? Прежде чем добралась до меня, она прошла через множество рук. Словно монахиня, которую захватили викинги и передают от костра к костру.

– А в третий раз? – спросил Шеф.

– Когда погибла ее мать. Кто знает, что там произошло? И кто знает, что увидел или услышал ребенок?

– Сейчас она твоя наложница? – осведомился Шеф, пытаясь прийти к какому-то решению.

Хунд только рукой махнул.

– Я пытаюсь втолковать тебе, глупец, что она меньше всех женщин мечтает стать чьей-то любовницей. Для нее лечь с мужчиной – все равно что быть медленно выпотрошенной. Если она и соглашается, то исключительно ради еды или денег.

Шеф откинулся на скамье. Хотя в неосвещенном твиндеке нельзя было различить его лицо, он слабо улыбался. Хунд разговаривал с ним совсем как в детстве, как сын трэлла с незаконнорожденным. С другой стороны, какое-то волнение родилось в нем от мысли, что появившаяся женщина не любовница Хунда.

Дочь Рагнарссона, размышлял Шеф. Сейчас, когда ее отец и дядья с кузенами, к счастью, мертвы, это может оказаться не так уж плохо – взять и породниться с Рагнарссонами. Несмотря на ненависть, все признают их потомками богов и героев. Змеиный Глаз заявлял, что в его жилах течет кровь Волси и Сигурда Убийцы Фафнира. Нет сомнений, что даны, свеи и норвежцы признают дитя от подобного союза, – пусть даже она и женщина.

Шеф вернулся к реальности:

– Если она не твоя любовница, зачем ты спрятал ее на борту?

Хунд наклонился к нему:

– Поверь, такого умного человека мы еще не встречали.

– Неужто умнее Удда? – Шеф вспомнил о рожденном в рабстве человечке, который сделался королевским мастером железных дел и самым уважаемым кузнецом среди жрецов Пути.

Но Удда теперь не выманишь из Дома Мудрости, ведь ему никогда не оправиться от пережитых на Севере потрясений.

– У нее другой ум. Она не кует железа и не придумывает машин. Она мыслит глубже. После бегства из Бретраборга она услышала от кого-то об учении Пути. Святых поэм и сказаний она знает не меньше, чем Торвин, и умеет читать их и записывать. Вот почему Свандис решила носить птичье перо, хотя я не знаю, веру в какого бога оно обозначает. – Хунд перешел на шепот: – Я считаю, что она разъясняет сказания лучше самого Торвина. Их скрытый смысл, правду о Вёлунде, о конунге Фроди и девах-гигантах, всю правду, а не наши сказки об Одине и Локи, о Рагнарёке. Тем, кто готов слушать, она излагает странное учение, говорит, что нет Валгаллы для славных и Ностранда для дурных, нет чудовищ в безднах морских и под землей, нет Локи и нет мира Хель…

Шеф оборвал его:

– Если ты хочешь, она может остаться. Что до меня, то пусть даже излагает свое странное учение. Но передай ей вот что: если хочет кого-нибудь убедить, что Локи не существует, пусть начнет с меня. Я осыплю золотом того, кто докажет мне это. Или убедит меня, что его оковы прочны…

* * *

Не так уж далеко, на расстоянии полета ворона от военного флота, бороздящего Атлантику у французского побережья, новый император Священной Римской империи предвкушал свое послеобеденное развлечение.

Вернувшись со встречи в Салоне, император с обычной своей яростной энергией набросился на следующую задачу: дополнить на сухопутном театре те военные действия, которые его полководец Агилульф и наварх греческого Красного флота осуществляли на море. Настало время, объявил Бруно, покончить с мусульманскими крепостями, поставленными поколение назад на южном берегу Франции, где они, к вящему позору всех христиан и наследников Карла Великого, постоянно угрожали паломникам и должностным лицам, направляющимся в Рим. Кое-кто ворчал, что это проще сказать, чем сделать, но таких было немного. Император ни к чему не приступал без плана.

Сейчас Бруно стоял, спокойный и добродушный, и объяснял свой замысел окружавшей его группе недоверчивых, осторожных, но чрезвычайно заинтересованных дворян. Это были мелкие герцоги и бароны с Пиренейских гор, их крепости как занозы сидели на краю мусульманской Испании и служили своеобразным противовесом мусульманским бандам, одно из гнезд которых на южном побережье Франции Бруно собирался сегодня уничтожить. Время от времени с неба падали стрела или дротик, выпущенные из крепости, башни которой вздымались футов на двести над беседующими. Дворяне заметили абсолютное безразличие императора к опасности, он лишь нехотя поднимал щит, чтобы отбить стрелу, не прерывая своей речи. Это не была речь кабинетного вояки. За свою жизнь император не помочился столько раз, сколько в него стреляли.

– Как видите, мавры построили высокие стены, – говорил Бруно. – Долгое время они были вполне надежны. Штурмовые лестницы не достают до верха, и в крепости полно лучников – кстати, довольно метких, – добавил он, в очередной раз поднимая щит. – Внизу сплошной камень, так что подкоп не сделаешь. Даже наши онагры не подвести достаточно близко, чтобы бить по воротам. Но мусульманские мерзавцы еще не имели дела с моим славным секретариусом! – Император указал рукой на фигуру, которой испанские бароны до сих пор не замечали: маленький тощий человечек, одетый в неприметную черную рясу дьякона, стоял около огромной машины, которую с трудом притащили двести дюжих мужчин. Бароны убедились, что от дьякона не отходят два полностью вооруженных воина со щитами удвоенной величины. Император мог рисковать своей жизнью, но не жизнью этого советника.

– Перед вами арифметикус Эркенберт.

Дворяне понимающе кивнули. Они слышали об этом англичанине. Все христиане знали о том, как великий император путешествовал в языческие страны и вернулся со Святым Копьем центуриона Лонгина. Значительную часть истории занимал эпизод сокрушения королевского дуба шведских идолопоклонников при участии Эркенберта.

Держа в руке факел, маленький дьякон пронзительно выкрикивал распоряжения. Он взглянул на императора, увидел его кивок, нагнулся к своей машине, выпрямился и выкрикнул последний приказ. Мгновением позже испанцы дружно ахнули от изумления. Рычаг пришел в движение, его короткое плечо натужно тянула вниз огромная бадья. Затем длинное плечо взметнулось настолько же быстро, насколько медленно двигалось короткое, и прочертило дымную дугу. Возглас был вызван размерами брошенного снаряда: крупнее любого камня, который мог бы поднять человек, крупнее, чем мул или двухлетний бычок, тот словно по волшебству взлетел в небо, пронесся над куртиной мусульманской крепости и рухнул где-то вдали. Со стен донеслись крики страха и ярости. А прислуга требушета, боевой машины, уже суетилась около рычага с бадьей; некоторые, забравшись внутрь, выкидывали на пересохшую землю камень за камнем.

– Машина очень медленная, – оживленно продолжал Бруно, – зато легко бросает снаряд, весящий с трех человек, футов на сто пятьдесят. И вы видели, что она бьет вверх. Не настильно, как онагр, а навесом. Поэтому мы сначала забрасываем огнем деревянные постройки внутри крепости – четыреста фунтов просмоленной соломы не потушишь помочившись, – а потом… Ну, сами увидите. Коль скоро мой секретариус сделал выстрел или два, он может рассчитать вес груза – на то он и арифметикус, – и выстрелить уже не соломой, а камнем, который попадет точно в ворота. – Бруно указал на обитые железом дубовые ворота крепости. – А потом, как вы увидите, – Бруно обвел рукой тяжеловооруженных воинов, выстроившихся в шеренги вне пределов досягаемости вражеских луков, – в бой пойдут герои из ордена Копья и докончат работу.

– И мы вместе с ними, – предложил один из испанских баронов, иссеченный шрамами ветеран.

– Разумеется! – воскликнул Бруно. – И я тоже! Да я для этого и приехал! – Он заговорщически подмигнул. – Хотя нам необходимо принять решение. Мои парни носят кольчуги, ведь они сражаются по два раза на неделе. Но тем из нас, кому это удается лишь изредка, не лучше ли пойти легковооруженными? Я сам ношу только кожаный колет, он не мешает двигаться, и мавры тоже не носят доспехов. По правде говоря, для меня это больше похоже на травлю крыс, чем на сражение. Но ведь и крыс не выкуришь, не применив хитрости.

Он с благодарной улыбкой взглянул на своего секретариуса, который руководил подъемом бадьи огромного требушета, готовясь снова наполнить ее грузом.

– А ты возьмешь в битву Святое Копье? – осмелился спросить кто-то из испанцев.

Император кивнул, и золотой венец, водруженный на его простой стальной шлем, сверкнул на солнце.

– Я никогда с ним не расстаюсь. Но держу в той же руке, к которой пристегнут щит, и никогда не наношу Копьем ударов. Оно напоено святой кровью нашего Спасителя, и его нельзя осквернять кровью мерзких язычников. Я дорожу им больше, чем собственной жизнью.

Испанцы стояли молча. Было совершенно ясно, что этот штурм имеет целью не только уничтожить банду, но и произвести впечатление на баронов, внушить им, что нет другого выбора, кроме союза с империей и подчинения императору. Однако они и сами к этому склонялись. Многие поколения их предков героически противостояли волнам мусульманского нашествия, совсем позабытые благоденствующими за их спиной собратьями-христианами. Если теперь великий король пришел с могучей армией – что ж, испанцы готовы оказать ему поддержку и разделить с ним добычу. Реликвия в его руке – лишь подтверждение его могущества, впрочем, довольно убедительное. Наконец один из баронов заговорил, сделав выбор и желая доказать свою лояльность.

– Мы все пойдем за Копьем, – сказал он на искаженной латыни горцев.

Его товарищи откликнулись согласным гулом.

– Я так думаю, что владелец Копья должен обладать и другой святой реликвией нашего Спасителя.

Бруно подозрительно взглянул на него:

– И что это за реликвия?

Испанец улыбнулся.

– О ней известно немногим. Говорят, в этих горах хранится третья, кроме Святого Креста и Святого Копья, вещь, которая соприкасалась с нашим Спасителем.

Он умолк, довольный произведенным эффектом.

– Продолжай.

– Святой Грааль! – На приграничном диалекте это прозвучало как «Санто Граале».

– Что он собой представляет и где находится? – очень тихо проговорил Бруно.

– Не могу сказать. По слухам, его прячут где-то в этих горах со времен длинноволосых королей.

Другие бароны с сомнением переглянулись, не уверенные, что стоило упоминать старинные династии, свергнутые дедом Карла Великого. Но Бруно нимало не заботила легитимность династии Шарлеманя, которую он истребил собственноручно; его крайне заинтересовал рассказ барона.

– Так кто же владеет им сейчас? Это известно?

– Еретики, – ответил барон. – Горы кишат ими. Они не веруют в Мухаммеда и Аллаха. Говорят, это поклонники самого дьявола. Грааль упал к ним много лет назад – так говорят, но никто не знает, что бы это могло означать. Мы не ведаем, кто эти еретики; они могут быть сейчас среди нас. Говорят, у них очень странное вероучение.

Машина снова выстрелила, камень медленно поднялся в воздух и сокрушительно ударил по воротам, позади которых вздымались клубы черного дыма. Воины ордена Копья издали хриплый клич и бросились в брешь. Их император обнажил свой длинный меч и повернулся, сжимая мускулистой рукой Святое Копье.

– Поговорим об этом после, – прокричал он сквозь шум битвы. – За ужином. Когда перебьем крыс.

Глава 6

На сердце у халифа Кордовы Абда эр-Рахмана было неспокойно. Он сидел скрестив ноги на любимом ковре в самом маленьком и потаенном дворике своего дворца и мысленно перебирал свалившиеся на него неприятности. Рядом успокаивающе журчал фонтан. В сотнях ваз, расставленных по всему дворику в кажущемся беспорядке, росли цветы. Балдахин закрывал халифа от прямых лучей солнца, уже набравшего силу за короткую андалузскую весну. Во всем дворце говорили шепотом, а снующие везде слуги делали свою работу молча. Телохранители на цыпочках отошли в тень колоннады, наблюдая, но оставаясь невидимыми. Христианка из гарема, получив знак от хаджиба – управителя дворца, заиграла на цитре ненавязчивую мелодию, готовая стихнуть при малейшем признаке неудовольствия. Никто не смел войти во дворик, и халиф погружался в свои размышления все глубже и глубже.

Купцы принесли плохие вести, рассуждал он. Ясно, что христиане захватили все места, на которых можно разместить морские базы: Сицилию, Мальту, Мальорку, Менорку, остальные Балеарские острова, даже Форментеру, и вдобавок – хотя это была уже не его забота – греческие острова Кипр и Крит. Купцы сообщали, что на всех торговых линиях, даже вдоль африканского побережья, их суда подвергаются нападениям христианских пиратов. «Странно, что все изменилось так стремительно», – подумал халиф.

Тому была причина, хотя халиф ее не знал. При всей своей величине Средиземное море все-таки больше похоже на озеро. Из-за доминирующих ветров и постоянного течения, несущего воды из Атлантики, чтобы восполнить убыль от испарения в почти замкнутом водоеме, там гораздо легче плыть с запада на восток, чем с востока на запад, а с севера на юг – легче, чем с юга на север. Первое обстоятельство давало преимущество халифу, а второе – его христианским противникам. Как только объединенные арабские флоты на севере были разгромлены, а базы захвачены, путь на юг стал открыт для жителей любой островной деревушки, желающих снарядить судно и отыграться за многовековой мусульманский грабеж на купцах из Египта и Туниса, Испании и Марокко.

«Нет, – подумал халиф. – Угроза торговле – это неприятность, но не она так тревожит меня. Кордовский халифат ни в чем не испытывает недостатка. Если заморская торговля прекратится, кое-кто разорится, зато разбогатеют другие, поставляя то, что мы привыкли покупать у египтян. Меня гневят потери кораблей и людей, но за них можно будет отомстить. Не это смущает мою душу».

Значит, новости о франках? Халиф не испытывал симпатий к прибрежным разбойникам, чьи гнезда разорил новый император франков. Разбойники не платили дань халифу, и среди них не было его родственников; многие в свое время сбежали от его праведного суда. Но именно здесь сидела какая-то заноза, которая не давала покоя халифу. Он не забывал слова пророка Мухаммеда: «О те, которые уверовали! Сражайтесь с неверными, которые находятся вблизи вас». Может быть, дело в том, что он, Абд эр-Рахман, пренебрег своим священным долгом? Недостаточно ревностно боролся с кафирами на северных границах? Не пришел на помощь тем мусульманам, которые выполняли заповеди пророка? Халиф прекрасно знал, почему нельзя трогать свои северные границы: добыча скудна, потери велики, вдобавок горы служат каким ни на есть щитом между его владениями и могучей империей франков. «С перемешавшихся в горах христиан, еретиков, евреев легче сдирать налоги, чем править ими, – подумал халиф. – Но может быть, в этом-то и ошибка».

«Нет, – решил Абд эр-Рахман, – эти неприятные новости заставят меня заново обдумать мою политику, но они не таят в себе большой угрозы. Леон и Наварра, Галиция и Руссильон, и прочие крошечные княжества падут, как только я протяну к ним руку. Может быть, уже в следующем году. Нет, главную причину нужно искать глубже».

Не могут ли это быть сообщения, поступившие от кади, главного городского судьи? В них действительно было что-то, глубоко задевающее халифа. Уже двадцать лет Кордову потрясали выходки то одного, то другого юного дурака или дурочки из христианского меньшинства. Они лезли на рожон. Они поносили пророка на рыночной площади. Они приходили к кади и заявляли, что раньше верили в заповеди пророка, но теперь нашли истинного Бога. Они пускались во все тяжкие и совершали проступки, за которые полагалась смерть от клинка палача. Потом приспешники объявляли их святыми и, если кади не удавалось проследить за сожжением нечестивцев, торговали их костями как реликвиями. Халифу доводилось читать священные книги христиан, и он прекрасно понимал, какое здесь напрашивается сравнение со смертью пророка Исы: римлянин Пилат очень не хотел приговаривать его к казни, но в конце концов был вынужден послать на смерть. Сколь много мир потерял оттого, что Пилат оказался слишком мягок! Судя по сообщениям кади, христиане пытались повторить ситуацию, провоцируя мусульман возмутиться и учинить в городе погром.

«Но суть дела опять же не в этом, – решил халиф. – Мой предшественник нашел лекарство от этой болезни. Христиане с легкостью готовы принять мученическую смерть, но гораздо хуже относятся к публичному унижению. Еще сам Пилат понял, как с ними надо обращаться: раздеть и публично высечь батогами. Потом с презрением отпустить домой. Это умиротворяло толпу мусульман и не позволяло сделать из наказанных ни святых, ни мучеников. Некоторые переносили экзекуцию с достоинством, другие малодушествовали, но очень немногих приходилось наказывать второй раз. Главное – не поддаваться на провокацию. Тот, кто действительно исповедовал ислам, а потом стал христианином, заслуживает смерти. А того, кто заявляет о своем мнимом обращении, чтобы подвергнуться казни, следует игнорировать».

«Но в этом-то и заключена суть дела», – вдруг понял халиф.

Он заворочался на ковре, и треньканье цитры моментально прекратилось. Халиф уселся поудобнее, и музыка очень осторожно зазвучала снова.

В исламе главное – шахада, исповедание веры. Тот, кто однажды при свидетелях принял ее, навсегда стал мусульманином. Всего-то нужно произнести слова: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его». «Ля иляха иль Аллах Мухаммад расул Аллах», – пробормотал халиф в стотысячный раз. Эти слова предписаны самим пророком. Их нельзя взять назад.

И все же пророку, да славится имя его, никогда не приходилось иметь дело с христианами, стремящимися к мученической смерти! Иначе он усложнил бы обряд!

Абд эр-Рахман спохватился. Вот почему ему так тревожно. Он чуть было не впал во грех. Еще немного – и ослаб бы в вере, начал бы критиковать пророка и думать о реформировании ислама.

Он поднял палец, изобразив, будто развертывает свиток. Не прошло и минуты, как перед ним молча застыл катиб, хранитель библиотеки. Халиф кивнул на подушку, предлагая Ицхаку сесть, и изогнул палец, чтобы принесли шербет и финики.

– Расскажи мне мутазилитах, – произнес он.

Ицхак, похолодев, осторожно разглядывал своего повелителя. Какими подозрениями вызван этот вопрос? Что нужно халифу, новые сведения или подтверждение собственных мыслей? Похоже, что новые сведения. Но не следует скупиться на проклятия еретикам.

– Мутазилиты, – начал библиотекарь, – были вскормлены недостойными приверженцами Абдуллы, врага вашего дома. Хотя к нынешнему времени даже в Багдаде, обители нечистых, они попали в немилость и были разогнаны.

Слегка сузившийся взгляд халифа подсказал Ицхаку, что пора переходить к сути.

– Основа их ереси такова, – продолжал он, – вера должна, как учили греки, подчиняться рассудку. Мутазилиты дерзко утверждают, будто Коран не вечен и может быть пересмотрен. Они заявляют, что вечен один лишь Аллах. А Коран, следовательно, нет.

Ицхак запнулся, боясь перегнуть палку. Как и многие ученые Кордовы, он всей душой сочувствовал тем, кто проповедовал свободу в поисках знаний, отвергал цепи хадита, традиции. Он давно научился скрывать свои симпатии. Однако сейчас хотелось рискнуть и рассказать о дилемме, как ее назвали бы греческие философосы-мудрецы.

– Да будет известно халифу, мутазилиты ставят нас перед трудным выбором, перед дилеммой, – продолжал он. – Если мы согласимся с ними, то признаем, что можно изменить законы шари, пути очищения. Но где же тогда проходит путь очищения? А если не согласимся, то придется считать, что Коран появился раньше самого пророка. Признав это, мы отнимаем у пророка честь создания Корана.

– А что думаешь ты сам, Ицхак? Говори откровенно. Если мне не понравятся твои слова, я сделаю вид, что не услышал, и больше не буду спрашивать.

Библиотекарь тяжко вздохнул, вспомнив, как знаменитый визирь халифа Гаруна аль-Рашида, выходя из дворцовых покоев, всякий раз хватался за голову – цела ли она?

– Я думаю, что в учении мутазилитов есть крупицы истины. Пророк был человеком, он жил и умер как человек. Часть из того, что он сказал, была от человека, а часть от Бога. Вполне допустимо, что часть, подсказанную его человеческим умом, можно изменять, как и любое человеческое творение.

– Но мы не знаем, где какая часть, – подвел итог халиф. – Вот и посеяны семена сомнений.

Ицхак опустил глаза, услышав в голосе халифа железные нотки определенности, которые так часто предвещали смертный приговор. Увы, он снова перешел границы допустимого.

Сквозь тонкие тенета наигрываемой рабыней мелодии во дворик проник топот ног. Халиф поднял глаза, зная, что никто не осмелился бы явиться к нему с вестью, которую он уже слышал. Из колоннады вышел гонец, приблизился, тяжело дыша, чтобы подчеркнуть свое усердие и быстроту, и низко поклонился.

– Вернулись посланные в страну магусов, – объявил он. – И не одни! С ними король магусов и эскадра необыкновенных кораблей.

– Где они?

– Вошли в устье Гвадалквивира, и часть их судов, те, что поменьше, идут вверх по течению на веслах. Они движутся быстро, почти так же быстро, как скачут наши лошади. Чужеземцы будут в Кордове через два дня, утром.

Халиф кивнул, щелкнул пальцами, чтобы визирь вознаградил вестника, и стал отдавать распоряжения о размещении гостей.

– Король, – сказал он под конец. – Король варваров. Не такая уж важная птица, но давайте постараемся поразить его воображение. Узнайте, что он любит: девочек, мальчиков, лошадей, золото, механические игрушки. Всегда найдется то, чем соблазнятся эти северные дети.

* * *

– Мне нужна показная пышность, – сказал Шеф советникам.

Он в неудобной позе примостился на днище одной из ладей Бранда. У семи его двухмачтовых кораблей, к изумлению арабов, оказалась слишком большая осадка, чтобы идти вверх по реке, и их пришлось оставить в устье. Путешествие продолжили пять ладей и неполных две сотни воинов, которых удалось на них разместить. Шеф составил сборные экипажи. На каждой ладье оставалось двадцать норманнов из ее постоянной команды, остальных перевели на боевые парусники, а с тех на драккары пересадили соответствующее количество арбалетчиков. Англичане, когда приходила их очередь браться за весла, вызвали немало хохота. Однако и викинги, и арбалетчики прекрасно понимали, что делают общее дело и от их слаженного труда боевая мощь объединенного отряда возрастает.

– И как же нам это устроить? – спросил Бранд.

Он, как и все остальные, был поражен богатством и процветанием страны, а еще больше – многочисленностью ее населения. Судя по тому, что рассказывали гостям, в одной только Кордове народу жило больше, чем во всей Норвегии. Двигаясь вверх по реке, они видели крыши дворцов и вращающиеся водяные колеса; насколько хватало глаз, все заполонили деревни и города.

– Мы можем приодеться, но шелковых рубах будет маловато, чтобы произвести впечатление на здешний люд.

– Верно. Мы не станем богато рядиться – в этом деле нас легко заткнут за пояс. Но пусть испанцы увидят, какие мы странные. И страшные. Думаю, у нас получится. Они не только увидят, но и услышат…

* * *

Когда ладьи пришвартовались и на берег стали выходить люди Пути, зеваки на пристани попятились в изумлении. Приказ Шефа был доведен до всех его спутников, и каждый старательно играл свою роль. Первыми на берег сошли викинги, сияя надраенными песком кольчугами. Все ростом не ниже шести футов, при ярко раскрашенных щитах и сулицах; за плечами висит топор с длинной рукояткой. Морские сапоги из козьих шкур они сменили на пехотные башмаки, подбитые железом. Воины тяжело топали, а Бранд и шкиперы громовыми голосами выкрикивали команды. Постепенно викинги выстроились в длинную колонну по четыре.

Раздалась очередная команда, и пошли арбалетчики: не такие здоровенные, зато действующие более слаженно. Они быстро образовали строй, каждый держал на левом плече свое загадочное оружие. Шеф подождал, пока шеренги выровняются, и с подобающей церемонностью вышел на сходни. На нем тоже была кольчуга, а еще золотой венец и другие золотые украшения, сколько он мог нести – в виде браслетов и гривны. За ним шли Бранд с Торвином и еще два жреца Пути: переводчик Скальдфинн, жрец Хеймдалля, и моряк Хагбарт, жрец Ньёрда. Эти четверо выстроились рядком во главе процессии, сразу за Шефом, который стоял в одиночестве. Позади них за широкими спинами Бранда и Торвина прятались Хунд и его ученица Свандис. Подчинившись свирепому приказу Шефа, Свандис закрыла лицо чадрой и теперь бросала из-под нее сердитые взгляды.

Шеф взглянул на гонца, присланного проводить их, и дал ему знак идти вперед. Когда араб, озадаченный странным поведением франков, непрестанно оглядываясь, двинулся в путь, Шеф нанес последний штрих. На сцене появился Квикка, самый верный его товарищ, не раз спасавший ему жизнь, и еще три арбалетчика. Все четверо надули свои волынки и зашагали по улице, с воодушевлением музицируя. Зеваки, услышав этот невообразимый шум, шарахнулись еще дальше.

Волынщики шли сразу за проводником. Следом двигались Шеф и его приближенные, за ними шумно топали викинги в сверкающих кольчугах. За викингами – арбалетчики, четко в ногу; это искусство они освоили на новых дорогах Англии, ровных, вымощенных камнем. Через каждые двадцать шагов правофланговый в передней шеренге норманнов вскидывал копье и сотня идущих сзади викингов выкрикивала боевой клич, который Шефу впервые довелось услышать десять лет назад от воинов Ивара Бескостного.

– Ver thik, – вопили они снова и снова, – her et kom! Берегись, я иду!

«Арабы этого не поймут, – рассудил Шеф, – они не подумают, что мы угрожаем».

– Давайте кричать что-нибудь другое, – предложил один из шкиперов.

– Ага, что-нибудь чуть сложнее этого, – возразил Бранд, – и твои люди забудут слова.

Колонна двигалась по людным улицам, оповещая о своем приближении ревом волынок и боевым кличем викингов; меж каменных стен металось эхо от металлического звона шагов. Идущие сзади арбалетчики завели песню о своих славных победах. Набегало все больше зрителей, толпа уплотнялась, и вскоре воинам пришлось шагать на месте, гремя о мостовую коваными гвоздями обуви. Краем глаза Шеф увидел, как араб с восхищением пялится на топающего огромными ногами Бранда. Сначала он посмотрел на сапожищи в пол-ярда длиной, затем поднял взгляд, прикидывая расстояние между землей и металлическим гребнем на шлеме Бранда.

«Отлично, – подумал Шеф, когда стража халифа разогнала толпу и движение возобновилось. – Мы заставили их призадуматься. Они недоумевают, простой ли я смертный? Не такой уж плохой вопрос».

* * *

Халиф услышал рев толпы даже в своем уединенном зале для аудиенций. Он поднял бровь, выслушивая торопливый доклад вестника. Когда гул приблизился, Абд эр-Рахман различил завывания удивительного инструмента франков, не более гармоничные, чем визг кошачьей своры, и зловещий стук металла по камню, и грозный клич варваров. «Они что, пытаются запугать меня? – озадаченно подумал халиф. – Или просто таков их церемониал? Нужно поговорить с Гханьей. Не зная обычаев чужеземцев, нельзя делать выводы».

Шум прекратился, когда Шеф дал знак остановиться и правофланговый сделал соответствующую отмашку копьем. Викинги и англичане застыли в строю на внешнем дворе.

– Сколько человек могут пройти на аудиенцию? – спросил Шеф.

– Кроме тебя, не больше десяти, – был ответ.

Шеф кивнул и показал на тех, кто пойдет с ним. Бранд и Торвин, Хагбарт и Скальдфинн. Посмотрев на Хунда, он заколебался. Лучше этого жреца Идун никто на Севере не разбирался в лекарском искусстве, а Кордова славилась своими медиками: Хунд может понадобиться для сравнения и оценки. Однако его нельзя разлучать с сердитой, но послушно носящей чадру Свандис. Значит, берем обоих. Еще он поставил рядом с Брандом двух шкиперов, победивших в двух десятках поединков и тем заслуживших право командовать, и молча кивнул своим старым товарищам, арбалетчикам Квикке и Озмоду.

Халиф, сидя на высоком подиуме, смотрел на вошедших и выслушивал торопливые пояснения Гханьи, который подошел, пока магусы ждали снаружи. Король оказался одноглазым. Необычное явление для франков, они ведь так ценят силу и здоровье. Роль монарха лучше подошла бы стоящему позади великану. Впрочем, одноглазый держится властно. Абд эр-Рахман отметил, как уверенно тот прошел вперед и стал перед престолом, нетерпеливо оглянувшись на переводчика.

А еще халиф заметил, что из-под волос и золотого венца по лицу короля течет пот. Как одеты эти люди? Металл, нагревающийся на солнце, под ним еще кожа, а под кожей вроде овечья шерсть? Летом в Андалузии одетый так человек умрет от солнечного удара еще до полудня. Однако король и его люди и виду не подавали, что их смущает жара, они даже не утерли пот со лба. «Араб считает своим долгом не подвергаться таким неудобствам, – подумал халиф. – А франк, словно трудящийся на солнцепеке раб, старается не замечать их».

Халиф задал первый и главный вопрос:

– Спроси, есть ли среди них христиане.

Абд эр-Рахман ожидал, что Сулейман повторит его слова на латыни для переводчика чужеземцев. Но едва еврей заговорил, король северян отрицательно покачал головой. Значит, он кое-что понимает по-арабски. Скальдфинн поднаторел в изучении языков и народов. В пути он брал уроки у Сулеймана и, в свою очередь, учил того англо-норвежскому жаргону Пути. Шеф нередко присутствовал на этих занятиях. Скальдфинн медленно, но разборчиво заговорил по-арабски, переводя ответ короля.

– Среди нас нет ни одного христианина. Мы разрешаем христианам исповедовать их веру, но сами идем по другому Пути, и у нас другие книги. Мы боремся только с теми, кто отрицает это право.

– Вам когда-нибудь рассказывали, что есть только один Бог, Аллах, и Мухаммед – пророк Его? Уверуйте в это, и вас ждет богатая награда от меня.

– Нам рассказывали.

– Вы не веруете в Аллаха? Предпочитаете молиться своим богам, кто бы они ни были?

Напряженность и обвинительные нотки в голосе халифа. Бранд поудобнее взял свой топор «Боевой тролль» и отметил двух стражников, стоящих позади халифа с обнаженными скимитарами. «Здоровые ребята, – подумал Бранд. – И загорелые, что твои головешки. Но выше пояса голые и щитов нет. Два удара, а третий для араба в кресле».

Осознав, что вполне понимает арабскую речь халифа, Шеф стал отвечать без переводчика. Повысив голос и подбирая самые простые слова, он проговорил:

– Я не видел Аллаха. Я видел своих богов. Будь у меня два глаза, я, возможно, увидел бы и Аллаха. Одним глазом всего не увидишь.

По залу прокатился шумок. Привычные к искусству иносказаний и переносных смыслов, арабы поняли последнюю фразу. Она означала, что тот, кто верит во что-то одно, наполовину слеп. «Богохульствует», – сочли одни. «Для франка довольно умно», – решили другие.

«С этим человеком трудно фехтовать, – подумал халиф. – Он уже доказал, что умеет произвести впечатление. А сейчас завоевывает симпатии моих придворных».

– Зачем ты приплыл в Кордову? – спросил халиф.

«Ты позвал, вот я и приплыл», – подумал Шеф, покосившись на Гханью, стоящего чуть в стороне от обоих монархов.

Вслух он ответил:

– Чтобы бороться с твоими врагами. Ведь они и мои враги. Гханья рассказал, что у франков появилось новое оружие для войны на море и суше. Мы, люди Пути, понимаем, что это значит. Мы сами прибыли с новым оружием и на новых судах, чтобы узнать, смогут ли наши враги противостоять нам.

Халиф молча глянул на Гханью, который начал расхваливать катапульты и корабли Пути. Пока флотилия шла на юг, Шеф неоднократно устраивал стрельбы – плоты-мишени забрасывались камнями с расстояния в полмили. Прислуга катапульт была опытна и искусна, так что результаты учений арабов ошеломили. Действительно, ни один из известных им кораблей не выдержал бы больше двух попаданий брошенного онагром камня, и они не видели бронированного, хотя и малоподвижного «Неустрашимого» в битве при Бретраборге.

Когда Гханья закончил, Абд эр-Рахман еще раз задумчиво глянул на короля, отрицающего Аллаха. «Мы пока не произвели на него впечатления, – подумал халиф, видя хмурое и невозмутимое лицо. – И на его товарищей тоже».

Халиф подал знак, и один из гигантов-телохранителей шагнул вперед, сняв скимитар с плеча. Еще один знак – и к нему подошла рабыня. При этом она развернула длинную полупрозрачную ленту, прикрывавшую ее выше пояса, и застыла – в чадре, но с обнаженной перед мужчинами грудью.

– Я много слышал о вашем новом оружии, – сказал халиф. – Но у нас тоже есть кое-что.

Он хлопнул в ладоши. Девушка подбросила ленту, тонкий шелк медленно заструился в воздухе. Телохранитель развернул скимитар и подставил острую кромку под падающую ткань. Две половинки ленты упали на пол.

Бранд, фыркнув, прошептал что-то стоящему рядом шкиперу. «Сейчас, – подумал халиф, – король прикажет этому великану разрубить что-нибудь огромным, неуклюжим топором».

Шеф повернулся и посмотрел на Квикку с Озмодом. «Это не лучшие стрелки в мире, – подумал он. – Озмод держится чуть поувереннее».

Шеф молча указал на мраморную вазу с ярко-пурпурными цветами, стоявшую в нише над головой халифа. Озмод шумно сглотнул слюну, покосился на Квикку и снял с плеча арбалет. Одним движением взвел его с помощью ножного рычага. Вложил короткую железную стрелу. Поднял, прицелился и нажал на спуск.

Он учел короткую дистанцию и взял низкий прицел. Арбалетный болт врезался в каменную вазу, разбив ее вдребезги. Осколки разлетелись по залу, болт отскочил от стены и зазвенел на полу. Цветы и земля упали на украшенный ковер.

Халиф молча поглаживал бороду. «Я пугал короля своим стражником, – подумал он. – Но эта стрела Иблиса могла пронзить мне сердце, а я бы и шелохнуться не успел. Гханья не предупредил меня».

– Ты сразишься с нашими врагами, – наконец произнес халиф, – коли сказал, что явился для этого. Возможно, они и вправду твои враги. Но никто не старается только для чужого блага. Должно быть что-то еще, что привело тебя к нам. Будь откровенен со мной, и, клянусь Аллахом, я сделаю все, чтобы ты получил желаемое.

И в третий раз чужеземный король удивил халифа. На правильном, хотя и не изысканном арабском языке он сказал:

– Мы пришли, чтобы увидеть летающего человека.

Глава 7

Шеф нетерпеливо проталкивался через толпу, лесенка-краки, амулет его бога Рига, открыто покачивался на груди. Пока тянулись дни ожидания, он и его войско избавлялись от одежды – слой за слоем. Начали с кольчуг. Стало ясно, что отряд в двести человек, хоть и находится в самом сердце потенциально враждебной страны, не может и помыслить о том, чтобы дать бой. В то же время на улицах Кордовы поддерживался такой строгий порядок, что не следовало опасаться случайных стычек. Шеф распорядился сложить кольчуги викингов и арбалеты англичан в комнате телохранителей не столько для того, чтобы его люди могли защищаться, сколько для того, чтобы казенное оружие не обменяли на выпивку.

– В Кордове нигде нет горячительных напитков, – возражал Хунд. – Мухаммед их запретил.

– Кое-где есть, – ухмыльнулся Шеф и решил лично следить за выдачей оружия.

Потом пришла очередь кожаных колетов. Пару дней побродив по узким каменным улочкам Кордовы, даже самые консервативные северяне, пыхтя и обливаясь потом, убедились, что кожаная одежда представляет собой тяжкую обузу, если не сказать угрозу для жизни. Ныне все люди Пути разоблачились вплоть до конопляных рубах и шерстяных штанов, а те, кто побогаче, щеголяли в ярко раскрашенной одежде из хлопка. На солнце серебряные гривны – не нашлось такого тупицы и богохульника, чтобы продать их, – сверкали и раскачивались, еще больше выделяя своих владельцев из толпы смуглых и пестро одетых жителей Кордовы.

Наконец ожидание закончилось. Шеф, учитывая серьезность своей миссии, полагал, что его сразу познакомят с Ибн-Фирнасом, летающим человеком. Но прошло немало дней, и причина заключалась, как объяснил переводчик Сулейман, не в чьем-то желании потянуть дело, а тем более унизить гостя, но в уважении к самому мудрецу. Халиф, конечно, мог приказать тому явиться и показать свое искусство, но предпочитал слать гонцов, дарить подарки и спрашивать, не соблаговолит ли достопочтенный встретиться с варваром, которого привели из далекой страны слухи об учености Ибн-Фирнаса, – словом, исполнял все принятые в Андалузии дипломатические ритуалы. И сам Ибн-Фирнас, уверял все тот же Сулейман, вовсе не имел намерения тянуть с ответом. Просто он боялся разочаровать гостя, ведь слухи о его славе, несомненно, были многократно преувеличены, пока дошли до далекого севера.

В ходе дальнейшего обмена гонцами выяснилось, что Ибн-Фирнас ждет ветра.

Шеф и его люди проводили дни ожидания, со все возрастающим любопытством гуляя по улицам Кордовы, – они впервые видели тысячи мельчайших примет развитой рыночной цивилизации. Например, телег, подвозящих ежеутренне продовольствие, было так много, что прибывающие в город двигались по одной стороне главной улицы, а убывающие – по другой, и притом у городского кади были помощники, которые весь день ничего не делали, только следили за соблюдением этого правила! Вечно вращающиеся водяные колеса, нории, поднимали воду из реки и изливали ее в каменные желоба, откуда воду мог брать любой бедняк. Строжайшим законам о сточных водах подчинялись даже самые богатые. Существовали специальные дома, где лечили больных; в городе проводились публичные диспуты, на которых мудрецы обсуждали одновременно Коран, иудейское вероучение и греческую философию; были аптеки, мечети, суды – в последних вершилось строгое и беспристрастное правосудие по законам шариата. Словом, было на что посмотреть. В короткий срок даже самые робкие перестали опасаться чужаков, а самые свирепые и жадные – думать о Кордове как о еще одном городе, который можно разграбить. Возникшее чувство правильнее всего было бы назвать благоговением: этим словом викинги обозначали не страх, а ощущение собственной ничтожности. Неужели здешние жители всемогущи?

Лишь немногие способны были преодолеть робость, разглядеть слабости и недостатки. По крайней мере, Шеф старался это сделать, хотя допускал, что им движет простая зависть. И вот пришло сообщение от халифа, что пора увидеть невозможное – летающего человека.

«Наверняка произойдет еще один несчастный случай, как с тем человеком в куриных перьях, – сказал себе Шеф, приближаясь к башне, с которой должен был начаться полет; его товарищи шли, расталкивая толпу; к этому они постепенно приучились в вечной сутолоке Кордовы. – Но сейчас имеются две добрые приметы, которых не было в тот день, когда подданный короля Альфреда прыгнул с башни. Во-первых, хотя и шли разговоры про ветер, как и тогда, никто не упоминал птиц и перья. А во-вторых, мы встретили людей, заслуживающих доверия, если мы со Скальдфинном что-нибудь понимаем в этом, – и эти люди уверяли, что пятнадцать лет назад видели полет. Не просто слышали, не просто были где-то поблизости. Видели своими глазами. Их рассказы если и не совпадают полностью, то сходятся в части времени и места».

Теперь перед ним была дверь башни, от напора любопытных зрителей ее охраняли стражники халифа в желтых и зеленых одеждах. Стражники убрали копья, завидев наглазную повязку и амулет короля франков, сопровождаемого жрецами в белом. Войдя в темное и холодное нижнее помещение, Шеф заморгал и сощурился.

Когда глаз привык к темноте, король увидел, что перед ним стоит хозяин башни, слегка кланяясь и прижимая к груди сложенные кисти рук. Шеф ответил тем же, поклонился, проговорил приветствие на своем неуклюжем арабском. Но в следующий момент он с изумлением понял, что встретивший его человек – калека. Несколько мгновений тот мог держаться прямо, а потом хватался за перекладину стоящей перед ним деревянной рамы. Когда надо было идти, он толкал раму и подтягивал себя к ней.

– Что у тебя с ногами? – с трудом выговорил Шеф. – Это из-за полета?

Араб улыбнулся, по-видимому не обидевшись.

– Из-за полета, – подтвердил он. – Полет прошел отлично, а вот приземление – не совсем. Видишь ли, я забыл одну вещь: что у всех летающих есть хвост.

Когда искалеченный Ибн-Фирнас пустился в нелегкий путь по лестнице, Шеф оглянулся на Торвина, Хунда и других жрецов с выражением сомнения и разочарования на лице.

– Ну вот, еще один человек-птица, – проворчал он. – Подождите, он сейчас покажет накидку из перьев.

Но на верху башни, на квадратной открытой площадке, возвышавшейся над крутыми берегами Гвадалквивира, не оказалось ни единого пера. И вообще не было видно приготовлений к прыжкам. Под ярким солнцем Шеф увидел, что Ибн-Фирнаса окружают слуги и помощники, в том числе участники экспедиции на Север: юный Муатья, а также вездесущий и незаменимый Сулейман. Одни склонились над небольшой лебедкой, другие держали на весу конструкцию из жердей и ткани. Рядом с Шефом сгрудились жрецы Пути, те немногие, кому разрешили посещение башни. Подойдя к краю площадки, Шеф посмотрел вниз и увидел уйму запрокинутых лиц. Там были почти все его люди, а гигантская фигура Бранда просто бросалась в глаза. Шеф отметил, что рядом с Брандом, по-прежнему в чадре, стоит Свандис, хотя эти двое стараются не смотреть друг на друга. Бранд принял от своего лекаря и приятеля Хунда поручение охранять эту женщину, но категорически не желал общаться с ней. Это лицо Ивара, признался он, бередит старую рану в животе.

– Первым делом мы сделаем вот что, – услышал Шеф слова Ибн-Фирнаса. – Не соизволит ли король франков взглянуть? Итак…

Мудрец скомандовал, и человек у лебедки начал стравливать бечеву. Воздушный змей поднялся, поймал ветер и стал набирать высоту, насколько пускала бечевка. Шеф глядел с интересом. Это была открытая спереди и сзади коробка, ее четыре стенки состояли из натянутых на жерди кусков ткани, в которых тут и там были прорезаны отверстия.

– Это, разумеется, не более чем игрушка для детей, – продолжал Ибн-Фирнас. – Змей может поднять только собственный вес. Но обратите внимание, что бечева удерживает его открытой стороной к ветру. Управлять развернутым вдоль ветра змеем гораздо проще. Казалось бы, развернувшись поперек ветра, змей сможет плыть по небу, как парусник, но – увы! – тогда хозяином становится ветер, а не человек. Так случилось со мной. Теперь я бы поступил по-другому.

До Шефа донеслись крики толпы, увидевшей воздушного змея. Люди заполнили берег реки, кое-кто из них поднялся почти до высоты башни по крутому склону, уходившему в сторону тысячи минаретов Кордовы.

– Итак, с воздушным змеем тебе все понятно?

Шеф кивнул, ожидая дальнейших объяснений. Но Ибн-Фирнас подошел к лебедке, достал нож и полоснул по бечеве. Освобожденный воздушный змей устремился вверх, клюнул и, развернувшись поперек ветра, стал снижаться, беспорядочно крутясь и раскачиваясь. Двое застывших в ожидании слуг вскочили на ноги и побежали вниз по лестнице, чтобы разыскать и принести игрушку.

– Теперь мы сделаем кое-что посложнее.

По сигналу четверо слуг вынесли еще одну конструкцию. Она имела такую же форму. Эта открытая с обоих концов коробка из натянутой на жерди ткани была в два раза больше и заметно прочнее. А внутри висел своеобразный гамак с куском материи. С каждого бока выступали короткие крылышки. Шеф был озадачен.

Через толпу слуг прошел маленький мальчик и с сосредоточенным выражением лица остановился перед новым змеем. Ибн-Фирнас погладил ребенка по голове и заговорил по-арабски, слишком быстро, чтобы Шеф мог разобрать. Мальчик в ответ кивал. И вот два темнокожих великана быстро подхватили его и опустили внутрь коробки. Подойдя ближе, Шеф увидел, что ребенок расположился в гамаке; голова возвышалась над краями змея, руки держались за рукоятки. Когда мальчик их поворачивал, крутились матерчатые крылья по бокам коробки.

Четверо слуг осторожно подняли змея, развернули по ветру и поднесли к краю башни. Люди у лебедки принялись крутить ворот, выбрали ярд-другой слабины. Шеф услышал, как толпа восторженно взревела и постепенно затихла.

– Это не опасно? – негромко обратился он к Сулейману, не доверяя своему знанию арабского. – Я не хочу, чтобы малыш погиб по моей вине.

Сулейман переговорил с Ибн-Фирнасом. Тем временем мальчик с сосредоточенным лицом сидел над краем пропасти, а ветер уже тянул змея в воздух.

Переводчик обернулся к Шефу:

– Ибн-Фирнас говорит, что, разумеется, все в руках Аллаха. Но еще он утверждает: пока трос держит змея, никакого риска нет. Опасно будет, если они отпустят веревку, отправят мальчика в свободный полет.

Шеф кивнул и отступил. Заметив его жест, Ибн-Фирнас в последний раз проверил силу ветра и дал знак слугам. Те, крякнув, подняли змея на вытянутых руках, дождались, когда его подхватит ветер, и разом отпустили.

Мгновение змей скользил вниз вдоль стены башни, затем поймал восходящий поток и взмыл. Прислуга лебедки выпустила десяток ярдов бечевы, затем еще столько же… Змей медленно поднимался в небо, над его верхним краем все еще можно было различить маленькое личико. Шеф наблюдал, как слегка изгибаются и поворачиваются крылья, как змей поднимается на дыбы, затем останавливается, выравнивается. Ветер качал коробку вверх и вниз, но, похоже, мальчик был в состоянии управлять змеем, удерживать его в нужном положении. Если эта штуковина завалится слишком сильно, как та, предыдущая, когда перерезали бечеву, мальчика выбросит из гамака, подумал Шеф. Но нет, качка была не настолько сильна. Не страшнее, чем у корабля в неспокойном море.

Ибн-Фирнас молча протянул Шефу трубку, похожую на ту, которой хвастался Муатья. Так же без слов он показал, чем она отличается от той подзорной трубы, – одна половина могла надвигаться на другую, скользя по смазанной жиром коже. Ибн-Фирнас выразительно прищурил глаз, сдвигая и раздвигая инструмент. Шеф взял у него трубу, направил на змея, подвигал части, настраивая фокусировку.

Вот он, мальчик. Высунув от усердия язык, сосредоточился на управлении рукоятками, старается ровно держать змея относительно набегающего потока воздуха. Во всяком случае, нет сомнений, что змей способен нести его вес.

– Как далеко можно отпускать змея? – спросил Шеф.

– Насколько хватит веревки, – ответил Сулейман.

– А что, если ее перерезать?

– Он спрашивает, не хочет ли король франков сам увидеть.

Шеф убрал от глаза трубу, нахмурился.

– Нет. Если так уже делали, я предпочел бы просто услышать, что тогда произошло.

Он снова прильнул к трубе, не слушая долгий диалог. Наконец Сулейман обратился к нему:

– Он говорит: пятнадцать лет назад змея впервые отпустили в свободный полет с мальчиком внутри. Закончилось это благополучно, и тогда сам Ибн-Фирнас рискнул взлететь. Он говорит, что узнал три вещи. Во-первых, гораздо легче управлять полетом против ветра, чем по направлению ветра. Во-вторых, для управления крыльями нужен навык, который мальчик приобрел после многих полетов на привязи, а самому Ибн-Фирнасу не хватило на это времени. Он говорит: тело должно реагировать быстрее, чем разум успеет отдать приказ, а этому сразу не научишься. В-третьих, он понял, что нужно было поставить крылья, чтобы управлять боковой качкой с боку на бок, а не только продольной, то есть поворотами вверх и вниз. Когда Ибн-Фирнас летел вниз вдоль реки, змей завалился набок, и выправить его движение не удалось. И вместо того чтобы грациозно приводниться, как водоплавающая птица, он рухнул кувырком на скалы. С тех пор он не может ходить без опоры, хотя его лечили лучшие хирурги Кордовы. Он считает, что его ноги – жертва Аллаху за приобретенное знание.

– Спускайте мальчика, – сказал Шеф. – Скажи достопочтенному мудрецу, что я безмерно признателен за увиденное и преклоняюсь перед его решимостью все испытать самому. Скажи, что мы бы очень хотели сделать точный рисунок его змея. Мы найдем более подходящее место для испытаний, чем каменистый берег Гвадалквивира. А еще скажи, что нас восхищают трубы со стеклами и мы не прочь освоить искусство их изготовления. Интересно, как он до этого додумался.

– Ибн-Фирнас говорит, – был ответ, – что линзы, которые делают маленькие буквы большими, нам известны с незапамятных времен. Остальное было делом настойчивых попыток.

– Сделали старое знание новым, – с глубоким удовлетворением произнес Шеф. – Он умнее, чем его ученик.

* * *

В одной из крошечных каморок, которых так много в Кордове, напротив открытого окна сидел, скрестив ноги, человек. Его руки беспрестанно сновали – он шил, и шов выползал из-под иголки, как живая змея. На работу он и не смотрел, его взгляд не отрывался от улицы. Портной замечал все, что там происходило. Еще один человек сидел в углу, его нельзя было увидеть снаружи.

– Ты хорошо рассмотрел? – спросил портной.

– Да. Они все время шляются по городу, пялятся, как мартышки. Выше пояса на них только облегающие рубахи, а у многих даже нет рукавов. Они бы ходили голые, как свиньи на солнцепеке, если бы кади им позволил. Легко увидеть, что у них надето на шее. А к королю франков я стоял так же близко, как к тебе.

– И что же ты увидел? И что услышал?

– Все чужеземцы носят на шее серебряные талисманы. Чаще всего это молот, встречается рог, а также фаллос или кораблик. Есть и более редкие символы: яблоко, лук, пара непонятных палочек. Их обычно носят те чужеземцы, которые покрупнее, они еще вошли в город в кольчугах, но яблоко только у коротышки в белых одеждах, которого называют лекарем.

– А что же у короля?

– Он носит graduale, Грааль. В этом не может быть сомнений. Я стоял так близко, что чувствовал запах пота от его рубашки. Это Грааль. На нем три ступеньки справа и две – слева. Верхние на одной высоте, словно перекладина креста. А ступенька под ними расположена справа – для того, кто смотрит.

«Значит, слева для того, кто носит Грааль», – подумал портной, не отрываясь от шитья.

– Расскажи, что ты смог узнать об этих амулетах.

Человек с заговорщицким видом подвинул свой табурет поближе.

– Очень скоро выяснилось, что все эти люди охочи до крепких напитков, тех, что запрещены пророком, – любят их сильнее, чем женщин или музыку. Мы подходили к некоторым, представлялись христианами, которым вино не запрещено, и говорили, что у нас есть запас для причащения. И те, кто покрупнее, были просто сражены, они умоляли дать им вина и совсем не задумывались о Христе. Но один из маленьких сразу сказал, что они раньше тоже были христианами и все знают про мессу и святое вино. Этих мы отвели в сторонку.

– Раньше были христианами? – пробормотал портной. – Значит, теперь они вероотступники?

– Именно так. Но они объяснили, в чем тут дело, насколько их смог понять наш переводчик. Сказали, что раньше все их королевство было христианским, но они с ужасом вспоминают о том, что вытворяла церковь. Некоторые из них были рабами аббатов и епископов, они в доказательство показывали рубцы. Потом их освободил одноглазый король, он обратил всю страну в веру, которую они называют «Путь». Это означает почти то же самое, что и «шариат». Знаки этой веры – амулеты, которые они носят; у каждого из многих богов, в которых они верят, есть свой символ.

– А Грааль?

– Все считают, что это тоже знак бога, но никто точно не знает, что это за бог. Они называют его Ригом; я думаю, это одно из слов для обозначения короля. Оно похоже на наше «rois» и на испанское «reje». Иноземцы утверждают, что больше никто таким амулетом не владеет, кроме нескольких рабов, освобожденных одноглазым, которые носят Грааль в знак благодарности. Если бы одноглазый не носил эту лесенку, ее не было бы и у других.

Оба мужчины погрузились в задумчивое молчание. В конце концов портной, отложив шитье в сторону, неловко поднялся.

– Думаю, брат, можно возвращаться домой. О таких новостях мы должны рассказать. Иноземный король носит амулет, подобный нашему Святому Граалю, только с перевернутыми ступеньками, в знак посвящения царю. Наверняка это должно иметь какой-то смысл.

Его собеседник кивнул с некоторым сомнением:

– По крайней мере, избавимся от вони равнин, снова подышим чистым горным воздухом. И будем просыпаться не от шума мусульманского салата. – Помолчав, он добавил: – Когда маленькие северяне напились, они повторяли снова и снова, что для них этот человек – не просто государь. Его называют единым королем. – Он аккуратно сплюнул в окно. – Кто бы ни был этот человек, он вероотступник и еретик. И все его подданные тоже.

– Для церкви, – кивнул портной. – Как и мы.

* * *

Бранд с удовлетворенным вздохом привалился спиной к стене. Его давно не покидала уверенность, что англичане все-таки ухитрились найти источник крепких напитков. Но каждый раз, когда он пытался вытянуть правду из какого-нибудь коротышки, тот напускал на себя невинный вид и смотрел ясными глазами. Наконец, спрятав гордость в карман, Бранд обратился к Квикке и Озмоду, попросив их как старых товарищей, гостивших у него на Храфнси и плававших на одном корабле с ним, посвятить его в тайну.

– Ладно, но чтобы больше никому! – сказал наконец Квикка.

– Можешь захватить Скальдфинна, – разрешил Озмод. – Мы почти не понимаем здешней речи, авось он сумеет объясниться получше нашего.

Местные жители ловко вывели их из толпы зевак, расходящихся после полета, и сопроводили в обшарпанную комнатку: там подавали отличное красное вино – отличное, насколько мог судить Бранд, который на своем веку не пил вина и десятка раз. Он осушил пинтовую кружку и передал ее за добавкой, удивляясь, почему никто даже не заикается о деньгах.

– Разве ты не должен смотреть за жрицей? – поинтересовался Квикка.

Скальдфинн рассердился:

– Не называй ее так. Она лишь называет себя жрицей, а на самом деле ее никто не посвящал.

Бранд огляделся, словно недоумевая, почему рядом нет Свандис.

– Вроде должен, – пробормотал он. – Но как ни гляну на нее, мороз по коже. Дочь Ивара Бескостного! Я знал о ее существовании, много слухов ходило. Но надеялся, что вся семейка изничтожена, никаких корешков не осталось.

– Но тебе поручено ее охранять, – настаивал Квикка.

Он испытывал сильную приязнь к Хунду, ведь они были земляками, родились и выросли в каких-то двадцати милях. Правила правилами, традиции традициями, но коль скоро друг Хунд и государь Шеф приняли эту женщину, все остальное не имеет ни малейшего значения.

– Ей ничто не угрожает, – сказал Озмод. – Вернется, когда нагуляется. – Он тоже протянул свою кружку улыбающимся хозяевам. – В некоторых городах женщине опасно ходить в одиночку: рано или поздно поймают в каком-нибудь тупике, наденут мешок на голову и изнасилуют. А здесь повсюду люди кади. За такие дела рубят руки и еще кое-что.

– Вот же проклятая баба! – прорычал Бранд. – Может, она как раз и ищет шестерых пьяных моряков.

Скальдфинн взял кружку Бранда и перелил себе половину содержимого.

– Я и сам не люблю эту женщину, – сказал он. – Но ты ошибаешься: шести пьяным морякам не учинить и десятой доли того, что она пережила. Как пить дать, она не хочет повторения. Но вернется обязательно, – примирительно добавил он. – У нее нет выбора. Ни слова не знает из здешнего языка.

Он повернулся к хозяевам и заговорил на ущербной латыни с примесью арабских слов.

* * *

В прохладном дворике неподалеку от душной комнаты, где сидели мужчины, Свандис расположилась на скамье. Поглядывая на окруживших фонтан женщин, она неспешно откинула капюшон, сняла с лица чадру. Ее медного цвета волосы рассыпались, контрастируя со светлыми как лед глазами. У некоторых соседок перехватило дыхание. Но не у всех.

– Значит, ты говоришь по-английски, – сказала одна из них.

Она, как и другие, тоже отбросила чадру. Пепельные волосы, зеленые глаза и кожа почти такая же белая, как у Свандис. Исключительной красоты женщина. С ранней юности Свандис привыкла быть в центре внимания. Она была вынуждена признаться себе, что в присутствии такой женщины ей бы это не удалось.

– Да, – ответила она тоже по-английски. – Но не очень хорошо. Я из племени данов.

Женщины переглянулись.

– Многих из нас угнали в плен даны, – сказала первая. – Продали в гаремы сильных мира сего. Некоторым из нас здесь неплохо – тем, кто умеет пользоваться своим телом. Другим хуже. Нам нет резона любить данов.

Пока она говорила, не затихал одновременный перевод с английского на арабский. Свандис поняла, что эти женщины происходят из разных стран. Но все они молоды и красивы.

– Знаю, – сказала она. – Я дочь Ивара Рагнарссона.

Страх на лицах сменился ненавистью, руки нырнули под глухие накидки. Первая девушка с задумчивым видом извлекла из пепельных кудрей длинную стальную заколку.

– Я знаю, кем был мой отец. Я знаю, что он вытворял. Мне тоже довелось это пережить, но еще хуже было моей матери.

– Как такое могло случиться с тобой? С принцессой данов, похитителей женщин?

– Я расскажу вам. Но с одним условием.

Свандис оглядела кружок из дюжины женщин, пытаясь определить возраст и расу каждой. Половина из них северянки, отметила она, но есть с оливковой кожей, как у жителей Кордовы, одна желтоватая, а откуда остальные, не угадать.

– Пусть каждая из вас тоже поведает о самом плохом, что было в ее жизни. Тогда станет ясно, что мы все должны быть заодно. Не англичанки, не норманнки, не мавританки. Просто женщины.

Пока шел перевод, слушательницы искоса посматривали друг на друга.

– И начну я сама. Я расскажу не о том дне, когда я утратила невинность в обмен на краюху черствого хлеба. И не о том дне, когда я похоронила всех своих близких в одной могиле. Нет, я расскажу о том дне, когда умерла моя мать…

Когда последняя женщина заканчивала свой рассказ, солнце уже ушло с внутреннего дворика и тени удлинились. Девушка с пепельными волосами, не в первый раз утерев слезы, властно протянула руку в сторону галереи у фонтана и помахала кистью. Оттуда появились молчаливые евнухи, вынесли столики с фруктовыми вазами, кувшинами холодной воды и шербета и исчезли в тени, чтобы и дальше стеречь имущество хозяев.

– Ладно, – произнесла она. – Итак, мы все заодно. Даже если ты норманнка и дочь маньяка. Но все же ответь на интересующие нас вопросы. Что привело тебя сюда? Кто этот одноглазый король? Ты его женщина? И почему носишь такую странную одежду, как у жрецов, о которых все говорят? Тебя приняли в жрицы? Какого бога?

– Сначала я должна сказать вам одну вещь. – Свандис понизила голос, хоть и была уверена, что ни один из стражников не знает ее языка. – Бога нет. И Аллаха тоже нет.

Впервые оборвался перевод. Женщины смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить услышанное. Так похоже на шахаду: нет бога, кроме Бога. И так не похоже… Если произнести шахаду значит навсегда стать мусульманином, то сказать противоположное… Да ведь это должно означать по меньшей мере смерть.

– Я объясню.

Глава 8

– Что значит – ты не можешь сказать, где эта не догрызенная Нидхёггом женщина? Я велел не спускать с нее глаз!

Бранд, с которым никто не разговаривал таким тоном со дня, когда у него стала расти борода, сжал огромные кулаки и зарычал было в ответ. Рядом стоял Хунд, на добрых два фута ниже ростом, встревоженный двумя обстоятельствами: пропажей Свандис и назревающей ссорой между провинившимся Брандом и разгневанным Шефом.

Вокруг царила неразбериха. Северяне занимали целое здание, что-то вроде казармы на берегу Гвадалквивира. В данный момент люди бегали туда-сюда через двор, воздух полнился криками ярости и недоумения. Амуницию складывали прямо на песок внутреннего дворика, воины охраняли ее от своих же товарищей, на случай если те решат возместить собственные недостачи за счет ротозеев. Норманнские шкиперы и английские пехотные командиры пересчитывали подчиненных и пытались выяснить, кого нет на месте.

– Ты только посмотри на это стадо баранов! – негодовал Шеф. – Двенадцати человек не хватает. Скарти говорит, какой-то мерзавец продал половину весел с его ладьи – весел, Христос, то бишь Тор, нас помилуй! А эти мавры с полотенцами на голове орут, что пора выступать, что христиане привели свой флот, и армию, и один Локи знает, что еще. Вот придем к берегу и обнаружим, что корабли сгорели, не успев ни разу выстрелить, потому что охрана спала мертвым сном. А сейчас я должен все бросать и искать какую-то дурную бабу, потому что ты не смог вовремя оторваться от бутылки!

Рычание Бранда перешло в стон, он уперся руками в бока, стараясь удержаться и не задушить своего короля, командира и боевого товарища; крошка Хунд вклинился между двумя здоровяками в смехотворной попытке разнять их. И тут Шеф заметил, что ухмыляющиеся лица зрителей теперь обращены в другую сторону. Он тоже повернулся.

Через ворота дворика, все еще осененные утренней тенью, вошла Свандис. Как всегда, чадра прикрывала ее лицо. Но жрица откинула ее, завидев полсотни враждебных лиц. Взгляд ледяных глаз сочетался с волевым подбородком. Бранд с глухим стоном инстинктивно схватился за живот.

– Ну вот она и вернулась, – успокоительно заговорил Хунд.

– Да, но где она была?

– Шлялась, как кошка, – проворчал Бранд. – Ночь напролет. Наверно, какой-нибудь араб взял ее в свой гарем, а потом сообразил, что с такой стервой лучше не связываться. И не стоит его винить.

Шеф в упор посмотрел в ее сердитые глаза, потом покосился на Хунда. В его стране каждая женщина была собственностью какого-нибудь мужчины: мужа, хозяина, отца, брата. Ее сексуальные похождения затрагивали прежде всего честь этого мужчины. В данном же случае, насколько он понимал, если у Свандис и был какой-то хозяин, так это человек, который взял ее в ученицы. Хунд. Если он не чувствует себя оскорбленным или униженным, то все в порядке.

«И вообще, – размышлял Шеф, – похоже, Свандис не ищет любовных приключений, что бы там ни говорил Бранд. При всей своей красоте она держится скорее агрессивно, чем фривольно».

И это было вполне естественно, если учесть то, о чем Шефу рассказал и на что намекнул Хунд.

Свандис была готова к выволочке, а то и к побоям – обычному наказанию за подобные поступки. Но Шеф лишь бросил через плечо: «Цела, и ладно». После чего взял Бранда под руку и повел к куче сложенных весел, которые заново пересчитывал Хагбарт.

Запасенный для самозащиты гнев вырвался наружу.

– Ты не хочешь знать, где я была?! – выкрикнула Свандис. – И что делала?

Шеф снова обернулся.

– Нет. Поговори об этом с Хундом. Хотя вот что… На каком языке ты общалась с местными? Скальдфинн был уверен, что ты не найдешь переводчика, разве что с латыни, которую не знаешь.

– На английском, – прошипела Свандис. – Ты хоть представляешь себе, сколько здесь англичанок? В кордовских гаремах?

Шеф отпустил Бранда, возвратился и пристально посмотрел на жрицу. Свандис заметила, что его лицо снова помрачнело. Он заговорил, словно отвечал собственным мыслям, хотя обращался к Хунду:

– Так уж и не представляю? В Гедебю на невольничьем рынке я видел, как викинги продавали венедских девушек арабам. Стражник тогда сказал, что цена на рабынь подскочила, так как их перестали привозить из Англии. Но живым товаром торгуют уже не меньше полувека. Где бы мы ни были, Хунд, мы встречали молодых полонянок. На норвежских хуторах, в землянках Шетландских островов, здесь, в Испании. Кажется, в мире нет места, где не встретишь раба из Норфолка или Линкольна. Или Йоркшира, – добавил он, вспомнив своего берсерка Катреда. – Однажды мы потолкуем по душам с заядлым работорговцем; готов поспорить, в наших рядах прячется несколько бывших. Мы спросим, как он угонял людей, как продавал на рынках. Изнуренных – шведам для жертвоприношений, сильных – на горные хутора. А красавиц – сюда, и не за серебро, а за золото. – Рука Шефа сама потянулась было к оружию, но оружия он, как всегда, не носил, даже меча на поясе. – Ладно, Свандис, как-нибудь расскажешь свою историю. Я не виню тебя за сделанное твоим отцом, он получил по заслугам. Сейчас, как видишь, нам пора отправляться. Иди позавтракай, собери вещи. Хунд, проверь, нет ли у нас больных.

Он решительно подошел к груде весел и приказал Скальдфинну выяснить, нельзя ли выкупить украденные у новых владельцев. Свандис растерянно глядела Шефу вслед. Бранд тоже ушел, бормоча что-то в бороду. Хунд посмотрел на свою ученицу.

– Ты поделилась с ними своими идеями? – спокойно спросил он.

* * *

– Неверные опять играют со змеем, – сказал хозяин флагманского корабля командиру сухопутного войска.

Уроженец Кордовы аккуратно сплюнул в море, чтобы выразить свое отвращение и презрение.

– Хотят потягаться с ученым человеком Ибн-Фирнасом, да будет к нему милостив Аллах. Как будто сукины дети из самых дальних варварских стран могут сравниться с истинным философом! Смотри, змей уже падает, а ведь на нем нет ни мужчины, ни даже мальчика. Он поник, как старческий пенис. Куда им до Ибн-Фирнаса! Я видел, как его аппарат летел, словно орел, несущий в клюве здоровенного парня. Чтоб этим неверным сгинуть в муках за их гордыню и безрассудство!

Флотоводец искоса глянул на полководца и подумал, что неразумно так гневаться.

– На них проклятие Аллаха, – дипломатично сказал он. – Как и на всех, отвергающих пророка. Но пусть кара не падет на головы неверных, пока мы не увидим, как действуют их камнеметательные машины.

– Машины! – прорычал сухопутный военачальник. – Да лучше встретить приверженцев Исы с саблей в руке, как мы делали всегда! И всегда побеждали.

«Вот оно что, – подумал флотоводец. – Просто твое ремесло становится ненужным».

– Ты прав, Осман, – снова согласился он. – И если Аллаху будет угодно, мы так и поступим. Но я попрошу тебя об одном. Пусть эти магусы, эти не знающие Книги язычники остаются на нашей стороне, по крайней мере до тех пор, пока мы не сразимся с греками. Метательные машины северян могут сделать то, чего не сделают лучшие из наших сабель. Очень не хочется попасть под греческий огонь.

Он отвернулся, прежде чем раздраженный собеседник нашелся с ответом.

* * *

В полумиле от них Шеф с подаренной арабским философом подзорной трубой следил за воздушным змеем, медленно опускающимся в синие прибрежные воды Средиземного моря. Король не испытывал особой досады. Как только объединенный флот Пути и Андалузии после стремительной гонки вниз по течению Гвадалквивира вышел в море, Шеф начал опыты со змеем, при азартном содействии Квикки, Озмода и прислуги катапульт на «Победителе Фафнира». Шеф не забыл запастись жердями и тканью, из которых собирал свои летающие конструкции Ибн-Фирнас.

– Мы не знаем, что удерживает эту штуку в воздухе, – сказал Шеф своим внимательным слушателям. – Значит, надо перепробовать все варианты.

Сегодня они испытывали сплошную коробку, без боковых отверстий. Полная неудача. Означает ли это, вопреки здравому смыслу, что щели все-таки необходимы? Или в неудаче виноваты два привязных троса, которые тоже опробовались в этот день? Катапультеры, которые удерживали тросы, пытались осторожно перевести змея в восходящий полет, но без особого успеха.

Не так уж важно. Во-первых, благодаря этому людям было чем заняться. Взглянув на верхушку мачты, Шеф, как и ожидал, увидел, что впередсмотрящий, вместо того чтобы обшаривать глазами горизонт, неотрывно следит за змеем. Окрик, жест – и матрос виновато возвращается к исполнению своих обязанностей.

А во-вторых, по опыту Шефа, любое техническое новшество, как правило, рождалось в муках доделок и усовершенствований, по мере того как работающий на машине человек осваивал ее, знакомился с проблемами и учился справляться с ними. Абсолютно ничего не получалось сразу как надо. Сейчас Шефу было довольно и того, что люди заняты делом, стараются хотя бы повторить достижения Ибн-Фирнаса, осваивают навыки, которые пригодятся потом, когда придет время двигаться дальше. Ибн-Фирнас так и не понял одну вещь, упрямствуя в своем забавном нежелании делать выводы из теории, – в нежелании, которое Шеф уже считал характерным для всей арабской культуры: опыты с полетом взрослого человека ли, мальчика ли будут гораздо безопаснее над спокойным морем, а не над каменистыми берегами Гвадалквивира. Шеф уже сбился со счета легковесов из команды Ордлафа, которые изъявляли желание искупаться.

Змей коснулся воды, что вызвало общий стон разочарования. Ладья, одна из тех пяти, что поднимались вверх по Гвадалквивиру к Кордове, развернулась; викинги неторопливо подошли на веслах к змею и начали извлекать из воды его и ведущую к нему бечеву.

У двухмачтовых кораблей имелся один недостаток, не проявлявший себя в Атлантике, для плавания по которой их и сконструировали. Это были настоящие парусники, быстрые, остойчивые, приспособленные нести онагры и дротикометы, а также десятки тонн провизии и воды. В британских и скандинавских водах, где ветер почти никогда не стихал и чаще был слишком сильным, чем слишком слабым, они с успехом очищали моря от кораблей франков и викингов – первые были слишком тихоходными, а вторые слишком хрупкими, чтобы противостоять таким судам.

Но раньше никто не пытался провести их на веслах дальше выхода из гавани, и делалось это с помощью гигантских весел, рассчитанных на четырех человек; при этом скорость была черепашьей. А во Внутреннем море нередко стоял мертвый штиль. Поставив оба паруса, чтобы ловить малейшее дуновение ветра с моря, «Победитель Фафнира» и другие корабли класса «герой» – «Победитель Грендаля», «Зигмунд», «Вади», «Теодрик», «Хаген» и «Гильдебранд» – едва плелись. В отличие от них суда викингов выдерживали походную скорость эскадры при самой ленивой гребле, и их команды были счастливы израсходовать избыток энергии, гоняясь за упавшим в море змеем. А галерный флот после нескольких взрывов негодования кордовского начальника, по-видимому, смирился с таким положением дел. Теперь установился следующий порядок: утром галеры уходили на веслах вперед, днем предавались долгой сиесте, а на склоне дня неслись к берегу, чтобы найти питьевую воду и разбить лагерь на ночь. Неверные за время сиесты наверстывали упущенное, и в конце концов все встречались вечером. Связь между главными силами флота и отставшими парусниками поддерживалась благодаря находившимся в промежутке между ними судам. Из вежливости – а скорее, потому, что не доверял магусам, – сам флотоводец на зеленой галере держался поблизости, вместе с четырьмя десятками больших кораблей, чего было вполне достаточно, чтобы при необходимости окружить и взять на абордаж флот Шефа. И не имелось другого способа защититься от арабов, как только держать их на расстоянии, чтобы было время пустить в ход онагры. Поразмыслив, Шеф смирился с таким положением. Раз уж арабы не напали на него на улицах Кордовы, вряд ли они сделают это в походе на грозного общего врага.

Хагбарт готовился к полуденной церемонии, во время которой измерял высоту солнца над горизонтом с помощью своих инструментов, чтобы сверить результат с составленными им таблицами. Практического значения это почти не имело. По результату можно было судить – если Шеф правильно ухватил суть идеи, – как далеко на север или на юг они заплыли, но фактически Хагбарт мог лишь сказать, какому месту на атлантическом побережье это соответствует по широте. Вот если бы у них была хорошая карта… Шеф отлично понимал, от скольких неприятностей подобная информация могла бы избавить его с товарищами во время перехода через гористый норвежский Киль, от берегов Атлантики до Ярнбераланда.

Шеф развернул подаренную арабами карту, которая, надо признать, была лучше всех, что он видел за свою жизнь. Этой ночью его люди набрали воды в порту Дения, в хорошо защищенной гавани с пологими берегами, на которые легко было вытащить корабли с малой осадкой. Командир местного гарнизона сообщил, что христиане, и в частности грозный Красный флот греков, за последнюю пару недель высаживались на берег уже меньше чем в ста милях к северу. Значит, они в любой момент могут появиться на горизонте.

При этой мысли Шеф поднял голову и позвал впередсмотрящего:

– Видно что-нибудь?

– Ничего, государь. На флагмане натянули навес и перестали грести, сейчас мы его обгоняем. В море несколько рыбацких лодок. На всех эти забавные треугольные паруса. Горизонт чист, как у шлюхи…

Окрик Хагбарта прервал это «изысканное» сравнение. По какой-то причине Хагбарт решил, что следует оберегать единственную на борту женщину от непристойностей. Все викинги, заметил Шеф, хотя и не любили Свандис, не могли полностью избавиться от благоговейного трепета, который вызывала у них кровь Рагнарссонов.

Хагбарт плюхнулся, скрестив ноги, прямо на палубу около Шефа с картой, а рядышком удобно устроились на раскладных холщовых табуретках Хунд и Торвин. Шеф осмотрелся, решая, кого еще позвать на импровизированный военный совет. Бранда на борту не было, он заявил, что вернется на свой корабль «Нарвал», построенный им взамен долго оплакиваемого «Моржа». Он объяснял, что неуютно себя чувствует на величественном «Победителе Фафнира», предпочитая ему свое маневренное судно. Шеф подозревал, что Бранд просто не мог выносить присутствия Свандис – не то из-за ее отца, не то из-за нее самой. Скальдфинн стоял неподалеку у борта. Почему он не подходит? Шеф догадался, что Скальдфинн не хочет оставлять в одиночестве Сулеймана, но не уверен, что остальные будут рады присутствию еврея, ведь теперь тот прекрасно научился понимать их разговоры.

Сулейман был личностью странной, держался гордо и замкнуто. На протяжении многих недель Шеф и подумать не мог о нем иначе как о машине для перевода, однако во время уроков языка постепенно стал кое о чем догадываться. Король подозревал, что, несмотря на всю показную преданность Абду эр-Рахману и арабским хозяевам, Сулейман… не заслуживает доверия? Может поддаться нажиму? Помимо всего прочего, выяснилось, что в мире ислама иудеи и христиане платили налоги, а мусульмане – нет. Это не могло не стать причиной обид и недовольства. Шеф помахал рукой Скальдфинну, показывая, что Сулейман тоже может к ним присоединиться.

– Итак, – сказал Хагбарт, – объясни нам еще раз, государь, каков твой замысел. Мы запускаем в воздух змеев, крадем у христиан греческий огонь и кидаем его с неба?

Шеф улыбнулся:

– Только не говори Муатье. Он скажет, что его наставник первый до этого додумался. Итак, мы находимся где-то здесь. – Он ткнул в карту жестким пальцем с обломанными ногтями. – Христиане не могут быть далеко, и все кругом твердят, что они ищут нас точно так же, как мы ищем их. Следует ожидать столкновения лоб в лоб. Значит, именно его мы и постараемся избежать. Они знают то, чего не знаем мы, а мы знаем то, чего не знают они.

– Начни с самого легкого, – посоветовал Хагбарт, самый молодой и горячий из жрецов Пути. – Скажи, что знаем мы.

Шеф снова улыбнулся:

– Первое, что мы знаем, – никто из них: ни христиане, ни арабы – не умеют сражаться на море.

Молчание и обмен взглядами. Наконец Сулейман, предварительно убедившись, что никто из сподвижников короля не желает попасться на удочку, решил сам задать напрашивающийся вопрос:

– Прости, государь, но ведь андалузский флот выиграл много битв на море, как и греческий. Ты хочешь сказать, они сражаются не совсем правильно?

– Нет. Я хочу сказать, что это не были морские сражения. Видно по тому, как ведет себя старик наварх, как бишь его? – Шеф ткнул пальцем за плечо, в сторону укрытых навесами галер, застывших в послеобеденной сиесте в двух милях. – Его основная идея – дать сражение на суше, в котором на одном из флангов будут действовать корабли. С тех пор как мы обнаружили армию противника, идущую берегом – где это было, в Аликанте? – флот старается не терять ее из виду. Конечно, наши парусники их задерживают, но мы могли бы двигаться быстрее, если бы шли под парусами всю ночь, нам это нетрудно. Но наварх каждый вечер становится на якорь рядом со своей сухопутной армией. Они собираются драться вместе, армия на армию и флот на флот. Они никогда не уходят далеко от пресной воды – да и не могут, имея на борту столько гребцов, при такой-то жаре, – и не оставляют надолго сухопутные войска, пешие и конные.

– И какое преимущество это дает нам? – осторожно осведомился Торвин.

То, что говорил его бывший подопечный, нередко звучало как бред одержимого, но никто не осмелился бы назвать так победителя в битвах при Гастингсе и Бретраборге.

– Я бы хотел сделать так: воспользовавшись легким ветром, который каждое утро дует с суши, отойти подальше от берега, а днем напасть на противника с фланга и тыла со стороны открытого моря. Тогда мы сможем применить катапульты при дневном свете, а флот противника будет зажат между нами и берегом.

– Но у вас только семь кораблей с… как ты их называешь? С мулами? – деликатно напомнил Сулейман. – Достаточно ли будет семи для такой великой битвы?

– У наварха сотни галер, – ответил Шеф. – Столько же, как нам сказали, было у начальников тех двух флотов, которые греки уже уничтожили. Эти галеры оказались беспомощны против греческого огня. Мы надеемся, что флот христиан не устоит против наших камнеметов.

– Чтобы расстрелять несколько сотен кораблей, потребуется много времени, – скептически заметил Торвин.

– Вот именно. Я хочу уничтожить только суда с греческим огнем. Говорят, это красные галеры. Их всего штук двадцать. В этой битве значение будут иметь только двадцать галер с огнем и семь наших парусников с мулами. И тот, кто начнет первым, победит. Все остальные суда, как только этот вопрос решится, будут просто свиньями на убой. Ягнятами на заклание, я хотел сказать, – торопливо поправился Шеф, вспомнив странные диетические ограничения, существующие как у мусульман, так и у евреев.

– Понимаю, – сказал Скальдфинн. – Но еще один вопрос: что же знают они, чего не знаем мы?

– Вот я и не знаю, – вставил Шеф, пока никто не успел дать очевидный ответ.

Все северяне рассмеялись, а Сулейман бесстрастно поглядывал на них и оглаживал бороду. «Они как дети, – подумал он. – Правильно сказал Абд эр-Рахман. Они могут смеяться над чем угодно. У них все время шуточки, подначки. Перепрятывают чужую еду, связывают шнурки обуви. Сам король весь день запускает воздушных змеев и ничуть не смущается оттого, что они то и дело падают в море. У этих людей нет чувства собственного достоинства. Или наоборот, они считают, что их достоинство невозможно умалить такими пустяками? Муатья до хрипоты доказывал, что северяне глупы и необразованны. Однако они учатся с устрашающей скоростью, а Муатья не способен постигать то, что не освящено авторитетом наставника или, еще лучше, авторитетом книги. Интересно, – гадал Сулейман, – о чем же на самом деле думает одноглазый?»

– Как я надеюсь, они не знают, что мы уже здесь, – в завершение сказал Шеф. – В этих южных морях еще никто не сталкивался с установленными на кораблях катапультами. Греки, видимо, рассчитывают встретить еще один излишне самоуверенный мусульманский флот, многочисленный и отчаянно храбрый. В этом случае у нас есть шанс на победу. Но если они знают, что мы здесь, то, скорее всего, попытаются атаковать нас ночью. Это полностью противоречит тому, чего хотим мы. Чтобы расстрелять их на расстоянии, нам нужен свет и линейное построение. Они же захотят подобраться скрытно и напасть на скученный флот с близкой дистанции, когда не важно, днем происходит дело или ночью. В любом случае они своего добьются.

– Ответ на это напрашивается сам собой.

– Точно, – согласился Хагбарт. – Мы встанем у берега под прикрытием прочих кораблей флота. Если враги их подожгут, у нас будет достаточно времени, чтобы зарядить онагры, и достаточно света, чтобы стрелять прицельно.

– Может быть, есть еще что-то, чего мы не знаем, – повторил Торвин.

– Я знаю что. А вдруг они построили такой же «Неустрашимый», как мы в свое время?

Хагбарт грустно покачал головой. Громоздкий, обшитый стальными пластинами, едва передвигающийся «Неустрашимый», который семь лет назад в буквальном смысле переломал хребты кораблям Рагнарссонов, первоначально, до полной перестройки и переименования, принадлежал Хагбарту, и тот клялся, что его «Орвандиль» – самый быстрый корабль на всем Севере. Но «Неустрашимому» в той битве тоже сломали хребет камнем из катапульты, и с тех пор он ни разу не выходил в море. Позднее его разобрали на дрова.

– Они не смогут этого сделать, – категорически заявил он. – Я навидался средиземноморских галер, наблюдал, как их строят. Говорят, конструкция не изменилась за последнюю тысячу лет что у римлян, что у греков. Они нашивают доски вгладь, а не внакрой, как мы. Просто набирают борт доска за доской, без всяких шпангоутов. Слабый киль и очень слабые борта. Нос укреплен, чтобы держать таран, но это почти ничего не дает. Пробить борт очень легко. Нет, я не говорю, что их корабелы дураки. Просто они строят для мелкого моря, без учета приливов и волн. И я утверждаю, что переделать такую галеру в новый «Неустрашимый» нельзя. Корпус недостаточно прочен.

Последовала долгая задумчивая пауза, прерываемая лишь раздающимися неподалеку выкриками и всплесками. В полуденном мареве «Победитель Фафнира» совсем потерял ход, паруса обвисли; только и проку, что спасительная тень. Команда не упустила случая раздеться и поплескаться в прохладой воде. Шеф заметил, что Свандис с борта смотрит на обнаженных мужчин, держась за подол своего длинного платья из белой шерсти. Казалось, она тоже готова раздеться и нырнуть в море. Это вызвало бы по меньшей мере всеобщий восторг, что бы ни говорил Бранд про гнев морских ведьм и марбендиллов из бездны. Авторитет великана в этом вопросе оказался подорван, когда стало известно, что Бранд и сам на четверть марбендилл.

– Ну что ж, план у нас теперь есть, – сказал Шеф. – Хагбарт и Сулейман, поговорите сегодня вечером с командующим флотом насчет ночного охранения. Завтра я попрошу его выслать вперед легкие суда, пусть попробуют найти и связать боем врага, чтобы мы могли обойти его с фланга. Наше секретное оружие, кроме онагров, – то, что мы не боимся выйти в открытое море и остаться без пресной воды для гребцов. На это мы и должны рассчитывать. И есть еще одно приятное обстоятельство.

– Какое? – спросил Хагбарт.

– Нашего троллеобразного приятеля здесь нет. Я имею в виду императора.

– Откуда ты знаешь?

Шеф снова улыбнулся:

– Я бы почувствовал, окажись этот мерзавец где-то поблизости. Или увидел бы дурной сон.

* * *

Много меньше дневного перехода парусника отделяло этот военный совет от другого, в котором участвовали начальники объединенных экспедиционных сил греков и римлян. Лишь эти двое сидели в сумрачной, наполненной запахом нагретого кедра кормовой каюте большой греческой галеры. Ни один из них не считал целесообразным советоваться с подчиненными. Подобно тому как раньше поступили их повелители, император Бруно и базилевс Василий, военачальники решили, что удобнее всего общаться на латыни. Оба довольно сносно разговаривали на этом языке, хоть и не любили его. Грек Георгиос научился итальянскому диалекту у неаполитанских моряков, которых презирал, считая еретиками и бабами. Германец Агилульф перенял французский диалект от живущих за Рейном соседей, ненавистных исторических врагов, претендующих на культурное превосходство. Однако оба пошли на жертвы ради возможности сотрудничать. Каждый невольно проникся уважением к талантам другого за многие месяцы, изобилующие совместными победами и завоеваниями.

– Они на юге, в дне пути, и медленно приближаются? – переспросил Агилульф. – Откуда ты знаешь?

Георгиос махнул рукой в сторону маленького смотрового отверстия, проделанного в узкой корме. Вокруг двух десятков его красных, в сотню футов длиной галер расположилась флотилия суденышек самых разных видов. Это были добровольные помощники, христианские рыбаки с севера испанского побережья, с островов и пограничной зоны между Испанией и Францией.

– Мавры так привыкли к рыбачьим лодкам, что не обращают на них внимания. Вдобавок они не могут отличить христианина от мусульманина или иудея. Каждый вечер наши лодки уходят в море и возвращаются со свежими сведениями. Я уже давно в точности знаю, где находится каждый корабль противника.

– А вдруг противник то же самое проделывает с нами?

Георгиос отрицательно покачал головой.

– Я не так беспечен, как арабский наварх. Ни одна лодка не может подойти сюда ближе пятидесяти стадиев без того, чтобы ее остановили и осмотрели. И если в ней мусульмане… – Он рубанул ладонью по краю стола.

– Почему разведчики успевают вернуться, пока неприятельский флот идет на нас? Наши лодки настолько быстры?

– Да, поскольку лучше оснащены. Видишь, какие у них паруса? – Георгиос снова махнул в сторону покачивающихся неподалеку лодок.

На одной из них, уходившей по тихой воде с каким-то поручением, уже подняли и расправили парус: треугольный кусок ткани на наклонной рее – гафеле.

– Здесь это называют «латинский парус», на их языке «латино».

Тут оба мужчины одновременно хмыкнули, выражая презрение к чудаковатым иностранцам.

– Они говорят «латино», подразумевая, – Георгиос запнулся, подбирая слово, – что-то вроде «аптус», «ловкий». И это действительно удачный парус, рассчитанный на легкие боковые ветры и позволяющий развить большую скорость.

– Почему же тогда у вас другие паруса?

– Если бы ты посмотрел вблизи, – объяснил наварх, – то сразу бы все понял. Когда нужно развернуться другим бортом к ветру, – (в латыни, которой владел Георгиос, не нашлось слова «галс»), – недостаточно повернуть гафель – палку, к которой крепится парус. Этот гафель нужно перекинуть через мачту. На лодке это не проблема, а вот когда мачта высокая и гафель тяжелый… Или судно должно быть маленьким, или команда – большой.

Агилульф фыркнул; объяснения ему наскучили.

– Итак, мы знаем, где они, а они не знают, где мы. Что это нам дает?

Грек откинулся на своей скамье.

– Наше оружие – огонь. Их оружие, о котором ты мне постоянно напоминаешь, – камни. Ты сам рассказывал, что на твоих глазах один такой корабль потопил целый флот и никто не успел даже сказать: «Господи, помилуй!»

Агилульф кивнул. Он участвовал в битве при Бретраборге, видел, как флагман Шефа «Неустрашимый» разнес в щепки флот Рагнарссонов. Это произвело неизгладимое впечатление на германца.

– Я тебе верю. Значит, враги постараются сражаться на расстоянии, а мы предпочтем подойти поближе. Наверняка они ждут ночного нападения. Но у меня есть идея получше. Видишь ли, все мои рыбаки твердят одно и то же. Эти северные корабли, говорят они, – парусники. Никто не видел, чтобы они пытались идти на веслах; по-видимому, они слишком тяжелые и широкие. Но в этих водах ветер всегда стихает в полдень, поскольку вода и суша нагреты одинаково. Вот тут-то я и нанесу удар.

– Они могут швырять камни не сходя с места, – возразил Агилульф.

– Но не через носовые и кормовые штевни. В любом случае я намерен сначала отогнать или сжечь вспомогательные суда, арабские галеры. А потом разберусь с северянами. Ведь я могу двигаться, а они нет. В самом худшем случае мы просто уйдем на веслах. Если же противник окажется слабее, мы его разгромим.

– Значит, ты зайдешь с фланга, при необходимости обезвредишь северян и потом с моря ударишь в тыл арабской армии. А я буду теснить пехоту и конницу по фронту.

Георгиос молча кивнул. Оба понимали, что в их генеральном плане возможны любые изменения. Но теперь каждый знал, что думает другой и как поступит в том или ином случае. Они еще не проиграли ни одной битвы и даже стычки, пройдя через все северо-западное Средиземноморье, от берега до берега.

Агилульф встал:

– Годится. Мои воины, предназначенные для твоих галер, уже оповещены. Они будут ждать на берегу за час до рассвета, со всеми припасами. Вышли лодки, чтобы забрать их.

Георгиос тоже поднялся. Мужчины обменялись рукопожатиями.

– Хотел бы я, чтобы здесь был император, – неожиданно сказал Агилульф. – Я имею в виду моего императора.

Георгиос пренебрежительно хмыкнул и закатил глаза:

– Он твой император, а не мой. Мой император и даже тот дурень, что был перед ним, не стал бы на этом этапе войны гоняться за какой-то реликвией.

– В последнее время она помогала Бруно, – сказал Агилульф со всем почтением к монаршьей непогрешимости, какое только мог изобразить.

Глава 9

– Расскажи мне еще раз об этом проклятом… – Бруно, император Священной Римской империи, защитник веры, гроза еретиков, вероотступников и язычников, оборвал фразу.

У него выдался трудный день. Еще один трудный день. Здесь, в этой пересеченной ущельями стране, где Франция соединяется с Испанией и одновременно отделяется от нее высокими Пиренеями, в каждой деревне был замок на скале, и большинство из них называлось не иначе как Пигпуньент, «Остроконечная Вершина». Вот почему здесь окопалось так много мусульманских бандитов. Но с этим покончено. Император очистил от нехристей эту землю. И теперь, когда он вправе ждать благодарности и помощи от христиан, избавленных им от врагов, его встречают упрямым сопротивлением, запирают ворота, отгоняют в горы стада, прячутся в неприступных жилищах. Правда, не все. Если верить баронам, которые приняли его сторону, сопротивление оказывает только некая еретическая секта, давно обосновавшаяся на пограничных землях. С ней вели непримиримую войну многие поколения католиков.

Проблема заключается в том, что, по всеобщему мнению, тайну Святого Грааля хранят именно эти еретики. Если Грааль существует – а Бруно страстно верит, что он существует, точно так же, как Святое Копье, на котором держится его власть, ранее существовало, затерянное среди язычников, – реликвия спрятана еретиками на одном из этих скальных пиков.

И поэтому император решил покорить врагов, сжечь, разгромить, запугать, подкупить или выманить из их горных берлог. Иногда это получалось, иногда нет. Сегодня был плохой день. Яростное сопротивление, ворота, недоступные для камней тяжелой катапульты, – и двадцать славных братьев из ордена Копья полегли вместе со многими воинами, набранными с помощью баронов в Южной Франции.

Но даже это не оправдывает едва не совершенный императором смертный грех – богохульный отзыв о священной реликвии. Бруно помолчал, пристально огляделся. Он сам назначит себе наказание. В былые времена он держал на голой ладони горящие щепки. Однако волдыри мешали в бою. Нельзя, чтобы добровольно принимаемая кара мешала служению вере. И опять же, согрешила-то не рука.

Вынув кинжал, Бруно поднес его к свече, подождал, пока острие раскалится докрасна. Затем решительно высунул язык, прижал к нему жгучую сталь. Продержал не одну секунду и не две. В покрывавшей щеки корке пыли медленно пробили дорожку слезы, но ни один мускул не дрогнул на чеканном лице императора. В ноздри ударил смрад горелой плоти, ставший привычным в эти дни боев и сражений.

Бруно отнял кинжал, критически осмотрел кончик – не испорчена ли закалка. Кажется, все в порядке. Он обернулся и встретил неодобрительный взгляд своего наперсника и духовного наставника, дьякона Эркенберта. Священнику не нравились эти упражнения в смирении, он считал, что они ведут к гордыне.

– «И если твой глаз соблазняет тебя, вырви его», – сказал Бруно в ответ на невысказанный укор.

– Лучше следовать наставлениям твоего исповедника, – ответил Эркенберт, – неустанно уповая, что он способен дать таковые.

Дьякон завидовал исповеднику императора Феликсу, поскольку тот, будучи рукоположен в сан, мог выслушивать исповеди и давать отпущение грехов, чего Эркенберт, так и оставшийся в чине дьякона, делать не мог.

Бруно нетерпеливым жестом пресек спор в самом начале.

– А теперь, – повторил он, – расскажи мне еще раз об этом благословенном Святом Граале Господа нашего. Увы, моя вера снова нуждается в укреплении.

Эркенберт, сохраняя укоризненный вид, повел рассказ. В каком-то смысле дьякону сопутствовал успех. Англичанин был вместе с императором, когда тот, простой риттер из ордена Копья, отправился в северную глушь, чтобы вернуться со Святым Копьем и укрепить распадающуюся империю Шарлеманя, Карла Великого. И поскольку все это время Эркенберт был с Бруно, проводил исследования, которые в конце концов позволили опознать Копье, подбадривал павшего духом императора, когда тот уже отчаялся завершить свои поиски, сейчас дьякон считался знатоком реликвий и докой в деле их розыска.

Но о Копье рассказал и удостоверил его существование сам святой Римберт, архиепископ Гамбургский и Бременский. История, которая сейчас завладела воображением императора, имела совсем другое происхождение.

Тем не менее Эркенберт изучил немногочисленные документы, которые удалось для него разыскать: теперь он знал эту историю как никто другой. Может, и к лучшему, что излагать ее будет человек, ничуть ею не увлеченный.

– Как тебе известно, – начал он, – повествования четверых евангелистов о распятии Господа нашего несколько различаются. Разумеется, это лишь подтверждает их достоверность, ведь мы нередко убеждаемся, что разные люди, которым довелось увидеть одно и то же событие, описывают его по-разному. Но в тех случаях, когда все четыре Евангелия совпадают – например, как в эпизоде с центурионом, который проткнул копьем грудь Иисуса и с благоговением говорил о Нем как о Сыне Божьем, – у нас не может быть сомнений, что речь идет о чем-то великом и священном, поскольку все четверо были вдохновлены Святым Духом, дабы увидеть и записать одно и то же.

Бруно кивнул, на его мрачном и суровом лице отразилась радость, как у ребенка, который услышал начало хорошо знакомой вечерней сказки.

– Однако великая мудрость или великое знание может скрываться и в том, что удостоверено только одним свидетелем. Так вот, Евангелие от Иоанна рассказывает нам о многих вещах, о которых другие умалчивают. И есть обстоятельство, которое звучит странно, но не совсем невероятно. Я читал в некоторых книгах, что у римлян, не знающих милосердия безбожников, был обычай оставлять тело распятого на съедение птицам.

Бруно, чьи виселицы с непогребенными телами раскачивались по всей Европе, снова кивнул, выражая не то удовлетворение, не то монаршье одобрение такой политики.

– Но по иудейскому закону мертвеца нельзя оставлять на виду в священные дни Пасхи. Поэтому и послали воинов убить Иисуса и распятых вместе с ним разбойников – не из жалости, а чтобы их можно было снять в пятницу вечером, до того как начнется Шаббат, иудейская суббота. Что тогда произошло? Об этом упоминает лишь Иоанн, однако его история вполне правдоподобна и не обязательно должна была быть известна остальным. Иоанн говорит, что один богатый еврей выпросил у Пилата разрешение снять тело, завернул его в плащаницу и положил в каменный склеп, – таков обычай в гористых странах, там не хоронят в земле. Иоанн называет этого еврея Иосифом из Аримафеи. А дальше речь идет о воскресении, и все евангелисты рассказывают о нем по-разному. Известно много других историй об этом Иосифе. У моего народа – не у жителей Нортумбрии, а у племен дальнего запада моей родины – есть предание о том, что этот Иосиф после смерти Иисуса покинул берег Святой земли и в конце концов попал в Англию, тогда еще не Англию, а Британию. И там он якобы построил церковь в Гластонбери и совершил много чудес. А еще говорят, что он привез с собой Святой Грааль и тот до сих пор там и лежит.

– Но мы ведь в это не верим? – осведомился Бруно, хотя слышал ответ не меньше десятка раз.

– Нет. То, что богатый еврей покинул Святую землю, потому что стал врагом своего народа, вполне возможно. Но Британия во время смерти Господа нашего еще не входила в состав империи. Это была глушь, где жили только дикие кельты. Кому пришло бы в голову туда отправиться?

– Тогда почему мы думаем, что Святой Грааль существует?

Эркенберт еле удержался от неодобрительного хмыканья. Он-то как раз не думал, что Святой Грааль существует. Просто по опыту знал: коль скоро позволишь себе выразить сомнение, набожный, но властный хозяин вцепится в тебя как охотничий пес и заставит признать, что ты, скорее всего, не прав.

– В основном потому, что в это верят слишком многие. Тем не менее, – поспешил продолжить Эркенберт, пока государь не потребовал более вразумительного ответа, – при ближайшем рассмотрении рассказы о смерти Господа нашего не могут не вызвать несколько законных вопросов. Я уже говорил, что только Евангелие святого Иоанна Богослова рассказывает об Иосифе из Аримафеи. И только в этом Евангелии упоминается еврей Никодим, причем упоминается трижды. В конце, когда он и Иосиф подготовили тело для погребения. Ранее – среди фарисеев и книжников, когда Никодим потребовал для Иисуса справедливого суда. И еще раз – когда Никодим приходил к Иисусу ночью, чтобы задать свои вопросы. Однако есть и еще одно Евангелие, которое я читал.

– Кроме четырех, вошедших в Библию? – спросил Бруно.

– Да. Это Евангелие от Никодима. Отцам церкви достало мудрости не включать его в текст, который считается каноническим. И все же ясно, что книга эта очень древняя. А повествует она о том, что произошло после смерти Христа. И до Его воскресения.

– Когда Он спускался в ад! – восторженно выдохнул Бруно.

– Именно из-за этого Евангелия у нас в Символе веры появились слова descendit ad infernos, «сошел в ад». Итак, Никодим видел погребение Христа, знал о Его воскресении – и говорил с теми, кого Христос вывел из ада. Иначе откуда он мог узнать? Никодим, по-видимому, был посвящен во многие дела Спасителя. Наверное, знал даже больше, чем Иосиф. Такие люди догадывались, что Христос – Сын Божий, почти так же скоро, как центурион Лонгин, который сохранил свое копье в качестве реликвии. У них было много возможностей собрать предметы, которых касался Спаситель, и одним из таких предметов мог быть Грааль. Некоторые говорят, что это была чаша с Тайной вечери, сосуд, в который была собрана Святая Кровь, после того как Копье пролило ее.

– Но это потому, что они проклятые французы! – внезапно вскричал Бруно, со своей обычной неуловимой быстротой и силой вонзая кинжал глубоко в стол. – Они же не хотят обзавестись собственным языком! Только портят и без того испорченную латынь до сущей неузнаваемости! Берут «aqua», превращают в «eau», берут «caballerus», превращают в «chevalier». Вот ответь, как могло звучать слово «graal», прежде чем попало на язык к этим косноязычным канальям?

В палатку ворвались два телохранителя с оружием наготове и убедились, что их господин, цел и невредим, сидит за столом. Бруно вдруг улыбнулся, помахал им рукой, сказал на своем родном нижненемецком:

– Все в порядке, парни. Просто высказал, что я думаю о французах.

Его люди улыбнулись в ответ и исчезли. Братья ордена Копья разделяли мнение императора, особенно после сегодняшней стычки, в которой французы участвовали с обеих сторон, но свои рвались в бой далеко не так рьяно, как французы, воюющие на стороне противника.

– Что ж, – сказал Эркенберт, стараясь ответить на вопрос. – Грааль может быть каким-то блюдом или чашей.

– В блюдо ведь кровь не собрать, так?

– А может быть, это и есть кровь. Люди говорят «sancto graale» или «saint graal», то есть «Святой Грааль» на разный лад. Возможно, их предки старались выговорить «sang real», «царская кровь». И на латыни это будет примерно так же. «Sanctus graduale» вместо «sanguis regalis». Может быть, «грааль» – это просто «священная кровь».

Некоторое время Бруно молчал, задумчиво трогая пальцем волдырь на языке. Эркенберт следил за ним с возрастающим интересом. Они уже несколько раз затрагивали эту тему, но Эркенберт никак не мог понять, почему Бруно держится так уверенно и так уверенно задает вопросы. Действительно, встречались кое-какие странности в Евангелиях от Иоанна и от Никодима. Но в деле Святого Грааля не существовало и следа таких серьезных современных свидетельств, которые были в деле о Святом Копье. Копьем еще на живой человеческой памяти владел Карл Великий. Не было и ничего похожего на письмо центуриона, которое Эркенберт видел собственными глазами. Дьякон уже успел заподозрить, что Бруно что-то скрывает.

– Как ты производишь от «graduale» «блюдо» или «чашу»? – спросил наконец Бруно.

– Сначала берем «gradus», что значит… э-э… «переход», – ответил Эркенберт. – Получаем перемену блюд во время обеда, то, на чем подается другая еда.

– Но «gradus» не означает никакого проклятого «перехода»! – рявкнул Бруно. – Это только ты так говоришь. А на самом деле он означает проклятую ступень. То, на что ступают. A «graduale» – то, на чем много ступенек. И мы с тобой называем эту штуку одинаково, говоря хоть по-английски, хоть по-немецки. В обоих языках это слово звучит одинаково, я проверял. И ты знаешь, что это такое! Это проклятая…

– Лестница, – холодно и отрешенно договорил Эркенберт.

Наконец-то он понял, к чему клонит его повелитель.

– Лесенка. Вроде той, которую сам знаешь кто носит на шее.

– Но как она могла стать реликвией? Сравниться с чашей, что была на Тайной вечере?

– А ты никогда не задумывался, – спросил Бруно, откидываясь на своем походном стуле, – что произошло после распятия?

Эркенберт молча покачал головой.

– Римляне не забрали тело, верно? Я полагаю, что мой предок Лонгин, – (Эркенберт про себя отметил, что Лонгин превратился уже в предка Бруно), – повел воинов в казарму, любуясь своим верным копьем. Но тело Господа нашего… Ну да, ты только что сам сказал, оно было отдано евреям. Его приверженцам, а не тем, кто распял Его. Если хочешь узнать, что было дальше, нужно вспомнить об иудеях. Не о римлянах, они ушли в казармы, не о христианах, они все попрятались. Что могли иудеи сделать в первую очередь?

Эркенберт молча покачал головой. Появилось ощущение, что он присутствует при чем-то ужасном, тянущемся из прошлого, из прежней жизни Бруно, дальше, в будущее. Он не имел ни малейшего представления, что происходит.

Бруно налил из кувшина вино в большие кубки и придвинул один к Эркенберту.

– От этой говорильни во рту сухо, – заметил он, и на его лице появилась редкая добродушная и дружелюбная улыбка. – Так вот, ты когда-нибудь всерьез задумывался о том, как на самом деле распинают человека? И как снимают его с креста? А?

* * *

Шеф лежал в своем гамаке, подвешенном между бортом и башней носовой катапульты. Легкий бриз смягчал жар, все еще поднимающийся от деревянных палуб, а корабль чуть покачивался на почти неподвижной воде. Остальные семьдесят моряков тоже спали вокруг, кто в гамаках, кто – развалившись на палубе. Звезды сверкали над ними в небе такой глубины, какую они никогда не видели прежде.

* * *

В своем сне Шеф знал, что находится глубоко-глубоко под землей, вдали от моря и неба. Он попал на какую-то лестницу, такую огромную, что едва можно дотянуться кончиками пальцев до края ближайшей ступеньки. Что, если подпрыгнуть, ухватиться, выйти на руки, занести колено через край и так взобраться на следующую каменную ступеньку? Сколько прыжков он выдержит, пока не лишится сил?

И кто-то поднимался к нему снизу по лестнице. Кто-то гигантский, превосходивший Шефа величиной, как сам он превосходил мышь. Шеф чувствовал сотрясения холодного влажного камня: бам-бам-бам, топают по лестнице исполинские ноги. Снизу повеяло ненавистью и злорадством. Если тварь, что поднимается, увидит его, то раздавит с такой же неизбежностью, как сам Шеф раздавил бы ядовитого паука. Внизу начал разгораться слабый свет. Значит, в темноте от монстра не спрячешься.

Шеф огляделся, уже представляя, как его плоть и кровь будут размазаны по камню. Вверх лезть бесполезно, все равно догонят. Прыгать вниз тоже нет смысла. Значит, в сторону. Он прыгнул вбок, в тусклом свете попробовал перебраться через край лестницы. Там что-то было, не то деревянная обшивка, не то ограждение. А сам он был как мышь. Шеф припомнил многолетней давности видение, в котором он был хромым кузнецом Вёлундом, а Фарман, священник Фрейра, глядел на него с пола, словно мышь из-под веника. Теперь мышью стал Шеф…

Топот на ступеньках оторвал Шефа от размышлений о тихом Доме Мудрости и вернул в кошмарную реальность.

Трещина в древесине. Шеф полез в нее, но потом сообразил, что так не сможет увидеть приближающуюся сзади угрозу. Выбрался и втиснулся снова, спиной вперед, не обращая внимания на задравшуюся сорочку и впивающиеся в тело занозы.

Он спрятался – по крайней мере, исчез из прямой видимости. Шеф запрокинул голову, насколько позволяла шея. В темноте ничто так не выдает человека, как белеющая кожа. Однако он не совсем лишился обзора. Когда топот стал оглушительным, Шеф через щель увидел лицо.

Лицо суровое и жестокое, изъеденное и обожженное ядом. Лицо Локи, погубителя Бальдра, освободившегося из своего вечного заточения. Всякий раз, когда верной жены бога не оказывалось рядом, чудовищный змей брызгал отравой ему в глаза.

И теперь Локи жаждет мести. Желает отплатить за великую несправедливость.

Лицо исчезло, бывший узник снова зашагал. И вдруг ноги-столбы остановились. Ступни замерли на уровне головы Шефа. Он затаил дыхание и вдруг услышал, как колотится сердце: его удары барабанным боем наполняли крошечное пространство ненадежного деревянного убежища. Шеф вспомнил огромные ноги Бранда, отбивающего шаг на месте, и изумленно выпучившегося на них араба. Локи одним пинком мог раздавить Шефа вместе с этими хрупкими деревяшками.

Ноги двинулись дальше, бог продолжил свое восхождение к свету. Шеф перевел дух – и тут услышал еще один звук. На этот раз шуршание. Что-то скользило по камню. Шефу вспомнилось предыдущее ужасное видение – разверстая пасть гигантского змея, который не смог до него добраться и вернулся к прежнему занятию, к вечному истязанию прикованного Локи. При этом тварь вечно мучилась сама по воле бога, который приковал ее чуть дальше, чем нужно, чтобы вонзить зубы. Сейчас гигантский змей гонится за тем, кого так долго не мог достать; он столетиями во мраке копил свою ярость. А ведь глаза змея ближе к земле, чем у Локи. И он имеет другие органы чувств, кроме глаз. Рассчитанные на то, чтобы ловить мышей в темноте. Шеф вспомнил, как посинело и раздулось лицо Рагнара Мохнатые Штаны, отца Шара и Сигурда, когда тот умирал в змеином погребе, в английском ормгарте.

В панике Шеф заставил себя отвернуться и глубже залезть в свое укрытие. Щель расширялась, он протиснул плечи, гадая, что может находиться по другую сторону. Свет померк, но шорох раздавался все ближе и ближе.

Шеф пролез. Неизвестно через что, но протиснулся и теперь стоял на дне ямы и глядел вверх. Там, в вышине, светила полная луна, испещренная пятнами, похожая на мертвенно-бледный череп. Прямо впереди Шеф увидел стену, она была ниже, чем оставшаяся позади скала. Но все равно слишком высока, не достанешь в прыжке, не залезешь наверх, как можно было залезть на ступеньку той лестницы. Шеф утратил самообладание от страха и кинулся к стене, не думая о том, что его могут увидеть. И пока он бежал, отовсюду – не только сзади, но отовсюду! – доносилось пронзительное шипение.

Шеф замер, ощутив вокруг скользящие тела. Он спасся от Локи и от гигантского змея, но теперь попал на шевелящийся ковер из змей. Он в ормгарте богов. И отсюда не выбраться.

Парализованный ужасом, он почувствовал удар в бедро, первый глубокий укус ядовитых зубов, и жар растекся по его жилам.

* * *

Шеф отчаянно рванулся из гамака, зацепился ногой и свалился на палубу. Он мгновенно вскочил, готовый разить во всех направлениях; из груди рвался истошный крик. Поблизости моряки, ругаясь спросонок, поднимались и хватались за оружие. И тут чья-то мускулистая рука обхватила Шефа и оторвала от палубы.

– Полегче, полегче, – проворчал Торвин. – Ничего не случилось, всем спать. Это просто сон. Ночной кошмар.

Он подтолкнул Шефа к борту, дал ему время оглядеться и перевести дух.

– Что ты видел на этот раз?

Сорочка оказалась мокрой, как будто Шеф искупался в море. Соль разъедала пустую глазницу.

– Я видел Локи. Он на воле. А потом я попал в змеиную яму, как Рагнар. – Шеф принялся тереть бедро в том месте, где ощутил укус змеи.

– Если ты видел, что Локи освободился, в Святилище должны об этом узнать, – проворчал Торвин. – Может быть, Фарману в Стамфорде или даже Виглейку Провидцу в Каупанге удастся собрать совет. Освобождение Локи означает, что мы подошли очень близко к роковому дню богов и к началу мира Скульд. Может быть, все это происходит из-за нас.

– Локи не освободился, – раздался позади них холодный и сердитый голос. – Никакого Локи нет. И богов нет. Все зло в мире совершают люди.

При свете звезд Шеф задрал край сорочки, посмотрел на свое обнаженное бедро. Там появились две ярко-красные отметины. Следы укуса. Свандис тоже глянула, потрогала их. И впервые не нашла что сказать.

* * *

За двести миль от покачивающегося на тихой воде «Победителя Фафнира» группа людей сидела на ступеньках темной лестницы, уходящей глубоко внутрь горы.

– Похоже, завтра он ворвется сюда, – сказал один из собравшихся.

Главный среди них кивнул, соглашаясь.

– Сегодня они понесли большой урон. Завтра подтащат свою гигантскую катапульту чуть поближе, сначала разделаются с нашей внешней линией обороны, потом определят прицел. Рано или поздно камень попадет в главные ворота – и толпы атакующих ворвутся внутрь. Мы, конечно, засядем за баррикадами, но… – Последовало столь любимое галлами пожатие плечами, едва видимое в неверном сиянии свечи.

– Я слышал, что император Бруно милостив. Давайте попробуем с ним договориться. Если сдадимся на рассвете, возможно, он потребует только принести присягу, которую мы с чистой совестью нарушим, когда…

Испуганное бормотание было оборвано свирепым жестом.

– Сейчас не время гадать, что будет с нами – принесем ли мы ложную присягу, умрем ли, останемся ли живы, – заговорил первый голос. – Важно, что будет с реликвиями. И коль скоро император уверен, что они здесь, – а он уверен, иначе не осадил бы нас, – каждого, кто завтра уцелеет, будут пытать, пока тот не расскажет все, что знает.

– Попробуем вынести реликвии? Враг выставил охранение, но наши горцы сумеют пробраться по расщелинам.

– С книгами и свитками – возможно. Но Градуаль, – (в западноевропейских устах это прозвучало как «Грааль»), – они вряд ли донесут.

– Переправим этим путем остальные реликвии. А Грааль просто перебросим за стену. На нем нет золота, нет символов поклонения, которые оставили бы католики. Враги не поймут, насколько ценна эта вещь. Позже наши братья подберут ее.

Последовало долгое молчание.

– Слишком рискованно, – проговорил первый голос. – Грааль может затеряться среди камней. А тот, кому мы поручим забрать его, может погибнуть или признаться под пытками.

– Нет. Грааль мы оставим здесь, в горе. Путь сюда известен только нам и нашим perfecti, совершенным братьям, находящимся снаружи. Императору не по силам срыть гору. Он никогда не найдет вход – если никто ему не подскажет.

– Из нас не подскажет никто, – откликнулся один из товарищей говорившего.

Внезапный отблеск свечи на клинке, удар, короткий крик… Двое аккуратно опустили на пол того, кто предлагал сдаться.

– Пусть душа твоя отойдет к Богу, – сказал один из убийц. – Я все равно люблю тебя как брата. Я не хотел, чтобы ты подвергся испытанию, которого мог не вынести.

Главный продолжал:

– Итак, с этим ясно. Реликвия останется здесь. Все мы, знающие о существовании лестницы в горе, должны умереть. Ведь ни один человек не может быть уверен, что выдержит запредельную боль.

– Дозволено ли нам умереть в бою? – поинтересовалась одна из темных теней.

– Нет. Удар по голове, покалеченная рука – любой способен угодить в плен против собственной воли. Мы могли бы умереть позже, после endura, испытания, но рисковать нельзя. Увы, у нас нет времени на испытание. Один из нас поднимется по лестнице и скажет капитану Маркабру, чтобы завтра утром постарался выторговать самые выгодные условия сдачи для тех наших бедных братьев, которые imperfecti, несовершенные. Затем этот брат вернется сюда. И мы вместе выпьем по священному глотку из чаши Иосифа.

Послышался гул удовлетворения и согласия, в темноте над столом пожимались руки.

Часом позже молчаливые совершенные братья услышали шаги своего товарища, спускающегося по лестнице, чтобы вместе со всеми принять отраву. В темноте раздались последние слова:

– Возрадуйтесь, братья, ибо мы стары. А что спросил наш основатель Никодим у Сына Божьего?

Ему ответили хором на исковерканной латыни:

– Quomodo potest homo nasci, cum senex sit? Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?[58]

Глава 10

Вражеский флот вырос на горизонте, прежде чем впередсмотрящие Шефа опознали его. Греческий наварх прекрасно выбрал момент: сразу после полудня, когда объединенный флот арабов и северян разделился, как обычно, на три части. Передовое охранение и основные силы находились вровень с тучей пыли на берегу, которая свидетельствовала о продвижении пехоты и конницы, но на этих судах уже сушили весла и готовились к сиесте. Северяне отстали на две морские мили и, как ни старались, безнадежно застряли, их паруса служили лишь защитой от знойного солнца. Еще на милю позади флагман наварха и сопровождающие его галеры тоже останавливались на сиесту: вечером они легко догонят медлительные парусники.

Всеобщее внимание северян было приковано к берегу. До корабля Шефа доносилось отдаленное пение труб, высокое и пронзительное, как любили арабы. Не раздастся ли ответный рев хриплых боевых горнов германцев или франков? На парусниках все моряки сгрудились у обращенных к берегу бортов, напрягая слух и зрение, пытаясь определить, что происходит на суше. В тучах пыли поблескивает металл – оружие, никаких сомнений.

Шеф поморгал единственным глазом, уставшим напряженно всматриваться через полоску ослепительно сияющей воды, и посмотрел в открытое море, в знойное марево на горизонте. К флоту подходили рыбачьи лодки, ловя косыми парусами малейшее дуновение ветра. Лодок очень много, понял вдруг Шеф. Нашли косяк тунца? Передвигаются на диво быстро для рыбаков в такую жару, еще и веслами гребут. Слишком быстро…

– Впередсмотрящий! – рявкнул Шеф, указывая. – Что видишь?

– Рыбачьи лодки, государь, – последовал слегка озадаченный ответ. – Тьма лодок.

– Точнее!

– Я вижу… двадцать, тридцать… Нет, из дымки появляются новые, гребут вовсю…

– У них там что, гринды идут? – спросил Торвин, ветеран похода на дальний Север. Он имел в виду обычай холугаландцев с лодок загонять стадо китов на берег и забивать их на мелководье.

– Там нет гринд, – рявкнул Шеф. – И это не рыбаки. Это вражеский флот, а мы все таращимся в другую сторону. Сколько времени прохвосты уже видят нас, а мы говорим: «О, рыбачьи лодки!»

Шеф перешел на крик, пытаясь стряхнуть с людей полуденную дрему; к нему стали обращаться недоуменные взоры.

– Квикка, Озмод, к катапультам! Остальная прислуга к дротикометам! Хагбарт, мы можем хоть чуть-чуть набрать ход? Торвин, дуй в горн, оповести остальной флот! Да Тора ради, шевелитесь же! Они готовы, а мы – нет!

Впередсмотрящий неразборчиво закричал, указывая пальцем в море. Но в этом уже не было нужды. Шеф и сам увидел, как из знойного марева в полный корпус показались красные греческие галеры. Они приближались с ужасающей скоростью, расходясь широким клином. Лопасти выкрашенных в белый цвет весел сверкали на солнце, пена вскипала у грозных носовых таранов. Шеф разглядел женские глаза с черными ресницами, намалеванные на высоких скулах бортов, сверкающие доспехи моряков, которые угрожающе размахивали оружием.

– Сколько до них? – спросил подслеповатый Хунд.

– С милю. Но они идут не на нас. Собираются напасть на арабов с фланга и тыла.

На выставленное андалузийцами охранение никогда нельзя было положиться. Сиеста в разгаре, натянуты навесы, драгоценные минуты уходят на то, чтобы их сорвать и взяться за весла. Более быстрые суда самоотверженно развернулись, чтобы встретить атаку неприятеля, надвигающегося со скоростью двадцать миль в час. Пока они пытались маневрировать, Шеф увидел летящие с обеих сторон дротики и стрелы. В воздухе прочертился тонкий дымный след, послышался отдаленный сверхъестественный свист.

И появился огонь. Наблюдатели на «Победителе Фафнира» разом вскрикнули, когда оранжевое пламя внезапно лизнуло галеру. Не так вспыхивает уголек в костре, не так сгорает в лесном пожаре. Нет, над водой повис медленно расширяющийся огненный шар, в котором сгинула галера. Шеф как будто даже видел корчащиеся внутри черные силуэты, а другие, пламенные, прыгали в море.

И тут в дело вступили остальные корабли греков.

Приблизившись к основным силам вражеского флота, красные галеры замедлили ход, разобрали цели и стали одна за другой выбрасывать пламя. Первыми гибли самые храбрые, которые пошли на перехват; их слабых стрел никто не замечал: как будто мошки пытались остановить стадо огромных рыжих быков. Затем погибли нерасторопные, так и не успевшие стронуться с места. Когда же красные галеры набрали скорость для таранного удара, настала очередь трусов, которые развернулись, чтобы удрать. За один проход греческая эскадра подожгла больше ста кораблей. В ее кильватерном следе шли рыбачьи лодки из христианских деревень, набитые разъяренными мстителями вперемешку с людьми Агилульфа, чтобы взять на абордаж те суда, что избежали пламени, уничтожить их экипажи и поживиться законной добычей.

– Отлично сработано, – заметил Георгиос шкиперу своего флагмана. – Это собьет с них спесь. Займемся теперь камнеметными парусниками. Тихий ход, и дать разбавленного вина гребцам.

Когда красные галеры разошлись в широкую дугу, Шеф оставил попытки разогнаться при помощи ветра. Пять минут на уборку парусов, чтобы не заслоняли обзора катапультерам. Затем спустить с борта гигантские весла, на каждом корабле их двенадцать штук, каждым гребут четыре человека, вся остальная команда – на катапульты.

И вот люди принялись грести, толкать по воде широкие, тяжелые корабли.

– Если греки не захотят сражаться, то и не будут, – озабоченно сказал Хагбарт. – У них скорость выше нашей раз в пять, а то и в десять.

Шеф не ответил. Он следил за дистанцией. Возможно, враги не знают, на что способны катапульты. Если подойдут… Но важно не подпустить их слишком близко, чтобы они не пустили в ход огненное оружие. Оно бьет на сотню ярдов, не больше. Камень из катапульты летит на верные полмили. Уже сейчас можно их достать. Пусть еще подойдут… и еще немного. Лучше дать сосредоточенный залп со всех кораблей одновременно. Так можно сразу потопить половину галер, изрыгающих огонь.

– Мула не нацелить! – крикнул Квикка с передней катапульты.

Мгновением позже с кормы эхом откликнулся Озмод:

– Мула не нацелить.

Потрясенный Шеф быстро сообразил, в чем загвоздка. Его корабли выстроились в длинную колонну. Ни один из них не мог стрелять через нос или корму. Идущая прямо на него галера без помех пройдет расстояние от предела дальности катапультного выстрела до точки, где сможет использовать греческий огонь, за… в точности он не знал, но гребков за пятьдесят. И враги старались вовсю. По крайней мере, одна из красных галер уже набрала ход и далеко вырвалась вперед, весла ее мелькали с замечательной синхронностью.

– На веслах! – крикнул Шеф. – Правый борт, греби! Левый борт – табань!

Секунды промедления, пока гребцы разбирались со своими громоздкими, больше похожими на бревна, веслами. Затем нос «Победителя Фафнира» стал неторопливо отваливать в сторону, и Квикка, начальник переднего онагра, напряженно всмотревшись поверх броневого щитка, приготовился взмахом руки сообщить, что враг попал под прицел.

Пока нос «Победителя Фафнира» разворачивался, идущая на него галера стала уклоняться в ту же сторону. Если так пойдет и дальше, она успеет увести длинный хрупкий борт из-под прицела мула, до которого теперь меньше четверти мили – дистанция уверенного попадания и уничтожения цели. С завораживающей скоростью и маневренностью галера удерживалась в мертвой зоне катапульт «Победителя Фафнира». Греки прекрасно знали, что делают.

Почему не стреляют с других парусников? Шеф огляделся и понял, что недавно услышанный им яростный крик издал шкипер соседнего корабля, «Зигмунда». Крутящийся перед ним «Победитель Фафнира» полностью перекрыл направление стрельбы с борта. А греческая галера совершила полный разворот и пошла в безопасную зону, отказавшись от продолжения атаки.

Пока Шеф раздумывал и осматривался, ситуация успела измениться еще раз. Когда передовая галера вернулась после своей вылазки, остальные красные суда не убрали весла. Они разделились и разошлись в две широкие дуги, ровнехонько вне пределов досягаемости катапульт – в свое время кто-то очень внимательно следил за их учебными стрельбами, – и стали кольцом окружать флот северян. Одна из них уже пыталась зайти со стороны кормы к «Хагену», последнему кораблю в колонне, а шкипер «Хагена» словно ничего не замечал. Стоит только одной галере с греческим огнем подойти на расстояние своего выстрела, и тогда она сможет пройти вдоль всей беспорядочной колонны английских парусников, поджигая корабль за кораблем и пользуясь каждым из них в качестве прикрытия от катапульт следующего.

Катапультоносцы должны защищать друг друга. Подходы к носу и корме каждого корабля должны простреливаться его соседями. Каким же боевым ордером им построиться? Надо подумать, а пока необходимо срочно подать сигнал на «Хаген», ведь он неподвижен, даже не опустил на воду весел; шкипер и впередсмотрящий глядят совсем в другую сторону. Шеф закричал шкиперу «Зигмунда», чтобы тот передал предупреждение дальше.

Бранд оказался расторопнее. Пока приказ выкрикивали вдоль колонны, в поле зрения Шефа стремительно ворвался «Нарвал», его весла мельтешили даже быстрее, чем у греков. За ним торопились остальные суда викингов. Шеф понял, что все пять хотят подойти и выстроить перед эскадрой из семи больших парусников заслон со стороны моря, чтобы закрыть их от греческого огня. Хотя Бранд, конечно, понимал, что это слабая защита. Он просто выигрывал время для товарищей.

С вырывающимся из груди сердцем Шеф пробежал на корму, проворно вскарабкался и утвердился на почти неподвижном драконьем хвосте, на шесть футов возвышающемся над палубой. Вспомнив о подзорной трубе, вытащил ее из-за пояса – ах, если бы у него было с дюжину таких труб, впередсмотрящие не прозевали бы врага!

Не время для сожалений. Он раздвинул трубу, поводил половинки, настраивая фокус.

Сквозь мутные стекла, обесцвечивающие далекие предметы, Шеф увидел три корабля: греческий и два норманнских. Они сближались с чудовищной скоростью, недоступной никакому скакуну. Галера в два раза превосходила драккар размерами, могла запросто протаранить и потопить оба, не обременяя себя стрельбой греческим огнем. Но задержать ее необходимо. Шеф понял замысел Бранда и его товарищей. Они пытались сманеврировать и пройти вдоль всего ряда галерных весел, ломая их и убивая не успевших увернуться гребцов. А потом, наверное, встать борт о борт и выяснить, как греческие моряки относятся к топорам викингов.

Но огонь, огонь… Впервые Шефу удалось бросить взгляд на загадочное устройство, поджигающее корабли, словно лучинки. Медный купол посреди палубы, вокруг суетятся люди, двое обливаются потом у рукояток, перекидывая их вверх-вниз, в точности как у водяного насоса где-нибудь на полях восточной Англии…

И вдруг качающих насос людей будто метлой смело, как и тех, кто суетился вокруг и закрывал их. Шеф водил трубой, пытаясь выяснить, что происходит. Вот драккар Бранда, на носу сам Бранд размахивает топором. А вдоль борта выстроилась дюжина арбалетчиков, они стреляли одновременно и так же дружно взводили арбалеты с помощью ножной рейки. Греки не были готовы к залпам тяжелых, пробивающих доспехи арбалетных болтов.

Зато их шкипер прекрасно разбирался в маневрах, таранах и проходах вдоль борта. Когда «Нарвал» Бранда скользнул за дальний борт галеры, там вырос целый лес весел. Гребцы подняли их хорошо отработанным движением. Едва они это сделали, Шеф увидел в своем круглом поле обзора людей, снова подбирающихся к насосу огненной машины. Блеснул надраенный медный носик, развернутый в сторону второго драккара, который ярдах в пятидесяти от Бранда заходил с ближнего борта. Стоящий у машины человек дернул что-то вроде веревочки…

Шеф слишком поздно опустил трубу, поэтому увидел ослепительную вспышку, распухающий огненный шар. И в его середине – шкипера «Морской свинки» Суммарфугля. Много лет назад он, Шеф и Бранд вместе штурмовали стены Йорка, а сейчас Суммарфугль потрясал копьем, бросая вызов злой судьбе…

На палубе «Победителя Фафнира» раздался громкий стон, моряки увидели гибель «Морской свинки» – пламя взметнулось выше мачты, снова фигурки бросались в море, некоторые попали в горящую воду. Люди, которых воины знали и с которыми вместе пили.

Шеф снова огляделся, его пронзил ужас при мысли, что опять все его подчиненные смотрят в одном направлении, совершенно забыв о том, что стремительная смерть может подкрасться с любой стороны. Он вспомнил, что уже дважды слышал голос катапульты – хлопок высвобожденного каната и глухой удар метательного рычага по обложенной мешками с песком перекладине – удар, от которого сотрясается все судно. Неподалеку в море плавали обломки, за них цеплялись моряки. Но это не красная галера. Просто рыбачья лодка. Греческий наварх послал ее, чтобы отвлечь внимание противника и увеличить количество целей. Словно в игре в лис и кур, когда лис становится слишком много и курице не уследить за ними.

«Они нас не боятся, – подумал Шеф. – Поэтому все так плохо. Мы в ужасе от их огня; мы видели, как наши товарищи гибнут в нем; некоторые все еще умирают в горящей воде, – кстати, как может гореть вода? Но греки-то просто играют с нами. Для людей на обломках лодок это просто купание, надо чуть-чуть подождать, и прибудет помощь. Надо, чтобы враги встревожились. Испугались.

Но сначала обеспечим собственную безопасность. Мы должны построиться квадратом. Хотя нет, семь кораблей, четыре стороны – одна останется слабой, туда и бросится противник. Потеряем корабль-другой и вскоре погибнем все. Надо построиться кругом, тогда любое направление будет простреливаться. Был бы сейчас хоть малейший ветер, мы могли бы маневрировать с помощью рулей».

Шеф схватил Хагбарта за плечо, объяснил ему, что делать, послал к борту, велев прокричать приказ шкиперам «Зигмунда» и «Победителя Грендаля». Сам стал высматривать, какие еще новые напасти обрушатся на его голову.

Кажется, сражение, в отличие от виденных им раньше, распалось на серию мелких стычек. Прежде Шеф всегда знал, что может произойти. А сейчас даже не помнил, как долго он разговаривал с Хагбартом.

Тем временем «Хаген» успел войти в дело. «Нарвал» и «Морская свинка» задержали красную галеру на крайне важные секунды, и греки не успели опустить весла и уйти в мертвую зону. «Хаген» развернулся бортом и выстрелил одновременно из обеих катапульт; к цели с расстояния в неполные четверть мили устремились тридцатифунтовые каменные шары. Суда викингов, обшитые досками внакрой и снабженные кормовым и носовым штевнями, при попадании такого снаряда просто разваливались бы на куски. Галера, при всем презрении Хагбарта к ее конструкции, оказалась попрочнее. Киль сломался в двух местах, судно пошло ко дну, но на поверхности осталась целая куча обломков – этакий плот, на который уже карабкались гребцы и воины. К нему, прячась от обстрела, приближались рыбачьи лодки, чтобы подобрать уцелевших.

От этой сцены, удаленной на несколько сотен ярдов, Шефа отвлекло уже знакомое пламя, вспыхнувшее в другой стороне, примерно в миле. Со свойственной мусульманам отчаянной храбростью – и помня, что неудачников сажают на кол, – арабский флотоводец решил дать грекам честный бой. С десяток красных галер развернулись ему навстречу, а остальные продолжали кружить вокруг эскадры северян, подобно волкам вокруг увязнувшего лося. Снова и снова, точно из пасти дракона, вылетали языки пламени, и каждый означал гибель арабского корабля. Но похоже, натиск правоверных, лавирующих между догорающими останками, сделал свое дело. Шефу удалось разглядеть – чтобы убедиться, он снова взялся за подзорную трубу, – как взлетели абордажные крючья, когда последние арабские галеры добрались-таки до греков. Теперь для огненных снастей слишком близко. Теперь в ход пойдут сабли и скимитары против пик и щитов.

Сердце замедлило свой сумасшедший ритм – впервые с того момента, как Шеф увидел рыбачьи лодки и понял, что это неприятельский флот. Он опустил подзорную трубу. Вдруг стал слышен довольный гул, раскатившийся по палубе «Победителя Фафнира»; он перерос в свирепые восторженные крики.

«Нарвал» Бранда неторопливо плыл среди обломков греческой галеры, его арбалетчики залп за залпом разили беззащитных, цепляющихся за доски людей. Некоторые крестились, другие с мольбой о пощаде протягивали руки. Кое-кто даже подплыл к «Нарвалу», пытаясь ухватиться за весла. На глазах у Шефа сам Бранд – его легко было узнать даже с расстояния в фарлонг, – перегнувшись через борт, крушил головы своим топором «Боевой тролль». Там, где вода не была черной от золы и пепла, она стала красной от крови. Подошел и «Хаген», его команда спокойно упражнялась в стрельбе по живым мишеням из тяжелых стационарных арбалетов.

Шеф понял, что кто-то дергает его за локоть, глянул вниз. Это был Хунд.

– Останови их! – закричал маленький лекарь. – Эти люди больше не опасны. Они не могут сражаться. Это же бойня!

– Лучше быть забитым, чем поджаренным, – буркнул кто-то рядом.

Корабельный юнга Толман, неуклюжий парнишка, вцепившийся в топор длиннее себя.

Шеф огляделся. «Победитель Фафнира» двигался по пологой дуге, чтобы занять место в оборонительном круге, который выстроил Хагбарт по требованию Шефа. Этот маневр и едва уловимое прибрежное течение привели корабль туда, где плавали оставшиеся от «Морской свинки» головешки. Среди них Шеф увидел нечто похожее на туши свиней, пережаренных на вертеле.

– Может быть, кто-то еще жив. Хунд, возьми лодку, проверь.

Он отвернулся и направился к фок-мачте, чтобы понаблюдать за горизонтом и впервые с начала битвы взять передышку. Кто-то заступил дорогу. Свандис. Визжит, хватается… Кажется, сегодня все кричат и путаются под ногами. Он грубо оттолкнул жрицу и прошел к мачте. Есть правило, подумал он. Должно же быть правило: не лезь к занятому человеку, если он сам не обращается к тебе.

Хагбарт, Скальдфинн и Торвин, очевидно, разделяли мнение Шефа. Они перехватили визжащую женщину, оттащили ее, дали знак остальным, чтобы не мешали государю. Ему надо подумать.

Обняв слегка покачивающуюся на волне мачту, Шеф осмотрел горизонт. На юге суда арабского флотоводца: горящие, тонущие, взятые на абордаж, удирающие. Там уже никто не сражается. На востоке, со стороны открытого моря, четыре красные галеры выстроились пологой дугой, далеко за пределами досягаемости катапульт. На севере еще две галеры и множество мелких судов, некоторые пытаются подобраться, снуют туда-сюда под своими необычными и такими эффективными треугольными парусами.

На западе еще три галеры замыкают круг. А что за ними, на суше? Шеф направил туда трубу, старательно осмотрел берег. Облако пыли. Люди. Передвигаются на юг, и быстро. Трудно сказать, что за войско подняло эту пыль. Однако… вот чуть поближе, на вершине холма, благодаря какой-то игре света мутная оптика отчетливо показывает шеренгу. Люди, закованные в металл. Шлемы, кольчуги и оружие сверкают на солнце. Воины шагают одновременно. Медленно, неуклонно, дисциплинированно шеренга бойцов в доспехах продвигается вперед. Орден Копья выиграл битву на суше без всяких помех со стороны моря. Вот такая ситуация! Шефу стало ясно, что нужно делать.

Он крикнул в незаметно наступившей тишине:

– Хагбарт, когда снова поднимется ветер? Через полчаса? Как только он достаточно окрепнет, чтобы мы могли управлять рулями, пойдем вдоль берега на юг. Построение – клин, промежуток между кораблями – пятьдесят ярдов. Если галеры попытаются напасть сзади на последний корабль, мы все развернемся и потопим их. Когда ветер надует наши паруса, это будет легко. До заката нужно уйти как можно дальше, а на ночь остановимся в любой бухточке, вход в которую сможем запечатать, – я не хочу, чтобы греки со своим огнем напали на нас в потемках.

Квикка! Видишь лодки, которые пытаются подкрасться к нам? Когда четыре из них будут в пределах досягаемости, попробуйте с Озмодом потопить этих наглецов.

Торвин, позови Бранда. Когда Квикка и Озмод разберутся с рыбаками, пусть он подойдет на двух своих судах и перебьет уцелевших. Никого не щадить. Позаботьтесь, чтобы это видели христиане.

Торвин раскрыл было рот, чтобы возразить, но придержал язык. Шеф глянул ему в лицо:

– Они совсем не боятся. Это дает им преимущество. Надо их припугнуть, понимаешь?

Он повернулся и подошел к борту. Хунд и его помощники поднимали из воды человека. Когда над планширом показалось его лицо – без глаз, без волос, обожженное до блестящих костей свода черепа и скул, – Шеф узнал своего старого товарища Суммарфугля. Тот шептал, точнее, шипел остатками рта:

– Я не выживу, легкие сожжены. Если здесь есть кто-нибудь из друзей, пусть дарует мне смерть. Смерть воина. Если это будет продолжаться, я сойду с ума от боли. Дайте мне уйти достойно, как уходит дренгр, боец. Есть тут мой друг? Я ничего не вижу.

Шеф медленно подошел. Ему доводилось видеть, как Бранд облегчал участь смертельно раненным. Он подложил руку под голову Суммарфугля, твердо сказал:

– Fraenda, это я, Шеф. Я помогу тебе. В Валгалле отзовись обо мне хорошо.

Он вытащил короткий нож, приставил его туда, где раньше было ухо Суммарфугля, и сильным ударом загнал в мозг.

Когда изувеченное тело обмякло, он опять услышал женщину. Должно быть, выбралась из-под палубы позади него.

– Мужчины! Вы, мужчины! Все зло в мире только от вас! Не от богов – от вас!

Шеф глянул вниз, на мертвеца без кожи и с сожженными гениталиями. За бортом раздавались вопли, это команда Бранда охотилась за уцелевшими рыбаками, гарпуня их, словно тюленей.

– От нас? – Шеф посмотрел на нее и сквозь нее своим единственным глазом, как будто хотел пронзить взором землю и увидеть подземный мир. – Думаешь, от нас? Разве ты не слышишь поступь Локи?

* * *

Когда поднялся вечерний бриз, дующий в сторону суши, флот северян набрал скорость, четыре оставшихся корабля викингов по-змеиному извивались на волнах, а двухмачтовики разбивали валы высокими носами, поднимая фонтаны брызг. Греческие галеры попробовали преградить им путь, но повернули назад, не рискнув подставляться под катапульты. Очень скоро они прекратили зловещими акулами преследовать флот и скрылись в дымке.

– Их счастье, – сказал Шеф Торвину и Хагбарту.

Если бы галеры не отстали, он бы приказал развернуться и напасть, чтобы перетопить сразу всех. Галерам дает преимущество штиль, а парусникам – ветер. Катапульты превосходят греческий огонь при дневном свете и на больших дистанциях. В ближнем бою и в темноте все обстоит наоборот.

До заката Шеф успел выбрать бухту с узким входом и высокими утесами по обеим сторонам, в которой удобно разместился флот. Прежде чем стемнело, король принял все доступные меры предосторожности. Викинги Бранда, опытные в захвате береговых плацдармов, немедленно разбежались окрест, осмотрели все подходы, устроили прочное заграждение на единственной спускающейся вниз тропинке. Четыре катапультоносца были надежно зачалены, развернувшись бортами ко входу в бухту, так что любой проникший в нее корабль оказался бы под ударом сразу восьми метательных машин, притом на дистанции, непреодолимой для греческого огня. На утесы по обеим сторонам от входа в бухту Шеф отправил два дозора с пучками просмоленной соломы, приказав поджечь и сбросить вниз факелы при приближении любого судна. В последний момент один из выслушивавших указания английских моряков смущенно попросил немного ткани для воздушных змеев.

– Это еще зачем? – поинтересовался Шеф.

Низкорослый и косоглазый парень объяснил свой замысел, хоть и не без труда. Надо привязать кусок ткани, вроде маленького паруса, к каждому пучку. Когда его бросят, парус, по мнению изобретателя, примет воздух и будет поддерживать факел вроде… ну, вроде воздушного змея. В общем, огонь будет гореть дольше.

Шеф уставился на парня, спрашивая себя, не появился ли у них еще один Удд. Хлопнул моряка по плечу, спросил, как зовут, велел взять ткань и считать себя зачисленным в команду по запуску змеев.

В конце концов все было сделано как нужно, ведь Шеф не уставал отдавать распоряжения, а сами моряки прекрасно знали, что может натворить греческий огонь. И все-таки они были неповоротливы и вялы. Шеф тоже совершенно вымотался, хотя за весь день не нанес ни одного удара и ни разу не взялся за весло. Это был страх. Понимание того, что впервые тебе противостоит более мощный разум, который имеет свои замыслы и заставляет плясать под свою дудку. Ведь, не вмешайся Бранд и Суммарфугль, флот бы погиб и все северяне лежали бы на дне морском или плавали обугленными бревнами, кормя чаек.

Шеф приказал открыть одну из последних бочек эля и выдать каждому по две пинты.

– Зачем? – спросил кто-то.

– Это будет minni-ol в память о наших с «Морской свинки», – ответил Шеф. – Пейте и думайте, что бы с нами было, если бы не они.

И теперь, набив желудок свининой с сухарями, греясь в охраняемом лагере у костра, который разожгли, несмотря на возможную близость передовых разъездов победившей армии, Шеф допивал вторую пинту эля. Через некоторое время он заметил по другую сторону костра Свандис, не сводящую с него светлых глаз. Впервые она выглядела… не то чтобы раскаявшейся, просто готовой для разнообразия послушать других. Шеф поманил ее, не обращая внимания на обычную сердитую мину.

– Пора тебе объясниться, – произнес он, жестом предлагая сесть на камень. – Отчего ты думаешь, что богов нет, а есть только злые люди? И если действительно так считаешь, к чему этот маскарад с белыми одеждами и низками рябины, как у жрецов Пути? Не трать мое время на свое упрямство. Отвечай без утайки.

Усталый и холодный тон Шефа не допускал возражений. В свете костра король разглядел Торвина с молотом на поясе, разлегшегося на песке, и с ним других жрецов Пути. Рядом со Скальдфинном сидел переводчик Сулейман.

– Я должна объяснить, почему считаю, что на свете есть злые люди?

– Не валяй дурака. Я знал твоего отца. Ты не забыла, от чьей руки он принял смерть? Самое лучшее, что о нем можно сказать, – что он был человеком не с одной кожей, eigi einhamr, как верфольф. Только правильнее назвать Бескостного верчервем, я видел его в другом мире. Если ты считаешь его человеком, что тут еще доказывать? Ивар для развлечения выпускал живым женщинам кишки, только так он мог сделать свой детородный орган крепким. Злые люди? – Шеф, не находя слов, покачал головой. – Нет, я хочу знать, с чего ты взяла, что не существует злых богов. Ты говоришь с человеком, который их видел.

– В снах! Только в снах!

Шеф пожал плечами:

– Моя мать встретила одного на таком же настоящем берегу, как этот, и Торвин говорит – она даже познала его плотски. Иначе бы я не появился на свет.

Свандис колебалась. Она достаточно часто излагала свои взгляды, но никогда не делала этого перед лицом такой непоколебимой уверенности. Однако в ее жилах струилась свирепая кровь Рагнарссонов, которая от сопротивления вскипала еще сильнее.

– Рассмотрим богов, в которых верят люди, – начала Свандис. – Бог, которому приносили жертвы мой отец и его братья, Один, Бог Повешенных, Предатель Воинов, вечно готовящийся к дню Рагнарёка и битве с волком Фенриром. С какой же речью обращается к нам Один в «Hávamál», в священных «Речах Высокого»?

Свандис вдруг заговорила нараспев, как жрецы Пути:

Рано встает,

кто хочет отнять

добро или жизнь;

не видеть добычи

лежачему волку,

а победы – проспавшему[59].

– Я знаю эти заповеди, – перебил Шеф. – Смысл-то в чем?

– Смысл в том, что бог подобен людям, которые в него верят. Он говорит им только то, что они и сами хотят услышать. Один – Верховный Бог, как вы его называете, – просто олицетворение житейской мудрости пиратов и убийц вроде моего отца. Обратимся к другим богам. Вот бог христиан – высеченный, оплеванный, прибитый к кресту и умерший без оружия в руках. Кто верит в него?

– Эти злобные сволочи, монахи, – раздался из темноты голос, – были моими хозяевами. Привыкли во всем полагаться на плетку, но никто не слышал, чтобы выпороли хоть одного из них.

– Но где зародилось христианство?! – вскричала Свандис. – Среди римских рабов! Они сотворили себе бога в воображении, такого, чтобы мог возвыситься и принести им победу в другом мире, потому что в этом мире у них не осталось надежд.

– А как насчет монахов? – спросил тот же скептический голос.

– Кому они проповедовали свою религию? Рабам! Верили в нее сами или не верили, но она приносила им пользу. Что проку, если бы их рабы верили в Одина? А как насчет здешних приверженцев пророка? – продолжала она, развивая успех. – Они верят в единственно истинный путь. Любому дозволено встать на него, для этого нужно лишь произнести несколько слов. И никто под угрозой смерти не может сойти с этого пути. Те, кто принял ислам, налогов не платят, но их мужчины должны вечно сражаться с неверными. Двести лет назад арабы были песчаными крысами, их никто не боялся! Что их религия, как не способ стать сильными? Они сотворили бога, который дает им власть. Так же как мои дядья сотворили бога, дающего им смелость и безжалостность, а христиане – бога покорности.

– Совершенно верно, – снова раздался скептический голос, сопровождаемый зычным отхаркиванием и плевком в костер. – Отдавайте кесарево кесарю. Я слышал это от них.

Наконец Шеф узнал говорившего. Это Тримма, один из помощников Квикки. Странно, что он так разговорился. Должно быть, эль подействовал.

Вмешался еще один голос, тихий голос еврея Сулеймана. Переводчик говорил уже почти без акцента на принятом во флоте смешанном англо-норвежском жаргоне.

– Небезынтересное мнение, юная госпожа. А что ты скажешь о боге, чье имя не произносят? – Поскольку никто не понял, он пояснил: – О боге моего народа. О боге евреев.

– Евреи живут в коридоре, – решительно начала Свандис, – на дальнем берегу Внутреннего моря. Все армии мира от начала времен ходили туда и сюда через их земли. Арабы, греки, римляне – все. Евреи вечно жили как жаба под бороной, так мне рассказывали. Слыхали, как кричит жаба, когда ее цепляет борона? Она кричит: «За меня отомстят!» Евреи сотворили бога абсолютной власти и абсолютной злопамятности, он не прощает ни малейшего вреда, причиненного его народу, и он отплатит за все однажды. Когда придет мессия. Говорят, вы ждали его очень долго, а дождавшись, распяли. Но если вы верите в то, что делаете, не имеет значения, что мессия никогда не придет, потому что он грядет всегда. Так живут евреи.

Шеф рассматривал лицо Сулеймана в свете костра, тщетно выискивая признаки неудовольствия.

– Интересное мнение, принцесса, – медленно проговорил Сулейман. – Вижу, у тебя для всех готов ответ.

– Не для меня, – сказал Шеф, допивая кружку. – Я видел богов в снах. И другие видели меня в тех же самых снах, так что это не просто мое воображение. Мне показывали то, что происходит очень далеко, и все оказалось правдой. Так же как у Виглейка Провидца, у Фармана, жреца Фрейра, и у других людей Пути. И я говорю вам: боги не созданы моим воображением! Кто укусил меня? Свандис, ведь ты видела следы на моем теле! Творение Локи или любимец Одина? Но уж точно не мое сознание. Я даже не питаю приязни к моему отцу Ригу, если он и впрямь мне отец. Без богов мир был бы лучше, считаю я. Если бы мы все на самом деле верили в то, во что нам хочется верить, я бы воспринял слова Свандис всерьез. Но мне лучше знать. Зло идет от богов. Люди тоже злы, им приходится быть такими. Если бы боги создали лучший мир, тогда и люди стали бы лучше.

– Мир станет лучше, – прогремел могучий бас Торвина, – если мы сможем освободиться от цепей Скульд.

– Помни об этом, Свандис, – поднимаясь, сказал Шеф. Он остановился, не дойдя до своего одеяла, расстеленного на песке. – Я говорю то, что у меня на уме и на сердце; это не шутка и не оскорбление. Ты заблуждаешься насчет богов Пути; по крайней мере, ты не смогла объяснить то, что мне открылось. И все же в твоих словах может заключаться какое-то новое знание – если не божественное, то людское. А для этого и существует Путь. Для знаний, а не для приготовлений к Рагнарёку.

Свандис опустила глаза, непривычно молчаливая, беззащитная перед похвалой.

Глава 11

На следующее утро, в тот момент, когда стоящий выше всех дозорный заметил первый проблеск солнца, маленький флот северян, насчитывающий теперь лишь одиннадцать кораблей, был готов к отплытию. Ночью многим снилось пламя, и никто не хотел оказаться в ловушке между враждебным берегом и красными галерами греков.

Организацию отхода Шеф предоставил Бранду, которому не раз доводилось покидать береговые плацдармы. Неуклюжие двухмачтовики пошли первыми, выгребая громоздкими веслами в ожидании ветра, который каждое утро дул с остывшей за ночь суши в сторону теплого моря. Четыре уцелевших драккара приготовили весла, едва касаясь кормой берега. К ним всем гуртом, но командиры сзади, подбежали дозорные, охранявшие береговую тропу, одновременно отталкивая корабли и забираясь в них, а Бранд заботливо пересчитал людей. Десять гребков – и суда викингов вышли на открытую воду, легко поспевая за «Победителем Фафнира».

Осталось снять две последние группы. На каждом из утесов, стороживших вход в бухту, Шеф держал по дюжине человек, готовых зажечь сигнальные факелы, если враг попытается прорваться в гавань. У викингов и для таких людей была разработана процедура отхода. По команде появились канаты, и дозорные стали спускаться подобно паукам на конце паутинки. Викинги сначала отправляли вниз своих неопытных английских товарищей, понял Шеф. Люди коснулись земли, бросились в воду, ухватились за выставленные весла и были втянуты на борт.

Теперь за дело взялись мастера, они спускались в три раза быстрее, словно по другому склону холма уже поднималась вражеская армия. Канат крепили к прочно вбитым колышкам и дважды обматывали вокруг пояса, затем викинг, лицом к скале, упираясь в нее ногами, быстро скользил вниз. Попав в воду, он освобождался от веревок.

И все-таки кого-то оставили! Когда последний спустившийся воин забрался на корабль, Шеф заметил наверху голову и машущую руку. Это был вчерашний изобретатель, который хотел привязать к факелу ткань от воздушного змея. Шеф уже знал его имя: Стеффи, по прозвищу Косой, самый худший стрелок из арбалета на флоте. Парень отнюдь не выглядел встревоженным, даже широко улыбался. До Шефа донеслись его слова:

– Я придумал новый способ спускаться! Смотрите!

Стеффи подошел к высшей точке утеса, в ста футах над водой, на которой легко покачивались корабли. За ним волочилось что-то привязанное к спине. Шеф закрыл глаза. Еще один глупец возомнил, что может летать. По крайней мере, под ним вода. Если повезет, он не ударится о скалу и не захлебнется, прежде чем его вытащат.

Парень отступил на несколько шагов, неуклюже разбежался и прыгнул. Едва он оказался в воздухе, что-то раскрылось за спиной. Квадрат футов восьми в поперечнике, привязанный бечевками к своеобразному поясу. Когда маленькая фигурка устремилась вниз, ткань наполнилась воздухом, образовала нечто вроде купола. Несколько мгновений падение замедлялось, фигура чудесным образом висела в воздухе, снова стала отчетливо видна улыбка Стеффи.

Затем что-то пошло не так. Парень начал раскачиваться из стороны в сторону, улыбка исчезла, он отчаянно дергал за бечевки и размахивал ногами. Всплеск не далее чем в двадцати футах от борта. Два викинга Бранда, как тюлени, обрушиваются в воду. Они вынырнули вместе со Стеффи, у которого текла из носа кровь, отбуксировали его к «Победителю Фафнира», передали в протянутые руки и уплыли на свой «Нарвал».

– Все шло хорошо, – бормотал Стеффи. – А потом воздух стал выплескиваться, словно… словно из переполненной кружки. Я сохранил ткань, – добавил он, дернув бечевку, что тянулась к уже снятому поясу. – Ничего не потерял.

Шеф похлопал его по плечу.

– В следующий раз, когда решишь прыгать, предупреди нас, человек-птица.

Он отвернулся, помахал рукой Хагбарту. Флот медленно двинулся на веслах в море, каждый впередсмотрящий искал на горизонте вражеские галеры или не менее опасных разведчиков под косым латинским парусом.

Никого. Хагбарт покашлял, задал главный вопрос:

– Государь, какой курс взять? На юг? Вернемся на базу?

Шеф покачал головой.

– Идем прямо в море, постараемся до полудня уйти как можно дальше. Когда ветер стихнет и мы снова станем беспомощны, лучше находиться в такой дали, где ни один христианский разведчик нас не найдет. Скоро они шеренгой прочешут прибрежные воды. К тому времени мы должны скрыться за горизонтом. Военный совет в полдень, – добавил он. – Передай Бранду – пусть прибудет к нам на борт.

Он повернулся, чтобы повесить гамак. Проведя ночь на кишащем клещами песке, измотанные люди толком не отдохнули. Свободные от вахты при парусах и в «вороньих гнездах» последовали примеру короля.

* * *

Спустя несколько часов Шеф и его советники собрались около передней катапульты «Победителя Фафнира», под навесом, прикрывавшим палубу от солнца. Король устроился на раме онагра. Вокруг сидели и лежали на палубе четыре жреца Пути: Торвин, Хагбарт, Скальдфинн и Хунд. Бранд прислонился широченной спиной к форштевню, увенчанному головой дракона. Подумав, Шеф позволил еврею Сулейману присутствовать на совете. В нескольких футах поодаль, с разрешением слушать, но не говорить, пока не спросят, сидели на корточках Квикка и Озмод; им поручалось сообщить команде о принятом решении. Между ними с мрачным выражением лица стоял юный Муатья, почти ничего не понимая из смеси английского и норвежского языков, – ни тот ни другой он не потрудился выучить за несколько недель, проведенных на корабле. Однако он мог ответить на некоторые вопросы, если таковые возникнут.

– Ну что ж, – начал Шеф без лишних формальностей, – вопрос только один: куда мы двинемся?

– Назад, в Кордову, – тут же ответил Хагбарт. – Или хотя бы в устье Гвадалквивира. Сообщим халифу, что произошло. Он узнает еще до нашего возвращения: ведь кому-то из арабов удалось уйти, но мы хотя бы заявим, что не спасались бегством.

– Однако придется сказать ему, что мы не разбили греческий флот, – возразил Шеф. – Мусульмане не любят неудачников, особенно тех, которые обещают победить и не держат слова.

– Но ведь нам больше некуда идти, – пробасил Бранд. – Двинем на север – об этом моментально узнают греки. Останемся на нынешнем курсе, заберемся подальше в море? Говорят, там есть острова, но они в руках христиан. Но я согласен, что нет смысла возвращаться к халифу. Почему бы нам просто не отправиться восвояси? Может, по пути еще разживемся какой-никакой добычей. Выйдем через пролив в океан, осмотримся, нет ли где деньжат, чтобы возместить расходы на путешествие. Потрясем христиан с франкского побережья, – уточнил он, взглянув на внимательно слушающего Сулеймана, – если решим, что мы по-прежнему в союзе с халифом.

Шеф отрицательно покачал головой.

– Нет. Даже если разбогатеем, мы вернемся домой без того, за чем пошли. Или ты забыл, что мы отправились в путь ради новых знаний? Меня, по крайней мере, интересует секрет полетов. А теперь еще и греческого огня. Если христианская империя научится его делать, в следующий раз мы с ним можем встретиться в Английском канале. Теперь даже дома не сможем жить безбоязненно.

– Нам больше некуда идти, – упрямо твердил Бранд. – Здесь, во Внутреннем море, не осталось надежных гаваней. Только если двигаться, а не стоять на месте, у нас будет шанс спастись.

Все молчали, а корабль покачивался на тихой волне. Палило солнце, и моряки разлеглись на палубе, предаваясь таким малопривычным удовольствиям, как тепло и безделье. Корабельные кладовые были набиты съестными припасами и бочками с пресной водой. Беспокоиться не о чем, по крайней мере в ближайшее время. Тяжким грузом давила только необходимость принять решение. И англичане, и викинги забрались очень далеко от родины, их отделяли от нее полчища врагов и ненадежных союзников.

Молчание нарушил Сулейман. При этом он стал разматывать свой тюрбан, чего никогда раньше не делал.

– Надеюсь, мне удастся найти для вас безопасную гавань, – сказал он. – Как вы знаете, немалая часть моего народа живет под властью кордовского халифа. Но я вам не рассказывал, что есть и другие евреи – их тоже много, – на которых эта власть, скажем так, распространяется слабо.

– На другом краю Внутреннего моря? – поинтересовался Шеф. – В стране, где был распят Христос?

Сулейман наконец размотал тюрбан и встряхнул длинными волосами. На голове у него оказалась маленькая круглая шапочка, по-видимому приколотая шпильками. Краем глаза Шеф заметил, что юный Муатья привстал, но Квикка и Озмод не слишком нежно усадили его обратно. Происходило что-то, чего Шеф не понимал.

– Нет, – ответил Сулейман. – На этом краю. На севере, между королевством франков и Кордовским халифатом. Там, в горах, уже много лет живет мой народ вместе с людьми других религий. Они платят халифу налоги, но не всегда подчиняются ему. Думаю, вам там будут рады.

– Если это на севере, – сказал Бранд, – надо будет опасаться христиан, а не халифа.

Сулейман помотал головой:

– Горные тропы почти непроходимы, и у нас много крепостей. И вообще, как сказала вчера вечером принцесса, у моего народа большой опыт жизни… в коридоре. Войска императора прошли там с нашего разрешения и не заходили в город. Императору нужно много воевать, чтобы покорить наше княжество. Мы называем его Септиманией, хотя живущие среди нас франки именуют его Руссильоном. Отправимся в Септиманию. Там вы сможете познакомиться с новым вероучением.

– Почему ты нам это предлагаешь? – спросил Шеф.

Сулейман оглянулся на Свандис, стоявшую у борта, вне пределов слышимости.

– Многие годы я был слугой Книг – Торы, и Талмуда, и даже Корана. А теперь вы – некоторые из вас – открыли для меня кое-что новое. Я разделяю вашу жажду знаний. Знаний, которые берутся не из книг.

Шеф перевел взгляд на взбешенного Муатью.

– Отпусти его, Квикка. – И король перешел на самый простой арабский: – Муатья, что ты хочешь сказать? Говори, но будь осторожен.

Освобожденный юноша мгновенно вскочил на ноги. Он схватился за висевший на поясе кинжал, но Квикка и Озмод были начеку. Шеф заметил, что и Торвин вытащил молот, который всегда носил за поясом. Но Муатья слишком разъярился, чтобы обращать внимание на угрозы. Он указывал на Сулеймана и с дрожью в голосе обвинял:

– Еврейский пес! Ты столько лет жрал хлеб халифа и твой народ жил под его защитой! Теперь норовите сбежать, покинуть Дар-аль-Ислам, путь покорных воле Аллаха. Вы готовы лечь под любого, словно портовая шлюха с провалившимся носом. Но берегитесь! Если впустите христиан в Андалузию, они вам припомнят, что вы распяли их бога, – да падет проклятие Аллаха на тех, кто поклоняется рожденному в постели! А если ты хочешь связаться с этими, – Муатья повел рукой вокруг, – помни, что они варвары, которые шляются по миру, будто грязные бараны, нынче здесь, а завтра там.

К Шефу и Скальдфинну обратились лица ожидавших перевода.

– Он назвал Сулеймана предателем, – пояснил Шеф. – О нас парень тоже не слишком высокого мнения.

– Почему бы не выбросить его за борт? – поинтересовался Бранд.

Король задумался, прежде чем ответить. Муатья, который не понял последней реплики, тем не менее о чем-то догадался по застывшему лицу Шефа и энергичному жесту Бранда. Он побледнел, заговорил было, умолк и попытался напустить на себя хладнокровный вид.

Наконец заговорил Шеф:

– Он совершенно бесполезен в том, что касается знаний. Но мне очень нравится его хозяин Ибн-Фирнас. Мы оставим Муатью. Может, однажды пригодится нам в роли гонца. И потом, он кое-что для нас сделал. – Шеф оглянулся, встретился взглядом со Скальдфинном. – Он подтвердил, что Сулейман говорит правду. Иначе мы бы в это не поверили. Еврейский город в Испании! Как в такое поверить? Но это похоже на правду. Я считаю, что мы должны туда отправиться. Обосноваться там. Постараться расстроить планы христиан. Вернее, не христиан, мы против них ничего не имеем. Планы церкви и поддерживающей ее империи, планы императора Бруно.

– И раскрыть тайну греческого огня, – добавил Торвин.

– И дать Стеффи еще одну возможность полетать, – согласился Шеф.

Слушатели согласно закивали, послышался одобрительный гул. Темные глаза Сулеймана просияли.

С «вороньего гнезда» донесся крик впередсмотрящего:

– Парус на севере! Треугольный. Похоже на рыбачью лодку, она милях в четырех. Идет на запад. Нас, наверно, еще не увидели.

Шеф подошел к форштевню, раздвинул подзорную трубу, поискал на горизонте треугольный парус.

– Как считаешь, Бранд, твой «Нарвал» догонит ее? Весла против латинского паруса?

– При таком штиле – запросто.

– Тогда отправляйся. Потопи лодку, убей всех, кто на борту.

Бранд замялся.

– Я вовсе не против того, чтобы убивать врагов, ты же знаешь, – сказал он. – Но вдруг это простые бедняки, которые ловят рыбу?

– Или шпионы греков. Или то и другое разом. Мы не можем полагаться на случайность. Выполняй приказ. Если тошно руки марать, возьми арбалеты.

Шеф пошел к своему гамаку, считая разговор оконченным. Бранд глядел ему вслед, и на лице великана читалась внутренняя борьба.

– И этот человек всегда запрещал мне хапать лишнюю добычу, всегда заботился о рабах…

– Он по-прежнему заботится о рабах, – возразил Торвин.

– Но готов убить невинных людей ни за что, просто потому, что они могут быть опасны. Даже не для удовольствия, как это делал Ивар, и не для того, чтобы разговорить других, как поступал старик Рагнар Мохнатые Штаны.

– Может, и правда Локи вырвался на свободу, – сказал Торвин. – Лучше сделать, как велит государь. – И жрец суеверно ухватился за свой нагрудный молот.

* * *

В то же самое время и не так уж далеко от флота северян Бруно, император франков, германцев, итальянцев и бургундцев, медленно и неохотно поднял свой щит, но не для того, чтобы защититься от летящих в него весь день стрел, обломанные острия которых уже усеяли кожаную поверхность. Нет, он заслонился от жара яростно пылавшей перед ним башни. Бруно не хотел терять из виду эту башню, надеясь, хотя и тщетно, что там раздастся последний крик, что удача еще повернется к франкам сегодня. Однако даже для императора-аскета жар был слишком силен.

Этот день не задался с самого начала, и он был уже далеко не первый. Бруно был уверен, что на этот раз крепость падет; так и случилось. Но все же он надеялся, он ждал, что многодневная осада образумит защитников, они примут ультиматум, позволят императору проявить милосердие, на которое они вряд ли смели рассчитывать. Его способ осады горных крепостей снова и снова оправдывал себя на мусульманском побережье, и воины империи понимали это. Первым делом надо было подтащить гигантский требушет, противовесную катапульту Эркенберта, достаточно близко, чтобы огромными валунами снести крепостные ворота. Но у этой машины были свои недостатки. В отличие от легких онагров и дротикометов, противовесная катапульта требовала установки на плоскости. На плоскости и вблизи цели, не дальше чем за четыреста шагов.

Здесь, в Пигпуньенте, вблизи ворот не было горизонтальных площадок, одни крутые склоны. Братья ордена Святого Копья загнали мусульман в крепость, вырубили в растрескавшейся скале площадку для требушета. Защитники дождались, когда противник закончит приготовления, и принялись скатывать по склону камень за камнем; их перебрасывали через стену добрых два десятка человек. Братья вбили в скалу шесты, настелили на них бревна, сделали укрытие для драгоценной машины. Сотни грузчиков собрались для подъема требушета и камней противовеса. Еще труднее было доставить снаряды, которые наконец притащила на деревянных санях цепочка потных, задыхающихся людей.

Но Бруно добился своего: машина установлена, первый валун пролетел над самыми воротами, так что дьякон Эркенберт смог проделать свои загадочные вычисления и сказать, на сколько нужно убавить вес, чтобы следующий снаряд попал точно в деревянные створки. А затем, когда дело было сделано и угроза стала ясна защитникам, Бруно послал на переговоры одного из лучших своих людей, брата Гартнита из Бремена. Всем гарантируется жизнь и свобода, если мусульмане отдадут то, что находится внутри крепости. Бруно был уверен, почти уверен, что защитники примут это предложение, они ведь должны понимать: когда появится брешь, по всем законам, Божьим и человеческим, не может быть пощады никому: ни мужчине, ни женщине, ни ребенку, из-за которых штурмующие так рисковали и мучились. Все братья, даже из ордена Копья, искоса смотрели на императора, когда тот послал Гартнита на переговоры. Понимали, что это означает потерю традиционных привилегий, ради которых все проливали пот, а слишком многие – и кровь. Право убивать и грабить, мстить и насиловать. Братья давали обет целомудрия, никогда не женились, словно монахи. Однако обет не действовал в военное время. В конце концов, ни одна пленница не доживет до завтра. Братья нуждались в отдушине, которую предоставлял им обычай.

Однако они позволили Гартниту выйти вперед, зная, что у их повелителя есть свои планы. Вот бременец закричал на вульгарной латыни, которую понимало большинство. Кое-кто даже точнее, чем Бруно, угадал настроение осажденных и приготовился к шквалу стрел, к привычному ответу на предложение сдаться. Гартнит, прячась за своим несоразмерно огромным щитом-мантелетом, тоже был наполовину к этому готов.

Но никто не ждал колоссальной мраморной колонны, перелетевшей через стену и обрушившейся подобно палице гиганта. Один ее конец разнес мантелет, и колонна в туче пыли покатилась вниз по склону. Все явственно слышали жалобные стоны храброго Гартнита с пронзенным сломанными тазовыми костями мочевым пузырем, пока сам император не избавил его от мучений с помощью свой мизерикордии, длинного тонкого кинжала, предназначенного как раз для таких целей.

Братья зарядили требушет, снесли ворота, прорвались внутрь, преодолели баррикаду, оказавшуюся, как они и ожидали, во дворе, и стали выкуривать последних защитников из башен и подвалов, с лестниц и чердаков. Мусульмане свирепо отбивались, при отступлении добивая своих раненых, пока их не загнали в последнюю башню. Это были одни мужчины. Бруно сам видел лежащих в крепости рядами женщин, стариков и детей: кто на животе, кто на спине со скрещенными на груди руками, кто свернулся клубком: все отравленные, зарезанные, ни одного живого. И лишь последние два десятка бойцов заперлись в башне, которую подожгли люди императора.

Бруно опустил щит, осторожно, опасаясь стрелы, шагнул вперед. Он рисковал показаться глупцом, но необходимо было выполнить задуманное. Император прокричал:

– Эй, еретики! Если вам жарко, выходите и сдавайтесь. Я даю слово рыцаря и кайзера, что вам не причинят вреда. Никто в мире не может биться лучше вас. Вы сделали все, что в ваших силах.

В ответ только треск огня. Братья косились, гадая, не сошел ли император с ума. И тогда из самой середины огня донесся голос:

– Знай, император. Я капитан Маркабру, все еще, увы, имперфектос, несовершенный. Нам не страшен ни ты, ни твой огонь. Уже сегодня, как доблестный разбойник, я окажусь в раю с моим Господом. Потому что Всевышний милостив. Он не заставит нас гореть и в этом мире, и в другом.

С треском обрушились стропила, поднялся клуб дыма и пыли, наступила долгая тишина, нарушаемая лишь шумом пламени. И не было знакомых звуков грабежа, не было воплей, рыданий, просьб о пощаде. Только рев огня и гул падающих камней.

Бруно попятился, все еще держа перед собой щит. Сражение закончилось, появился Эркенберт; от него ни на шаг не отставали телохранители. Он с удивлением увидел в голубых глазах императора удовлетворение и даже радость.

– Отлично, теперь мы кое-что знаем, – сказал Бруно субтильному англичанину.

– И что же?

– Канальи здесь что-то спрятали. Нам осталось только найти.

* * *

«Победитель Фафнира» призраком скользил в ночи, остальные корабли шли за ним следом, под всеми парусами, оставляя на воде легкую рябь. Шеф сидел около форштевня, свесив ноги за борт и время от времени ловя прохладные водяные брызги. «Словно на морской прогулке», – подумал он. Ничего похожего на холод и голод во время его долгого путешествия по Северу. Шеф вспомнил обожженное лицо и тело Суммарфугля; вспомнил, как трескалась кожа, когда он вонзал кинжал.

Кто-то подошел с той стороны, где у Шефа не было глаза. Он резко обернулся и успокоился. Почти успокоился. Это была Свандис в белом платье, ставшая позади него.

– Знаешь, Бранд не убил тех рыбаков, – заговорила она. – Потопил лодку, но дал им время сделать плот и погрузить на него пресную воду. Оставил им пару весел. Бранд сказал, что рыбаки доберутся до материка или острова дня за полтора – достаточно времени, чтобы мы успели уйти.

– Если их не подберет кто-то из приятелей, – пробормотал Шеф.

– Ты хочешь стать таким же, как мой отец? – Свандис несколько мгновений молчала. – А ведь говорят, что ты тоже эйги эйнхамр, человек не с одной кожей. Это из-за того, что ты видишь в своих снах. Расскажешь мне о них? Как вчера ночью появились отметины на твоем бедре? Похоже на укус ядовитой гадюки. Но ты не распух и не умер. И следы уже исчезли.

Шеф задрал край сорочки, в смутном свете звезд уставился на свое бедро. Теперь там ничего не было – во всяком случае, ничего, что можно разглядеть. Может быть, следует рассказать ей. Он чувствовал тепло ее тела, приятное в ночной прохладе, улавливал слабый женский запах, заставивший его на мгновение задуматься, каково это будет – обнять Свандис и уткнуться лицом в ее грудь. Шеф не знал женской ласки, мать не подходила к нему ближе вытянутой руки, судьба разлучила его с Годивой, с единственной любовью.

Он немедленно преодолел соблазн. На них смотрят. Склонить голову и просить обнять его, словно плачущего ребенка, – позор для дренгра, воина. Но поговорить можно.

Шеф начал неторопливо, во всех подробностях описывать свой последний сон. Лестница. Ощущение, как у мыши среди людей. Поднимающийся по лестнице великан, грохот его башмаков. Гигантский змей, который ползет следом, не отстает от бога Локи, и Шеф уверен, что это был именно Локи. Змеиная яма богов, со змеями под ногами, и одна из них укусила Шефа.

– Поэтому я и верю в богов, – закончил Шеф. – Я видел их, чувствовал. Вот почему я знаю, что Локи освободился и готовит месть. Если это нужно еще как-то подтверждать после гибели Суммарфугля.

Какое-то время Свандис молчала, и за это он был ей благодарен. Она размышляла, собираясь что-то сказать, а не просто отмолчаться.

– Было ли в твоем сне, – в конце концов спросила Свандис, – что-нибудь похожее на виденное раньше? То, о чем ты мог размышлять, прежде чем уснул. Ноги, например. Ты сказал, что видел ноги поднимающегося по лестнице бога.

– Ноги? Они были как у Бранда. – Шеф со смехом рассказал о прохождении войска по Кордове, о том, как один араб с изумлением разглядывал Бранда – от его гигантских ног до верхушки шлема. Он никак не мог поверить, что такие ножищи принадлежат человеку.

– То есть у тебя в голове уже была картинка вроде этой? А как насчет змей? Ты ведь когда-то видел змеиную яму.

И снова Шеф ощутил укол сомнений и подозрений. Все-таки она дочь Ивара и внучка самого Рагнара.

– Я видел, как твой дед умер в змеиной яме, – коротко сказал он. – Разве тебе никто не рассказывал? Я слышал, как он пел прощальную песнь.

– Он любил сажать меня на колени и петь, – сказала Свандис.

– Он любил длинным ногтем выкалывать людям глаза, – процедил Шеф. – Мой друг Катред вырвал этот ноготь клещами.

– Итак, змеиную яму ты тоже видел, – продолжала Свандис, – и видел, как в ней умер человек. Небось сильно испугался тогда? И представлял самого себя в этой яме?

Шеф ненадолго задумался.

– Ты хочешь сказать, что эти видения – я не считаю их просто снами – не посланы мне свыше? Что они образуются в моей голове из увиденного раньше и оставившего сильное впечатление? Знаешь, они подобны сказаниям, сагам. Только их как будто рассказывает дурак. Истории без начала и конца, и они едва-едва связаны друг с другом. Но это не просто выдумки. Я чувствую, что в них… кроется нечто большее.

– Но ты же спишь, когда бывают эти видения, – сказала Свандис. – Ты не можешь мыслить здраво.

– Все равно, мои видения – это видения богов! В снах мне открываются события вроде тех, о которых я слышал от Торвина. Саги о Вёлунде и Скирнире, о Хермоте и Бальдре.

– То-то и оно: ты слышал истории от Торвина, – сказала Свандис. – Вот если бы увидел то, о чем Торвин не рассказывал, – это бы что-то значило. Впрочем, твой разум что угодно может состряпать из увиденного и услышанного. А ты не задумывался, почему арабам снится Аллах, христианам – христианские святые? Дело в том, что видения подобны самим богам. И то и другое люди придумывают, исходя из собственных нужд и собственной веры. Если мы прекратим верить, то станем свободными.

Шеф скептически обдумал ее слова. Кажется, иногда вещий сон бывал до того, как король слышал связанную с ним историю. Свандис скажет, что он просто восстанавливает забытое, сам того не осознавая. Разумеется, ее не переубедишь. И возможно, она права. Всякий знает, что иные сны вызваны дневными событиями; подчас спящий слышит звуки и встраивает их в свои сновидения. Самым отважным викингам снились страшные сны, Шеф нередко слышал по ночам испуганный лепет.

«Значит, можно допустить, что я все это время дурил сам себя, – размышлял он. – Рагнарёка не будет, Локи не вырвался на свободу. Если бы я мог поверить, что в видениях не было ни крупицы правды, мне стало бы намного легче».

– В видениях нет и доли правды, – убежденно сказала Свандис, стараясь обосновать свою доктрину и заполучить нового сторонника. – Боги и видения – это лишь иллюзии, которым мы предаемся, чтобы стать рабами.

Она тесно прижалась к нему в холодной ночи, наклонившись, взглянула в единственный глаз Шефа. Ее грудь наткнулась на его руку.

* * *

А далеко на севере, в среднеанглийском Стамфорде, ночь еще не наступила. Каменную башню с прилегающими постройками окутывали долгие сумерки раннего английского лета. От пересекавших близлежащие поля живых изгородей доносился сильный аромат цветущего боярышника. В предместьях слышался веселый смех, там собрались фермеры и ремесленники, чтобы, покончив с дневными работами, последний час перед полной темнотой провести с кружкой пива. Ребятишки резвились под присмотром отцов, а юноши и девушки переглядывались и время от времени исчезали на укромных полянах.

В самом Доме Мудрости кузницы уже стихли, хотя в горнах все еще светились красные угли. В центральный дворик вышел жрец, сзывая приятелей выпить пряного эля и обсудить поставленные за день опыты и сделанные открытия. Зайдя за угол каменной башни, он замер.

Прямо перед ним на скамейке сидел Фарман, жрец Фрейра, по количеству своих видений превзошедший всех в Англии, а в мире сравнимый только с Виглейком из Норвегии. Фарман пребывал в неподвижности, глядя вдаль широко открытыми, но невидящими глазами. Наткнувшийся на него жрец осторожно приблизился, убедился, что Фарман не сводит немигающего взора с какой-то точки. Жрец торопливо отступил за угол и замахал руками, подзывая остальных. Через некоторое время перед провидцем полукругом стояли два десятка жрецов Пути, отогнавших толпу учеников и мирян. Все молча ждали, когда Фарман зашевелится.

Вот его глаза моргнули, он заворочался на скамье, заметил окруживших людей.

– Что ты видел, брат? – спросил один из них.

– В конце… в конце я видел дерево и змея на нем. Под деревом стояла женщина, очень красивая. Она протягивала яблоко мужчине, а тот… потянулся за ним. Все это время змей следил за ними, и его раздвоенный язык сновал туда-сюда.

У жрецов Пути это не вызвало отклика. Ни один из них не читал христианских книг, они ничего не знали о Сатане, об Адаме с Евой и грехопадении.

– Но сначала… сначала я увидел нечто более примечательное. То, о чем должен услышать король.

– Единого короля нет здесь, брат Фарман, – мягко напомнил жрец, знающий, что после видения человек не сразу приходит в себя.

– Его заместитель. Его партнер.

– Его партнер – король Альфред. Он возглавляет совет олдерменов. Никаких заместителей нет.

Фарман потер глаза.

– Я должен все записать, пока картина не поблекла. А потом нужно передать весть королю.

– Не расскажешь ли нам об увиденном?

– Опасность и смерть! Огонь и яд… И погубитель Бальдра вырвался на свободу.

Жрецы замерли. Они знали, чье имя не назвал Фарман, – имя бога, о котором напоминал костер, разжигаемый в священном круге.

– Если погубитель Бальдра вырвался на свободу, – медленно проговорил один из жрецов, – что может сделать английский король Альфред? Вместе со всеми олдерменами?

– Он может вернуть флот, – ответил Фарман. – Послать все корабли туда, откуда исходит угроза. И теперь это не устье Эльбы и не Даневирке. Погубитель Бальдра гуляет где хочет, но сначала он объявится на юге, куда в день Рагнарёка поскачут сыны Муспелля.

Он тяжело поднялся – ни дать ни взять человек, безмерно уставший в долгом-предолгом пути.

– Я ошибся, братья. Мне следовало сопровождать единого короля, когда он отправился искать свое предназначение. Потому что все наши судьбы связаны с его судьбой.

Глава 12

Из малоизвестного до недавних пор Пигпуньента во всех направлениях скакали всадники. Некоторые гнали лошадей что есть мочи, поскольку ехать им предстояло недалеко. Этим людям было поручено явиться в замок каждого барона, в каждую горную башню и потребовать, чтобы все способные держаться в седле мужчины присоединились к своему императору. Требования гонцов не выполнялись, ведь в сложной политической обстановке пограничья, когда франкам противостояли испанцы, а христианам – еретики, когда постоянно совершали набеги мавры, а иудеи выставляли кордоны на дорогах и перевалах, никакие бароны, даже те, кого осведомители Бруно считали преданными святой церкви, и помыслить не могли о том, чтобы оставить собственные земли без защиты. Да Бруно все равно не доверился бы им. Но они составят кольцо оцепления на первое время, а потом их заменят более надежными воинами. В настоящий момент империи и ее императору требовалось как можно больше вооруженных людей.

Другие гонцы передвигались солиднее, маленькими группами, с запасными лошадьми в поводу. Им предстояли более долгие путешествия, иным надо было преодолеть за несколько дней сотни миль, чтобы добраться до безопасных внутренних частей империи; в дороге по предъявлении императорского жетона они будут получать сменных лошадей. Дальше всех ехали те, кого послали в крепости ордена Копья, находившиеся в немецких землях на севере и востоке, отделенные горами или могучим Рейном: во Фрейбурге и Вормсе, Трире и Цюрихе, и даже в высокогорном альпийском Берне. Оттуда нужно привести людей, на которых особенно полагался император Бруно, всех монахов-воинов ордена Копья, необходимых, чтобы выиграть эту войну и довести поиски до конца. В обителях ордена нет места для колебаний и расчетов. Но преданные бойцы не прибудут тотчас, и их гораздо меньше, чем хотелось бы императору.

Были и всадники, ехавшие на промежуточные расстояния, в епископства всех марок Италии и Южной Франции: в Массилию и Верчелли, Лион и Турин, Каркасон и Дакс. Приказ, который они везли, был прост: «Пришлите всех, кого сможете. Не обязательно рыцарей, не обязательно тяжеловооруженных и благородного происхождения, хотя они тоже должны явиться, чтобы командовать остальными. Пришлите каждого, у кого есть пара глаз и охотничий лук. Пришлите охотников и браконьеров, сокольничих и углежогов. В любой деревне пастор должен знать, кто умеет находить дорогу в темноте, кто может преследовать оленя в горах и маквисе. Обещайте отпущение всех грехов тем, кто сослужит сейчас службу церкви, Кресту и империи. Больше всего, – подчеркивал Бруно, – мне нужны ваши bacheliers, люди, которые на правильной латыни, на латыни прежней империи, звались vaccalarii, то есть люди vaches, коров. Пастухи, которые на крепких крестьянских лошаденках пробираются в болотах Камарга, вооруженные своим профессиональным инструментом – острыми десятифутовыми стрекалами, возящие намотанные на шляпы ленты вяленого мяса, все время готовые к нападению буйных диких быков. Слишком неопытные и легковооруженные для сражений, но способные прочесать и очистить местность, как кухарка песком очищает котел от ржавчины».

– Я хочу, чтобы это место было запечатано плотнее, чем у монахини… чем у монахинь спальня, – сказал Бруно, забыв о своей обычной почтительности ко всем сторонам религиозной жизни. – Нам не хватает людей, и, когда они начнут прибывать, принимайте и размещайте их. А до тех пор, Тассо, – добавил он для командира своей гвардии, – можешь объявить нашим парням, что спать никто не будет. В том числе и я. Выведи их, и пусть следят за каждым камнем.

– Для чего? – спросил Тассо.

– Ты видел, как эти еретики убили сами себя. А почему? Не хотели, чтобы кто-то из них проговорился. Сказал, где лежит то, что нам нужно. Оно должно быть где-то здесь. И можешь быть уверен: кто-то попытается его забрать. Поэтому мы возьмем под охрану всю местность.

– Так мы ничего не найдем, – заявил Тассо, старый боевой товарищ, которому позволялось вольно разговаривать с собратом по ордену, даже если собрат являлся его кайзером.

Бруно обеими руками ухватил его за бороду.

– Но и не потеряем ничего! Мы знаем, что нужная нам вещь здесь, и, когда перекроем доступ ко всей этой местности, нам останется только поискать.

– Мы уже искали.

– Но не под каждым камнем. А теперь мы заглянем под каждый камень в этих горах и, если понадобится, зашвырнем его в море! Эркенберт! – Бруно позвал своего дьякона, который деловито инструктировал гонцов. – Вели епископам прислать еще и кирки. И тех, кто будет ими орудовать.

Отпущенный императором Тассо отправился осматривать местность и проверять слишком редко расставленные посты. С каждым часом крепли его тревога и озабоченность. По происхождению баварец, взращенный на южных виноградниках, Тассо считал ущелья и заросли кустарников, характерные для крутых и скалистых Пиренейских гор, чересчур неприятной местностью.

– Да здесь нужно не меньше тысячи человек, – бормотал он под нос. – Две тысячи. А где взять для них еду? И воду? Спокойно, Тассо. Befehl ist Befehl. Приказ есть приказ. Хельмбрехт, Зигнот, Хартмут, охраняйте эту тропу. И помните: никому не спать, пока не придет смена. Кайзербефель, ясно?

Он таскался по жаре, выставляя тут и там охранение. При том даже не подозревал, что в какой-нибудь четверти мили вне замыкаемого кольца дозорных, прячась среди редких колючих кустов и прижимаясь к земле, как ласка, кто-то неотступно следит за каждым его шагом.

* * *

Сын пастуха, явившийся сообщить о своих наблюдениях, ожидал увидеть нечто необычное и пугающее, но все равно чуть не подавился, когда его глаза привыкли к тусклому свету. Напротив него за грубым столом полукругом сидели люди. По крайней мере, они выглядели человекообразно. На каждом серая сутана, капюшон натянут так низко, что невозможно разглядеть лицо. Если бы пастушок увидел эти лица, он мог бы их запомнить. Ни один человек не ведал, кто в действительности принадлежит к perfecti, совершенным, хотя в деревнях еретиков непрестанно циркулировали слухи и домыслы: имярек отказался нынче от баранины, – наверное, он вообще не ест мяса; они с женой спят вместе, но разговаривают как брат и сестра; она уже три года не рожала, хотя прошлой весной отняла ребенка от груди. Любая мелочь может оказаться свидетельством посвящения в главную тайну. Однако в деревнях еретиков все старались жить как перфекти, хотя, возможно, никогда ими не были. Поэтому пост или целомудрие могли свидетельствовать только об устремлениях, а не о реальных достижениях. Под капюшоном мог прятать лицо кто угодно.

Пастушок неуклюже преклонил колени, снова встал. Из полукруга донесся голос, но не из середины, а с краю. Видимо, нарочно выбрали человека, чей голос был незнаком пастушку. На всякий случай говорил этот перфекти только шепотом.

– Что ты видел в Пигпуньенте?

Парнишка задумался.

– Я подбирался близко к скале со всех сторон, кроме восточной, где идет дорога. Ворота там разбиты, башни сожжены и большинство каменных построек разрушены. Вокруг замка рыщут люди императора, их там тучи, как блох на старой собаке.

– А что снаружи?

– Христиане расставили дозорных вокруг всей скалы, как можно ближе к основанию, окружили сплошным кольцом. Это здоровяки в доспехах, по жаре они ходят мало. Им привозят еду и воду. Я не разобрал, что охранники говорят друг другу, но они не спят и вроде не жалуются. В основном поют свои языческие гимны.

Совершенные не обратили внимания, что пастушок назвал христиан язычниками: они и сами придерживались того же мнения. Голос спрашивающего зазвучал еще тише:

– А ты не боялся, что тебя могут схватить?

Паренек улыбнулся.

– Чтобы люди в доспехах да поймали меня в горах или маквисе? Нет, сударь. Если бы они меня и заметили, то не догнали бы.

– Ну хорошо. Скажи, сможешь ли ты – и, допустим, кто-нибудь из твоих приятелей – пробраться сквозь кольцо стражи, перелезть через стену, проникнуть в крепость? Допустим, вместе с кем-нибудь из нас? С горцем, но не таким юным и шустрым, как ты?

На лице пастушка отразились сомнения. Если он скажет «да», попросят ли его рискнуть на самом деле? Он не имел ни малейшего желания присоединиться к трупам, которые у него на глазах выносили из крепости и складывали на зеленой лужайке чуть ниже ворот. Но больше всего он хотел заслужить одобрение людей, которых все уважали и почитали.

– Посты расставлены повсюду, и дозорные стреляют, едва лисица шелохнется в кустах. Но я могу пробраться через кольцо охраны. И пожалуй, три-четыре моих приятеля. Человек постарше… Понимаете, шипы на кустах растут высоко, на фут или на два от земли. Я там не хожу, а ползаю на животе, но так быстро, как другие ходят. Человека покрупнее, когда он не сможет согнуться, когда запричитает: «Ох, моя спина!», – в это мгновение парень передразнивал деревенского священника, который, как и все, был еретиком, но во избежание подозрений поддерживал связь с церковью и епископом, – обнаружат и схватят. Он не пройдет.

Отметив категоричность этого вывода, прячущиеся под капюшонами чуть заметно закивали.

– Нельзя, чтобы его схватили, – раздался тот же шепот. – Спасибо тебе, парень, ты сослужил нам добрую службу. В твоей деревне об этом узнают. Прими от нас благословение, и пусть наше расположение к тебе растет так же, как растешь ты. Поговори с людьми, которые ждут снаружи. Покажи им, где ты видел посты.

Когда пастушок ушел, некоторое время царило молчание.

– Плохие новости, – сказал один из людей в капюшонах. – Бруно знает, что там есть тайник.

– Он догадался, потому что Маркабру вел себя так вызывающе. Если бы сдался со своими людьми, император просто похвалил бы себя за очередную взятую крепость и отправился воевать дальше. Чем пробуждать подозрения, лучше бы сложить оружие, отречься от нашей веры, дать присягу папе римскому, как мы делали всегда. А потом, после ухода врагов, вернуться к тому, о чем знаем только мы.

– Маркабру сражался до конца из страха, что кто-нибудь из людей не выдержит и проговорится. Возможно, у него не было выбора – он исполнял приказ. Мы же не знаем, что именно произошло внутри крепости. Может быть, обнаружились признаки измены.

Снова повисло молчание. Еще один голос стал рассказывать:

– Говорят, когда Бруно взял крепость, всех убитых из нее вынесли на берег реки и сожгли. Но перед этим люди императора раздели и осмотрели мертвых. Даже вспарывали животы, чтобы убедиться, что там ничего не спрятано. А после сожжения еще и просеяли пепел. И все остальное, каждую щепку от стола или стула вынесли и сложили, чтобы их мог осмотреть император и его черный дьякон. Деревяшки тоже были сожжены, на глазах у жителей окрестных деревень. Бруно следил за их лицами. Думал, крестьяне дрогнут, если увидят гибель реликвии.

– Значит, он не знает, что искать.

– Нет. И не знает, как найти вход в то место, где спрятан Грааль.

– Но он разбирает крепость камень за камнем. Сколько времени пройдет, пока под ударом кайла не покажется дверь или лестница?

– Долго же ему придется искать, – уверенно проговорил один из присутствующих.

– Но если он будет копать до самой скалы?

В третий раз наступило молчание. Тени, отбрасываемые заходящим солнцем в комнате с узким окошком, становились все длиннее, и наконец самый уверенный из голосов зазвучал снова:

– Мы не можем рисковать. Необходимо вернуть наши сокровища. Бой, или кража, или подкуп. Если понадобится помощь извне, мы должны найти ее.

– Извне? – последовал вопрос.

– Мы спрятались от мира, но мир пришел к нам. Император, наследник Шарлеманя, от которого мы избавились восемьдесят лет назад. И другие тоже. Вы все слышали необычные новости из Кордовы. Мы ни в коем случае не можем мыслить как миряне, объяснять все происходящее простыми случайностями или деяниями смертных. Ведь мы знаем, что весь мир – поле битвы между Тем, Кто Вверху, и Тем, Кто Внизу. И если битва произойдет… произойдет в этом мире – нам известно, кто одержит победу.

– И все же Он princeps huius mundi, великий Князь Мира.

– Итак, мы должны выйти наружу. Из этого мира, из нашего.

И совершенные, верившие, что бог христиан на самом деле дьявол, который должен быть свергнут, когда пробьет его час, приступили к неторопливой разработке плана, имевшего целью этот час приблизить.

* * *

Старик, расположившийся в тени под увитой виноградом решеткой, поглядывал на короля Севера с сомнением. Тот отнюдь не выглядел как настоящий король, а еще меньше походил на человека, упомянутого в пророчествах. Он не был одет в царский пурпур. Подданные ему не кланялись. Он сидел на маленькой табуретке, причем устроился на самом солнцепеке, – типичный северянин, истосковавшийся по солнцу. Пот с его лба постоянно капал на плитки балкона, с которого открывался вид на далекую гавань и море.

– Ты уверен, что это король? – снова спросил старик у Сулеймана.

Они говорили на иврите. Шеф терпеливо, хотя и не понимая ни слова, прислушивался к звукам языка, которого ни один англичанин в мировой истории прежде не слышал.

– Я видел Шефа в его королевстве, в его собственном дворце. Он правит обширной страной.

– Говоришь, он был рожден христианином? Тогда он поймет. Скажи ему вот что…

Старик, князь Септимании Бенджамин, Лев иудеев, правитель горы Сион, произнес длинную речь. Через несколько мгновений Сулейман – или, как его звали в собственной стране, Соломон – начал переводить.

– Мой князь говорит, что ты поймешь сказанное в нашей священной книге, которая была и твоей священной книгой в те дни, когда ты принадлежал к христианской церкви. В Книге Премудростей бен-Сиры, которого вы зовете Екклесиастом, сказано: «Горные мыши – народ слабый, но ставят домы свои на скале». Князь говорит, что здесь – а я пересказал ему слова твоей странной женщины о евреях, – здесь евреи не живут как слабый народ. Но тем не менее они ставят домы свои на скале, как ты можешь увидеть повсюду. – Он махнул рукой в сторону возвышающихся неподалеку гор и отвесных каменных стен, окружающих город и гавань.

Шеф смотрел на него непонимающе. Предположение князя, что все христиане знают Ветхий и Новый Завет, было чрезвычайно далеко от истины. Шеф никогда не слышал про Екклесиаста, никогда не читал Библию – в сущности, даже ни разу не видел ее до того случая, когда присутствовал на свадьбе своего партнера Альфреда и своей возлюбленной Годивы в кафедральном соборе Уинчестера. У священника в его родной болотной деревушке были только требники с цитатами из Библии для церковных праздников. Все, чему отец Андреас пытался учить своих прихожан, сводилось к почитанию святынь, будь то Символ веры, «Отче наш», церковная десятина или власти предержащие. Шеф также никогда не видел горных мышей, что, впрочем, не имело значения, так как Соломон, за неимением лучшего, назвал их кроликами.

– Кролики не живут на скалах, – сказал Шеф. – Они живут на лугах.

Соломон задумался.

– Мой князь имел в виду, что нас здесь охраняют непреодолимые природные и искусственные препятствия.

Шеф огляделся.

– Да, с этим я согласен.

– Он меня не понял, – вмешался Бенджамин.

– Увы. Дело в том, что эти люди почти не получили образования, хоть и родились христианами. Из них немногие умеют читать и писать. По-моему, сам король умеет, но не слишком хорошо. Не думаю, что он вообще знает Писание.

– Значит, они не люди Книги.

Соломон замялся. Не самое подходящее время, чтобы объяснять учение Пути и заложенное в нем стремление к новым знаниям. Князь и его народ не испытывают верноподданнических чувств к халифу и уж тем более к императору; они готовы на любой союз, суливший перемены к лучшему. Не стоит разочаровывать их в северянах.

– По-моему, они стараются приобщиться к людям Книги, – предположил Соломон. – Самостоятельно преодолевают трудности. Я видел их письмена. Они развились из знаков, которые вырезали ножом на дереве.

Князь неторопливо поднялся на ноги.

– Добродетельность, – сказал он, – требует от нас помогать жаждущим знаний. Покажем этому королю, что такое школа. Школа для детей истинного народа Книги, а не для приверженцев Мухаммеда, вечно заучивающих непонятое, и не для приверженцев Исы, вечно затемняющих смысл языком, который позволено знать только их священникам.

Шеф тоже поднялся. Не то чтобы охотно принял приглашение, просто ему наскучил долгий разговор, который никто не удосужился перевести. Пока Соломон объяснял, куда они направятся, взгляд Шефа невольно устремился вниз, в людную и солнечную гавань. У внешнего мола, где встали на якорь корабли северян, подальше от берега и местных судов, снова запускали воздушный змей. Шеф оглянулся, ждет ли его старый князь – тот уже исчезал в прохладной полутьме, – и вытащил из-за пояса подзорную трубу. Свежий бриз хорошо держал змея, Стеффи уверенно руководил всеми действиями. И Толман, самый маленький и легкий из корабельных юнг, стоял у борта! Неужели паршивцы собираются провести такой важный опыт без своего государя? Погода была подходящая, и Толман, выросший в рыбацкой семье из Лоустофта, славился своим умением плавать как рыба.

Евреи ждали. Шеф сложил трубу и хмуро последовал в темноту за князем Бенджамином, Скальдфинном, Соломоном и остальной свитой. Чтобы продолжить знакомство с народом Книги.

Пока Шефа твердой рукой вели по территории иудейской цитадели, основанной давным-давно, еще во времена заката Римской империи, у него нарастало ощущение нереальности происходящего. Повидав двор кордовского халифа, Шеф считал, что готов к встрече с любой диковинкой, но ничего похожего на этот город-крепость ему не доводилось видеть на Севере и Юге. Здесь кипела та же многолюдная и деятельная жизнь, к которой он привык на улочках и базарах Кордовы, люди носили точно такую же одежду, и в их разговорах он время от времени улавливал знакомые арабские и латинские слова. Однако того ощущения простора, той свободы, когда можно не бояться надзора, когда нет чисто физических ограничений для любых занятий, здесь не было.

Сначала князь повел гостя на подробный осмотр внешних укреплений: каменные стены искусно сочетались с природными утесами и пропастями, защищая залив с трех сторон почти замкнутым кругом. Странным же было то, что в любом другом укрепленном городе, который видел Шеф, будь то Йорк, Лондон или Кордова, вне стен всегда вырастал, несмотря на все запреты, пояс трущоб, чьи обитатели были слишком бедны, чтобы жить в защищенной части города, однако настойчиво тянулись к накопленным в ней богатствам, потихоньку просачивавшимся наружу. Бдительные стражники постоянно их третировали, сгоняли с насиженных мест, стараясь удержать перед стенами простреливаемое пространство. Но у них ничего не получалось. Шлюхам, мелким жуликам и нищим всегда удавалось пробраться назад и заново отстроить свою слободу.

Но здесь ни одна постройка не лепилась к стенам – даже собачья конура или сортирная будка. И ничто не могло вырасти в щелях между камнями – Шеф видел, как с одной из стен рабочие опускают через парапет своих товарищей, чтобы те вырвали пробивающиеся сорняки. Хотя вдали виднелись возделанные поля и сады, там не было даже шалаша для сторожа. Группы людей, которые двигались между угодьями и городом, носили с собой инструменты, отметил Шеф. Они не оставляли вне стен даже тяжелых плугов и корзин для зерна.

– Я понимаю, для чего вы это делаете, – в конце концов сказал он Соломону, который по-прежнему торжественно переводил все высказывания своего правителя. – Но я не понимаю, как вы заставляете людей следовать вашим правилам. Я бы не добился такой законопослушности от собственного народа, даже если бы весь его обратил в рабство. Всегда найдется тот, кто попытается нарушить закон, а вслед за ним еще десять. Даже если прибегать к бичеванию и клеймению, как делали черные монахи, кто-то не поймет, что от него требуется, сколько ему ни объясняй. Ваши люди что, рабы? Почему они подчиняются так охотно?

– У нас нет рабства, – отвечал Соломон. – Иметь рабов нам запрещает наш Закон. – Он перевел слова Шефа, выслушал долгий ответ, заговорил снова: – Бенджамин ха-Наси говорит, что ты верно задал этот вопрос, и он видит, что ты действительно правитель. Он считает, ты прав в том, что знание закона – бо́льшая редкость, чем подчинение закону. По его мнению, все беды в мире происходят только от невежества. Он хочет, чтобы вы поняли: мы, иудеи, отличаемся от вашего народа, и от арабов тоже. У нас есть обычай открыто спорить по любому вопросу – уважаемая Свандис может прийти в помещение для диспутов и высказать все, что пожелает, и никто не посмеет прервать ее. Но есть и другой обычай: коль скоро решение выработано и закон принят, все должны ему подчиняться, даже те, кто больше всех возражал. Мы не наказываем за несогласие. Мы наказываем за неподчинение воле общества. Поэтому еврейский народ охотно выполняет все свои законы. Мы не только люди Книги, но и люди Закона.

– А откуда вы все знаете Закон?

– Сейчас увидишь.

От крепостных бастионов гости и хозяева прошли в центр многолюдного городка площадью акров сорок, где меж оштукатуренных каменных домов два человека с трудом могли разминуться в узких проходах, поднимающихся и спускающихся уступами, которые иногда шли так часто, что превращались в ступеньки лестницы.

– Посмотри сюда, – указал Соломон внутрь крошечного дворика.

Там в тени сидел одетый в черное человек, который торжественно и монотонно говорил что-то дюжине расположившихся прямо на земле детей разного возраста.

– Это гаон, преподаватель. Князь содержит двенадцать гаоним, чтобы обучали детей бесплатно, из любви к знанию. Видите, наставник не прервал занятий, хотя заметил, что пришел его повелитель. Учение важнее, чем властители.

– Чему он учит?

Соломон прислушался к непрекращающемуся бубнежу.

– Он перечисляет им положения галахи. Это часть Мишны. А Мишна – Закон нашего народа, изначально основанный на Священном Писании, которое христиане называют Ветхим Заветом. Но в Мишну входит и все, что было сказано об этой Книге с тех пор, как мы впервые заключили свой Завет с Господом нашим. В галахе содержатся конкретные решения, которые нужно принять в том или ином частном случае.

– Какие, например?

– В данный момент гаон объясняет, что, когда речь идет о жизни и смерти, в первую очередь спасают мужчину, но, несмотря на это, прикрывать наготу нужно сначала у женщины.

Шеф кивнул и в задумчивости двинулся вслед за князем в его скромный и неафишируемый обход. Внимание короля привлекло еще одно обстоятельство. У людей в толпе были книги. Их носили с собой, а какой-то сидящий мужчина близоруко уткнулся носом в страницы. Шефу вспомнилось, что на одном из базаров он видел книги, разложенные на лотке словно для продажи. Он никогда не слышал, чтобы книги продавались. Викинги похищали их и, если удавалось, получали выкуп от владельцев. В монастырях Святого Бенедикта изготавливали книги для братии и приходских священников. Книг никто не продавал. Они были слишком ценными. Торвин умер бы на месте, но не уступил за деньги своего собрания священных песней, с таким трудом записанных рунами. Сколько же книг у еврейского народа? И откуда они берутся?

Хозяева и гость остановились у здания, которое Шеф счел церковью на иудейский лад. Там молились мужчины и женщины, припадая к земле, как магометане, но где-то в полутемной глубине король разглядел теплящуюся свечу, и в ее свете человек читал вслух, – по-видимому, для двух раздельных групп мужчин и женщин. Дальше располагалась площадка, на которой спорили двое мужчин. Каждый из них бесстрастно выслушивал, как другой произносит речь слов на пятьсот, затем говорил сам. Судя по звучанию голоса, он сначала приводил какую-то цитату, а затем разъяснял ее смысл и опровергал доводы противника. Их окружала внимательная толпа слушателей, молчаливая, но позволяющая себе возгласы одобрения или несогласия.

– Один говорит: «Не отдавай деньги в рост», – пояснил Соломон. – А другой отвечает: мол, иноземцу можешь отдавать и в рост. Теперь они спорят, кого считать иноземцем.

Шеф кивнул и задумался. Он знал о власти, опирающейся на оружие, подобно его собственной и власти тех норманнов, которых он сверг. Он знал о власти, основанной на страхе и рабстве, как у черных монахов и христианских королей. Здесь, кажется, власть держалась на книгах и на законе, на законе, который был изложен в форме книги и не зависел от произвола короля, ярла или олдермена. Однако книжные законы не выглядели намного мудрее непосредственных решений, которые принимали английские суды. Было в этом что-то, чего он не понимал.

– Изучает ли ваш народ что-нибудь, кроме законов? – спросил Шеф.

Соломон перевел, выслушал ответ князя, по-прежнему ведущего их куда-то.

– Он говорит, изучается лишь кодекс и комментарии. – Соломон попытался найти эквиваленты этих понятий на англо-норвежском жаргоне Шефа и в конце концов остановился на словосочетаниях «книга законов» и «книга судебных решений».

Шеф с невозмутимым лицом снова кивнул. Новое ли это знание? Или просто многократно пережеванные старые сведения, то, от чего он с презрением отворачивался, находясь в своей стране и в своей столице?

– Смотри, – указал наконец Соломон на небольшое здание, расположенное почти у самой набережной порта.

Позади него, между стенами узких проулков, Шефу на мгновение открылась картина гавани и воздушного змея, планирующего в воздухе. Шеф раскрыл рот от негодования. Они запускают змей без своего короля! И Шеф был почти уверен, что в полет все-таки послали Толмана: змей не раскачивался беспорядочно, он управлялся.

– Смотри, – повторил Соломон настойчивее. – По крайней мере здесь ты найдешь новое знание.

Неохотно, поминутно оглядываясь назад, Шеф проследовал за хозяевами внутрь здания. Там вокруг центральной площадки стояли столы. Оттуда доносился неумолчный скрип: за столами сидели люди, их руки двигались одновременно, как у марширующих гвардейцев императора или у воинов самого Шефа. Стоявший в центре человек держал в руках книгу и читал вслух. Читал на каком-то непонятном языке и очень медленно, с паузой после каждых нескольких слов.

Это переписчики, понял Шеф. Он слышал о таком занятии еще от христиан. Один человек медленно читает, другие записывают его слова, и в результате, в зависимости от того, сколько было переписчиков, получается шесть, а то и десять книг вместо одной. Впечатляюще и, кстати, объясняет, откуда людям Закона известны их законы. Однако вряд ли это можно считать новым знанием.

Прозвучало распоряжение князя, и чтение прекратилось, чтец и переписчики, повернувшись к своему правителю, торжественно поклонились.

– Новое знание не в самой идее переписывания, – сказал Соломон, – и не в книге, Господи мне прости, которая переписывается, а в том, на чем они пишут.

При этих словах чтец протянул свой эталонный экземпляр Шефу. Тот неловко взял книгу, гадая, с какой стороны она открывается. Его руки привыкли к молотам и клещам, к канатам и рангоутному дереву, а не к таким тонким листам кожи.

Кожи? Если это кожа, то с какого зверя она снята? Шеф поднес книгу к носу, принюхался. Пощупал страницу, скрутил ее, как лист пергамента. Не пергамент. И даже не тот, другой материал, не папирус, который делают из какого-то особого тростника. Тонкий листок порвался, чтец подскочил со злобным взглядом и воплем. Шеф выждал минуту, бережно держа книгу, потом вернул ее, глянув в сердитые глаза без всякого выражения и без намека на извинения. Только глупец считает, что всем известно то, что известно ему.

– Я не понимаю, – обратился он к Соломону. – Это не телячья кожа, которой пользуемся мы. Здесь нет наружной и внутренней стороны. Может, кора?

– Нет, и не кора. Но сделано из дерева. На латыни это называется papyrium, по названию какого-то египетского растения. Но мы делаем папириум не из этого растения, а из древесины, измельченной и обработанной особым образом. Мы добавляем кое-что, разновидность глины, чтобы чернила не расплывались. Это знание пришло к нам издалека, с другого конца империи арабов. Там, в Самарканде, арабы сражались с воинами империи, лежащей за горами и пустынями. Арабы победили и привели с собой много пленных из страны Хин. Говорят, они-то и открыли арабам секрет папириума, бумаги. Но арабы не оценили бумагу, они лишь заставляют своих детей учить наизусть отрывки из Корана. А мы стали делать много разных книг. Это новое знание.

«Новое знание, как делать книги, – подумал Шеф. – А не новое знание – Соломон просил Господа простить его за такие слова, – не новое знание в самих книгах. Однако это кое-что объясняет. Например, почему здесь так много книг и так много читателей. На книгу из пергамента нужны шкуры двадцати телят, а то и больше, ведь используется не вся шкура. На тысячу человек не найдется и одного, который может запросто разжиться шкурами двадцати телят».

– Сколько стоит такая книга? – спросил он.

Соломон передал вопрос Бенджамину, стоявшему в окружении своих телохранителей и мудрецов.

– Он говорит, что мудрость дороже рубинов.

– Я не спрашиваю о цене мудрости. Я спрашиваю о цене бумаги.

Когда Соломон снова перевел вопрос, насмешливое выражение на лице сердитого чтеца, все еще разглаживающего порванную страницу, сменилось откровенным презрением.

* * *

– Я не слишком-то на них рассчитываю, – заявил Шеф тем же вечером своим советникам, глядя, как солнце садится меж горных пиков. Он знал, что примерно то же самое говорят сейчас про него самого мудрецы и ученые, которые преобладали среди придворных князя Бенджамина ха-Наси. – Они знают многое. Правда, все их знания относятся к правилам, которые установил их Бог или они сами. Однако то, что им нужно, они собирают отовсюду. Они знают то, о чем мы и слыхом не слыхивали, – например, как делать бумагу. Но что касается греческого огня… – Шеф покачал головой. – Соломон сказал, что есть смысл поспрашивать у арабских и христианских торговцев из гостевого квартала. Расскажите-ка мне о полетах. Вам следовало подождать меня.

– Ребята решили, что через день мы можем опять оказаться в море, а ветер как раз был достаточно сильный, но не опасный. Так что они усадили Толмана в седло и пустили его по ветру. Но они сделали две вещи, которых не делал Ибн-Фирнас…

Торвин честно изложил подробности дневного запуска, когда мальчонка, хоть и на привязи, пытался управлять огромной коробкой змея, летая на конце самой длинной веревки, которую им удалось сплести, футов в пятьсот.

На другом конце корабля сам Толман хвастался удалью перед взрослыми моряками и другими юнгами, его дискант иногда перекрывал басовитое гудение Торвина. Когда спустилась ночь, голоса затихли, люди разошлись по своим гамакам или растянулись прямо на нагретой солнцем палубе.

* * *

Обычно в своих снах Шеф сознавал, что спит, и ощущал присутствие наставника. Но не в этот раз. Он даже не понимал, кто он. Он лежал на камне; он чувствовал, как холод проникает в его кости. И повсюду сидела боль – в спине, боках, ногах и где-то глубоко в груди. Он не обращал на боль внимания, словно испытывал ее кто-то другой.

Пугало его до холодного смертного пота то, что он не мог пошевелиться. Ни рукой двинуть, ни пальцем. Он был закутан в какую-то ткань, она стесняла ноги и прижимала руки к бокам. Не саван ли это? Не похоронен ли он заживо? Если так, нужно пробиваться наверх, биться головой в крышку гроба.

Долгое время он лежал, не решаясь сделать попытку. Ведь если он похоронен, то бесполезно дергаться, не имеет смысла кричать. Кажется, он сходит с ума.

Он судорожно рванулся наверх, снова ощутил у сердца терзающую боль. Но вверху отсутствовало препятствие. Почему же тогда ничего не видно? На голове у него повязка, прижимающая нижнюю челюсть. Он похоронен. Или по меньшей мере подготовлен к похоронам.

Но он может видеть! Все же где-то есть свет, вернее, полоска темноты, не такой кромешной, как везде. Шеф уставился на нее, стараясь ее расширить. К нему что-то двигалось. С ужасом заживо погребенного, с чудовищным подозрением, что все другие люди исчезли, Шеф думал только о том, чтобы привлечь к себе внимание, кто бы ни приближался, и взмолиться, чтобы освободили. Он раскрыл рот, издал слабый хрип.

Тот, кто приближался, не испытывал страха перед мертвецами, даже перед ожившими мертвецами. К кадыку Шефа прикоснулось острие, над ним склонилось лицо. Медленно и отчетливо прозвучало:

– Как может человек родиться, будучи стар? Неужто он способен вдругорядь войти в утробу матери своей и вновь появиться на свет?

Шеф глядел с ужасом. Он не знал ответа.

* * *

Он понял, что смотрит в лицо, слабо освещенное звездами. В тот же миг вспомнил, кто он такой и где находится: в своем гамаке, подвешенном у самого форштевня «Победителя Фафнира», поближе к исходящей от воды прохладе. А склонившееся над ним лицо принадлежало Свандис.

– Тебе снился сон? – тихо спросила она. – Я услышала, как ты хрипишь, будто в горле пересохло.

Шеф кивнул, испытывая несказанное облегчение. Он осторожно сел, чувствуя, что сорочка пропиталась холодным потом. Поблизости больше никого не было. Команда деликатно обходила его закуток около передней катапульты.

– О чем был сон? – прошептала Свандис, и Шеф почувствовал, как ее волосы коснулись его лица. – Расскажи.

Шеф беззвучно выбрался из гамака, встал лицом к лицу с нею, дочерью Ивара Бескостного, которого убил собственными руками. Он понял, что с каждым мгновением все сильнее ощущает ее женственность, словно никогда и не было этих долгих лет сожалений и бессилия.

– Я расскажу, – шепнул он с внезапной уверенностью, – и ты объяснишь мне этот сон. Но при этом я буду обнимать тебя.

Он нежно обнял Свандис, встретил сопротивление, но продолжал удерживать ее, пока она не ощутила выступившую у него испарину страха. Постепенно она оттаяла, обмякла и позволила увлечь себя вниз, на палубу.

– Я лежал на спине, – шептал он, – завернутый в саван. Я думал, что меня похоронили заживо. Я был в ужасе…

С этими словами Шеф медленно приподнял подол ее платья, притянул ее теплые бедра к своему окоченевшему телу. Она словно почувствовала, как он нуждается в утешении, стала помогать ему, прижиматься. Он задрал платье выше, белое платье жрицы, опоясанное низками ягод рябины, потом еще выше, и продолжал шептать.

Глава 13

Со всех сторон к горе Пигпуньент стекались подкрепления. Озабоченный и раздраженный император распределял прибывших либо на усиление дозорных постов, образующих все новые и новые внешние кольца охраны среди колючих кустарников и ущелий, либо в быстро растущий отряд людей с кирками, которые камень за камнем разбирали башни и стены крепости еретиков.

За сотни миль южнее наварх Георгиос и полководец Агилульф в недоумении смотрели друг на друга, получив приказ повернуть назад, оставить в покое арабов, прекратить поиски исчезнувшего флота северян, немедленно вернуть всех, до последнего корабля и до последнего человека.

Еще немного к югу сам халиф, впервые за долгие годы лично выйдя на поле брани для служения пророку, вел на врага самую большую армию, которую Кордова собирала с тех пор, как воинство ислама пыталось покорить Францию и прилегающие земли, но было отброшено королем Карлом, которого франки прозвали Мартель, Молот.

А Бискайский залив пересекали войска, по сравнению с остальными малочисленные, но превосходящие всех по дальнобойности и мощи своих метательных машин: флот единого короля Англии и Севера, стянутый с позиций, блокирующих суда империи в устье Эльбы, и посланный на юг по слову провидца Фармана. Это были двадцать двухмачтовых «боевых кораблей» с катапультами и с ними тридцать драккаров, наполненных нетерпеливыми и соскучившимися без дела викингами, глубоко осевших под грузом мяса, пива и сухарей для пропитания двух с лишним тысяч человек. Альфред внял грозному предостережению, увиденному Фарманом, но отказался принять командование над экспедиционными силами, заявив, что Англию нельзя оставлять без правителя, и флот плыл под водительством Гудмунда Золотого, шведского вице-короля, ранее известного (и ныне упоминаемого) в качестве Гудмунда Жадного.

И даже в Риме, даже в Византии все внимание было приковано к отдаленным границам, где римский император искал Священный Грааль, чтобы завершить строительство своей империи, а Дар-аль-Ислам впервые за сто с лишним лет начал отступать.

Но сам единый король сидел на солнышке и, сплетя пальцы со своей ненаглядной, блаженно улыбался.

* * *

– Размяк начисто, – прорычал Бранд другим королевским советникам, которые с почтительного удаления наблюдали за парочкой, сидевшей за столом на набережной. – Так с ним всегда. Годами бегает от женщин, как будто под юбками у них змеюшник, а потом одна что-то с ним делает, уж не знаю что, – и бац! Ведет себя как пацан, который только что сходил за амбар с молочницей.

– Может быть, это не так уж плохо, – предположил Торвин. – Пусть уж лучше он будет с женщиной, чем без женщины. Кто знает, вдруг она родит ему ребенка…

– Так, как оно идет, у них уже должна быть тройня, корабль полночи трясся…

– А если и нет, то, может быть, король все-таки… ну, станет более серьезно относиться к своим обязанностям. А она – это она. Дочь Ивара, внучка Рагнара. Свандис может проследить свое происхождение от самого Волси и дальше – от Одина. – И Торвин указал на корабль, покачивающийся в фарлонге от них. – Вон Сигурд, победивший дракона Фафнира, – ведь это его кровь течет в ее жилах. Никто не радовался больше меня, когда были убиты ее отец и его братья. Но ведь не найдется никого, кто бы так или иначе не относился к ним с уважением. Она из богорожденных, из семьи, любимой Одином. Может быть, это немного отвратит от короля гнев богов, которого мы опасаемся.

Совет задумался над словами Торвина. Они, в общем-то, произвели впечатление на викингов, на Хагбарта и Скальдфинна, да и на самого Бранда, пусть и против его воли. Квикка и Озмод молча переглядывались: они отнюдь не забыли Ивара Бескостного. И лишь у Хунда беспокойство проявилось на лице. Бранд, с его чувствительностью в вопросах чести и верности, сразу это заметил.

– Она никогда не была твоей женщиной, – произнес Бранд со всем сочувствием в голосе, на какое был способен. – Ты считаешь, что он в долгу перед тобой, потому что она была твоей ученицей?

– Нет, – ответил Хунд. – Я желаю им счастья, коль скоро они нашли друг друга. Но к чему все эти разговоры насчет богорожденных и крови героев? – В голосе появилась горечь. – Да вы только взгляните на них! Кто они? Незаконный сын пирата, который большую часть своей жизни провел в лачуге из тростника. И женщина, которую имело пол-Дании. И это единый король и будущая единая королева!

Он резко поднялся и пошел вдоль людного, залитого солнцем причала. Остальные смотрели ему вслед.

– Он сказал правду, – пробормотал Хагбарт.

– Да, но ведь Шеф пробился наверх, – возразил Квикка, негодовавший всякий раз, когда нелицеприятно отзывались о его повелителе. – И я уверен, что она тоже просто была вынуждена делать то, что делала. Я думаю, это не менее важно, чем королевская кровь. Мы-то с Озмодом знаем. Мы видели смерть стольких королей, верно, Озмод?

– Шестерых, – коротко ответил Озмод. – Это если считать короля франков; правда, его убили не мы, а его собственные люди, после того как мы его расколошматили.

– Проблема в том, – сказал Торвин, – что чем больше королей вы убиваете, тем больше власти у тех, кого вы не убили.

* * *

На многолюдной набережной, всего лишь в нескольких ярдах от северян, наблюдала за счастливой парочкой еще одна группа людей. Они расположились в тени под навесом с вывеской портного, каковой и сам примостился тут же на крошечном табурете; в руках он держал куски ткани и сшивал их с исключительным проворством. Пока лжепокупатели щупали материал и издавали возгласы удивления и недовольства, изображая обычное сбивание цены, они успевали обмениваться с портным негромкими фразами.

– Это наверняка он, – сказал горец в пропотевшей пастушьей одежде из грубого домотканого сукна. – Один глаз. Золотой венец. На шее талисман.

– Градуаль, – уточнил седовласый и седобородый человек, одетый побогаче.

Другие покосились на него, приняли уточнение и перевели взгляд на ткани.

– Два дня назад он расхаживал по всему городу с ха-Наси, – сказал портной, не отрываясь от шитья и не повышая голоса. – В либрариуме порвал книгу и спросил, сколько стоит мудрость. Гаон счел его за идиота и попросил ха-Наси убрать его с глаз. Вчера и сегодня он был с женщиной. Прямо-таки оторваться от нее не может.

Седой глянул сначала недоверчиво, потом с грустью.

– Вероятно, он все еще связан службой Злому. Но кто от рождения не служит Злому? Над этим мы все и должны подняться. Тьерри, как считаешь, если позовем, он придет?

– Нет. Он ничего не знает о нас.

– Нельзя ли подкупить его?

– Он богат. Его одежды постыдился бы огородник, но взгляните, сколько золота он носит на себе. Говорят…

– Что говорят?

– Говорят, что он все время ищет новое знание. Его люди спрашивали в тавернах о греческом огне, открыто заявляли, что хотят научиться его делать. Каждый день, когда есть ветер, они запускают с палубы своего корабля необычный воздушный змей с мальчишкой внутри. Если вы пообещаете рассказать, как делается греческий огонь, он может прийти. Или пришлет кого-нибудь.

– Я не знаю, как делать греческий огонь, – медленно произнес седобородый.

Снова заговорил пастух:

– Тогда это должна быть женщина.

Чтобы скрыть наступившее молчание, портной стал громко расхваливать достоинства сшитых им одежд и удивительно низкие цены.

– Значит, это должна быть женщина, – мрачно проговорил седобородый. – Так обстоит дело с людьми – собственные чаяния и страсти ведут их навстречу гибели. Чресла человеческие требуют рождать новую жизнь. Но каждый новорожденный – еще один заложник Злого. Небесного Отца христиан.

– Иеговы иудеев, – добавил пастух.

– Князя мира сего, – хором сказали все толпящиеся под навесом.

Согласно обряду, каждый из них украдкой сплюнул себе на ладонь.

* * *

Шеф, объект всех этих скрытных обсуждений, в конце концов поднялся из-за стола и кинул серебряный пенни с собственным изображением, расплатившись за крепкое и терпкое вино, – у иудеев не было предубеждений против спиртного, свойственных мусульманам, хотя оно и не подавалось каждый день к столу, как у латинян, и никто не напивался с целеустремленностью норманнов.

– Возвращаемся на корабль, – сказал Шеф.

Свандис помотала головой:

– Я хочу прогуляться, поговорить с людьми.

На лице Шефа отразились удивление, растерянность, тревога.

– Ты это уже делала. В Кордове. Тебя не было всю ночь…

Она улыбнулась:

– Я не буду обращаться с тобой как с беднягой Хундом.

– Здесь нет рабынь, ты же знаешь. На каком языке будешь разговаривать?

– Если не найду с кем пообщаться, я вернусь.

Шеф не сводил с нее глаз. С тех пор как они соединились на палубе «Победителя Фафнира», каких-то полтора дня назад, он только о ней и думал. По-видимому, в его природе было заложено, что, привязавшись к женщине, он не мог думать о других, вообще больше ни о чем не мог думать. За исключением того, что необходимо предпринять. Сейчас предпринимать ничего не требовалось. Однако что-то подсказывало ему: эту женщину нельзя удерживать, она восстанет при одной мысли о несвободе. Зато скоро поднимется ветер.

– Приходи поскорее. – И он пошел прочь, подзывая гребцов со своей лодки, чтобы вернуться на «Победитель Фафнира».

* * *

Когда задул вечерний бриз, прислуга змея была готова к очередному пробному запуску. Среди моряков уже сложилась небольшая летная элита. В ней по праву оказались Квикка и Озмод, товарищи единого короля во всех его приключениях. Еще важнее было то, что у них сложилось глубокое убеждение: для любой проблемы можно найти техническое решение. Оба они из рабов сделались богачами благодаря техническим новшествам: сначала это были катапульты, потом арбалеты, потом обработанная отпуском сталь, потом водяные колеса, ветряные мельницы, ковочный молот, кривошипы и кузнечные мехи с приводом от водяного колеса. Они привыкли к типичным трудностям, сопровождающим претворение идеи в жизнь, воплощение замысла в машину. Они знали, что рано или поздно задача будет решена. И главное, они знали, что произойдет это благодаря пробам и ошибкам, благодаря объединенным знаниям многих людей. Сегодняшние неудачи не отнимали у них надежду на завтрашний успех. И уверенность их была заразительна.

Еще одним членом команды стал косоглазый Стеффи. У него тоже была убежденность – вполне достаточная, как увидели все, чтобы броситься с высокого утеса, надеясь при этом остаться в живых. Хама и Тримма работали на канатах, Годрих и Балла кроили и сшивали куски подаренной Ибн-Фирнасом драгоценной летной ткани. Полдюжины корабельных юнг, первоначально набранных шкипером Ордлафом для работы с парусами на реях, рьяно претендовали на роль летунов, за чем их сверстники с остальных шести парусников могли только следить с горькой завистью. Вся летная команда состояла из англичан, и они, за исключением мальчишек, были освобождены из рабства армией Пути. Викинги с драккаров Бранда выказывали определенное любопытство и с радостью готовы были сесть на весла и спасти упавшего в море змея. Лишь чувство собственного достоинства удерживало их от суетной одержимости экспериментаторов, жаждущих немедленно все испытать и попробовать.

Самым главным членом летной команды был сам король; его слишком часто вынуждали отвлечься другие дела, и на испытания он кидался, как изголодавшаяся пчела на нектар. Хагбарт, жрец Ньёрда, хотя и не совсем одобрительно относился к идее составить конкуренцию мореплаванию, тем не менее считал своей обязанностью перед жрецами Пути вести записи о производимых опытах. Но редко ему удавалось подобраться достаточно близко, чтобы увидеть, какие изменения внесены в покрой или крепления змея.

– Смотри, – сказал Квикка, когда приготовления были наконец завершены, – мы считаем, что теперь змей скроен абсолютно правильно. Внесены два усовершенствования, о которых не знает твой приятель из Кордовы.

– Вы убрали все куриные перья, – предположил Шеф, намекая на неудачный полет человека-птицы в Стамфорде.

– Ни одного не осталось. Арабский мудрец сказал верно: мы должны летать как люди, а не как птицы. И старый араб был прав еще в одном. Не нужно думать о змее как о парусе. Не нужно стремиться к тому, чтобы ветер толкал змея. Нужно, чтобы ветер его поддерживал. Поэтому нам пришлось скроить его… – Квикка пытался выразить понятие «асимметрично», но не нашел слов, – разным с разных концов. С наветренной стороны шире, с подветренной – уже. Вот. Есть у нас и другие соображения. Раньше мы запускали змея так, что мальчишка сидел лицом к ветру. Это прекрасно, когда имеется привязь, но в свободном полете намного хуже.

Двенадцатилетний Толман, самый любимый и самый прилежный ученик летной команды, едва Квикка упомянул о полете, тут же радостно вскочил на ноги и получил тычок в спину от ревнивого конкурента. Король, благодаря большому опыту, с легкостью разнял соперников.

– Продолжай, – молвил он.

– Это звучит… – Квикка снова затруднился выразить понятие, для которого через несколько веков подобрали бы слово «парадоксально». – Это как бы противоречит здравому смыслу, но мы стали запускать змея так, что мальчишка сидит лицом в подветренную сторону. Корабля он не видит…

– Я вижу море и небо! – вскричал Толман. – Я смотрю туда, где они соединяются. Если эта линия горизонтальна и ниже моего подбородка, значит я лечу правильно.

– И вот еще что, – уверенно продолжал Квикка. – Как и говорил старый араб, нужно два набора снастей для управления. Один для разворотов вверх-вниз. Это такие крылья, которые мальчишка крутит руками. Но ясно же, что влево-вправо тоже нужно поворачивать. Мы приделали хвостовую пластину, как от флюгера. Мальчишка держит ее между лодыжками.

Прислушивающийся Хагбарт внимательно осмотрел два квадрата летной ткани, приделанные к более широкому наветренному отверстию змея. Хотя Хагбарт и был опытным моряком, он до сих пор не встречал навесной руль. На всех северных судах вместо этой снасти стояло традиционное рулевое весло. Тем не менее Хагбарту стало ясно, что эту же идею с успехом можно использовать и в судоходстве.

– И сегодня мы намерены попробовать свободный полет, – сказал Шеф. – Кто-нибудь из ребят готов рискнуть?

Поскольку снова начались тычки и отпихивания, моряки растащили юнг в разные стороны.

– Мы бы предпочли Толмана, – заметил Квикка. – Он самый тощий и больше всех летал.

– И самый никчемный, – добавил Озмод, троюродный брат Толмана.

– Ладно. А теперь, ребята, подумайте, не слишком ли рискованно? Я не хочу потерять даже Толмана, при всей его бесполезности.

– Какой-то риск всегда есть, – сказал Квикка. – Шутка ли, подъем на пятьсот футов! Упав с такой высоты, синяками не отделаешься. Но мальчик полетит над морем. Вода теплая, спасательные лодки отошли далеко в подветренную сторону. Никогда так не было, чтобы змей просто рухнул в воду. В самом худшем случае он медленно опускается.

– Отлично, – сказал Шеф. – А теперь покажи, как отцепляется трос.

Квикка продемонстрировал ему толстый швартовочный конец, проходящий под правой рукой седока. Показал на удерживающий его зажим, хитроумный механизм, который обеспечивал несколько дюймов слабины, даже когда трос сильно натягивался от ветра.

– Если он упадет в воду, надо будет выбираться из гамака. Позаботьтесь, чтобы у него был нож. В ножнах, на шее. Отлично. Что ж, Толман, кажется, ты будешь первым летающим человеком в Норфолке.

Шефу вдруг пришла в голову еще одна мысль, и он огляделся.

– А где этот араб, Муатья? Я бы хотел, чтобы он увидел полет и потом рассказал своему наставнику.

– Этот-то? – Квикка пожал плечами. – Он вечно тут болтался и брюзжал. Понимать мы его не понимали, но догадывались. Любителей твердить: «Ничего у вас не выйдет» – везде хватает. В общем, он нам надоел, и Сулейман, или как там его на самом деле… Соломон увел араба на берег и там запер. «Не хочу, – говорит, – чтобы Муатья слишком быстро оказался в Кордове и разболтал о еврейских сокровищах».

Шеф тоже пожал плечами и отошел к борту. Хагбарт стал распоряжаться уже привычными приготовлениями к запуску. «Победитель Фафнира» вышел в море против дующего к берегу ветра, отдалившись на милю с лишним от волнореза, защищавшего гавань. В миле от парусника по направлению ветра два быстрых и маневренных норманнских драккара приготовились на веслах устремиться к месту приводнения змея. Полумилей мористее два больших парусника, «Хаген» и «Победитель Грендаля», разошлись к северу и югу. Не ради наблюдения за полетом змея, а чтобы охранять флот от появляющихся из дымки красных галер. В каждом «вороньем гнезде» сидел остроглазый мальчишка с подзорной трубой.

– Опять они играют в свои игрушки, – разочарованно сказал князь ха-Наси молчаливому Соломону.

– Ничего у них не выйдет, – ворчал под нос Муатья, глядя на море через зарешеченное окошечко. – Где этим варварам тягаться с моим наставником, гордостью Кордовы? Они до сих пор говорят по-арабски не лучше мартышек.

– Эта женщина стоит у колодца, – сообщил пастух Тьерри седобородому Ансельму, одному из перфекти. – Пытается разговаривать с женщинами, которые спускаются за водой, но они не понимают ее языка.

Корабли легли в дрейф на воде, волнуемой только поднимающимся бризом.

* * *

Момент запуска приближался, и на борту «Победителя Фафнира» каждый участвовал в хорошо отлаженной процедуре. Толман уселся в подвесное седло. Четыре самых сильных моряка подняли всю коробку змея над кормовой частью левого борта. На рулевом весле Хагбарт оценивал ветер. В нужный момент, когда «Победитель Фафнира» разогнался при боковом ветре до максимальной скорости, Хагбарт выкрикнул команду. Проворные руки тут же развернули оба паруса. Двухмачтовый корабль, не теряя скорости, принял круче к ветру. Воздушный поток подхватил змея, и тот стал рваться из рук моряков.

Квикка легонько ткнул Шефа локтем:

– Командуй, государь. Похоже, это великий момент.

– Сам командуй. Ты лучше моего знаешь это дело.

Квикка выждал, определяя направление ветра и курс корабля. Затем пронзительно крикнул:

– Пошел!

Змей резко взмыл с замедляющего ход судна. Раньше матросы пытались травить трос из бухты, намотанной на руку от локтя до ладони. Потом поняли, что это слишком медленно. Теперь поднимающийся змей почти свободно разматывал кольца, аккуратно уложенные прямо на палубе; лишь время от времени трос притормаживали мозолистой ладонью, самую малость, чтобы он разворачивал змея по ветру и обеспечивал полную подъемную силу.

Огромная коробка из жердей и ткани парила в небе, и за ней следили тысячи глаз.

– Трос почти весь вышел, – сказал один из матросов.

– Какой условились дать сигнал, чтобы Толман отцеплялся?

– Два рывка.

– Дергай.

Высоко в небе Толман, сын рабыни-мукомолки и ловца угрей, неожиданно ощутил две остановки своего подъема. Нащупал зажим, дернул, аккуратно сбросил назад. Еще одна остановка – это зажим проскочил через поддерживающее трос кольцо; его предусмотрительно сделали пошире, чтобы зажим не застрял.

И вот уже Толман парит в свободном полете, не зависит ни от чего, кроме ветра. Медленно, с не свойственной ему на земле осторожностью, мальчик стал проверять, насколько послушен ему змей. Он по-прежнему поднимался. Удастся ли лететь прямо вперед? Следя за каждым движением коробки, Толман стал крутить крылышки, чтобы выставить их против ветра и прекратить подъем. У него не было ни малейшего представления, как все это получается, но он по опыту знал, что нужно делать. У восприимчивого двенадцатилетнего подростка отсутствовали предвзятость и догматизм, поэтому он быстро учился основам аэродинамики.

Теперь он опять видит линию горизонта. Пора посмотреть вниз. Вдали маячили горы, вставая за узкой полосой невысокого берега. Там повсюду просматривалось какое-то движение, отсверки чего-то металлического. А далеко-далеко на севере – туча дыма, должно быть, от пожара. Где же гавань?

С замиранием сердца Толман понял, что свободный полет таит одно существенное отличие от полета на привязи. Змея тащило прочь от «Победителя Фафнира» и спасательных судов. Корабли викингов уже находились почти прямо внизу, в каком-то фарлонге от берега. Через пару минут змей уже будет над сушей, его унесет за много миль в горы.

Не пора ли повернуть? Но как? Может ли змей развернуться против ветра? Ведь корабль-то может… Если направить змея чуточку вниз, тогда скорость планирования будет выше скорости встречного ветра. Лишь бы только коробка не нырнула вниз…

Мягко, каждую минуту опасаясь нарушить устойчивость, Толман стал пробовать ножное управление и почувствовал, что его аппарат разворачивается вправо. Почти машинально мальчик покрутил руками крылышки, чтобы поднять левый бок и опустить правый.

Шеф, Стеффи и остальные моряки увидели, что в миле от них уносящийся прочь змей начал закладывать плавный вираж. Взметнулись весла, спасательные суда разворачивались в сторону открытого моря, куда теперь летел змей. Хагбарт приготовился скомандовать, чтобы поднять паруса и плыть в том же направлении.

– Погоди, – сказал Шеф, стоя с задранной головой. – По-моему, он знает, что делает. Хочет повернуть и прилететь назад, к нам.

– Что ж, мне ясно одно. – Стеффи повел кругом взглядом, вдвойне грозным из-за косоглазия, чтобы пресечь возможные возражения. – Мы можем летать, это совершенно ясно. И без всяких там перьев.

В последние мгновения полета Толман, как и Стеффи в свое время, потерял управление и снизился слишком резко. В воду он плюхнулся с шумом и треском ломающихся жердей в какой-то сотне футов от «Победителя Фафнира»; спасательные суда остались далеко позади. Шеф кинулся в воду, сбросив золотой венец и браслеты и оставив только нож на поясе, приготовленный на случай, если мальчонка запутается в веревках. В теплой воде он и полдюжины его людей собрались вокруг плавающей коробки. Но Толман уже высвободился и, словно лягушка, задрыгал ногами, придерживаясь за змея.

– Вы видели? – кричал он. – Видели?

– Я видел, – отозвался Шеф, весело брызгая водой под ярким солнцем.

Тревога и мрачность, которые годами не покидали его, исчезли. Не бывает на свете ничего лучше, чем плескаться в теплом Внутреннем море, вдали от суровых английских вод. И северяне научились… почти научились летать. И Свандис любит его.

– С меня награда, – сказал Шеф. – Обещанная награда за новое знание. Но тебе придется поделиться с Квиккой, Стеффи и остальными моряками. И не только со взрослыми, но и с юнгами.

– Я получу больше всех! – крикнул Толман. – Ведь это я летал!

* * *

А на суше, у ведущих в иудейский город-крепость ворот, перфектус Ансельм разглядывал маленький караван ослов и мулов.

– Женщина здесь? – спросил он.

– Завернута в ковер, перекинута через черного мула. Ее не видно, потому что сверху мы навалили еще тюков. Стражники у ворот ничего не заметят. – Тут пастух Тьерри замялся. – Одна неприятность, mi dons.

– Какая?

– Мы потеряли Гвиллема. Его убила эта женщина.

– Одна дралась с вами шестью?

– Мы думали, что уже взяли ее. Сзади подошли к ней с обеих сторон, схватили за подол платья, натянули на голову, как мешок. Обычно женщины кричат «насилуют!» и слишком сильно пугаются, чтобы бороться. У них ведь руки зажаты, ноги голые.

– И что?

– У этой на поясе был мясницкий ножик. Разрезала свое платье, пырнула Гвиллема прямо в сердце, пока он пытался схватить ее за руку. Тогда я ударил ее разок, и она упала. Хотя продолжала бороться, пока мы затыкали ей рот. Все это было в тупичке за колодцем, там только женщины. Кажется, никто не видел. Надеюсь, у нее нет братьев. Не хотел бы я драться с настоящим дьяволом.

– Гвиллем заслужил избавление, – сказал перфектус Ансельм. – Пусть все мы так же хорошо расстанемся с этим миром, заслужив право уйти из него. Двигайся, Тьерри. Я оставлю сообщение и догоню вас.

Вереница мулов прошла мимо привратной стражи и направилась через равнину к ближайшим горам. Свандис висела на переднем муле – связанная, с кляпом во рту, но в полном сознании.

Глава 14

Когда лодка приблизилась к набережной, Шеф обнаружил, что встречать его собралась целая толпа. Князя Бенджамина ха-Наси не было видно, но присутствовали Соломон, запомнившиеся Шефу придворные и начальник телохранителей. У всех были озабоченные лица. Какие-то неприятности. Не может ли оказаться, что увиденный этими людьми полет змея нарушил какие-нибудь религиозные запреты? Не предложат ли Шефу убираться вместе со своим флотом? Кажется, агрессивных намерений никто не проявляет. Шеф постарался придать лицу выражение непроницаемой серьезности. Когда лодку подтянули к ступенькам спуска, он молча вылез, приосанился и начал подниматься по лестнице в сопровождении Скальдфинна.

Соломон зря слов не тратил.

– В городе нашли убитого человека, – сказал он.

– Мои люди не могли этого сделать. Часть из них была в море, а другая на кораблях в гавани.

– Это могла сделать ваша женщина. Но она исчезла.

При всем своем напускном спокойствии Шеф побледнел.

– Исчезла? – переспросил он. Получился лишь хрип. – Исчезла? – произнес он более твердо. – Если она исчезла, то не по своей воле.

Соломон кивнул:

– Возможно. Из христианского квартала прибежал мальчишка. Его наняли, чтобы отнес письмо начальнику городской стражи и сказал, что оно для одноглазого иноземного короля.

С нехорошим предчувствием Шеф взял записку – на бумаге, отметил он – и развернул ее. По-латыни он умел читать лишь по складам, полученное в детстве образование было скудным. Понимать смысл прочитанного ему вообще не удавалось.

– Nullum malum contra te nec contra mulierem tuam intendimus, – старательно выговорил он. – Скальдфинн, что это значит?

Скальдфинн взял у него письмо, прочитал, наморщил лоб.

– Здесь сказано: «Мы не желаем зла тебе и твоей женщине. Но если хочешь вернуть ее, приходи во втором часу следующего дня к десятому мильному столбу на дороге в Разес. Там узнаешь, что нам нужно от тебя. Приходи один». И приписка, другим почерком – на мой взгляд, очень плохим почерком, и латынь безграмотная: «Она убила человека, когда мы брали ее. Ее кровь за его кровь».

Шеф оглянулся, – оказывается, вокруг уже собралась огромная толпа, все молчали и смотрели на него. Гул базара утих. Люди короля вышли из лодки и встали плечом к плечу у него за спиной. Шеф увидел, что и экипажи стоящих на якоре кораблей тоже почуяли неладное и выстроились вдоль бортов, глядя на набережную. Много лет назад он, подчиняясь порыву, решил спасти от рабства женщину, Годиву. Но тогда никто не знал, что делает Шеф, за исключением Хунда и тана Эдрика, который давно мертв. Король ничуть не сомневался в необходимости выручить Свандис. Однако на этот раз придется убедить многих людей, что он поступает правильно. В качестве короля он менее свободен, чем был в качестве трэлла.

В двух вещах он был совершенно уверен. Во-первых, Торвин, Бранд и другие не позволят ему действовать самостоятельно. Слишком часто бывали свидетелями его исчезновений. Если он придет не один, убьют ли похитители заложницу? И во-вторых, здесь, в этой толпе, наверняка присутствуют наблюдатели из тех людей, которые захватили Свандис. То, что он сейчас скажет, будет передано другим злоумышленникам. Нужно постараться, чтобы его слова прозвучали разумно. И приемлемо для Бранда и Торвина.

Он повернулся, посмотрел назад. Как и ожидал, другие лодки подошли вслед за ним к пристани. По лестнице поднимался Бранд, он казался сердитым, даже грозным, и как никогда огромным. Хунд выглядел не по-детски озабоченным ребенком. Квикка и Озмод тоже были мрачны. Они держали арбалеты заряженными и как будто высматривали цели.

Люди, на которых он может положиться. Те, кого он должен убедить.

Шеф обратился к Бранду, но повысил голос так, чтобы донеслось даже до заякоренных судов.

– Бранд, ты слышал, что прочел Скальдфинн?

Бранд в ответ тряхнул «Боевым троллем», своим топором с серебряными украшениями.

– Бранд, много лет назад, когда мы шли брать Йорк, ты учил меня пути дренгра. Бросает ли дренгр своих товарищей?

Бранд мгновенно понял, как построен вопрос и к чему он ведет. Сам он, как прекрасно знал Шеф, с удовольствием бы выбросил Свандис за борт в качестве жертвы для Ран, богини морских глубин. Великан видел в жрице не товарища, а ненужный балласт. Но коль скоро другие считают ее своей, членом экипажа, пусть и самым младшим по рангу, и коль скоро как англичане, так и викинги единодушно против того, чтобы оставить ее в беде, причем наиболее сочувствуют ей самые младшие – юнги, рядовые бойцы, гребцы и оруженосцы, – значит надо быть осторожным в речах.

Прежде чем Бранд сумел сформулировать уклончивый ответ, Шеф продолжил:

– Сколько человек должно попасть в плен, чтобы на выручку двинулась вся армия?

Этот вопрос не оставлял Бранду выбора.

– Достаточно одного, – буркнул он.

Впитавшаяся в плоть и кровь гордость заставила его распрямить плечи, с вызовом посмотреть на толпу южан.

– А из-за этого одного командиры тоже будут рисковать жизнью?

– Ладно, – сказал Бранд. – Ты пойдешь за ней. Но не один! Возьми флот. И если эти свиньи попробуют остановить тебя…

Великан шагнул вперед с занесенным топором – досада оттого, что его перехитрили, мгновенно обернулась яростью против врагов. Начальник стражи схватился за меч, толпа ощетинилась копьями.

Соломон поднял руку и встал между противниками.

– Мы не брали женщину, – сказал он. – Убийство и похищение произошли в нашем городе, у нас тоже есть причина не оставить преступление безнаказанным. Если нужна наша помощь, вы ее получите. Но все-таки – что вы намерены делать?

Это Шеф уже знал. На сей раз, повысив голос, он обращался к человеку, который непременно должен был находиться в толпе и которому предстояло сообщить похитителям, как было воспринято письмо. Шеф заговорил на самом простом арабском, на международном языке этого побережья.

– Я пойду к десятому мильному камню, если мне скажут, где он. Но не один! Я буду одним из тринадцати.

Скальдфинн стал переводить, а Шеф заметил – сбоку стоит Хунд.

– Кого ты возьмешь с собой? – спросил маленький лекарь напряженным голосом.

Шеф обнял его.

– Тебя, дружище. Квикку и Озмода. Нам нужен Скальдфинн. Хагбарта и Торвина я оставлю командовать флотом. И Бранда тоже не могу взять, он слишком грузен для горных дорог. Но его и Квикку я попрошу подобрать моряков, которые отменно дерутся на топорах и стреляют из арбалетов.

Соломон тоже стоял возле него.

– Если вы готовы доверять мне, я тоже пойду. По крайней мере, я, кажется, понимаю, зачем они это сделали.

– Я рад, что хоть кто-то понимает, – ответил Шеф.

* * *

Они вышли из города следующим утром, когда небо посветлело от первых солнечных лучей и птицы на окрестных полях завели пронзительные песни. Что ж, по крайней мере, люди были сытыми и отдохнувшими, даже сам Шеф, хотя за прошедшую ночь он почти не сомкнул глаз. За долгие недели похода, в течение которых бремя царствования не лежало на плечах, он накопил изрядный запас жизненных сил.

Вслед за Шефом шли Соломон и Скальдфинн, а также Хунд, вряд ли хоть слово сказавший с того момента, как узнал о похищении Свандис. За этой четверкой двигались девять остальных, из них пятеро – английские арбалетчики. Их по праву возглавляли Квикка и Озмод. Осматривая перед выходом строй, Шеф с изумлением обнаружил среди отборных стрелков косоглазого Стеффи.

– Я же сказал: лучшие стрелки на флоте! – рявкнул он на Квикку. – А Стеффи – худший. Замени его.

Как всегда, Квикка выслушал прямой приказ, который ему не нравился, с упрямо-непроницаемым выражением лица.

– Со Стеффи все в порядке, – пробормотал Квикка. – Он чертовски хочет пойти с тобой. Просто так не отвяжется.

– Арбалетчик! Да он в коровий зад не попадет прикладом своего арбалета! – прорычал Шеф.

Но на выполнении приказа больше не настаивал. Дружба – дело взаимное.

Шефа больше порадовали отобранные Брандом дружинники: все четверо скандинавы – два дана, свей и норвежец, – все с длинным списком побед в поединках с такими же могучими великанами, как они сами. Норвежец был родичем самого Бранда. Глядя на него, Шеф отметил примесь крови марбендиллов, черты морских троллей – в надбровных дугах и строении зубов. Но промолчал. Стирр, так звали гиганта, уже убил в Англии двоих людей, насмехавшихся над его манерой жевать, и был оправдан. Командиром этой группы был один из данов, его боевой опыт прослеживался по обилию ювелирных украшений и шрамам на руках. Шеф спросил его имя.

– Берси, – ответил тот. – Меня прозвали Берси Хольмганг. Я участвовал в пяти хольмгангах.

– Я только в одном, – сказал Шеф.

– Знаю. Я его видел.

– И какого ты мнения?

Берси закатил глаза. На своем хольмганге у ворот Йорка Шеф один победил двоих, но едва ли в классическом стиле.

– Я видал поединки получше.

– А я убивал богатырей посильнее, – ответил Шеф, не собираясь уступать.

Однако Берси, Стирр и их товарищи восстановили его душевное равновесие. Храбрость здешних южан была бесспорна, но Шеф и представить себе не мог, чтобы кто-то из сухопарых, прикрытых лишь хлопком и льном испанцев, будь то иудей, мусульманин или христианин, хоть несколько секунд продержался против иззубренных топоров и дротиков-сулиц, побрякивающих сейчас позади него. Во всяком случае, он мог не опасаться случайной стычки. И представлял собой, по меньшей мере, угрозу, что Свандис будет отомщена.

К концу второго часа начался дневной зной, и отряд Шефа выглядел уже не так грозно, как раньше. Воины тяжело дышали, ведь они с самого рассвета безостановочно преодолевали по пять миль в час, по очереди двигаясь пешком или верхом на перегруженных мулах, которых раздобыл Соломон. Волосы и густые бороды намокли от пота. Скоро солнце будет светить прямо на кольчуги викингов. Им придется выбирать: снять кольчуги или изжариться.

Но мильный столб уже показался вдали, и отряд успевал к назначенному времени. Шеф огляделся вокруг. Если подстроена засада, то здесь самое подходящее для нее место.

Квикка и его люди слезли с мулов и пошли медленнее, с арбалетами наготове, озираясь по сторонам, не сверкнет ли пущенный в них дротик или стрела.

В зарослях кустарника раздалась звучная трель. Похожая на птичью, но менее мелодичная. Пение свирели. У Шефа волосы на загривке встали дыбом, он повернулся и уставился своим единственным глазом на мальчика. Еще мгновение назад его там не было. Кто это – полубог, таинственный горный обитатель вроде северных марбендиллов или финских снежных чародеев?

В него уже целились пять арбалетчиков. На три больше, чем необходимо. Шеф развернулся и внимательно оглядел всю окрестность. Если мальчишка послан отвлечь внимание, нападение произойдет с другой стороны. Берси Хольмганг понял его опасения и с занесенным копьем сошел с дороги.

Но больше никого не было видно. Паренек стоял недвижно, пока не убедился, что никто в него со страху не выстрелит. Он снова подул в свирель, позвал Соломона. Шеф не разобрал ни слова.

– Он говорит, мы должны идти за ним.

– Куда?

Соломон хмуро показал в сторону гор.

Через несколько часов Шеф задумался, уж не послан ли мальчик с тростниковой свирелью для того, чтобы с особой изощренностью предать их медленной смерти. Северяне, оставив мулов, с ворчанием карабкались по склону горы. Солнце стояло прямо над головой, и никто не произносил ни слова. Склон был крутым, как скат крыши, сплошной кустарник – колючим, а камни скользкими. Колючки царапали кожу, цеплялись за одежду, а мальчишка пробирался под кустами с ловкостью угря.

Но хуже колючек были камни. Через некоторое время Шеф понял, что он и его люди постоянно отклоняются от прямого пути, всеми силами стараются обходить раскалившиеся под отвесными солнечными лучами камни, которые обжигают голые ладони и припекают даже сквозь кожаные подошвы.

Однако еще хуже камней был уклон. Ни один северянин, проведший в море недели, не был готов к дальним прогулкам, но даже быстроногому финскому охотнику пришлось бы туго, если бы мышцы бедер онемели от запредельной боли, и он, наверное, зарекся бы впредь ходить пешком. Но сейчас все сосредоточились только на том, чтобы взобраться по склону – хоть на карачках, хоть ползком на животе.

А смерть им грозила от жажды. От жажды и от сердечного приступа. В футе над землей клубилась пыль, забивалась в ноздри ползущего, попадала в рот и колом стояла в горле. Сначала у каждого был кожаный мех с водой. Первую остановку они сделали меньше чем через милю. Следующие привалы все учащались. На третьем привале Шеф, уже хриплым голосом, распорядился, чтобы викинги все до одного сняли кольчуги и кожаные поддевки и несли их скатками на спине. Сейчас Шеф сам нес чужую скатку. Он заметил, что Стирр, кузен Бранда, все больше багровел, пока по цвету не сравнялся с черничным соком. Теперь же Стирр сделался смертельно-бледным. А проклятый мальчишка то и дело исчезал впереди и снова возвращался, свистом звал за собой. Шеф повернулся к Квикке, который держался немного лучше других и тоже нес чью-то ношу вдобавок к своей.

– Когда этот паршивец вернется в следующий раз, – прохрипел Шеф, – и тебе покажется, что он решил сбежать, застрели его.

– Соломон, – сказал король переводчику, который легко переносил жару и жажду, хотя дышал тяжело и шатался от усталости, – переведи ему. Отдых и вода. Или мы его убьем.

Соломон вроде что-то ответил, но Шеф не слушал. Маленький проводник возвратился. Шеф со стоном попытался ухватить его за рубашку, но паренек извернулся, досадливо махнул рукой и бросился наверх. Квикка навел арбалет дрожащими руками. Оказалось, что в нескольких шагах наверху проходит гребень, за которым стремительно исчез мальчишка.

Собрав последние силы, Шеф перебрался через гребень. Увидел перед собой захудалую деревушку в дюжину домов, из камней, которые, должно быть, наковыряли в окрестных скалах. Гораздо лучше деревни смотрелась зеленая лужайка перед ней. Неподалеку, пробиваясь из скалы над каменной выемкой, бил родник. Сквозь неумолчный стрекот цикад в кустах Шеф вдруг явственно услышал журчание воды.

Он оглянулся, увидел, что его люди преодолевают последнюю сотню ярдов подъема. Попытался крикнуть «вода!», но слова застряли в пересохшей глотке. Ближайший воин прочитал это слово в его глазах и с новыми силами устремился вперед. Далеко ниже по склону Стирр, Берси, Торгильс и Огмунд продолжали брести спотыкаясь.

Шеф сбежал по склону, схватил ближайшего воина, прохрипел ему в ухо: «Вода», подтолкнул его к гребню. Спустился к следующему. Стирра пришлось нести последние пятьдесят шагов, и, оказавшись наверху, он, хотя Шеф и упирался ему плечом под мышку, шатался на ровном месте как пьяный.

«Впечатление мы производим никудышное, – понял Шеф, – кто бы на нас ни смотрел. Не король со свитой, а ватага нищих с пляшущим медведем на поводке». Он постарался утвердить Стирра на ногах и рявкнул, чтобы тот собрался, вел себя как настоящий дренгр. Стирр поплелся к воде, его встречал Берси с ведром. Половину плеснул на задыхающегося великана, остальное вылил ему в ладони.

– Он умрет, если сейчас нахлебается холодной воды, – сказал Соломон, стоя с пустым ковшом.

Шеф кивнул и огляделся. Остальные жадно пили, явно не способные думать ни о чем, кроме своей жажды. Он и сам ощущал аромат воды, чувствовал непреодолимую потребность броситься к ней и окунуться, как сделали все.

За ними следили. Если это ловушка, то она сработала. Уже долгое время его люди не смогли бы ничего противопоставить мечу, дротику и стреле, разве что враги не пускали бы их к воде. Шеф заставил себя гордо выпрямиться, с напускным равнодушием принял от Квикки полный ковш и, подняв голову, пошел к группке следящих за пришельцами людей.

Они были вооружены луками и топорами, но это не выглядело опасным. Просто орудия охоты и труда и люди, числом около тридцати, – пастухи и птицебои, а не воины. Ни один не выделялся одеждой и другими приметами власти, но Шеф умел наблюдать за манерами поведения. Вот этот, седобородый и без оружия, – он и есть главный.

Шеф подошел к нему, попытался насмешливо сказать: «Вы нас победили своими дорогами», – но слова не выходили из горла. Он поднес ковш к лицу, прополоскал рот от пыли, ощутил, как вода ласкает нёбо. Почувствовал желание проглотить воду, жгучее, почти непреодолимое. Он должен доказать этим людям свою власть, по крайней мере власть над самим собой. Он выплюнул воду на землю, произнес свою фразу.

Ни малейшего признака понимания. Когда Шеф выплюнул воду, глаза седобородого расширились, но теперь тот просто морщил лоб. Шеф попробовал обратиться на своем примитивном арабском:

– Вы взяли нашу женщину.

Седобородый кивнул.

– Теперь вы должны ее отдать.

– Сначала ты скажешь мне кое-что. Разве тебе не нужна вода?

Шеф поднял ковш, глянул на воду, вылил ее на землю.

– Я пью, когда этого хочу я, а не мое тело.

Легкое оживление среди слушателей.

– Тогда ответь, что ты носишь на груди.

Шеф глянул на амулет своего бога Рига. Все это напоминало давнишнюю сцену, когда он впервые встретился с Торвином. Подразумевалось здесь больше, чем говорилось.

– На моем языке это называется лесенка. На языке моего бога и на языке того Пути, которым я иду, это называется краки. Однажды я встретил человека, который назвал это Градуалем.

Теперь его слушали чрезвычайно внимательно. Подошел Соломон, Шеф жестом отослал его назад. Не стоит терять личный контакт, даже если можно говорить лишь на исковерканном арабском.

– Кто назвал его так?

– Это был император Бруно.

– Ты был близок к нему? Он твой друг?

– Я был так же близко к нему, как к тебе. Но он мне не друг. Он держал меч у моего горла. Я слышал, что сейчас он снова хочет приблизиться ко мне.

– Он знает про Градуаль. – Похоже, седобородый сказал это самому себе. Он снова поднял взгляд. – Чужестранец, ты знаешь о Копье, которое он носит?

– Я дал ему это Копье. Точнее, он взял его у меня.

– Тогда и ты, наверно, хотел бы взять что-нибудь у него?

– Я не прочь.

Похоже, атмосфера начала разряжаться. Шеф обернулся и увидел, что его люди снова на ногах, вооружены и выглядят так, словно готовы защищать короля от внезапного нападения, а не то и сами атакуют, учитывая слабость противника.

– Мы вернем твою женщину. И накормим тебя и твоих людей. Но прежде чем вы пойдете назад, – (у Шефа заныли все мышцы при одной мысли о том, что опять придется пройти эту дорогу, пусть и вниз), – ты пройдешь испытание. Или не пройдешь. Для меня это не имеет значения. Но если ты пройдешь испытание, возможно, это будет очень хорошо для тебя и для всего мира. Скажи, любишь ли ты бога, чей знак носишь?

Шеф не смог сдержать расползавшуюся по лицу усмешку.

– Только идиот способен любить богов моего народа. Они существуют; это все, что я знаю. Если бы я мог отделаться от них, так и поступил бы. – Усмешка исчезла. – Есть боги, которых я ненавижу и боюсь.

– Мудро, – сказал седобородый. – Ты мудрее твоей женщины. И мудрее еврея, что рядом с тобой.

Он выкрикнул распоряжение, его люди стали раздавать хлеб, сыр и бурдюки, видимо с вином. Северяне, спрятав оружие в ножны, смотрели на своего короля вопросительно. Но Шеф уже завидел вдали прихрамывающую Свандис, одетую лишь в измазанные кровью обрывки ее белого платья.

* * *

Мудрецы и советники князя города-крепости Септимании воспринимали отсутствие своего коллеги Соломона – который исчез где-то в горах, сопровождая короля варваров в его бессмысленной поездке, – едва ли не с облегчением. Уже возникли немалые сомнения, так ли уж мудро было со стороны Соломона привести в город этих иноземцев. Правда, это можно было выдать за услугу, оказанную халифу, их номинальному повелителю, – предоставление убежища и провизии людям, которые еще недавно считались его союзниками и уж всяко являлись врагами христиан, теснящих ныне Кордовский халифат. Однако оставался еще один вопрос, беспокоивший князя и его советников.

Бесспорно, что юный араб Муатья – подданный халифа Абда эр-Рахмана, к каковым относятся, по крайней мере в теории, и они сами, евреи Септимании. Разве не платят они халифу харадж и джизью, земельный налог и подушную подать? И разве не охраняют они свои ворота от его врагов и врагов его веры, от христиан и франков? Нельзя, конечно, отрицать, что эти ограничения никоим образом не распространяются на их торговлю с ближайшими соседями, как нельзя отрицать, что все подати начисляются по усмотрению самого совета, который и близко не подпустил бы к этому делу столичных мытарей – последние уже давно не смущали ничьего взора своим присутствием в городе. И тем не менее, как заявляло большинство советников, не существовало юридического прецедента для заключения в тюрьму молодого человека просто из-за необходимости воспрепятствовать его возвращению к своему повелителю.

Пока совет спорил, престарелый князь, оглаживая бороду, посматривал на своих ученых мудрецов. Он знал, что сказал бы Соломон, будь тот здесь. Араб немедленно кинется к своему властителю и наябедничает, что евреи Септимании вошли в союз с варварами, многобожниками, предоставили базу для их флота, который сбежал от боя с греками и теперь планировал напасть на мирное побережье. В этом мало правды, но именно так оно будет представлено. И с готовностью воспринято.

В любом из христианских герцогств и княжеств пограничья решение такого дела оказалось бы до крайности простым. Десяток слов – и араб исчезает навсегда. Если им кто-нибудь и поинтересуется, можно выразить вежливые сожаления насчет своей полнейшей неосведомленности. И барон, герцог или князь будет заботиться о дальнейшем не больше, чем о подрезке своих роз.

В иудейском сообществе такое невозможно. И даже нежелательно.

Бенджамин ха-Наси одобрял решения своих мудрецов, даже когда считал их ошибочными. Ошибочными с точки зрения сиюминутной выгоды. Но в долгосрочной перспективе единственный оплот евреев, способный их спасти в течение долгих веков скитаний и гонений, это Тора, Закон. Пока иудеи крепки в своей вере, учит история, они могут выжить – пусть не как отдельные личности, но как народ. Если отойдут от Закона, то, возможно, будут некоторое время процветать. Но тогда они растворятся в окружающей стихии, станут неотличимы от беспринципных, суеверных и невежественных приверженцев Христа, лжемессии.

Князь безмятежно прислушивался к речам, позволяя всем членам совета блеснуть своей ученостью. Те, кто высказывался за продление ареста, на котором настаивал бы Соломон, говорили страстно, но неискренне, в соответствии с молчаливым соглашением. Против них было глубокое нежелание иудейского сообщества применять тюремное заключение. Свобода идти куда угодно – часть наследия тех времен, когда евреи делили пустыню со своими родичами-арабами. Ее оборотной стороной был ужас изгнания из общества, что являлось крайней мерой наказания, применяемого советом по отношению к своим соотечественникам.

Многоученый Мойша резюмировал высказанные соображения и приготовился приступить к заключительной части своей речи. Он был амораимом, толкователем Мишны.

– Итак, – сказал он, сердито поводя глазами, – теперь я процитирую галаху, и это будет окончательным решением по обсуждаемому делу. То, что вы услышите, сначала изустно передавалось от поколения к поколению, потом было запечатлено навеки в письменах. «Обращайся с пришельцем, который во вратах твоих, как с братом твоим, и за то будешь трижды благословен».

Он кончил речь и огляделся. Не будь слушатели скованы сознанием важности своего занятия и положения, они бы разразились аплодисментами.

– Хорошо сказано, – наконец отозвался князь. – Правду говорят, что разум мудрецов укрепляет стены города, а глупость невежества навлекает на город беду. – Он помолчал. – И этот юноша невежествен, не так ли?

Мойша ответил:

– Князь, он убежден, что своей ученостью может изумить целый свет. В собственных глазах и в своей стране он ученый. А кто же станет осуждать обычаи чужой страны и ее мудрецов?

«Именно этим ты и занимался сегодня утром, – подумал Бенджамин, – когда поделился с нами мыслями о глупости короля варваров, который порвал книгу, пытаясь понять, что это такое, и спрашивал о цене бумаги, а не содержания. Тем не менее…»

– Я буду действовать в духе решений совета, – официально заявил Бенджамин. Он согнутым пальцем подозвал начальника стражи. – Освободите юношу. Дайте ему мула и еды, чтобы хватило до Кордовы, и проводите до границы. Расходы вычесть из нашего следующего платежа земельной подати халифу.

Юный араб сидел у стены зала совета, прислушиваясь к непонятным речам на иврите, которые должны были решить его судьбу. По тону и жесту Муатья догадался, что решение вынесено. Он вскочил, сверкая глазами. Какое-то мгновение казалось, сейчас он разразится потоком жалоб и обличений, что проделывал уже раз пятьдесят за время своего короткого ареста. Но с видимым усилием юноша сдержался. Совершенно ясно было, что он собирается делать: поспешить к халифу с самыми гнусными обвинениями, которые только сможет выговорить его язык. Расквитаться за каждый случай пренебрежения, реального или воображаемого, выказанного варварами, к которым он так ревновал. Причиной этой ревности были полеты на воздушном змее.

Князь перешел к рассмотрению следующего дела. Верно сказано насчет ученых, подумал он. Это сила. А невежественные глупцы хуже чумы.

Но хуже всего была третья категория, к которой принадлежали и юный араб, и сам многоученый Мойша.

Категория ученых глупцов.

Глава 15

Сидя в холодном каменном подвале лучшего дома в крошечной деревеньке, перфекти шепотом обсуждали, как им следует поступить.

– Он не говорит на нашем языке. Как же мы подвергнем его испытанию?

– Он немного знает арабский, как и мы. Этого будет достаточно.

– Перевод исказит смысл. Испытание должно быть проведено на языке испытания.

– Правила устанавливаем мы, и мы можем изменить их.

Вмешался третий голос:

– Вообще-то он уже выдержал одно испытание. Причем не зная, что подвергается ему.

– Ты имеешь в виду испытание водой?

– Да, водой. Вы видели, как эти люди поднялись на гору. Они ослепли от усталости и обезумели от жажды. Это северяне из холодных стран, моряки, которые не ходят пешком. Тот великан едва не помер. А у самого короля так пересохло в глотке – мы все это видели, – что он не мог говорить. И все-таки он вылил воду на землю.

Еще один голос поддержал третьего:

– А ведь перед этим он набрал воду в рот. И выплюнул. Это тоже испытание. Не давать человеку воды, так что он уже не может думать ни о чем другом, а потом предложить питье. Проверить, может ли он набрать воду в рот и все-таки отказаться от нее, одержать победу над своим телом. Над этим храмом Злого, князя мира сего. Именно это и сделал одноглазый.

Первый голос продолжал возражать:

– Испытание было слишком коротким! Обычно мы оставляем человека без воды на один день и одну ночь.

– Неподвижно сидящего в тени, – ответил один из противников этого скептика. – Согласно нашим правилам, испытание продолжается до тех пор, пока человек не теряет способность думать о чем-либо, кроме воды. Мне не случалось видеть испытуемых в более плачевном состоянии, чем этот король, когда он поднялся на гору.

– Как бы то ни было, испытания будут продолжены, – вмешался человек, до этого не произнесший ни слова, но сейчас заговоривший непререкаемым тоном. – Ведь, пока мы рассуждаем, люди императора отбивают камень за камнем над тайником с нашими святыми реликвиями, с телами наших товарищей.

Люди в серых капюшонах склонили головы. На этот раз никто не возражал.

* * *

Снаружи, свесив ноги с крутого обрыва, который защищал деревушку с севера, сидел Шеф с подзорной трубой в руках. Он и его люди напились, и настало время осмотреться, изучить характер местности. Деревушка располагалась высоко на склоне, на небольшой террасе, опоясывающей каменную, заросшую кустарником кручу. С высоты повсюду можно было увидеть другие террасы, на каждой своя купа деревьев и огородик. Шеф понимал, что люди легко нашли бы себе пропитание в этих горах. В подзорную трубу были видны десятки тощих овец, щиплющих траву на дальних склонах. Овцы – это мясо, молоко и сыр. И еще одно немаловажное для жителей обстоятельство: сюда не доберутся сборщики налогов. Разве что самые дотошные и неуемные, да и тем проще было бы попытать счастья в другом месте.

Ясно, что здесь можно сопротивляться почти любой власти. Власти короля или императора. Или власти церкви.

С тем рассудочным холодным настроем, который появлялся у Шефа в одиночестве, он приступил к анализу накопившихся сведений. За долгие годы пребывания у власти он заметил за собой одну особенность. Хорошо это или плохо, но он не верил почти ничему из услышанного, не верил даже тому, что видел собственными глазами. Зато неверие означало, что нет необходимости лгать самому себе, как это делают многие время от времени, а то и постоянно. Люди верят в то, во что им необходимо верить. Он же не нуждался ни в какой вере и мог видеть мир таким, какой он есть.

Не верил Шеф и Свандис. Она встретила короля и его людей со слезами радости на глазах. Затем, устыдившись, разговаривала сердито и грубо, чтобы скрыть страх. Он не винил ее. Он знавал испытанных воинов, которые поступали точно так же. А когда она рассказала, что произошло, Шеф, сложив воедино все, что знал о ней, смог понять и ее страх, и ее стыд.

Похитители держали Свандис, натянув ей платье на голову. Женщины ничего не носят под платьем – только сверху могут надевать дополнительную одежду. Пленница со связанными руками, обнаженная снизу до самой груди, не может думать ни о чем, кроме предстоящего изнасилования. Именно поэтому задрать женщине одежду выше колен по всем северным законам считалось тяжким оскорблением. Но Свандис не надеялась на закон, – как себя вести в таких случаях, она знала прекрасно. Шеф не удивился, узнав, что она сумела разрезать платье и убить одного из нападавших. Своими глазами король видел, как подобное проделал ее дед: без оружия и только что едва не утонувший, он боролся с двумя людьми, которые держали его за руки. В жилах Свандис действительно текла кровь Рагнара.

Но страх глубоко засел в ней. Он сквозил в том, что она говорила о своих похитителях. А говорила она, что это настоящие дикари, хуже самых заклятых шведских язычников, холодные и безжалостные. По словам Свандис, о них рассказывали кордовские женщины и в этих рассказах, похоже, была лишь малая доля истины. В горах скрывается еретическая секта, ее мужчины ненавидят женщин, а женщины – мужчин. Еретики отвергают все радости жизни. «И это в самом деле так, – снова и снова твердила Свандис. – Это сразу видно по тому, как они смотрят! Когда меня выпустили, я стояла нагая, как танцующая девка. И они на меня пялились. А потом отвернулись, все как один, даже погонщики мулов. Я бы лучше слушала то, что кричат твои люди, когда получают женщину. Они насилуют нас и бьют, но при этом не могут обойтись без нас. А здесь видишь только лютую злобу в глазах».

«Это говорит ее страх», – подумал Шеф, обозревая пики и ущелья.

Но могло быть и еще кое-что. То, о чем рассказал Соломон, когда Шеф утешил Свандис и отправил ее под надежной охраной спать прямо на лугу. После того как Шеф изложил Соломону услышанное о предстоящем испытании, еврей надолго задумался, а позже, когда поблизости не было никого, даже его коллеги Скальдфинна, подошел к королю северян.

– Тебе следует кое-что знать, – сказал он. – Это известно немногим. Должно быть, ты считаешь этих людей христианами.

Шеф кивнул. Он видел распятие на стене неказистого здания, похожего на церковь. Проходившие мимо жители преклоняли колени и крестились.

– Это не так. А если они и христиане, то особого сорта, не похожие на других. Не похожие и на мой народ. Видишь ли, приверженцы Мухаммеда, Христа, иудеи – все они воюют друг с другом, притесняют друг друга, но у них много общего. В исламе Христос – один из пророков, бог христиан – то же самое, что наш бог, только он еще и бог сын. Магометане веруют, что Аллах един, как един наш Иегова; подобно нам, они не едят свинину и всякое мясо, из которого не выпустили кровь на землю. Мы одинаковы или были одинаковы. А эти люди совсем другие. В нашего бога они не верят вовсе. А если и верят, то отвергают его.

– Как можно бога отвергать, а распятию поклоняться?

– Я не знаю. Но говорят… говорят, что для этих людей бог Авраама, Исаака и Иакова – дьявол и они делают его изображения лишь для того, чтобы осквернять их. А еще говорят, – Соломон совсем понизил голос, – что раз наш бог для них дьявол, то своим богом они сделали самого дьявола. Не знаю, как они поклоняются ему, какие у них ритуалы.

Но и на Соломона нельзя положиться, размышлял Шеф. Он тоже из людей Книги. В своей сути три великие религии, пришедшие с Востока, – это религии Книги. Различных книг или одной и той же книги с различными добавлениями. Эти люди презирают всех, кто не придерживается их веры. Называют дьяволопоклонниками. Они презирали Шефа с самого начала, он видел глаза гаона, учителя Закона. Раз презирают и его, и Путь, и эту загадочную горную секту, значит у них может быть что-то общее с еретиками.

Женоненавистники, сказала Свандис. Ненавидит ли Шеф женщин? Они не приносят ему счастья, и он им тоже.

Его взгляд устремился вдаль. Дымка рассеялась в солнечных лучах, и в подзорную трубу можно было рассмотреть горизонт. Шеф одну за другой замечал металлические искорки на дорогах, ведущих через горные перевалы. Он вспомнил, как Толман рассказывал об увиденном в полете. Отблески металла, а в самой дали, сказал Толман, большое зарево.

Разум опустел, глаза уставились в пространство, и Шеф ощутил, что его окутывает непостижимая пелена дневной грезы: видение, но более приятное, чем предыдущее, когда он выступал в роли одетого в саван трупа. На этот раз появился его отец.

* * *

– Он вырвался, ты уже знаешь. – В голосе отца по-прежнему сквозили веселые нотки, нотки потаенного знания, мудрости, которым Шеф не мог противостоять.

Но появилась и нотка неуверенности, даже страха, словно бог Риг осознал, что высвободил силы, которые при всей своей мудрости не способен держать под контролем.

Шеф ответил отцу без слов, в одних лишь мыслях:

«Знаю, я видел, как ты освободил его. Я видел, как он поднимается по лестнице. Он сумасшедший. Торвин говорит, он разом и отец, и мать чудовищного отродья».

Охваченный недоверием и нежеланием подчиняться, Шеф не стал спрашивать, зачем Риг это сделал.

Перед ним появлялись картины – не с обычной пронзительной ясностью, но словно видимые сквозь несовершенные, мутные линзы подзорной трубы. Голос отца комментировал видения:

– Ты зришь богов, какими они были давным-давно, во времена твоего тезки, первого короля Шефа. Тогда с нами в Асгарде еще был Бальдр. Он был так прекрасен, что все существа, кроме одного, поклялись не причинять ему вреда. И что же сделали боги, мой отец и братья, как они стали развлекаться?

Шефу был виден ответ. В центре стоял бог с таким ослепительным лицом, что невозможно было смотреть на него, на это сияние красоты. Стоял привязанный к столбу. А вокруг – свирепые враги, могучие руки, со всей силы бросающие в него оружие. Топор отскочил от виска бога, копье со смертоносным треугольным наконечником скользнуло по его груди. А боги хохотали! Шеф увидел рыжебородого Тора, он задирал к небу лицо, раскрыв рот в восторге, и раз за разом швырял свой тяжкий молот в голову брата.

– И это продолжалось, – сказал Риг, – пока Локи не выдал им.

На позицию пропустили еще одного бога, слепого; под руку его вел Локи. Это другой Локи, понял Шеф. То же лицо, но без застарелой ненависти и без шрамов от яда. Без выражения горькой обиды. Умное и хитрое, спокойное, даже довольное. Это брат Рига, никакого сомнения.

Локи вложил в руку слепого бога копье, сделанное из омелы, растения такого юного и слабого, что могучие боги даже не спросили, поклялось ли оно не причинять вреда их брату Бальдру. Боги лишь громче засмеялись при виде слепца с жалким прутиком в руке, примеривающегося к броску. Шеф видел, как Хеймдалль, Фрейр, даже мрачный одноглазый Один подталкивают друг друга и радостно хлопают себя по ляжкам.

Пока слепец не метнул копье. Бог упал. Свет в мире померк.

– Ты знаешь, что случилось потом, – сказал Риг. – Ты видел, как Хермот поехал на коне Слейпнире, чтобы вернуть Бальдра из мира Хель. Ты видел, как боги отомстили Локи. Но они кое-что забыли. Они забыли спросить зачем. А я помню. Я помню Утгарда-Локи.

«Утгарда-Локи?» – удивился Шеф.

Теперь он разбирался в английских и норвежских говорах, все еще очень близких. Слово означало «Чужой Локи». А где есть чужой Локи, должен быть и свой Локи.

– Утгард-Локи был гигантом, который вызвал богов на состязание. И боги его проиграли. Тор проиграл борьбу со Старостью, не смог выпить моря, не смог поднять змея из Мидгарда. Его сын Тьялфи проиграл в гонке с Мыслью. Локи не смог съесть больше, чем Огонь.

Вдали, будто снова сквозь подзорную трубу, Шеф увидел огромный зал, больше даже, чем Валгалла бога Одина, и там на столе громоздились куски говядины, медвежатины, мяса людей и моржей – припасы, словно взятые из коптильни Эхегоргуна. С одной стороны стола сидел и жрал бог, загребая ручищами еду в рот, не прожевывая, а сразу глотая, как дикий волк. На другой стороне бушевало пламя. Всепожирающее и смертоносное, как греческий огонь.

– Какой Локи вырвался? – спросил Шеф.

– Бог Локи. Не гигант Локи. Понимаешь, Локи раньше был на нашей стороне. По крайней мере, половина его. Это и есть то, что я помню, а боги забыли. Но если забудешь ты… Он станет другим Локи. Не нашим Локи, не из нашего дома.

Чудовищем из темноты.

«Не понимаю, – подумал Шеф. – Если, как говорит Свандис, все это происходит только у меня в голове, то это часть, которой я не знаю. Чужой, внешний Локи и свой Локи? Локи состязался с Огнем? Огонь обозначают словом logi, хотя Риг этого не сказал. Локи против Локи, против Logi? Свой Локи или внешний тоже? И кто такой первый король Шеф?»

* * *

Он раздраженно помотал головой, и наваждение исчезло. Отдаленные горные пики проступили сквозь дымку его видений, сквозь картину гигантского зала со всепожирающим богом и всепожирающим огнем. Чья-то рука схватила Шефа за плечо и оттянула от простирающегося перед ним обрыва.

– С тобой все в порядке? – Откинув медного отлива волосы, Свандис смотрела на него сияющими глазами.

Шеф моргнул, потом еще помигал.

– Да. Я кое-что видел. То ли богами явленное, то ли моим собственным воображением ниспосланное, не знаю. Чем бы это ни было, я буду думать над ним сам.

Шеф встал на ноги, потянулся. Отдых пошел ему на пользу. Отдых и утренняя разминка. Словно покинули его вместе с по́том все тяготы долгих лет правления, размягчающий образ жизни и постоянное умственное напряжение. Он снова чувствовал себя как дренгр, как карл, которым он был в великой армии: молодым, сильным и жестоким.

– Квикка! – позвал он. – Видишь дверь амбара? Сможешь попасть в нее? Зови своих парней, всадите каждый по четыре болта в самую середку, да стреляйте как можно быстрее.

Шеф бесстрастно наблюдал, как арбалетчики, недоумевающие, но довольные возможностью продемонстрировать свое мастерство, посылали стрелу за стрелой и те глубоко вонзались в самый центр двери. Во взглядах безмолвных деревенских жителей, не выпускающих из рук луков и копий, появилась неуверенность.

– Стирр! – крикнул Шеф, когда арбалетчики отстрелялись. – Возьми свой топор. Достань-ка наши стрелы из двери.

Ухмыльнувшись, Стирр пошел к амбару, помахивая топором. После утреннего недомогания он был рад возможности проявить свою удаль. Топор взвился и обрушился подобно молоту богов, с каждым ударом от дубовой доски отлетали щепки. Деревенские оробело переглядывались: Стирр не походил на человека, которого может уложить ватага плохо вооруженных пастухов. Даже воины в доспехах и те предпочли бы зайти сзади, чтобы не встречаться с его топором.

– Это же бедняки, – прошептала Свандис. – В горах дерево дорогое. Ты испортил им дверь.

– Вроде ты недавно говорила, что это дикари и почитатели дьявола. Ладно, кто бы они ни были, я знаю одно. Пришел их черед поволноваться из-за нас. Не все же только нам опасаться.

Когда Стирр принес Квикке в гигантской, как у Бранда, руке два десятка арбалетных болтов, Шеф отвернулся. Он нежно погладил Свандис, все еще не остывшую от негодования.

– Я иду спать. Приходи, полежишь со мной.

Солнце лишь на ширину ладони не дошло до горизонта, когда за Шефом явился грузный человек в потной шерстяной одежде горного пастуха. Свандис заворчала, когда он приблизился к северянам.

– Это Тьерри, – пробормотала она.

Тот оглядел без всякого выражения растянувшегося на траве Шефа и произнес:

– Viens.

Шеф поднялся, потянулся к перевязи прислоненного к стене амбара меча. Для этой вылазки он запасся штатным оружием с «Победителя Фафнира» – простым палашом с бронзовой рукоятью.

Проводник покачал пальцем из стороны в сторону:

– Non.

Остальные его слова прозвучали для Шефа бессмыслицей, но тон не позволял ошибиться. Шеф положил палаш назад, выпрямился и приготовился следовать за проводником. Когда они отошли, король услышал окрик Квикки. Проводник повернулся, встревоженный угрозой в голосе. Квикка посмотрел на него, выразительно показал сначала на Шефа, потом широким жестом обвел всю деревню. Потом снова повелительно ткнул пальцем в Шефа, обвел жестом деревню и полоснул ребром ладони поперек горла. «Приведи его назад, – означала эта пантомима, – а не то…»

Проводник не отреагировал, он повернулся, быстрым шагом увел Шефа прочь. Они пересекли узкую полоску земли и сразу вступили на каменистую тропинку, ведущую вверх в горы. Шеф спешил за Тьерри на плохо гнущихся после утреннего восхождения ногах, однако от бодрой ходьбы боль стала ослабевать.

Тропа, если это можно было назвать тропой, вела от скалы к скале, чуть забирала вверх, но в основном вбок, через скопления валунов и подвижные каменные осыпи; то и дело она проходила по краю обрыва. Время от времени попадался пасущийся горный баран, он вопросительно таращился на людей или отскакивал с их пути. Шефу вспомнилась тропа, которой он много лет назад поднимался к дому Эхегоргуна. Только здесь солнце нагревало камни, а не просто освещало их бледным светом, и воздух был напоен ароматом горного тимьяна. Солнце опускалось все ниже, вот оно коснулось горизонта, а вот и вовсе исчезло. Однако в небе еще оставался бледный свет. «Если меня бросят одного на этом склоне, – решил Шеф, – я не буду искать дорогу назад. Найду ровную площадку и дождусь утра». Шагая, он высматривал около тропы подходящие для ночевки места. Этот край слишком опасен для ночных блужданий.

Он потерял из виду проводника, шедшего шагах в десяти. Тропинка вильнула влево, огибая очередной скальный выступ. Шеф миновал его и обнаружил, что в одиночестве стоит на краю ущелья, а внизу острые сухие камни. Он замер в тревоге. Куда делся спутник? Не ловушка ли это?

Слишком сложно для ловушки. Если бы Тьерри хотел столкнуть Шефа, то мог бы это сделать в десятке мест. Кроме того, проводник знает, что вся деревня осталась в заложниках. Шеф огляделся. Вот трещина в скале, черная полоса в густых сумерках. Конечно, вход в пещеру. И Тьерри стоит прямо у входа, следит за королем. Шеф шагнул внутрь, дал знак, что готов следовать дальше.

У входа в пещеру – обычной расселины едва ли трех футов в ширину – кто-то оставил свечу. Тьерри кремнем высек искры, поджег фитиль и пошел вперед, теперь не так быстро. Шеф следовал за маленьким пятнышком света, на каждом шагу чувствуя через изношенные кожаные подошвы россыпь камешков с острыми краями. Он поднял один, рассмотрел при свете двигающейся в нескольких футах впереди свечи. Это кремень, сомнений нет. Обработанный, со сколами – что-то вроде наконечника копья. Такие делал Эхегоргун. Только его наконечники и другие вещи были раза в четыре больше, они предназначались для народа троллей. Шеф выбросил камень, поспешил вперед.

Пещерный ход вел все дальше, то и дело в пятне света мелькали темные провалы ответвляющихся туннелей. Шеф все сильнее тревожился. Если его бросят здесь, очень может быть, что он не выберется наружу. Идти в темноте не так уж трудно, но ведь нужно знать дорогу. Слишком легкой, по сути неизбежной, окажется ошибка, поворот не в ту сторону. А потом Шеф будет блуждать, пока его не доконает жажда. Губы сразу пересохли при воспоминании о жажде, испытанной не далее как сегодня утром. Надо было взять с собой не меч, а бурдюк с водой и короб со снедью.

Тьерри ждал, пока его догонят. В отсветах Шеф разглядел кое-что на стенах и велел Тьерри приблизить свечу.

Рисунки. Слева от прохода вся плоская стена была покрыта изображениями животных, причем сделанными отлично, не в той полуабстрактной манере, в которой на Севере изображали зверей и драконов. Шеф разглядел быка. А вот горный баран, очень похожий на тех, что бродят снаружи. А рядом с его задней ногой медведь, черный, но такой же большой, как белые медведи Арктики. Из его груди торчит копье, а вокруг скачут крошечные, похожие на палочки человечки.

– Pintura, – сказал Тьерри, и по пещере покатилось эхо. – Pintura de los viejos. Nostros padres[60].

В его голосе прозвучала нотка гордости. Он пошел дальше. В конце галереи остановился у стены, показал на себя, отрицательно покачал пальцем. Потом ткнул пальцем в Шефа: «Я остаюсь. Ты идешь дальше».

Шеф внимательно осмотрел казавшуюся сплошной стену. Внизу виднелся еще один черный провал, какое-то отверстие. Оно не казалось достаточно глубоким, чтобы мог поместиться человек. Но оно должно быть сквозным. Скорее лаз, чем проход. Едва Шеф понял, что это означает, как Тьерри неожиданно двинулся прочь, а через пять шагов, когда Шеф уже бросился за ним, задул свечу и исчез.

Шеф сразу замер. Если он погонится в темноте за Тьерри, то потеряет ориентацию; возможно, никогда уже не вернется к этой стене с лазом. А лаз должен куда-то вести. Действия проводника не представляют угрозы, – по крайней мере, они связаны с испытанием. А коль скоро есть испытание, должен быть и способ пройти его. Лучше так и сделать, а не метаться в темноте.

Шеф медленно повернулся, постарался в обратном порядке повторить свои движения, в точности как они запомнились. Уперся в стенку, нащупал края лаза, уловил легкое дуновение воздуха. Значит, лаз куда-то выходит. Опустившись на живот, Шеф пополз в тесную нору.

На полпути ладони наткнулись на сплошной камень. Он пошарил слева и справа. Тоже камень, и внизу никакого отверстия. Край скалы, под которой он полз, больно впивался в поясницу. Он понял, что не сможет двигаться назад, застрянет. Если он не проберется вперед, то так и останется лежать в этой скале, пока не истлеет.

Но он уже бывал в подобной ситуации. Строители могильника древнего короля, откуда он извлек сокровища и скипетр, прибегли к такой же хитрости. Наверное, она применена во всех потайных ходах к сокровищам. Шеф находится в изгибе, имеющем форму руны U, и где-то над головой должен быть проход. И точно, ладонь, которую он смог приподнять над собой, ни во что не уперлась. Однако он не сможет преодолеть ход ползком на животе, не сломав позвоночник. Надо двигаться, перевернувшись на спину.

Он весь покрылся потом при мысли, что может застрять здесь навсегда. Что ж, скользкая кожа сослужит ему неплохую службу. И под ним не сплошная скала, а песок со щебнем. Шеф принялся методично выгребать их из-под себя, освобождая место для разворота. Он выдохнул и весь сжался, чтобы стать как можно у́же, повернулся на бок и попробовал протолкнуться вверх. Камень давил с двух сторон, кожаный ремень зацепился за какой-то выступ. Шеф задергался с яростью отчаяния и почувствовал, что ремень разорвался. Путь свободен.

Через несколько секунд, ощутив, что может упираться подошвами, он начал протискиваться спиной вдоль скалы. Несколько мучительных дюймов, снова мгновения кажущейся безвыходности. Потом он ухитрился провести колено под ребром скалы, нашел для ног настоящую опору и просунул голову наружу.

Позади него на высоте груди находилась скальная полка. Он еще раз повернулся, оттолкнулся, занес наверх колено и выбрался из лаза. При этом услышал долгое шипение. И шорох трущейся в темноте о камень чешуи. Ничего не было видно, но он понял, что где-то неподалеку скрывается змея.

Он непроизвольно вздрогнул. Видение Локи и поднимающегося по лестнице змея все еще было живо в памяти; не забылся и тот миг, когда Шеф обнаружил, что стоит в змеиной яме богов. Да, Свандис все объяснила по-своему. Отметины там, где его якобы укусила змея, – всего лишь плоды каких-то игр воображения, как у женщин, которые мнят, что вынашивают ребенка. Образы поднимающихся ног и змеиной ямы были порождены воспоминаниями о топчущемся на месте Бранде и смешанным чувством вины и страха из-за смерти Рагнара.

Но Шеф видел смерть Рагнара, видел, как ядовитые гадюки искусали норманнского вождя, как он распух и посинел. Тогда это не было сном, и сейчас тоже не сон. Змея, скрывающаяся в темноте, – настоящая. У змей есть такие органы чувств, каких нет у человека. Гад может обнаружить, укусить, а Шеф даже не успеет выставить руку для защиты.

Поблизости от короля в темноте находился еще кто-то. Человек, а не животное. Чуткий слух уловил легкое шуршание подошв по камню. В то же мгновение Шеф ощутил холодную чешуйчатую петлю. Ему на шею набросили змею толщиной с руку.

Спас его легкий запах пота. Если бы не это, Шеф, наверное, закричал бы, вцепился в обвившую его тварь, был бы не раз укушен разъяренным гадом; возможно, ринулся бы бесцельно во мрак и умер там – не от яда, потому что у мышиной змеи яда не больше, чем необходимо для ее пискливой добычи, а от жажды и отчаяния. Но потный дух исходил от Тьерри. Шеф сразу понял, что Тьерри обошел вокруг каменной стены, под которой королю пришлось лезть, наверняка все время как-то следил за «подопечным» и теперь устроил следующее испытание. И ждал, что чужеземец в панике кинется прочь.

Шеф застыл как столп, почувствовал, что змея, освоившись, раздвоенным языком лижет его лицо, ощутил скольжение чешуи по шее, туловищу, ногам, когда змея подумала-подумала и решила соскользнуть на землю, чтобы уползти восвояси. После этого Шеф некоторое время стоял неподвижно. Не от страха. Он был в ярости от мыслей, что его постоянно ставят в невыгодное положение и сейчас небось Тьерри беззвучно смеется в темноте. Шеф взял себя в руки, задался вопросом, что же ему удалось узнать.

Эти люди его проверяют. Убивать не хотят, тут никаких сомнений. Если бы хотели, он давно был бы мертв. Их больше устроит, если он выдержит испытание. Им что-то нужно от него. Но если он не пройдет проверку, ничто не помешает еретикам расправиться с ним.

Самое разумное – медленно продвигаться вперед и быть готовым к очередным неожиданностям. Его постараются захватить врасплох. «Не делай ничего сразу, что бы ни произошло». Он пошел вперед, осторожно нащупывая опору для каждого шага и расставив руки – для защиты и для равновесия.

Кто-то обхватил его за туловище. И снова Шеф не смог подавить дрожь и отпрянул. Нет, это не нападение. Его касаются теплые голые руки; это объятие, а не захват. Неожиданно к его груди прикоснулись губы. Шеф невольно протянул руки к человеку, который обнимал его. К женщине. Он ощутил ее твердые соски. Обнаженная женщина. Он опустил руки, нашел ее ягодицы, почувствовал ее мгновенный отклик и встречное движение, трущиеся вверх и вниз бедра.

Неделей раньше, терзаясь мыслью о своей импотенции, Шеф не смог бы ответить. Но с тех пор у него была Свандис. Она пробудила в нем мужчину, доказала, что страх, охвативший его после смерти королевы Рагнхильды, поразил не тело, а только разум. За прошедшее время она успела убедить в этом Шефа с десяток раз; в нем проснулись подавленные юношеские желания. Не успел Шеф подумать об этом, как его мужское естество откликнулось, гордо восстало. Женщина почувствовала его, ухватилась обеими руками с хриплым победным смешком, стала клониться назад. Он мог бы навалиться, сжать ее в объятиях, овладеть в темноте на камнях, излить свое семя в пещере, где никогда не бывает солнца.

«Испытание. Не делай ничего сразу».

Мысль о мраке и скрытых повсюду лазах холодком кольнула Шефа в сердце. Женщина не сможет уйти, пока он держит ее в объятиях, но потом все кончится, и что тогда? Она ускользнет в темноту, как змея, а он останется, одинокий, не выдержавший испытания. А его судьи, кто бы они ни были, будут смотреть и издеваться.

Шеф распрямился, мягко отвел от себя руки женщины. Она рвалась к нему, прижималась и стонала от страсти. Она лгала. Ее страсть была притворством. Шеф высвободился из ее объятий, отстранил ее на длину вытянутых рук. Женщина извивалась, а он развернул ее, больно шлепнул, оттолкнул прочь.

Он услышал шаги ее босых ног по камню, и тут вспыхнул свет, почти ослепив привыкшие ко тьме глаза. Женщина сняла со свечи колпачок, и мгновение Шеф видел ее – приземистую, пожилую.

Она протиснулась в щель и скрылась, а Шеф повернулся в ту сторону, куда шел сначала, и на этот раз в испуге отскочил на два ярда.

Не далее чем в футе перед ним было лицо мертвеца, желтое, истлевшее, с обнаженными зубами и глазными яблоками, держащимися на полосках кожи.

Труп был подвешен к своду, а рядом с ним Шеф увидел еще полдесятка. Скорее всего, испытуемый должен был обнаружить их в момент исчезновения женщины, понял Шеф. Но ближайший труп находился с той стороны, где у Шефа не было глаза, поэтому он ничего не заметил, пока не повернулся. Возможно, это ослабило шок. И шок уже прошел – ведь это всего лишь испытание. Не делай ничего, не подумав.

По крайней мере, теперь у него есть свет. Первым делом Шеф подошел и взял свечу.

Трупы. Вряд ли еретики для испытания используют трупы соотечественников. Своих мертвецов здесь хоронят в скалах, так ему рассказывали. У каждой деревни тайные склепы, как в любой английской деревне есть церковный погост, а в каждой норманнской – курганы и площадка для погребальных костров. Нет, эти не похожи на деревенских. У одного лицо мавра, у другого сохранились доспехи, не кольчуга, а кожаный колет франкского копейщика. Путешественники, возможно – сборщики налогов, попавшие в горах в засаду и сохраненные здесь для ритуала. Тела свисали на веревках, как туши в коптильне тролля Эхегоргуна. Но эти были сухими как трут, они мумифицировались в прохладе и сухости горной пещеры. Шеф взял кусочек ткани, раскрошил между пальцами. Да, как трут. Похоронить этих людей в земле он не может. Но кто бы они ни были, они не должны вечно висеть здесь. Шеф сумеет устроить им своеобразные похороны.

Переходя от одного тела к другому, Шеф подносил свечу к обрывкам одежды, следил, как пламя разгорается, перекидывается на иссохшую плоть. Он шел вперед, а пещеру наполняли красные отблески, выявляли ее истинный размер, высвечивали стенные росписи.

Перед ним оказалась еще одна скала, высотой не больше восьми футов. К ней была прислонена лесенка, до крайности похожая на ту, что висела у него на шее.

Приглашение?

Здесь это неудивительно, подумал Шеф, приближаясь к лесенке. Настоящая приставная лестница, с двумя тетивами, требует плотницкого мастерства – не всякий может прорезать пазы и вставить в них перекладины. А лесенку-краки легко соорудит любой, будь то на севере или на юге, в горах или в болотах. Надо взять дерево, желательно ель. Очистить ствол и отрубить ветви, оставляя лишь те, которые поочередно растут с боков: первая – ступенька для правой ноги, следующая – для левой и так далее. Чтобы подниматься по такой лесенке, нужно иметь чувство равновесия, но для ее изготовления мастерства не требуется. Когда-то все лестницы были такими. Подобно каменным орудиям, которые нас сделали людьми.

Шеф решительно полез по краки, а позади него ярко пылали трупы.

Глава 16

Человек, который стоял наверху, самый молодой из перфекти, растерялся, увидев, как над краем каменного уступа появилась голова короля варваров. Парень знал, что от него требуется, уже раз десять проделывал это. Если испытуемый пройдет через Утробу, выдержит испытание Змея, Женщины, Смерти и по Градуалю выберется из Преисподней, то его должен встретить младший член совета, тот, кто самым последним прошел испытание. Надо приставить обнаженный меч к груди испытуемого и задать ритуальный вопрос: «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?»

Но это должно происходить в темноте! Испытуемому дается лишь крошечная свеча, символ тайного знания; он не вправе ничего видеть, пока у его груди не окажется меч! Все это имело чисто символическое значение, поскольку каждый кандидат, готов ли он был к испытанию или нет, заранее знал и вопрос, и ответ. Но все-таки не полагалось видеть спрашивающего с мечом до той минуты, когда окажешься с ним лицом к лицу.

В ярком свете пылающих мумий Шеф прекрасно разглядел стоящего наверху человека, острый меч в его руке; было ясно, что незнакомец не намерен пустить оружие в ход. Позади этого парня обращенным к Шефу полукругом сидел еще десяток людей в серых капюшонах. Они тоже должны были таиться, пока не заговорят. Сообразив, что король северян обнаружил их раньше времени, они стали переглядываться, ерзать, суетливо перешептываться. По мере того как Шеф поднимался из Преисподней, встречающему юноше и судьям он казался все больше и больше, его тень угрожающе росла перед ним – жуткая картина, словно покойники из зала испытаний прислали своего мстителя. Золотой венец на голове Шефа и браслеты на его плечах отсвечивали в красном зареве и метали гневные отблески на стены.

– Зачем ты это сделал? – прошипел встречающий. – Я думал… – Испытание пошло неправильно. Он направил меч вперед и обнаружил, что человек держит его за руку богатырской хваткой.

– Попробуй еще раз, – сказал Шеф.

– Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?

«Вопрос из моего сна», – подумал Шеф. Тогда он не знал ответа. Но сейчас подвергся испытанию и выдержал его. Ответ должен быть как-то связан с пройденным ритуалом. Что-нибудь христианское или хотя бы наполовину христианское. Как бы ответил отец Андреас? Раздумчиво, на том же арабском языке, на каком к нему обратились, самом распространенном языке пограничья, Шеф произнес:

– Отбросить сомнения. И похоть. И страх смерти. И выйти из могилы.

– Это не ответ! Слова неточные!

– Но достаточно близкие, – ответил Шеф.

Схваченная им рука была тонкой – запястье охотника или пастуха, а то и жреца, но не пахаря. Резкое движение натренированных в кузнице рук, крик боли, звон упавшего на каменный пол меча. Шеф отпустил парня, подошел к мечу, поднял. Слегка изогнутый клинок заточен с одного края, острие тонкое как иголка. Оружие для удара в спину. С мечом в руке Шеф подошел к сидящим и стал, грозно глядя сверху вниз.

– Почему ты… сжег их?

– Потому что они были людьми. Как вы и я. Я не противник человекоубийства, но не хочу, чтобы издевались над погибшими. На Севере мертвых принято или закапывать в землю, или сжигать. А теперь вот что. Вы заставили меня прийти сюда, похитив мою женщину. Вы подвергли меня испытанию, и я его выдержал. Вы собирались что-то сказать мне. Говорите. Полагаю, есть более легкий путь наружу, чем тот, которым пришел я. Выкладывайте, что вам от меня нужно, и давайте разойдемся по домам. И ради всех богов, зажгите еще свечей! Мне совсем не хочется разговаривать при свете погребального костра.

Глава совершенных колебался, видя, что инициатива от него ускользнула. Однако это, может быть, и к лучшему. Во всяком случае ясно, что этот испытуемый, этот король – человек незаурядный. Может быть, очень может быть, что это и есть тот, кого они искали. Чтобы хоть чуть-чуть выиграть время, глава совершенных откинул капюшон, мановением руки приказал, чтобы из потайных ниш достали лампы и зажгли их.

– Что это у тебя на шее? – спросил он.

– Лесенка. Вы ее называете Градуалем, мне об этом сказал сам римский император много лет назад и за много миль отсюда. Сидя на зеленом холме около городской стены.

Перфектус нервно облизал губы. Он уже потерял инициативу в разговоре.

– Это Святой Грааль, – подчеркнул он. – Seint Graal на нашем языке. Но прежде чем я объясню, что это такое, поклянись никому не рассказывать об услышанном в этом зале. Ты должен поклясться, что станешь одним из нас. Ведь если сказанное здесь дойдет до чужих ушей, это принесет… – он сделал паузу, – смерть христианству. Ты должен поклясться, что будешь молчать! Чем поклянешься?

Шеф на мгновение задумался. По-видимому, эти люди не вполне себе представляют, как с ним обращаться. Смерть христианства – что ему до нее? Им следовало бы знать об этом. Однако он не хотел давать ложные клятвы. Так можно накликать беду.

– Вот этим. – Шеф положил руку на свою лесенку.

Его отца – существует он на небе или только в воображении – не смутила бы ложная или чисто формально принесенная клятва.

– Я клянусь своим амулетом и вашим Святым Граалем никому не раскрывать то, что узнаю в этом зале.

Атмосфера разрядилась; лицо главного перфекти, которое Шеф уже мог разглядеть – пожилое, умное, хитрое лицо удачливого сельского купчика, – разгладилось.

– Хорошо же. До нас дошли слухи, что Святое Копье, с которым не расстается император, он получил от тебя. Следовательно, ты должен знать, в чем святость этой вещи. Это оружие центуриона, который пронзил распятого Спасителя.

Шеф кивнул.

– Почему же вместе с копьем должна быть лесенка? Я отвечу. После того как сотник пронзил Господа нашего и истекли кровь и вода, благочестивые люди выпросили у римлян тело Спасителя. Это были Иосиф из Аримафеи и его родственник Никодим.

При упоминании последнего имени все люди в капюшонах разом подняли руку и осенили себя зигзагообразным знаком.

– Они сняли тело с креста. И конечно же, воспользовались лесенкой. Эта лесенка и есть Грааль. Они положили тело на лесенку, чтобы отнести его в каменный склеп, приготовленный Иосифом для человека, которого он считал пророком. А теперь, король, я вот о чем попрошу тебя. Говорят, ты был крещен, воспитан в христианстве. Так скажи мне: что христиане могут предложить верующим?

Шеф задумался. Вряд ли это часть ритуала, вопрос прозвучал искренне. Ответа он не знал. Насколько ему помнилось, отец Андреас говорил, что христиане должны оставаться христианами, а не то попадут в ад вместе с язычниками. В ад? Или на небеса? Возможно, это и есть ответ.

– Они предлагают жизнь, – сказал Шеф. – Вечную жизнь.

– А как они могут ее предлагать? Как они смеют обещать загробное существование? Они утверждают, что вправе это делать, ибо сам Христос воскрес из мертвых. Но я скажу тебе вот что: Он не воскресал в гробнице Иосифа. Ибо не умер на кресте! Он остался жив.

Глава посвященных откинулся в кресле, чтобы насладиться эффектом от своих слов. Но его подстерегала неожиданность. Шеф категорически покачал головой.

– Его добил германский центурион по имени Лонгин. Пронзил Христа копьем римского пехотинца, пилумом. Я держал это копье, и я видел удар.

– Удар был нанесен. Но он пошел вбок. – Перфектус отметил непостижимую уверенность собеседника и продолжил: – Возможно, у распятых, у людей с поднятыми выше головы руками, поза необычная и сердце смещено в сторону. И странно, что из раны вытекла вода. Может быть, Лонгин пронзил какой-то другой орган. Но когда Иосиф и Никодим после праздника опресноков пришли с ароматами и мастями к сделанной ими гробнице, чтобы помазать Иисуса, они обнаружили, что Он жив. И по-прежнему завернут в плащаницу.

Пришла очередь Шефа задуматься, постараться выявить истину. Десять ночей назад ему приснился ужасный сон о человеке, очнувшемся от смерти со спеленутыми руками и с болью в сердце. Однако такое вполне могло быть. Он знавал людей, оживших после битвы, когда товарищи уже приготовились опустить их в могилу; подобное случалось и с друзьями Бранда. И сам Бранд выжил, получив глубокую рану в живот. Такое бывало, хоть и нечасто.

– Что было потом?

– Нескольким доверенным людям сказали правду. Но вскоре распространились слухи, что пришедшие к склепу узнали евангелие, благую весть, и что гробница оказалась пуста и являлся ангел Господень. Что Христос спускался в ад, дабы спасти патриархов и пророков. Христиане считают, эта история исходит от Никодима, потому что тот разговаривал с Христом после распятия. До сих пор они читают эту историю в своем ложном Евангелии от Никодима. Но все это неправда. Христос не умирал и не являлся своим приверженцам. Его выходили Иосиф с Никодимом и женщина, которую звали Марией Магдалиной. Потом богатый Никодим тайно распродал свое добро, и то же самое сделал Иосиф из Аримафеи, и все они, вместе с Христом и Магдалиной, пробрались в нашу страну. Они покинули Палестину, из-за которой боролись римляне с евреями, и отправились на другой край Внутреннего моря, находившийся в пределах древней Римской империи. Здесь они жили. Здесь они растили своих детей, детей Иисуса и Марии. Здесь они умерли. И их семя не сгинуло. Ведь все мы, народ гор, можем проследить наше происхождение от них. И поэтому мы сыновья Господа!

Последние слова были произнесены триумфально, им вторили все сидящие в зале.

Да, подумал Шеф. Такая история христианам не понравилась бы. Но тут есть неувязка: ведь если Иисус, происхождением от которого они гордятся, был простым смертным, почему они объявляют себя сынами Господа и почему верят в Христа? У них есть причина не верить. Но у этих еретиков на все найдется ответ, в точности как у Торвина и Фармана. У верующих всегда готовы объяснения.

– И чего же тогда хотите от меня? – тихо спросил он.

– Грааль. Мы сохранили его. Сейчас он в глубочайших глубинах Пигпуньента. Но император знает, что Грааль там, его люди копают денно и нощно. Мы боимся, что скоро он найдет реликвию, а также наши святыни и заветы. Он уничтожит реликвии и вместе с ними все источники нашего тайного знания. Мы должны спасти Грааль и наши книги. Или прогнать императора. Ты… ты пришел к нам в страну, неся на груди наш священный знак, ты выдержал сакральное испытание без помощи и подсказки. Некоторые из нас думают, что ты – явившийся вновь святой Никодим! Мы просим помочь нам.

Шеф почесал в бороде. Интересная история. Но гораздо интереснее выбраться отсюда. Он все еще во власти фанатиков.

– Я не Никодим, – заявил он. – И позвольте спросить. Если я сумею сделать то, о чем вы просите – а я не знаю, как это сделать, – что вы тогда сделаете для меня? Ваша вера – не моя вера, и ваши беды – не мои беды. Какова цена? И вам следует помнить, что я богат.

– Твое богатство – золото. Мы, впрочем, слышали, что ты все время ищешь новые знания, что ты и твои люди пытаетесь летать, сделать то, чего никто еще не делал. Нам сказали, что ты хочешь выведать тайну греческого огня.

Шеф выпрямился, у него сразу пробудилось любопытство.

– Вы знаете тайну греческого огня?

– Нет. Во всем мире лишь нескольким грекам ведом этот секрет, и, скорее всего, каждому известна лишь его часть. Но мы кое-что знаем об огне, и то, что знаем, расскажем тебе. Если вернешь нам наши святыни.

Красные отблески позади перфекти уже угасли, зал освещался теперь лишь чистым светом десятка ламп и выглядел, несмотря на каменные стены, как и любая другая комната, где люди занимаются своими делами.

– Я сделаю, что смогу.

Глава 17

Император римлян понял наконец то, что на протяжении истории довелось узнать многим измученным военачальникам: чем больше помощников в серьезном и трудном деле, тем больше проблем, если только подчиненные не настолько дисциплинированны, чтобы отказаться от самодеятельности и от преследования личных интересов. Те, кто хорошо знал Бруно, обратили внимание на его побелевшие костяшки пальцев и одеревеневшие шейные мышцы. Остальные заметили только тихий голос и сосредоточенность, с которой государь слушал.

Похоже, барон Бежье был на ножах с епископом Безансона. Их отряды имели примерно одинаковую численность, сто человек и сто двадцать, и считались средними по проявляемой лояльности и рвению. Оба отряда пришли издалека, поэтому в них не могло быть тайных еретиков, но не было и соотечественников императора. Этих воинов определили в среднее кольцо охраны из трех, которыми Бруно окружил Пигпуньент, и они днем прочесывали почти непроходимые кустарники, а в часы ночного отдыха изнемогали в зное, поднимавшемся от обожженной солнцем почвы. Они спорили из-за воды, как и вся остальная армия. Барон считал, что епископ слишком рано снимает своих людей с патрулирования, чтобы они первыми добрались до источника, напоили лошадей и мулов, а люди барона потом вынуждены пить мутную воду. Как будто на десять миль можно сейчас найти чистый колодец или родник.

А в это время, думал Бруно, рабочие с кирками и лопатами все ближе и ближе подбираются к главной тайне. Не далее как сегодня утром они обнаружили в каменной стене, которую разбирали, потайной ход. Он тянулся от замаскированных ниш вниз, к самому основанию крепости, и заканчивался на дне ущелья. Не иначе предназначался для бегства в том случае, если крепость не выдержит штурма. Бруно был уверен, что никто этим путем не воспользовался. В противном случае гарнизон не сражался бы до последнего. Но где есть один тайный ход, там может быть и другой. Время от времени шум огромного военного лагеря перекрывался грохотом камня, который несколько десятков человек сковырнули подъемным механизмом с места и сбросили в глубокое ущелье. У Бруно болела голова, по шее текли ручьи пота. Он испытывал сильнейшую потребность вернуться на раскопки и поторопить рабочих. Вместо этого приходилось слушать спор двух дураков на языке, который он с трудом понимал.

Внезапно барон Бежье вскочил, ругаясь на своем диалекте. Епископ демонстративно пожал плечами, притворяясь, что истолковал движение барона как намерение уйти. Зевнув, он протянул через стол руку с блеснувшим епископским перстнем: дескать, целуй перстень и иди себе.

Разъяренный барон ударил по руке. Епископ, в чьих жилах, как и у барона, текла кровь десяти поколений воинов, вскочил, хватаясь за оружие, которого не носил. Барон мгновенно обнажил кинжал, длинную и узкую мизерикордию, предназначенную для того, чтобы колоть в сочленения лат или в глазную щель.

Намного быстрее, чем двигался барон, неуловимо для зрения взметнулась рука императора, перехватив запястье барона. Крутые мускулы перекатились под кожаными доспехами, которые все еще носил Бруно, – рывок, хруст костей, и возмутитель спокойствия врезался в стену палатки. Телохранители для проформы извлекли мечи, но не сдвинулись с места. Во многих сражениях и стычках они убедились, что их император не нуждается в защите. Он с голыми руками более опасен, чем искусный рыцарь в полном вооружении. Баварец Тассо вопросительно поднял бровь.

– Уведите его, – коротко приказал Бруно. – Он схватился за оружие в присутствии своего императора. Прислать к нему священника, а потом повесить. Его графу скажите, что я жду рекомендаций, кому передать во владение Бежье. Его людей отошлите домой. – Через мгновение он передумал. – Они могут взбунтоваться. Возьмите десяток из них, каждому отрубите левую руку и правую ногу, скажите, что это милосердие императора. А ты, преосвященство, – обратился он к епископу, – его спровоцировал. Я налагаю штраф в размере годового дохода твоей епархии. И пока ты его не выплатил, тебе дозволяется усмирять чересчур горячий нрав. Десять ударов хормейстерской плеткой ежедневно. Мой капеллан проследит за этим.

Он смотрел через стол в побледневшее лицо епископа, который очень быстро сообразил, что не следует больше ни секунды раздражать императора своим присутствием. Барон Бежье уже исчез, его увели к никогда не пустовавшим на краю лагеря виселицам. Епископ попятился, кланяясь и соображая, как бы поскорее собрать тысячу золотых солидов.

– Что там за шум? – поинтересовался император.

Тассо, брудер ордена Копья, вгляделся вдоль рядов палаток и бараков.

– Агилульф, – ответил он. – Наконец-то прибыл.

На лице императора расплылась одна из его неожиданных чарующих улыбок.

– Агилульф! Долго же он добирался. Зато это означает тысячу человек, истинных германцев, под командованием рыцарей ордена Копья. Мы сможем заменить этих мерзавцев, которые охраняют западные подходы, нашими надежными парнями. И вдобавок у Агилульфа найдется пара десятков настоящих мужчин с кнутами, чтобы заставить этих ленивых чертей в крепости работать. Ха, его ребята хорошо отдохнули на море, они будут рады взяться за дело.

Тассо кивнул. Похоже, император развеселился: в эти дни его настроение быстро менялось. Если бы болваны, устроившие склоку в палатке, получше изучили Бруно, они поняли бы, что его лучше не раздражать, когда он не в духе. А вот сейчас можно и рискнуть.

– Ты велел отрубить людям барона руки и ноги, – сказал Тассо. – Десять человек, ты сказал? Или хватит пяти? Не только руки, но и ноги, так?

Улыбка императора исчезла, он пересек палатку, прежде чем Тассо успел моргнуть или подумать о самозащите. Брудер, впрочем, и не пытался.

– Я знаю, к чему ты клонишь, Тассо, – процедил Бруно, глядя с высоты своего среднего роста в глаза высокого баварца. – Считаешь, что я слишком жесток с этими недоносками. Да, я жесток, потому что наступили жестокие времена. Мы больше не можем позволить себе неудачи. Дьявол вырвался на свободу. Я не шучу.

– Дьявол не вырвался на свободу, – вмешался другой голос, хриплый и мрачный голос дьякона Эркенберта, который пришел для доклада повелителю с испытательной площадки, где неустанно трудился над усовершенствованием осадной катапульты. – Когда это случится, мы увидим знамения в небе.

* * *

В лагере кордовского халифа телохранители тоже чувствовали себя неспокойно. Каждый вечер, когда армия останавливалась на ночлег, в землю вбивали колья для казни; каждая ночь омрачалась воплями людей, которым острие пронзало внутренности, хотя несчастные изо всех сил старались удержаться на железном кольце, не дающем умереть сразу. Поговаривали, что храбрый человек способен сам скользнуть, чтобы кол поскорее проткнул кишки и печень. Впрочем, от заднего прохода до сердца расстояние велико – слишком велико для дюжинной смелости.

Халиф пребывал в мрачном настроении из-за многочисленных поражений, непривычных для правоверных слуг пророка. Флот был сожжен и рассеян, многие войска буквально растоптаны, а остальные деморализованы, медленно и неохотно сближаясь с противником. Если в ближайшее время не поступят хорошие новости, снова будут ночные казни и вопли. Может быть, и телохранителям достанется.

Расстилая кожаный ковер и обнажая свои скимитары, телохранители молили небеса послать козла отпущения.

В запыленной одежде вошел начальник кавалерийских патрулей. За ним на веревке волокли юношу со связанными запястьями, тот пытался подняться на ноги и выкрикивал проклятия. Телохранители с облегчением переглянулись, пропуская командира. Жертва на этот вечер есть. Возможно, она утолит гнев повелителя.

Муатья не замечал зловещего взгляда халифа, он утвердился на ногах и сердито расправил изорванные одеяния.

– Ты ученик Ибн-Фирнаса, – неторопливо заговорил халиф. – Мы послали тебя сопровождать северных франков, их флот с таинственными машинами, которые должны были потопить красные галеры греков. Северяне не потопили галеры, они сбежали; по крайней мере, так нам рассказывали немногие спасшиеся – перед тем как были казнены. А что расскажешь нам ты?

– Измена! – прошипел Муатья. – Я расскажу об измене.

Никакое другое слово не могло лучше соответствовать настроению халифа. Он откинулся на подушках, а Муатья, озлобленный долгими днями молчания и всеобщего презрения в море, днями вынужденного безделья в иудейской тюрьме, начал свой рассказ: об отпадении северян от союза с арабами, об их трусливом нежелании атаковать греков, о невежественных забавах с секретами кордовских мудрецов. И хуже всего – о предательстве по отношению к пророку и его слугам, совершенном богатыми евреями, которых халиф защищал от христиан; негодяи отплатили тем, что заключили союз с пожирающими свинину и пьющими вино.

Искренность Муатьи была очевидна. В отличие от всех, с кем халиф говорил в последние недели, юноша ничуть не заботился о собственной безопасности. Стало ясно, что единственное его желание – обрушиться на врагов Дара аль-Ислама и истребить их. Снова и снова в его словах сквозил упрек халифу: повелитель слишком снисходителен, своим долготерпением он позволил тайным врагам набраться дерзости. Такие упреки халиф готов был выслушивать. Речи честного человека не гневили его.

– Когда ты пил в последний раз? – спросил под конец халиф.

Муатья выпучился на него, в своем неистовстве забыв о мучившей его жажде.

– Перед полуднем, – сипло ответил он. – Я ехал днем под палящим солнцем.

Халиф взмахнул рукой:

– Принесите шербет для этого правоверного. И пусть все узнают о его усердии. Когда он напьется, наполните его рот золотом и приготовьте почетную одежду. А теперь пошлите за нашими полководцами, флотоводцами и хранителями карт. Пусть военачальники приготовятся двинуть армию против евреев. Сначала покараем их, потом возьмемся за христиан. Враг, что внутри твоих стен, опаснее врага, который снаружи.

Заметив хорошее настроение халифа, те, кто держал наготове узников, обреченных на смерть ради смягчения сердца повелителя правоверных, молча увели несчастных прочь. Ничего, пригодятся в другой раз.

Глава 18

Столпившиеся на палубе «Победителя Фафнира» люди смотрели на Соломона – кто с недоверием, а кто и с ужасом.

– А ну-ка повтори еще раз, – проговорил Бранд. – Он хочет, чтобы мы разобрали змея и доставили его в горы и захватили с собой материалы еще на двух змеев, и целую милю бечевы, и Толмана, и еще двух мальчишек?

Соломон склонил голову:

– Так распорядился ваш государь.

Все взгляды обратились к Стеффи Косому, стоявшему на шаг позади Соломона. Он в полном замешательстве переминался с ноги на ногу и не рисковал смотреть в лицо начальству двумя глазами одновременно.

– Верно, так он и сказал, – запинаясь, подтвердил Стеффи. – Чтобы три змея погрузить на мулов и под охраной доставить к нему в горы как можно быстрее.

В преданности Стеффи сомнений не возникало, что бы там ни говорили о его сообразительности. По крайней мере, переданное сообщение не было ловушкой. Взгляды моряков встретились, снова перешли на Соломона.

– Мы не сомневаемся, что Шеф так и сказал, – начал Торвин. – Но с тех пор как он уехал, здесь кое-что произошло. То, о чем он не знает.

Соломон поклонился:

– Мне об этом известно. Ведь не кто иной, как мой собственный повелитель, распорядился, чтобы все наши люди, находящиеся вне крепостных стен, все торговцы и сельскохозяйственные рабочие ради своей безопасности немедленно вернулись в город. Мы еще несколько недель назад узнали, что римский император подошел чересчур близко к нам, хотя его армия, видимо, скована действиями по ту сторону границы. Зато мусульманам до нас осталось всего два дня пути – для хорошего всадника и того меньше. Арабы, когда хотят, двигаются быстро, как бы ни был медлителен сам халиф. Не удивлюсь, если завтра утром у наших ворот появится их легкая конница. Возможно, мавры уже в горах.

– Да черт с ней, с легкой конницей! – буркнул Хагбарт. – Что меня тревожит по-настоящему, так это красные галеры. Взяли и повернули назад. Как в свое время делали Рагнарссоны. Мы недавно вышли в море – наши полдюжины кораблей, – запускаем змеев, а галеры вдруг появились из дымки, как будто так и задумано. Даже не спешили, просто шли себе со скоростью двенадцать гребков в минуту. Но все равно чуть не отрезали нас от гавани. Если бы Толман не заметил их первым, мы бы все сгорели.

– Если бы не пришлось опускать Толмана и вытаскивать из воды, можно было бы уйти в открытое море и там переждать, – сказал Бранд, продолжая давний спор.

– Пусть так. Греки на галерах подоспели к гавани сразу вслед за нами, заглянули внутрь, спалили зазевавшуюся рыбачью лодку – просто для острастки, показав нам, на что способны, – и погребли себе дальше на север. Но они ушли недалеко. Могут вернуться еще до заката.

– Мы считаем, что будет мудрее, – заключил Торвин, обращаясь сразу ко всем, – если король вернется сюда и приготовит флот к отплытию.

Соломон развел руками:

– Я передал вам его распоряжения. Вы сами говорите, что он ваш государь. Когда мой князь принимает решение, я с ним больше не спорю. Возможно, у вас, северян, все по-другому.

Долгое молчание. Его нарушил Бранд:

– Твой князь отпустит нас из города?

– Да, отпустит. Вы не находитесь под его защитой. Он позволит мне сопровождать вас. Я нынче в опале – резко высказывался по поводу освобождения юного араба. Князь готов со мной расстаться. Больше никто из его людей с вами не пойдет.

– Ладно, – сказал Бранд, – все-таки придется это сделать. Торвин, дай Соломону серебра на покупку мулов. Стеффи, начинай паковать материалы для змеев и выясни, сколько тебе потребуется вьючных животных. Собери летную команду.

– Бранд, ты отправишься с нами? – спросил Стеффи.

– Нет. Я не очень-то подхожу для стремительных маршей, а что-то мне подсказывает, что вы спуститесь с этой горы намного быстрее, чем поднимались. Это если вам еще повезет. Я намерен остаться здесь и подумать, как оборонять эту гавань. От всего на свете, в том числе и от пламени.

* * *

В горах, за несколько миль от берега, Шеф в обычной своей манере – тщательно и скептически – решил еще разок повторить эксперимент. Белое вещество, которое показали ему перфекти, он не раз видел раньше. Как и любой, кому доводилось убирать в коровьем или свином хлеву. Белая земля. Говорят, она образуется из мочи животных.

Но раньше Шеф не встречал ее кристаллическую разновидность. Он поинтересовался, как удалось ее получить. Объяснение оказалось вполне естественным. В Англии, где земля почти все время сырая, тем более земля в хлеву, практически никогда не бывало, чтобы на белой земле разводили огонь. Здесь же в холодную и сухую горную зиму, когда скотину многие держали прямо в доме, это происходило довольно часто. Все горцы знали, что белая земля горит ярким пламенем, и однажды кто-то объединил это знание с умениями арабов, уже хорошо знакомых с аль-кими, аль-кухлем, ал-кали и прочими таинственными явлениями. Теперь было известно, что во взятую из хлева белую землю надо добавить воды, измельченного известняка и золы из очага, сварить – и в результате получатся такие кристаллы.

Горцы называли их «sal Petri» – «соль святого Петра». Или это переводилось просто как «каменная соль»? Шеф не знал, да и не интересовался. Очень скоро он понял, что селитра не имеет отношения к тайне греческого огня. Но все равно она представляла интерес, как и другие вещества, с которыми дети Бога познакомили Шефа. Еще немного новых знаний.

Он сложил из щепок стопку, целый ряд стопок – и насыпал на них кристаллики. Потом в каждую стопку отмерил особую добавку из тех, что дал ему седобородый Ансельм. В обычных обстоятельствах каждый костер пришлось бы старательно разжигать от лучины, раздувать с тем умением, которому каждый ребенок научился от своих родителей. Одни люди умеют разводить костер, другим это не дано, так говорит народная мудрость. Кто умеет, те пойдут в ад, там дьявол задаст им работы. Но эти костры были необычные.

Шеф помахал полусырой веткой над собой, чтобы она разгорелась поярче, наклонился и с нескольких футов бросил ее под первую стопку деревяшек. Легкое «паф», яркая вспышка – и костер сразу же превратился в догорающие угли.

Он взял еще одну палочку, отошел на три шага, повторил процедуру. На этот раз вслед за «паф» взвился язык зеленого пламени.

– Медные опилки для зеленого цвета, – пробормотал Шеф про себя. – Так, а что нужно для желтого?

– Мы называем это – орпигмент, золотой краситель, – сказал стоящий рядом Ансельм, седобородый глава перфекти. – Хотя греки называют его по-другому. Большинству таких фокусов мы научились от греческих купцов. Вот почему нам казалось, что это ключ к тайне греческого огня. Впрочем, арабы тоже делают такие цветные огни, чтобы зажигать по праздникам в честь своих правителей и пророка. Это искусство, в котором достигли больших высот, на их языке – аль-кими. Учение о перегонке и горючих веществах.

– Это не греческий огонь, – рассеянно отозвался Шеф, двигаясь вдоль ряда костров и бормоча под нос, какие добавки нужны для различных цветов. – Это вообще ерунда.

– Но ведь ты не откажешься от своего обещания помочь нам?

– Я не откажусь от обещания попытаться помочь. Но вы мне задали трудную задачку.

– Наши люди видели, как вы летаете на загадочных машинах. Мы предположили, что вы можете налететь на Пигпуньент, словно орлы, и унести наши реликвии по воздуху.

Шеф подбросил последний факел, посмотрел на результат и, оглянувшись, сверху вниз улыбнулся седому человечку.

– Может быть, когда-нибудь мы научимся и такому. Но опуститься на скалы, а не в мягкое море? И снова взлететь без тросов, и без ветра, и без помощи летной команды? Поднять одни боги знают какую тяжесть, вдобавок к тяжести мальчишки? Нет, для этого понадобилась бы искусность Вёлунда, кузнеца богов.

– А что же тогда ты сделаешь?

– Это потребует больших усилий от всех нас. И от вас, и от моих людей, которые должны прийти. Покажи-ка еще раз, нарисуй на песке, где находится лагерь христиан и как у них расставлены посты.

Ансельм резко свистнул, и тот самый мальчонка, который играл на свирели, подбежал к ним.

* * *

На следующий день, когда солнце уже клонилось к горизонту, Шеф собрал весь свой отряд – еретиков, викингов, летную команду, поспешно приведенную Соломоном, – и перечислил все пункты своего плана.

Тридцать взрослых мужчин и трое мальчишек стояли на травянистом уступе последнего горного склона перед горой Пигпуньент, которую было отчетливо видно даже без подзорной трубы. В ярком солнечном свете каждый мог разглядеть, что на прилегающей равнине полно народу: во всевозможных направлениях двигались конные разъезды, на всех прогалинах, в любом кустарнике поблескивали оружие и доспехи. Дойти сюда оказалось нелегко, надо было то и дело останавливаться и ждать. Всех, кого только можно, Ансельм привлек для прикрытия и разведки. Еретики находились на своей земле и вблизи одного из своих тайных оплотов. И все же через каждые десять-пятнадцать минут поступало предупреждение о стерегущих в ночи христианских всадниках, и Шеф с Ансельмом уводили людей с тропы и прятались в скалах или зарослях колючего кустарника, пока негромкий окрик или посвист не сообщал, что можно возвращаться. Здесь они еще пребывали в относительной безопасности, так считал Ансельм. К их уступу вели только две тропы, и обе сейчас усиленно охранялись. Однако привлекать внимание не стоило. Разглядывая от полудня до вечера местность, Шеф прятался глубоко в тени кустов.

Сначала он проинструктировал людей из своего отряда, который он определил как группу захвата. Вместе с ним самим в нее входило семь человек. Пастушок, которого Шеф про себя окрестил Свирелькой за его сигналы, всегда подаваемые на этом инструменте, должен был стать проводником. Еще четырем подросткам, выбранным за бойкость и проворство, предстояло нести святые реликвии. И наконец, Ришье, младший из перфекти. Когда Ансельм вывел его вперед, Шеф неодобрительно покосился. Именно Ришье встречал короля у вершины лесенки, и Шеф был отнюдь не высокого мнения о его сметливости и даже о его храбрости. В отличие от остальных, Ришье также нельзя было назвать и легким на подъем. Младшему из «совершенных» было не меньше сорока лет – старик по горным меркам, как, впрочем, и по меркам родных для Шефа болот. Как такой человек будет весь день ходить по кручам или украдкой ползать среди кустов? Однако Ансельм настоял. Только перфекти знают путь во внутреннее святилище. Нет, описать этот маршрут постороннему нельзя. Даже поступившись строжайшими правилами секретности, объяснить дорогу на словах невозможно. Только показать. Так что с отрядом должен идти кто-то из посвященных, и это будет Ришье.

И во главе группы – сам Шеф. Между прочим, Шеф заметил, что Свирелька смотрит на него с тем же сомнением, с каким сам Шеф смотрел на Ришье, и было понятно почему. Среди легковесных горцев Шеф выглядел своего рода Стирром. Он был на полторы головы выше любого другого человека в отряде, включая Ришье. Король северян был тяжелее младшего перфекти на пятьдесят фунтов, а любого из остальных – по крайней мере на семьдесят. Выдержит ли он темп, когда понадобится быстрота? Сможет ли незамеченным пробираться под покровом кустарника? Очевидно, Свирелька в это не верил. У самого Шефа уверенности было побольше. Не так уж много лет прошло с тех пор, как они вместе с Хундом на карачках подкрадывались на болотах к диким кабанам или на животе подползали к пруду какого-нибудь тана за рыбой. С тех пор Шеф стал крупнее и сильнее, но не обзавелся лишним жиром. Если кто-то может обойти конные разъезды и пеших караульщиков, сможет и он.

Он не испытывал ни малейших опасений, что ночью его заметят и убьют. Шансы на успех были неплохие, а если и суждена смерть, то легкая, не такая, как у Суммарфугля.

Тяжесть в груди и холодок в сердце вызывала мысль о плене. Ведь плен означает встречу с императором. Шеф видел Бруно вблизи, пил с ним вместе, не испугался, даже когда тот приставил меч к горлу. Однако сейчас что-то подсказывало Шефу, что при новой встрече он обнаружит в старом приятеле не сердечность, а фанатизм. Тот не пощадит язычника и своего личного соперника во второй раз.

Шеф оглядел свою маленькую группу, стоявшую внутри круга.

– Ладно. Мы выступаем, как только я расскажу остальным, как им действовать. Спустимся на равнину позади наших разведчиков и в сумерках двинемся по широкой дуге, чтобы подойти к горе с другой стороны, с северо-запада. Там оставим лошадей, и Свирелька поведет нас через кольца императорских дозоров. Вы понимаете, что это очень непросто. Но я могу вам обещать одну вещь. Вся стража императора будет смотреть совсем в другую сторону. Если вообще не разбежится.

Возгласы слушателей свидетельствовали об их согласии, даже об убежденности.

– Тогда встаньте вон там и будьте готовы к выходу.

Шеф повернулся к остальному отряду, собравшемуся чуть поодаль, около механизмов. Квикка и его команда доставили в горы легкие вороты, простые деревянные барабаны с рукоятками для вращения, и за долгие часы потихоньку укрепили их вертикальные валы в каменистой почве, не пользуясь шумными молотками. Около каждого кабестана стояло с полдюжины катапультеров, вошедших теперь в летную команду; позади виднелись массивные фигуры викингов, выставленных в качестве боевого охранения.

Впереди каждой из трех этих групп стоял мальчишка-летун: в середине Толман, а по краям – Убба и… Хелми, так его звали, бледный малыш, почти дитя. Родственник кого-то из моряков, из-за войны оказавшийся бездомным сиротой. Все три мальчика выглядели необычно серьезными и настороженными.

– Вы тоже знаете, что делать. Ждите здесь, отдыхайте, костров не жечь. А в полночь – Квикка, ты сможешь определить ее по звездам, – запускайте змеев. Будет ветер с гор; по крайней мере, нам это обещали. Теперь вы, ребята. Когда подниметесь на всю длину бечевы и выровняете полет, зажигайте факелы. Кидайте факелы по одному, только сначала убедитесь, что расправлен купол. В промежутках считайте до ста. Считать надо медленно. Стеффи, ты считай сброшенные факелы. Когда улетит последний, подтягивайте ребят вниз. Не задерживайтесь, чтобы разобрать лебедки, бросайте все и следуйте за мессиром Ансельмом, куда он скажет. Утром все встречаемся и возвращаемся к нашим кораблям. Вопросы есть?

Вопросов не было. Шеф еще раз подошел посмотреть на устройство, которое они изобретали целый день. Главная идея состояла в том, чтобы объединить придуманный Стеффи матерчатый купол для задержки падения и те фокусы, которым северян научили еретики, с разноцветными факелами, сделанными из селитры и хитрых веществ арабских алхимиков. Пучок сухих прутиков, пропитанных в селитре, высушенных и тщательно залитых воском, и кусок ткани, привязанный за четыре угла. Все факелы подвешены на крюках, приделанных к раме воздушного змея. В центре каждого купола теперь было маленькое отверстие: Стеффи опытным путем установил, что это предохраняет от эффекта «выплескивания» воздуха из купола, делает падение более плавным и даже более медленным. Труднее всего было придумать, как мальчишкам поджечь факелы. В полете нельзя было добыть огонь с помощью кресала. В конце концов прибегли к старой хитрости викингов, которые в долгих плаваниях на своих беспалубных драккарах не всегда имели сухую растопку: дали летунам просмоленную веревку, которая тлела в жестком парусиновом чехле.

Замысел был неплох. Глядя на факелы и хрупкие каркасы змеев, Шеф подумал о том, сколь трудна задача, порученная трем двенадцатилетним мальчишкам. Им ведь предстоит не просто болтаться в небе над скалистыми горными склонами. Нет нужды напоминать им о награде. Дети не заглядывают так далеко вперед, чтобы думать о деньгах. Они сделают дело ради славы и всеобщего восхищения. Ну, может, и чувство уважения к своему государю сыграет какую-никакую роль. Шеф кивнул ребятам, ласково похлопал Хелми по плечу и ушел.

– Пора выступать, – сказал он своей группе.

Английские катапультеры и викинги долго глядели вслед Шефу с молчаливой озабоченностью. Они не раз видели – по крайней мере, Квикка точно видел, – как единый король уходил навстречу своей неведомой судьбе. И надеялись, что такое больше никогда не повторится. Сидевшая в одиночестве, обхватив колени, Свандис тоже провожала взглядом удаляющийся маленький отряд. Она не могла броситься за королем, обнять его и зарыдать по-женски: не позволяла гордость. Но она часто видела, как уходят мужчины. Не многие из них возвращались назад.

Спустя несколько часов, когда солнце наконец коснулось края небосвода, пастушок Свирелька привел семерых всадников в скудную тень кривых деревьев. Он негромко свистнул, и из глубины чахлой рощицы появились молчаливые люди, чтобы принять поводья. Шеф медленно сполз с лошадиной спины и неуклюже прошелся по земле, чтобы размять ноющие мышцы.

Поездка оказалась адом. С самого начала Шеф был поражен, увидев не крохотных горных пони, на которых они спускались из деревни еретиков, а рослых лошадей, вдобавок у них вместо обычных чепрачных подушек были непривычные кожаные седла с высокими луками и свисающими по бокам железными стременами.

– Так ездят баккаларии императора, – коротко объяснил Ришье, – пастухи из восточной страны. Они здесь повсюду. Некоторые разъезды забираются очень далеко. На таких лошадях и с такой сбруей мы будем похожи на этих воинов. Они ездят где хотят, и никто не смеет задавать им вопросы.

Усевшись в высокое седло, Шеф сразу оценил преимущества, которые оно давало даже неопытному всаднику. Затем понял, что, как и все остальные, в правой руке он должен нести десятифутовое стрекало, которым был вооружен каждый пастух, и управлять скакуном, держа поводья лишь левой рукой. Король, ударив лошадь пятками, попытался приспособить свои ноги моряка к непривычной позе наездника, и в пронизанной солнцем пыли отряд тронулся в путь.

Действительно, никто их не остановил. Спустившись по каменистым склонам на равнину, они снова и снова замечали вдали всадников, а нередко, на пересечениях троп и дорог, – пеших дозорных. Свирелька и его приятели махали всадникам копьями, но старались не приближаться к ним, при каждом удобном случае уклоняясь в сторону. Пехотинцам они кричали что-то, более или менее похоже имитируя язык баккалариев, но не останавливались, чтобы обменяться новостями. Шеф был удивлен, что никто из стражей даже не почесался, чтобы заступить им дорогу; казалось, посты привыкли к конным разъездам, беспрепятственно перемещающимся по всей равнине, без малейшей видимости порядка и системы. Конечно, кое-кто заметил неловкую посадку Шефа и Ришье или сообразил, что они слишком старые и рослые для баккалариев. Но даже раздававшиеся в этих случаях крики звучали добродушно и слегка насмешливо. Император совершил ошибку, убедился Шеф. Бруно выставил в охранение слишком много людей, собранных из разных мест. Они привыкли к незнакомцам, ездящим в сторону Пигпуньента или вокруг него. Если бы император наложил полный запрет на всяческие передвижения и оставил для патрулирования лишь отборный отряд, ложный разъезд был бы немедленно остановлен.

Прогалина в зарослях невысоких деревьев скоро закончилась. Пора взяться за бурдюки с сильно разбавленным вином и выпить первую кварту, а там и вторую, чтобы утихло жжение в горле, а тогда уж потягивать не спеша, по глоточку, пока снова не выступит пот и не появится ощущение, что больше не влезет. Затем Свирелька пересчитал отряд и выстроил его по-своему: впереди он сам, замыкающим – еще один из подростков, предпоследним – Ришье, а перед ним – Шеф. Остальные три юных еретика следовали за Свирелькой: один – сразу за ним, а два других – слева и справа.

Последние переговоры пастушков и негромкий сигнальный свист. Затем Свирелька повел отряд прямо в глубину густого, совершенно скрывающего землю кустарника. В окситанский маквис.

Очень скоро Шеф засомневался, что им удастся достичь своей цели. Замысел-то был достаточно простым. Колючий кустарник не давал передвигаться ни конному, ни пешему, если только человек не опускался на карачки. Боковые сучья начинали расти на высоте фута-другого от земли. Под ними всегда оставалось чистое пространство, вполне достаточное, чтобы ловкий мужчина или мальчик мог проползти, будучи совершенно скрыт от чужих глаз; лишь бы только сам мог вслепую определять направление.

Проблема заключалось именно в том, что приходилось ползти. Свирелька и его товарищи, легкие и проворные, могли с огромной скоростью пробираться вперед на четвереньках, так что их туловища не касались земли. Шефа при таком способе передвижения хватило не больше чем на сотню ярдов. Затем перетруженные мышцы рук сдали, и пришлось ползти на животе, барахтаясь, словно неумелый пловец. Доносившиеся сзади пыхтенье и фырканье свидетельствовали, что и Ришье был вынужден делать то же самое. Через несколько секунд пробирающийся впереди мальчишка исчез, он с гибкостью угря продвигался в три раза быстрее.

Шеф продолжал упорно ползти. Посвист сзади, а потом и спереди прозвучал как песня ночной птахи. Навстречу Шефу вынырнул темный силуэт, послышалось что-то вроде призыва поторопиться. Силуэт исчез. Появился Свирелька, буркнул что-то в том же духе. Шеф ни на что не реагировал, знай себе полз по корням, переваливался из стороны в сторону, чтобы обогнуть крупное препятствие. Колючки цеплялись за волосы, впивались в пальцы, рвали одежду. Раздавшиеся впереди шипение и шорох чешуи по земле заставили его вскочить и отдернуть руки: равнинная змея. Но она услышала человека задолго до того, как он мог коснуться ее. Горло у Шефа саднило от пыли, колени в изорванных шерстяных штанах кровоточили.

Свирелька ухватил его за плечо, потащил в сторону – в кустарнике был просвет, тропа шириной в несколько дюймов, ведущая в обход холма. Шеф с трудом поднялся на ноги, откинул назад волосы и с сомнением посмотрел на Свирельку. Идти во весь рост? По открытому месту? Уж лучше ползти дальше, чем быть замеченными.

– Слишком медленно, – прошипел Свирелька на исковерканном арабском. – Друзья ушли вперед. Если услышите свист, уходите с тропинки! Прячьтесь снова.

Медленно, но с облегчением Шеф побрел в указанном направлении; шелест кустов выдавал идущих впереди разведчиков. Он улучил момент и глянул на звезды, ярко сияющие в безоблачном небе. Времени до полуночи осталось немного.

Шеф прошел уже с полмили по козьей тропе, виляющей меж холмов, когда со стороны горы снова донесся свист. Рядом оказался Свирелька, схватил его за руку и потянул обратно в кустарник. Шеф взглянул на кажущиеся непроницаемыми заросли, опустился на землю и снова пополз. Десяток футов – и внутрь уже не проникает ни один лучик света, хотя фырканье и пыхтенье сообщают, что измотанный Ришье тоже находится в укрытии. Свирелька продолжал тянуть за собой, но Шеф воспротивился. Он был ветераном многих походов, не раз сам стоял в карауле. В отличие от Свирельки он мог оценить степень риска. На такой местности, когда не случается тревог и не грозит непосредственная опасность, вряд ли императорские дозорные настороже. Они не заметят глаз, смотрящих на них из гущи кустов. Шеф осторожно встал на ноги, взялся за ветку, аккуратно опустил ее на несколько дюймов, чтобы не мешала наблюдать.

И впрямь патруль – несколько человек меньше чем в двадцати футах пробирается узкой неровной тропкой, слишком сосредоточившись на колючках, чтобы смотреть по сторонам. Шеф услышал приглушенную болтовню, сердитый лающий голос старшего. Разговорчики не прекратились. «То еще войско», – подумал Шеф. Местное ополчение, то же, что его собственный фирд. He хотят ни во что ввязываться, мечтают лишь о скором возвращении домой. Их нетрудно обойти в темноте. Опасность представляют люди молчаливые и неподвижные.

Обратно на тропу, еще полмили вперед, потом опять в кусты. Опять пластаться по земле, минуя естественное препятствие или караульный пост. Еще сто ярдов пешком по козьей тропе и снова ползком под кустами. И так далее. Шеф утратил чувство направления, он снова и снова останавливался и глядел на небо в тщетной попытке определить время. Пыхтение Ришье поутихло, – видимо, он приспособился к неровному ритму передвижения.

И вдруг отряд оказался в сборе, все семеро. Они лежали в тени и глядели на костры, мерцающие по другую сторону полоски голой земли. За кострами виднелись камни Пигпуньента, крепости Грааля.

Свирелька очень осторожно показал на костры.

– Это они, – прошептал он. – Последнее кольцо охраны. Los alemanos.

Германцы, значит. Шеф видел отблески стали от кольчуг, щитов, шлемов и латных рукавиц. Но он и без того узнал бы повадку брудеров из ордена Копья, которых много лет назад видел перед атакой в битве при Бретраборге. Тогда они были на его стороне. Теперь же… Мимо таких опытных воинов не проскользнешь. Они расчистили проходы, вырубив кустарник, из веток устроили колючее заграждение. Расстояние между дозорами не достигало и пятидесяти ярдов, и караульные постоянно переходили с места на место. И вдобавок они действительно вели наблюдение, не то что оставшиеся позади горе-вояки.

Внезапно от громады Пигпуньента донесся жуткий грохот камнепада. Часовые посмотрели в ту сторону, но сразу вернулись к своим обязанностям. В полутьме смутно виднелось облако пыли, и можно было расслышать отдаленные крики. Рабочие отряды трудились ночь напролет, посменно, срывая скалу с помощью кирок, ваг и подъемных приспособлений, чтобы проникнуть в святилище еретиков. Чтобы найти для императора вожделенную реликвию.

Шеф снова взглянул на небо, отметил положение луны. Нужен срок, чтобы снарядить змеев и поднять их в воздух. Возможно, придется ждать ветра даже здесь, в горах. Встревоженный Свирелька снова настойчиво теребил Шефа. Он просто мальчишка. На войне все происходит медленнее, чем хотелось бы, – конечно, это не относится к действиям противника. Шеф оглядел своих людей, жестом приказал им лечь. Когда делать больше нечего, надо отдыхать. Если план удался, все об этом скоро узнают.

Вытянувшись под кустами, Шеф положил голову на локоть, и на него навалилась усталость. Здесь опасность не грозит, да и мальчишки начеку. Он позволил векам сомкнуться и медленно провалился в яму сна.

* * *

– Он не только вырвался, – произнес знакомый голос, голос его отца, – но и вышел на волю.

Даже во сне Шеф исполнился возмущения и неверия.

– Тебя нет здесь, – сказал он. – Свандис мне все объяснила. Ты просто игра моего воображения, как и все другие боги – просто игра воображения людей.

– Хорошо, хорошо, – продолжал голос терпеливо и устало. – Верь в то, что тебе нравится. Верь в то, что нравится твоей подруге. Но поверь и в то, что он освободился. Я не способен его удержать. Теперь может произойти все, что угодно. Рагнарёк… это то, чего хочет Один, чего хочет Локи. Во всяком случае, верят, что хотят этого.

– А ты этого не хочешь?

– Я не хочу того, что будет после. Всемогущества церкви, всемогущества Пути… Есть лучший путь – назад, к тому, что было раньше, когда Шеф еще не стал Скьёльдом, Щитом. Может быть, нужно лишь что-то добавить, что-то новое.

– Что же?

– Увидишь. Ты им покажешь. Это есть у жрецов внутри их священного круга, но они видят в этом только предостережение, а не дар. Оно может быть и тем и другим.

Шеф потерял нить, не мог понять намек.

– О чем ты?

– О том, что утратил Локи. О том, что ты вернешь ему. Его тезка, почти что тезка. Логи.

– Огонь, – машинально перевел Шеф.

– Да, огонь. Проснись и смотри, что ты несешь в мир.

* * *

Голова Шефа была запрокинута, единственный глаз широко раскрыт. Он понял, что его разбудили загалдевшие вдруг у костров часовые. И на всей охраняемой равнине поднялся шум, неслись крики и пение труб; видимо, какой-то паникер решил оповестить своих людей о том, что они и сами уже видели. О спускающихся с небес огнях.

Через несколько секунд глаза и разум Шефа стали воспринимать раскрывшуюся наверху картину. Прямо перед ним опускался ослепительный как солнце белый факел, отбрасывая на кустарник мечущиеся отсветы. Чуть повыше его плыл в небе зеленый. Невдалеке появились третий и четвертый огни. Шеф даже как будто увидел крошечную вспышку фитиля. Но этот проблеск сразу затмили заполнившие небо сполохи: фиолетовый, желтый, красный. Казалось, новые огни рождаются ежесекундно, хотя Шеф прекрасно знал, что это не так. Просто каждое пламя надолго завораживало взгляд. А тем временем успевали появиться новые огни. Должно быть, все три змея висят в воздухе и мальчики делают свое дело лучше, чем Шеф мог рассчитывать.

На равнине и регулярному войску, и местным отрядам, и дружинам епископов, и полуеретикам, да и братьям ордена, одинаково суеверным и с детства воспитанным на рассказах о демонах и чудесах, драконах и знамениях, понять, что представляют собой огни в небе, было невозможно. Они видели не то, на что смотрели, а лишь ближайшую к реальной картине проекцию того, во что верили. По всей прилегающей к Пигпуньенту местности разнеслись крики, люди пытались осмыслить неведомое и невиданное.

– Комета! Волосатая звезда! Суд Господень над теми, кто сверг длинноволосых королей! – завывал капеллан, мгновенно впавший в панику.

– Драконы в небе! – кричал риттер ордена Копья, родом из земли Драхенберг, где сам воздух был пропитан верой в драконов. – Цельтесь в уязвимые места! Бейте, пока проклятые твари не спустились на землю!

В небо устремился рой стрел – охваченные страхом и растерянностью воины были рады услышать и исполнить любой приказ. Стрелы попадали на землю ярдах в двухстах, угодив в загон конного отряда, и перепуганный табун вырвался на свободу.

– Настал Судный день, и мертвые поднимаются к Богу в небеса, – причитал епископ с нечистой совестью, так и не успевший покаяться.

Его крики звучали неубедительно, ведь огни падали, а не поднимались, хотя их снижение было неестественно медленным.

Но пока он кричал, какой-то зоркий человек заметил огромный силуэт змея над только что сброшенным огнем и истерически завопил:

– Крылья! Я вижу крылья! Это ангелы Божьи явились покарать грешников!

И вот уже по всей равнине стоит гул, десять тысяч человек выкрикивают каждый свое объяснение. Баккаларии, самые легкие из конников, среагировали первыми, мгновенно очутились в седлах и целеустремленно умчались прочь. Дозорные бросили свои посты в зарослях и сбились в кучу, надеясь, что вместе им будет не так страшно. Увидев распространение паники, дисциплинированные германцы из ордена Копья рассыпались во все стороны, чтобы взять под свое начало ненадежные франкские войска. Они ловили бегущих, избивали древками копий, пытаясь вернуть караульных на прежние позиции.

Наблюдая из кустов, Шеф терпеливо ждал. Оказывается, он кое-что упустил из виду. Всех этих людей, составляющих внутреннее кольцо императорской стражи, несомненно, удалось отвлечь – они сгрудились, прекратили патрулирование и уставились в небо, – но ведь огни осветили всю местность почти как утреннее солнце. Если он попробует пересечь расчищенную стражей полосу земли, его почти наверняка сразу заметят. А если и не сразу, то позже, когда надо будет преодолевать заграждение из нарубленных веток. Нужно, чтобы кто-то прикрыл его продвижение. Очутившись по ту сторону засеки, Шеф и его отряд проползут сотню ярдов под кустами, до края глубокого ущелья, которое подходит к самой крепости, того ущелья, о котором говорил Ришье. Во мраке теснины они будут в безопасности. Но как туда добраться?

В небе появилось что-то другое, отличающееся от ровного свечения разноцветных факелов. Трепещущее красное зарево. Оно разгоралось, затмевая белые, желтые и зеленые огни. Это не факел, а пожар, понял Шеф. Недогоревшие пучки веток приземлились в густых сухих зарослях и подожгли их. В несущихся отовсюду криках появилась новая нота ужаса. Все местные жители знали, как опасны пожары в пору grande chaleur, летней суши. Их деревни были защищены просеками, которые каждую весну заботливо расчищали. Теперь же люди оказались среди маквиса, пламя охватывало их со всех сторон. К воплям кромешной паники добавился топот конских копыт и человеческих ног.

В пятидесяти ярдах от того места, где лежали Шеф и его товарищи, появилась дюжина человек, они с козьей тропинки устремились к голым скалам крепости, где гореть было нечему. Когда эти люди добрались до бывшего кольца, а теперь толпы́ дозорных, засверкали копья и Шеф услышал сердитый окрик. Начальник германского караула преградил путь беглецам. Ответные выкрики, взмахи рук, указывающие на зарево пожара. Люди уже бежали со всех сторон. Шеф встал на четвереньки.

– Пошли.

Все удивленно уставились на него.

– Притворяйтесь отбившимися от своих коноводами. Бегите, как будто потеряли голову от страха.

Он пополз под кустами, выскочил на открытое место, оглядываясь и выкрикивая неразборчивые арабские слова в смеси с норвежскими. Остальные последовали за ним, хотя и нерешительно – привыкли прятаться за долгие часы. Шеф схватил Свирельку, взвалил на закорки и припустил со всех ног, но не к тем скалам, где собирались беглецы, а вдоль подножия горы. Германские воины смотрели на него и видели еще одного потерявшего от страха голову ополченца.

Забежав за край горы, Шеф остановился, отпустил мальчишку, отчаянно колотившего его по спине, и воззрился на уложенные стражниками колючие ветки. Так, вот слабое место. Он подошел, взял секач, висевший сзади на поясе. Несколько секунд Шеф рубил и резал, затем протиснулся в щель, не обращая внимания на впивающиеся сквозь одежду колючки. Остальные последовали за ним. Свирелька и его приятели сразу исчезли в кустарнике, а Ришье опять задыхался и хватался за бок. Шеф грубо пригнул его к земле, затолкал под ветви. Сам ящерицей пополз следом, вложив все оставшиеся силы в последний бросок. Вперед – к ущелью, к его утопающим во мраке скалам!

Когда шум позади утих и Шеф наконец увидел темную неохраняемую расселину, которая вела к самому основанию Пигпуньента, происходящее в небе снова заставило его поднять голову.

Он наконец различил воздушный змей, что кружил над сброшенными огнями. На фоне неба вырисовывался огненный контур. Пламя охватило прямоугольную коробку, управляющие крылышки. А в центре, подобно пауку в паутине, виднелся силуэт мальчишки-летуна, Толмана, или Хелми, или Уббы. Должно быть, огонь от фитиля перекинулся на ткань или же факел был сброшен неудачно. Змей падал – сначала по бешеной спирали, затем, когда несущие поверхности прогорели, спикировал сложившим крылья ястребом и врезался в камни.

Шеф закрыл глаз, отвернулся. Подтолкнул Ришье вперед.

– Мальчик погиб ради вашей реликвии! – прошипел он. – Веди же нас к ней! Или я перережу тебе глотку, чтобы успокоить душу моего подданного.

Еретик неуклюже двинулся в темноте ко входу, который мог найти только он.

Глава 19

Скрипя зубами от гнева, император Бруно послал своего коня на освещенную пламенем узкую тропу; огромный жеребец взвился на дыбы и взмахнул подкованными сталью копытами. Одно из них ударило в висок пробиравшегося мимо беглеца, тот рухнул в кусты, где и остался лежать в ожидании огненного погребения. Позади разъяренного императора его гвардия и свита кулаком и кнутом наводили порядок среди паникеров, заставляя их построиться, распределиться вдоль тропы и вырубить противопожарную просеку. Но Бруно не обращал внимания на мордобой и неразбериху.

– Агилульф! – проревел он. – Найди среди этих скотов одного, который может говорить на нормальном языке. Я хочу узнать, куда упала эта дрянь с неба!

Агилульф соскользнул с лошади, исполнительный, но не скрывающий своих сомнений. Он поймал ближайшего человека и стал кричать ему в ухо на солдатской латыни, на которой разговаривал с греками. Пойманный, который знал только родной окситанский диалект и никогда не слышал, чтобы люди изъяснялись на других языках, с ужасом таращился на немца.

Наблюдая эту сцену со своего неказистого мула, дьякон Эркенберт решил вмешаться. Среди согнанных в кучу беглецов он высмотрел черную рясу. Несомненно, деревенский священник, последовавший за своими прихожанами. Эркенберт подъехал к нему, освободил несчастного от хватки свирепствующего сержанта.

– Presbyter est, – начал он. – Nonne cognoscis linguam Latinam? Nobis fas est…[61]

Священник вскоре опомнился и начал вникать в непривычный английский выговор Эркенберта – достаточно, чтобы отвечать на вопросы. Да, он и его земляки видели огни в небе, приняли их за предзнаменование Страшного суда и воскрешения мертвых, за души, поднимающиеся в небеса к своему Господу. Потом кто-то заметил взмах ангельских крыл, и весь полк разбежался в ужасе, который только усилился из-за начавшегося лесного пожара. Да, он лицезрел падающую огненную фигуру.

– И как она выглядела? – возбужденно спросил дьякон.

– Как ангел, в пламени низвергнутый с небес, несомненно, за его непокорность. Ужасно, что опять будет падение ангелов…

– И куда же он упал? – перебил Эркенберт, пока не возобновились причитания.

Священник показал на север.

– Вон туда, где горят кусты.

Эркенберт огляделся. Основной пожар приближался с юга. Похоже, людям императора удастся остановить пламя – просека уже достаточно широка. В работу включились сотни, деловитость и порядок распространялись повсюду, как масло по воде. На севере находился небольшой очаг огня, раздуваемого южным ветром. Он не выглядел опасным, так как примыкал к голому каменистому склону. Эркенберт кивком отпустил священника, повернул мула и подъехал к императору, по-прежнему кричавшему, но уже обнажившему меч.

– Следуй за мной, – буркнул дьякон.

Через сотню шагов император понял, куда направляется Эркенберт, и галопом поскакал вперед, не обращая внимания на густые колючие заросли. Эркенберт неторопливо трусил следом. Когда он приблизился к очагу пламени, император уже спешился и, намотав на руку поводья, смотрел вниз, на землю.

Там лежало разбитое о камни тело. Не оставалось и тени сомнений, что ребенок мертв. Череп был размозжен, оголившиеся кости торчали из разорванных бедер. Император медленно наклонился, взялся одной рукой за край рубахи, приподнял мальчика, точно пушинку.

– Должно быть, у него все кости переломаны, – сказал Бруно.

Эркенберт сплюнул в ладонь и слюной начертал на окровавленном лбу крест.

– Возможно, это милость Господня, – сказал он. – Смотри, перед падением он сильно обгорел.

– Но почему мальчик угодил в огонь? И почему упал? Вернее, откуда упал? – Бруно уставился в небо, словно испрашивая ответа у звезд.

Эркенберт решил осмотреть место и сразу обнаружил валяющиеся на земле обломки, почти полностью спаленные пожаром, который теперь удалялся по направлению ветра. Обломки жердей, легких, сделанных из какого-то растения с полым стволом, похожего на ольху, но более прочного. И несколько обугленных клочков ткани. Дьякон помял их в руке. Это не шерсть и не лен. «Что-то южное, редкое, – подумал он. – Хлопок. Очень тонкий. Тонкая ткань нужна, чтобы держать ветер, подобно парусу».

– Это была машина, – сделал он вывод. – Машина, чтобы нести человека по воздуху. Но не взрослого, а ребенка. Маленького мальчика. Тут никакого колдовства, никакой ars magica. Это была не слишком совершенная машина. Однако новая. И я скажу еще кое-что, – продолжал он, снова поглядев на мертвого ребенка, на его светлые волосы, на глаза, которые вполне могли быть голубыми, прежде чем их опалил огонь. – Мальчишка – мой соотечественник. Я это вижу по его лицу. Словно у церковного певчего. Это лицо англичанина.

– Английский мальчишка летает на новой машине, – прошептал Бруно. – Это может означать только одно: здесь присутствует человек, которого мы оба знаем. Но зачем он это сделал?

Подоспевший Агилульф услышал последний вопрос императора.

– Кто знает? – откликнулся он. – Кто способен проникнуть в замыслы этого дьявола? Помните его загадочный корабль? В сражении при Бретраборге я проплыл в двадцати футах от него, но все равно до самого конца битвы не понимал, что это за судно.

– Самый простой способ разгадать план, – сказал Эркенберт, обращаясь к императору на нижненемецком языке, так похожем на родной англо-нортумбрийский диалект дьякона, – это предположить, что он удался.

– Ты о чем?! – рявкнул Бруно.

– Итак, мы видим римского императора ночью в глухих зарослях, он стоит со своими советниками, и никто не понимает, что происходит и что нужно делать. Возможно, именно этого и добивался противник. Чтобы мы просто здесь топтались, ничего не предпринимая.

Встревоженное лицо императора неожиданно прояснилось. Он нагнулся, взял Эркенберта за крошечное плечико со своей обычной деликатностью, словно боялся раздавить.

– За это я тебя сделаю архиепископом, – сказал он. – Все понятно, это отвлекающий маневр, чтобы мы смотрели не в ту сторону. Можно сравнить с ночной атакой на фланге, вдалеке от направления главного удара. И трюк удался! Все это время мерзавцы подбирались к месту, которое еще несколько часов назад было запечатано накрепко. – Он с легкостью вскочил в седло. – Агилульф, как только просека будет готова, верни всех рыцарей ордена во внутреннее кольцо, удвой караулы вокруг крепости. Отправь шесть человек вдоль оцепления, чтобы объяснили часовым, кого высматривать, и приказали сторожить дорогу в обоих направлениях – и внутрь, и наружу. – Он еще немного помедлил, прежде чем пришпорить жеребца. – И пришли сюда человека, чтобы забрал тело этого мальчишки. Он умер как герой, мы его похороним с почестями.

Шпоры вонзились в бока коня, и тот понесся вниз по каменистому склону. Агилульф поехал следом выполнять распоряжения. Оставшийся в одиночестве Эркенберт взгромоздился на своего мула и неторопливо потрусил в том же направлении.

«Надо же, архиепископ! – думал он. – Император всегда выполняет свои обещания. И ведь имеется одна свободная архиепископия, в Йорке. Если церковь сможет снова принять под свое крыло тамошних еретиков и вероотступников. Кто бы мог подумать, что я стану преемником самого Вульфхера: он человек из знатного рода, а я сын деревенского попа и презренной наложницы. Странная вещь произошла с Вульфхером. Говорят, его хватил удар прямо в ванне. Любопытно, долго ли его пришлось держать под водой? Император великодушен и может простить неудачу. Но не лень. Все его псы должны лаять. И кусать тоже».

* * *

За краем скалистого ущелья, по которому карабкались Шеф, Ришье и Свирелька с мальчишками, яркое зарево высвечивало неприступную каменную стену крепости, но в самом ущелье тень была достаточно густа. Еще несколько секунд их будет укрывать мрак. Крики раздавались как сзади, где дозорные по-прежнему пялились на небесные огни, так и на крепостных стенах, где часовых пинками и тычками загоняли назад на посты. «На свету долго оставаться не стоит», – подумал Шеф.

Едва группа подошла к основанию стены, выраставшей, казалось, прямо из матерой скалы, Ришье протолкался вперед и что-то резко сказал на местном диалекте. Свирелька и остальные пастушки отвернулись и закрыли лица. Ришье повторил свое распоряжение для Шефа, сопровождая его яростной жестикуляцией: отвернись, не смотри.

Шеф неторопливо подчинился. Но лишь на несколько мгновений. Он знал, что Ришье оглянется раз-другой, а потом приступит к манипуляциям, которые ему необходимо проделать. Это напоминало детскую игру под названием «Бабушка идет»: ребенок подкрадывается к другому с задачей угадать, когда тот обернется. Шеф повернул только голову, наблюдая в темноте за Ришье.

Тот доставал из-под сорочки что-то висящее на шее. Поскреб по стене, вставил в паз. Ключ, железный ключ. Шеф успел отвернуться за миг до того, как Ришье решил оглянуться. Король выждал, стал наблюдать снова. На этот раз услышал щелчок – механизм сработал. Ришье подвинулся – похоже, отсчитывал камни стенной кладки. Остановился около одного из них, засунул пальцы в неровную щель, потянул. Камень вышел из стены на добрый фут.

Больше ничего не произошло. Заинтересовавшись, Шеф тихо подошел на расстояние вытянутой руки, наткнулся на негодующий взор Ришье, проигнорировал.

– А что теперь? – тихо прошептал он.

Ришье сглотнул слюну, потом негромко свистнул. Пятеро мальчишек осторожно вылезли из темного ущелья. Ришье огляделся, словно ожидая внезапного разоблачения, и наконец решился. Нагнувшись, он толкнул один из массивных камней в основании стены.

Камень почти беззвучно подался, и теперь наружу смотрел его противоположный торец. Вращается на оси, понял Шеф. От случайного поворота его удерживает другой камень, который Ришье выдвинул из стены. А тот камень фиксируется каким-то запором, который открывается ключом. А где же замочная скважина? Шеф присмотрелся. Она скрыта подо мхом, сейчас мох сдвинут в сторону.

Ришье пригнулся и полез в отверстие. Шеф незамедлительно последовал за ним, так и сяк водя мощными плечами, чтобы протиснуться в узкую, не шире двух футов, щель. Внутри он попытался утвердиться на ногах и вскоре почувствовал, что стоит на узкой каменной полоске. В одном направлении полоска сужалась. Шеф вытянул руку, нащупал перед собой стену. Это лестница, винтовая лестница; спускаясь, она все время поворачивает влево. Он осторожно пробрался в темноте мимо Ришье, поднялся на ступеньку-другую и услышал, что пастушки тоже скользнули внутрь. Кряхтенье, толчок – и камень медленно затворился, отрезав даже слабые лучи света. В темноте, слыша испуганное дыхание мальчишек кругом, Шеф уловил запах смерти, поднимающийся снизу вместе с едва осязаемым потоком воздуха.

Вдруг посыпались искры, это Ришье добывал огонь, Свирелька держал наготове сухой трут, а еще один мальчик – свечи. Шеф не стал ждать; ни слова не говоря, медленно пошел вверх по лестнице. Снизу донесся окрик, сначала на местном диалекте, потом на арабском языке:

– Не ходи вверх! Нам надо спускаться!

Но Шеф не слушал.

По мере подъема ток воздуха усилился, и обостренные чувства отметили еще одно обстоятельство: вырос шум, который доносился сквозь стену. Сквозь стену ли?

Нет. Взявшись за железные перила. Шеф различил проблеск – не свет, а пятно менее густой темноты. И слышимость теперь была очень хорошая. Крикливые голоса, удары веревки или ремня по чьей-то спине. Порядок постепенно восстанавливается. Да, здесь в самом деле есть отверстие в камне, меньше человеческой ладони, но есть. Шеф приник к дыре.

Он почти ничего не увидел, лишь красное зарево на небе, а прямо перед собой – снующие ноги. Сперва босые ноги, а потом с металлическими наголенниками на тяжелых кожаных сапогах. Кричали германцы. Шеф почти понимал их слова. Краем глаза он заметил еще один предмет и опознал его. На земле лежала кирка. Значит, люди императора докопались до тайника. Просто не успели этого понять – небесные огни отвлекли их в самый последний момент.

Снизу подошел Ришье с зажженной свечой. Шеф протянул руку и погасил пламя мозолистыми пальцами кузнеца. Ришье заворчал было, но Шеф зажал ему рот ладонью, подтолкнул вперед и прошептал:

– Смотри в дыру. Видишь там кирку?

Вникнув в смысл увиденного, Ришье весь затрясся под рукой Шефа. Тот еще раз шепнул:

– Пошли вниз.

Несколько витков по лестнице – и показались ребята с зажженными свечами, терпеливо ожидающие распоряжений.

– У нас очень мало времени, – произнес Шеф уже нормальным голосом. – Ришье, веди, и побыстрее.

Тот взял свечу и торопливо двинулся по лестнице, ввинчивающейся в самое сердце горы. Отсчитав две сотни ступенек, они остановились, и Шеф понял, что наконец-то стоит на ровном полу. Перед ним была крепкая сводчатая дверь из усиленного железными полосами дуба. Ришье достал еще один ключ. Прежде чем вставить его, он оглянулся на ребят и что-то буркнул. Все они упали на колени, осенили себя зигзагом секты.

– Это самое святое наше место, – пояснил Ришье. – Сюда не может входить никто, кроме перфекти.

Шеф пожал плечами:

– Лучше побыстрее войти и вынести все, что надо.

Ришье глянул на внушительную фигуру человека, в свое время с легкостью его разоружившего, и раздраженно мотнул головой:

– Входи, ибо так нужно. Но помни, что это святыня.

Свирелька и остальные, по-видимому, не нуждались в подобных напоминаниях. Они попятились, пропуская в дверь Ришье и Шефа. Король понял причину их робости, когда огляделся при свечах.

Внутри было царство смерти. Доносившийся на лестницу трупный запах чувствовался здесь гораздо сильнее. Однако Шефу доводилось сталкиваться и с худшим, много худшим – на английских полях сражений. По-видимому, сухой воздух препятствовал разложению. Прямо перед вошедшими за круглым столом находилось двенадцать человек, двенадцать трупов; некоторые уткнулись лицом в ладони, некоторые рухнули на пол. Ришье снова начертал в воздухе зигзаг, а Шеф по детской привычке начал креститься, но вовремя спохватился и превратил крест в молот. Тор, или Тунор, – между мной и злом.

– Они предпочли смерть плену и пыткам, – сказал Ришье. – Дружно приняли яд.

– Значит, от нас зависит, чтобы их смерть не оказалась напрасной, – проговорил Шеф.

Ришье кивнул, собрался с духом и прошел по комнате, огибая трупы, к двери в дальней стене. Открыл замок, распахнул дверь.

– Здесь алтарь Грааля, – сказал он.

В следующей комнате Ришье вдруг стал двигаться с хозяйской уверенностью, как человек, который знает каждый закоулок и хочет подчеркнуть свою осведомленность перед гостями. Перфекти обошел небольшое круглое помещение, зажигая свечи в больших канделябрах. Шеф сразу отметил, что канделябры сделаны из золота. Еще больше золота было на стенах и в утвари этой часовенки, подобной христианской. Но на почетном месте здесь стоял не алтарь.

Это был гроб, каменный саркофаг, почти соприкасающийся с дальней стеной. А из него поднималась – невзрачная среди окружающей роскоши – самая обычная деревянная лесенка; в одну сторону выступали три ступеньки, в другую две; они были неровными, на бледной поверхности дерева кое-где оставалась кора.

– Это он, – сказал Ришье. – Грааль, на котором принесли с горы Calvary, с Голгофы, Господа нашего. Восставшего из гроба – дабы показать, что и нам будет дано воскресение.

– Ансельм вроде говорил, что Христос не воскресал. Что он умер, как обычный человек. Разве его тело не здесь?

– Его здесь нет. И нигде нет! Потому что мы воскресаем не так, как говорят об этом христиане во славу церкви, матери зла. Мы воскресаем через отрешение от тела. Освобождая свой дух! «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей?» Есть только один способ…

Позади Шефа раздался стон суеверного ужаса, это пастушки услышали сакральные слова, произнесенные Ришье на исковерканном арабском, который они и сами едва понимали. Перфекти в гневе оглянулся, понял, что слишком разговорился при непосвященных, понял также, что в священном месте, которое вот-вот будет осквернено, слова мало что значат.

– «Не входи в лоно женщины! Не изливай семя! Перестань платить дань ему, Отцу, пославшему своего Сына на смерть, князю мира сего. Богу, который на самом деле дьявол! Умри, не оставив детей, заложников у Врага».

«Неудивительно, что Свандис не была изнасилована, – подумал Шеф, посмотрев на искаженное, со злобно сверкающими глазами лицо. – Хотя все это не ответ».

Он заглянул в пустой гроб.

– Теперь скажи-ка, что мы должны отсюда вынести? Кроме самого Грааля?

Ришье кивнул, собираясь с мыслями.

– Все это золото, разумеется. – Он показал на поблескивающий повсюду желтый металл. – Но важнее, гораздо важнее спасти книги.

– Книги?

– Наш Священный Завет. Истинные Евангелия, написанные людьми, которые самолично разговаривали с Сыном Божьим. Когда Сын Божий стал мудрее, избавился от заблуждений своей юности.

«Интереснейшие, должно быть, книжки, – подумал Шеф. – Если это не подделки».

– Сколько они весят? – спросил он.

– Пустяк, несколько фунтов. А еще… еще мы должны унести Грааль.

Шеф с некоторым сомнением взглянул на поднимающуюся из гроба лесенку, подошел, чтобы потрогать ее. Позади него Ришье зашипел в страхе и негодовании: неверующий коснется святой реликвии! Но ведь для этого они сюда и пришли. Именно поэтому послали неверующего. И вдобавок этот чужак прошел испытание, Ришье сам сказал об этом.

«Высота не больше семи футов», – определил Шеф. Он осторожно поднял лесенку. Дерево старое, сухое, возрастом восемь с лишним столетий, если еретики не врут. Однако оно было хорошо просушено и никогда не хранилось на открытом воздухе. В Йорке, в старинных казармах, Шефу показывали лестницы и хоры, уверяя, что они были построены еще во времена древних римлян. Нельзя считать Грааль подделкой лишь на том основании, что дерево так хорошо сохранилось. Несомненно, принципы еретиков запрещали им украшать реликвию золотом и самоцветами, как это сделали христиане с бесчисленными фрагментами Креста Господня. Во всяком случае, лесенка была легкой, можно нести одной рукой. Неудобно только поднимать по винтовой лестнице. А что касается колючего кустарника снаружи…

– Ладно, – сказал Шеф, извлекая Грааль из гроба. – Ришье, бери свои книги, сделай сверток, его понесешь ты. Вы, парни, займитесь подсвечниками, тарелками, всем, что из золота. Заворачивайте их в тряпки, разделите между собой, чтобы удобно было нести.

– В тряпки? – переспросил Свирелька.

– Эти господа в соседней комнате не станут возражать, если вы возьмете у них одежду для такой цели, – сказал Шеф, стараясь развеять атмосферу благоговейного ужаса. – Будь они живы, сами предложили бы. Их духи поддержат вас.

Мальчики неохотно занялись своим скорбным делом. С лесенкой в руках Шеф прошел через обитель смерти и, задержавшись на ступеньках, прислушался. В подземелье все еще проникали сверху крики. Плохой признак.

* * *

Шум сопровождал группу в нелегком подъеме, становясь все громче и перекрывая тяжелое дыхание. Шеф устало шагал впереди, даже не пытаясь угадать, как высоко они поднялись и где может находиться вращающийся на оси потайной камень. Грааль он нес в левой руке, чтобы не задевать за центральный столб винтовой лестницы. Каждый раз, когда реликвия стукалась о ступеньку или о стену, Ришье вздрагивал, иногда жалобно постанывал. Будь здесь посветлее, он подхватывал бы каждую отвалившуюся от лесенки крошку коры.

Сзади зашипели. Шеф остановился, сообразив, что проскочил мимо нужного камня. Ришье, уже не заботясь о секретности, нащупал выступ и потянул его на себя. В стене, казавшейся сплошной, образовалась щель, потайная дверь снова могла свободно вращаться на своей оси. Шеф помялся, аккуратно прислонил Грааль к стене и спустился на три ступеньки. Когда Ришье наполовину вытолкнул камень наружу, Шеф поднырнул под медленно уходящую внутрь нижнюю половину и уставился в темноту.

Не совсем в темноту. Ночь по-прежнему пронзали сполохи света, но теперь это было красное зарево, а не разноцветье арабских огней. Видел ли кто-нибудь, как выдвинулся камень? Тревожных голосов не слышно, вокруг крепости тишина. Шеф разглядел кустарник, через который они пробрались сюда, разглядел вдали горы. Нигде уже не метались паникеры, не видно часовых, вообще никакого движения. «Там слишком светло», – сказал себе Шеф, хотя прямо перед ним простирались густые тени, падавшие от крепостной стены и склонов ущелья.

Кожа покрылась мурашками. Он нырнул назад, подставил плечи под камень и, поднатужившись, вернул его на место. В мерцающем свете единственной свечи, которую Шеф разрешил оставить, Ришье испуганно таращился на него.

– Слишком тихо, – коротко сказал Шеф. – Знакомая тишина. Охрана начеку, затаилась. Возможно, знает, что мы внутри.

– Мы не можем здесь оставаться.

– Нет! Нет! – раздался голос, которого Шеф никогда раньше не слышал. Один из пастушков восклицал на местном диалекте, которого король не понимал, однако панические нотки нельзя было спутать ни с чем. Детские нервы не выдержали приключений: тайной вылазки в стан врага, проникновения в подземное святилище, ужаса при раздевании мертвецов, холода мрачных стен. – Laissetz, laissetz me parti! Пустите, пустите меня!

Паренек снова открыл выход, хотя и не полностью, но достаточно, чтобы проскользнуть как ласка, даже не отвязав заплечный мешок с золотом. Шеф схватил было мальчишку, но в руке остался только клочок рубашки. А сам пастушок исчез. Шеф чуть-чуть повернул камень и приник к щели шириной не более ладони.

Он не увидел ничего, услышал лишь легкий топот босых ног по камням. Потом и этот звук стих. Тишина, несомый ветром слабый запах гари. И тут, когда Шеф был почти готов задавить в себе опасения и повести группу вперед, раздался тихий, но отчетливый треск, словно сломалась палка, а затем тонкий, сразу прервавшийся крик и звон металла о камень.

Шеф снова затворил камень, на этот раз с решимостью обреченного.

– Вы слышали, – сказал он. – Его поймали. Теперь они знают, что мы здесь.

– Мы в ловушке, – задохнулся от ужаса Ришье. – Вместе с Граалем, ради спасения которого приняли смерть наши старейшины.

– Винтовая лестница ведет не только вниз, но и вверх, – заметил Шеф.

– Мы не сможем разобрать стену изнутри, нас услышат.

– Но наверху должна быть еще одна потайная дверь, такая же, как эта, только ведущая внутрь крепости.

Ришье судорожно сглотнул.

– Она находится под башней. Под сгоревшей башней, где умер Маркабру.

– Значит, мы вылезем среди кучи обломков, это хорошо.

– Башня стояла во дворе напротив главных ворот. Не думаю, что есть другой выход отсюда. В крепостном дворе полно людей императора, там устроили лазарет для раненных в боях и пострадавших при разборке стен. Нам нипочем не пройти по двору незамеченными, тем более с Граалем на плече! Хотя… ребята могут сойти за подмастерьев, и я тоже прикинусь трудником, но вот ты…

Слишком высок, хотел он сказать, и похож на германца, только без оружия. Чересчур приметный.

– Покажи, где кончается лестница, – сказал Шеф, в голове у которого уже созрел план. – Это не может быть далеко от пробитой кирками дыры.

* * *

Бруно, милостью Божьей император Римской империи, а по своему собственному разумению – наместник Бога на земле, стоял в главных воротах крепости Пигпуньент и наблюдал за ведущимися во дворе работами. Куда бы ни упал его взгляд, он будто пришпоривал трудников, и они старались изо всех сил. Хотя лицо оставалось бесстрастным, императора обуревали такие сильные чувства, что он едва справлялся с собой. Дважды во время бешеной скачки от места падения летающей машины до крепости он так рвал поводья, что жеребец взвивался на дыбы и едва не сбрасывал седока. Зато Бруно успел вовремя, в этом он был уверен. Как и в том, что тщедушный дьякон догадался правильно: представление с огнями в небе – отвлекающий прием. Несомненное доказательство того, что искомая реликвия где-то поблизости. Только бы не упустить ее! Сжимая оснащенное новым древком копье, с которым никогда не расставался, Бруно позволил себе то, что делал лишь в минуты сильнейших переживаний: прижался щекой к наконечнику, пролившему кровь Сына Господня, чтобы ощутить исходящие от металла мощь и уверенность, по праву предназначенные для императора.

Во дворе царила суматоха, как на последнем несжатом клочке поля, где загнанные грызуны мечутся, видя приближение серпов и дубин. Но так могло показаться только постороннему глазу. Император же усматривал порядок в кажущемся хаосе. Люди, которые днем и ночью разоряли гнездо еретиков, снова были пригнаны на работу со своими кирками и тачками. Он крепили блоки и канаты огромного подъемного механизма, с помощью которого выворачивали и сбрасывали в пропасть камни. В углу двора начальник, позволивший своим трудникам бросить работу при появлении небесных огней, вопил на козлах из копий, а два сержанта из ордена старательно отсчитывали назначенные императором две сотни ударов плетью. Бывший заместитель начальника, ныне повышенный в должности, бледный от страха, стоял посреди двора и выкрикивал распоряжения.

Заботливый к тем, кто служил верой и правдой, Бруно велел отвести на центральном дворе место для полевого лазарета, куда непрерывно поступали раненные в стычках с местным населением, а еще больше тех, у кого нога попала под камень или рука запуталась в паутине канатов. Только в самой крепости имелась в изобилии чистая вода – глубоко в скалу уходил колодец. В питьевой воде пострадавшие нуждались больше всего. Теперь, однако, из-за пожара и паники ручеек раненых превратился в целую реку. Люди с ожогами и с переломами; болваны, поранившиеся собственным оружием. «Надо отменить приказ об отправке всех пострадавших в крепость, – решил Бруно. – Пусть подождут на прилегающей равнине до утра. Они уже мешают рабочим. Вон, в углу группа с носилками идет совсем не в ту сторону». Бруно открыл было рот, чтобы окликнуть их, но передумал и угрюмо велел Тассо заняться этими дурнями, а сам повернулся к подоспевшему Агилульфу и прорычал распоряжение: всех пострадавших, кто еще не нашел себе койку, убрать и больше никого не впускать.

Вернувшись к наблюдению за двором, Бруно увидел группу людей в воротах. Эти люди отличались выражением лиц – не страх, а радость, даже ликование. Среди них был верный Эркенберт, он шел пешком, оставив мула под горой.

– Что у вас? – спросил Бруно.

– Крыса, – ответил старший, один из братьев ордена, блестя глазами в красном зареве.

Вольфрам, узнал Бруно, славный воин из святого Эхтернаха.

– Она выбежала из крепости и попала прямо в руки Дитриху.

– Из крепости? Но ваш пост с западной стороны, там нет ворот.

– Нет ворот, о которых мы знаем, herra. Но этот мальчишка выбежал к западному ущелью. Он не спускался по стене, мы бы его заметили. Он мчался сломя голову, только пятки сверкали.

– Я подцепил его древком копья, – добавил грузный Дитрих. – Он сломал ногу и пискнул, но я зажал ему рот. Он не смог предупредить тех, кто все еще внутри.

– И взгляни-ка сюда, герра, – продолжал сияющий сержант Вольфрам. – Взгляни, что крысеныш нес в свою норку.

Он развернул узел у ног императора. Посыпались кубки, тарелки и массивный подсвечник. Золото заблестело в свете догорающего на равнине пожара.

Бруно нагнулся, поднял блюдо, ощутил его тяжесть. Что-то выгравировано. Трудно прочитать. Не буква ли «N», написанная плохим почерком?

– Что ты можешь об этом сказать? – спросил Бруно, передавая блюдо Эркенберту.

– Немногое, – ответил дьякон. – Уверен, это не из вещей какого-то сельского барона. Больше похоже на блюдо для облаток в соборе у римского папы. Думаю, надо расспросить у мальчика.

Взгляды обратились на пленника. Совсем юный, с искаженным от боли лицом, он поджимал ногу, чтобы не касаться ею земли. Смуглый, в плохой одежде. Из местных. Видевший разбитого змея и его мертвого наездника Бруно, пожалуй, ожидал, что это будет еще один проклятый англичанин.

– Допросить пытались?

Вольфрам кивнул:

– Мы его не понимаем, он – нас.

– Я найду переводчика, – сказал Эркенберт. – А потом мы сделаем то, что необходимо. Уведите его за ворота.

– Я знаю, что ты не будешь слишком добрым, – обратился к дьякону Бруно. – И ни перед чем не остановишься, чтобы вытянуть из него правду. Но вот мой совет. Никогда не начинай с легкой пытки, чтобы потом усиливать ее. Сопротивление рождает мужество. Сразу сделай ему очень больно – больнее, чем он может выдержать. Потом дай понять, что можно избавиться от страданий.

– Как только я найду местного священника для перевода, – кивнул Эркенберт.

Пленник затравленно озирался, ни жив ни мертв от страха. Что же делать теперь? Погибнуть, как Маркабру и его воины?

Сотней ярдов ниже, в толпе изгнанных калек и лекарей, Свирелька и его помощники сгибались под своей нелегкой ношей – под Граалем, к которому был крепко привязан Шеф. Король раскинулся на выступающих в стороны ступеньках, за которые держались носильщики, а легко узнаваемое лицо с одним глазом было прикрыто тряпкой, как у обгоревшего или у покойника. Ришье семенил позади, серый от страха, но крепко сжимающий сверток с драгоценными книгами. Ему довелось пройти в двадцати футах от земного воплощения дьявола, от самого императора. Слава Богу, истинному Богу, чья власть над землей узурпирована лживым дьяволом христиан, что все внимание Бруно отвлек несчастный Маури. Что теперь будет с Маури?.. Увы, это еще раз продемонстрирует силу князя мира сего, которому даже истинный Бог не всегда способен противостоять в своем незаконно отнятом царстве.

Когда они шли вниз по склону горы, их подстегнул отчаянный вопль. Пастушки узнали этот голос, хоть и искаженный болью.

Глава 20

– Так мы потеряли Маури, – закончил Ришье рассказ.

Горестный крик вырвался у одной из женщин в толпе селян – должно быть, у матери мальчика. Ансельм не произнес ни слова, неуверенно посматривая на самую драгоценную реликвию секты, стоявшую на виду у непосвященных и язычников.

«Похоже, он наконец-то осознал, что после выноса Грааля из крепости хлопот только прибавится», – мрачно подумал Шеф.

Он тихо отошел в сторону, испытывая знакомую боль в ногах после езды на краденой лошади.

– А кого потеряли вы? – спросил Шеф Квикку, возглавлявшего отряд людей Пути. – Мы видели, как кто-то упал.

– Двоих. Толман жив, но расшибся.

– Двоих? Мы видели только одного.

– Это был Убба, – вмешался Стеффи. – Мы не знаем, что с ним произошло, но, прежде чем Толман выпил отвар мака и уснул, он успел рассказать, что было очень трудно поджигать факелы, ничего не задев, ведь змей все время раскачивался. Видно, Убба поджег сам себя. У него не было шансов.

– А тот, другой, как его звали? Хелми? Сирота Хелми, невысокий бледный мальчик.

– Он справился с задачей, но обратно летел слишком быстро, вот и врезался в скалу ниже нашей площадки. Змей рассыпался, и Хелми упал с высоты футов двести. Мы не нашли тела.

На Шефа уже наваливалась усталость; сказывались и страхи, которые он слишком долго подавлял в себе. Он пришел, чтобы спасти Свандис, и спас – но от чего? Эти люди не собирались ее убивать. Если бы Шеф не явился в указанное место, ее бы попросту отпустили. Спасая одного человека, он убил двух. И это не считая чужих. Что же до Градуаля, или Грааля, или как еще его называют, может быть, Маури и умер за него с радостью, но вряд ли эту жертву оправдывает старая деревянная лесенка, которую король все еще держал в руках. Шеф равнодушно бросил ее Ансельму, тот машинально поймал, а потом брезгливо откинул, словно гадюку.

Шеф надеялся выведать секрет греческого огня, но что он в конце концов узнал? Что от селитры огонь горит ярче и что пламя можно окрашивать в разные цвета. Это не имеет к грозному боевому зелью никакого отношения.

– Толман не так уж сильно пострадал, – заговорил Квикка, увидев выражение лица государя. – Просто жестковато приземлился, покувыркался на камнях. Авось поправится. – Квикка помялся. – Но все-таки он летал, государь. Причем над сушей, да еще ночью. Без дурацких перьев и прочей ерунды.

Шеф кивнул. Какое-никакое достижение.

– Что теперь будем делать? – продолжал Квикка.

– Сейчас скажу. – Шеф оглядел кольцо слушателей – людей Пути и еретиков, смешавшихся на крошечной площади горного села.

– Ансельм, – обратился он, – император наверняка захочет выяснить, кто такой Маури и откуда он явился. И что унесли мы. Будь уверен, скоро вся армия двинется к вам из Пигпуньента.

– Мы высоко в горах, а они не знают тайных троп…

Шеф прервал его:

– А ты не знаешь императора. Вели увести всех людей в самые надежные убежища. Вы лишитесь и домов, и скота. – Он пнул один из валявшихся на земле свертков. – На вашем месте я бы потратил это золото на восстановление хозяйства, когда Бруно уйдет.

Ансельм нерешительно кивнул:

– Пещеры… пещеры летучих мышей. Можно спрятаться там…

– Сделайте это немедленно. – Шеф показал на деревянную лесенку. – И заберите свой Грааль. За него, между прочем, заплачено тремя человеческими жизнями. Надеюсь, для вас эта цена не слишком высока.

Шеф повернулся кругом и заговорил другим тоном:

– Что касается нас, Квикка, ты помнишь, как Бранд сказал, что мы спустимся с гор быстрее, чем поднимались? Собери наш обоз, загрузи мулов, не забудь взять Толмана, и возвратимся к кораблям как можно скорее. Конница императора уже в пути, и я хочу опередить ее.

– А когда вернемся на корабли?

– В путь, едва Хагбарт поставит паруса.

Ансельм и Квикка начали отдавать распоряжения, толпа потихоньку рассосалась. Шеф отошел в сторонку, устало присел на стенку деревенского колодца, потянулся за ковшом, который бросил на землю два дня назад. Через несколько мгновений он обнаружил рядом с собой Свандис, ее порванное белое платье было уже аккуратно зашито.

– И что же бог еретиков дал тебе в обмен на жизнь мальчишек? – спросила она. – Деревянную лесенку? Или вы со старым дураком пожертвовали детьми напрасно?

Шеф вяло удивился: почему люди считают, что они могут чем-то помочь, задавая подобные вопросы? Как будто он сам не задумывался над ними. Если богов вообще не существует, о чем неустанно твердит Свандис, что ж, тогда и впрямь все было напрасно.

Освободившись от хлопот, к ним приблизился Ансельм. Он преклонил колени перед молодым королем:

– Ты спас нашу реликвию, и мы должны возблагодарить тебя.

– Я спас ее, потому что вы похитили Свандис. Думаю, вы все еще должны мне кое-что.

Ансельм помялся:

– Золото?

Шеф покачал головой:

– Знания.

– Мы рассказали все, что нам известно про огонь.

– Кроме золота и Грааля, мы вынесли из крепости книги. Истинные Евангелия, как назвал их Ришье. Почему вы не откроете их миру, как христиане поступают со своими Евангелиями?

– Мы верим, что знания – только для мудрых.

– Что ж, возможно, я достаточно мудр. Дайте мне одну из ваших книг. Иудеи, христиане и мусульмане – они все смеются над нами, людьми Пути, и говорят, что мы не люди Книги. Так что дайте мне вашу священную книгу, книгу с подлинным вероучением Иисуса. Возможно, после этого к нам станут относиться серьезнее…

«Книги только для посвященных, – подумал Ансельм. – Писание недостаточно лишь прочитать – его нужно объяснить так, чтобы даже невежда не смог понять превратно. У нас только три экземпляра, и наш закон запрещает сделать больше. У варварского короля здесь тридцать человек, вооруженных непонятным оружием. Он, если захочет, заберет все книги и Грааль заодно. Из-за нас погибли его мальчишки. Лучше его не злить».

– Я дам книгу, – неохотно сказал Ансельм. – Но сможешь ли ты прочитать ее?

– Если я не смогу, прочтет Соломон. Или Скальдфинн. – И Шеф вспомнил английскую пословицу: – Истина сама себя покажет.

«Что есть истина?» – подумал Ансельм, вспомнив слова Пилата в христианском Евангелии.

Но не осмелился ничего сказать.

* * *

– Итак, мы упустили прокля… священную реликвию из-под самого носа, – прорычал император.

Он провел неспокойную ночь. Спать мешали не столько крики, доносившиеся из палатки, где делал свое дело Эркенберт, сколько собственные мысли Бруно. А потом все утро поступали донесения о разных неприятностях, в основном о дезертирстве. Его перепуганные войска рассеялись по округе.

– Да, – подтвердил черный дьякон.

Он не боялся гнева императора. Знал, что даже в самом дурном настроении Бруно сохраняет умение судить по справедливости. За это люди императора и любили его.

– Ладно. Скажи мне самое худшее.

– Эта штука, Святой Грааль, как назвал ее мальчишка, была здесь, глубоко под землей. Мы уже почти добрались до нее. Твой соперник, единый король, тоже побывал тут. Мальчишка описал его безошибочно. Огни в небе, как я и угадал, были всего лишь отвлекающим трюком.

Император кивнул:

– Я не забыл своего обещания, и место во главе бывшей епархии Вульфхера все еще вакантно. Дальше.

– Трюк удался. Пока дозорные возились с переполошенными франками, враги проникли в крепость по тайному ходу. Добрались до святынь своего еретического вероучения, в том числе до Грааля, – а это, как ты и предполагал, лесенка. Мальчишка не знает, почему она священна.

– Как они выбрались оттуда?

– Мальчишки к тому времени уже не было с ними. Он ударился в панику, и его схватили бдительные часовые.

Император снова кивнул, решив не наказывать, как собирался, Вольфрама и его людей. Успех отвлекающего маневра – не их вина, они даже не глазели на огни – по крайней мере, не больше, чем сам император. И позже эти воины оказались достаточно бдительны.

– Он не смог объяснить, как выбрались остальные. Но было одно обстоятельство, которое он пытался скрыть от нас. – Тут Эркенберт замялся. Может, император и справедлив, но здесь речь шла все-таки об унижении. – Под конец мальчишка решил рассказать все, поскольку понял, что от его признаний уже ничего не зависит. Его друзья уже выбрались из крепости. Он видел, как они прошли мимо нас.

Император сощурился и выпрямился на походном табурете.

– Шеф не мог этого сделать. Ни один одноглазый не пройдет мимо меня, не привлекая очень пристального взгляда.

Эркенберт потупился:

– Его привязали к лесенке, и она была похожа на носилки. Ты сам приказал Тассо вытолкать калек за ворота.

Последовало долгое молчание. Наконец Эркенберт поднял взгляд. Не замыслил ли император одно из своих жестоких самонаказаний? Но тот смотрел на острие своего меча.

– Я его держал у самого горла этого человека, – бормотал Бруно. – Он, как девственница, был уже в моей власти. Оставалось только воткнуть меч. И я этого не сделал. Говорю тебе, Эркенберт, мое доброе сердце меня погубит. Так всегда жалеючи твердила моя матушка. – Он усмехнулся. – Значит, они прошли мимо нас. И разумеется, убежали в горы. Придется их преследовать. И разумеется, вся проклятая конница разбежалась, или дезертировала, или отправилась поить лошадей, или что там еще. Но я своего добьюсь. Ладно, Эркенберт, найди мне проводника из местных.

Маленький дьякон не двинулся с места.

– Не обессудь, государь, но я прошу подумать еще раз. Грааль, конечно, уже далеко в горах, его поиски могут оказаться очень трудными. И разве это сейчас самое важное? Твой соотечественник, капеллан Арно, который ныне на службе у папы, учил меня всегда находить на войне Schwerpunkt, ключевой участок атаки или обороны. Не думаю, что сейчас этот участок в горах. Вероятно, он там же, где единый король. Или там, куда единый король направился.

«Он и сегодня не может удержаться от упоминания этого титула, – подумал Бруно. – Несомненно, хочет подстегнуть меня. И это ему удается».

– Ладно. И где же он, король Шеф Победоносный? Так его величают, когда думают, что я не слышу.

Эркенберт пожал плечами:

– Где всегда находятся пираты? На своих кораблях. Надо искать Шефа в гавани Септимании. В городе евреев.

Глаза Бруно заблестели чуть грознее.

– Еретики и евреи. Язычники и вероотступники. Господь послал Своего Сына умереть ради них на кресте, а они даже спасибо не сказали. Уж лучше проклятые мавры, они хоть во что-то верят. Да, мы знаем, что корабли англичан и норманнов стоят в Септимании, потому что их там видел Георгиос. Можем ли мы быть уверены, что они там и останутся?

– Георгиос их подстерегает.

– Но если поднимется ветер, Георгиос не сможет их остановить, они с дальнего расстояния просто разнесут его галеры в щепки, он сам так говорил.

Эркенберт потупился:

– Я… я, государь, уже принял необходимые меры. И приказ отдал от твоего имени, чтобы времени не терять. Ведь я не спал в ходе битвы с проклятыми данами при Бретраборге и все видел.

Император протянул руку и нежно похлопал коротышку-дьякона по плечу:

– Не делай для меня слишком многого, товарищ мой, или мне придется сделать тебя папой римским. А ведь проклятый итальяшка еще не умер. Правда, это дело поправимое.

Внезапно он оказался на ногах, потребовал своего жеребца, шлем и Агилульфа. А еще через секунду уже был снаружи, схватился за луку и взлетел в высокое франкское седло, не касаясь стремени. Он поудобнее примостил длинный меч, схватил брошенный ему шлем и повесил на луку.

– Куда ты направляешься? – крикнул Эркенберт.

– На похороны.

– Людей, которые погибли ночью?

– Нет. Ребенка, который упал с небес. На шее у него был молоточек, поэтому его нельзя хоронить в освященной земле, но я приготовил отдельную могилу. И ночью вытесали надгробный камень. На нем надпись: «Der erste Luftreiter» – «Первый небесный всадник». Это немалые почести, согласись.

Он умчался, сопровождаемый дождем искр, высекаемых из камней металлическими подковами. Стоявший у входа в палатку брудер ордена, невозмутимый бургундец по имени Йонн, влюбленно улыбнулся вслед императору, обнажив при этом щербатые зубы.

– Он настоящий риттер, – сказал сержант. – Уважает смелость даже у врагов.

«Мальчишка Маури до сих пор жив, – подумал Эркенберт. – Возможно, он достаточно оправился, чтобы рассказать еще немножко. Надеюсь, теперь он заговорит, едва увидит своего собеседника».

* * *

И снова Шеф с трудом слез с лошади, страдая от усталости, жжения в натертом до мозолей седалище и мышечных спазмов, и понял, что ноги его больше не держат. Набережная в порту Септимании была вымощена очень ровно. Через несколько мгновений Шеф выпрямился, глянул поверх голов столпившихся людей.

– Море, – прохрипел он.

Бранд подал ему флягу разбавленного вина, на которое они перешли, когда закончился эль. Великан стоял, уперев руки в бока, пока его повелитель жадно пил.

– Так что – море?

– Я люблю море. Потому что оно ровное.

Вокруг собралось уже около сотни человек: портовых зевак, еврейских торговцев, но по большей части моряков Пути. Если рассказать им, немедленно разнесется слух. Нет смысла делать тайну из случившегося.

– Все в порядке. Мы освободили Свандис. Правда, потеряли двух наших парней, Хелми и Уббу. Поговорим об этом позже. Но самое главное, мы дернули императора за нос. И дернули очень больно. Он нас ищет и наверняка знает, что мы здесь. Так что давайте поскорее отчалим. Так будет лучше; правда, Соломон? Император придет, а нас нет, – экая жалость, но уже ничего не поделаешь. Да что же вы все застыли-то? Я же сказал: готовимся к отплытию…

Бранд обнял его огромной рукой, поднял и понес вдоль набережной. Толпа расступалась на их пути, никто не выказывал желания оказаться под ногой великана.

– Давай прогуляемся по молу, – предложил Бранд.

Через несколько шагов он снова опустил Шефа на землю, но не ослабил хватки. Они пробрались через многолюдные пристани к началу длинного каменного мола, выходящего из самого центра города-крепости, и пошли по дорожке длиной в сотню ярдов, перешагивая через железные кольца, к которым швартовались только маломерные суда, поскольку большие, как и флот Пути, стояли в акватории порта на якоре. На середине мола Бранд остановился и показал в море.

– Что ты там видишь? – Он вытянул у Шефа из-за пояса подзорную трубу и вернул ему.

Шеф приставил ее к глазу, подвигал входящие одна в другую части, чтобы настроить фокус, и вгляделся в полуденное марево. Ничего он там не увидел, слишком густая дымка, а если взять чуть-чуть в сторону… Ага!

– Галеры, – сказал он. – Красные галеры. Три штуки, нет, четыре.

– Правильно. Они появились на рассвете, сожгли пару рыбачьих лодок и отошли от берега. Просто показали нам, что стерегут.

– Ладно, – сказал Шеф, – сейчас полдень, ветра нет, и это дает им преимущество. Но через несколько часов, когда солнце начнет садиться, с моря подует бриз, надежный, как пищеварение у мула. Тогда настанет наш час. Мы выйдем в море, и если галеры попытаются помешать – мы их потопим. А потом немного поупражняемся с острогами, правильно? Отомстим за Суммарфугля, – свирепо добавил он.

– Смотри дальше, – сказал Бранд.

Озадаченный, Шеф снова взялся за подзорную трубу. Дымка раздражала его, местами видимость пропадала начисто. Вот. Там что-то есть, ближе, чем он ожидал, ближе, чем галеры. И непонятно, что это. Оно серое и невысокое и едва выступает над ровной поверхностью моря. Это вовсе не корабль, больше похоже на длинный низменный остров. Шеф сдвигал и раздвигал подзорную трубу, пытаясь настроить расплывчатое изображение.

– Я не понимаю…

– Я тоже. Попробуй сосчитать корабли в гавани, тогда, может, поймешь.

Шеф обернулся, и его прошиб холодный пот. Двухмачтовики на месте, выстроены в линию, все семь штук. Драккары викингов… Сначала их было пять, потом погибла «Морская свинка» Суммарфугля; значит, сколько осталось? Три. Он пересчитал еще раз. Три.

– Немного погодя галеры вернулись и притащили на буксире эту штуку. Я тоже не мог понять, что это такое, и послал Скарти на «Морском змее» с удвоенной командой гребцов. Он сказал, что обгонит любого грека, будет на море ветер или нет. Я велел опасаться греческого огня, и он обещал быть осторожным. Но не греческий огонь был на сей раз.

Шеф еще раз посмотрел на плот; теперь он смог различить какие-то выпуклости. И было в них что-то знакомое. Очень знакомое.

– Скарти вышел в море, – сказал Бранд, – и стал подходить к плоту. Греки подпустили его поближе, а потом – бац! В воздухе полно камней, «Морской змей» рассыпается, на него налетают галеры…

– Сколько человек мы потеряли? – глухо спросил Шеф.

– Ни одного. Вся команда Скарти родом с Готланда, они плавают как дельфины. А когда сзади полыхнуло, ну и припустили же ребята! Хорошо, что Хагбарт был начеку, он бросил пару ядер в воду перед галерами, и те убрались восвояси.

Да, даже в мареве можно разглядеть на плоту силуэты онагров, не меньше четырех. На плоской поверхности плота им не мешают стрелять мачты, шпангоуты не рассыпаются из-за мощной отдачи – хоть сплошь заставь его катапультами, сколько заблагорассудится. И ведь не Шеф был изобретателем метательных машин – по крайней мере, такой их разновидности, как онагр, он же мул. Мулы раньше были римскими онаграми, заново их создал дьякон Эркенберт. Он не забыл об онаграх, и машины не обманули его ожиданий.

И тут вдруг Шеф понял, почему не сразу распознал катапульты на плоту, хотя они и выглядели знакомо.

Они были закрыты броней. Стальными плитами, подобно тем, что стояли на «Неустрашимом» Шефа.

И в том, как действовали расчеты, тоже было что-то знакомое. Шеф огляделся на ровной поверхности мола, что возвышалась на шесть футов над водой. Они с Брандом могут, презрев свои титулы, просто прыгнуть в воду. Нет ли здесь лесенки, чтобы уцепиться?..

В небе раздался свист, камень звучно ударил о камень, во все стороны полетели осколки, Бранд с изумлением вытирал со лба кровь. Это ядро ударилось о внешнюю сторону каменного мола. Но послано оно было в цель, и этой целью были Шеф с Брандом. А на плоту у противника не меньше четырех катапульт.

Шеф без церемоний столкнул Бранда в воду, под защиту каменной стены, и сам спрыгнул следом. Они бултыхались в теплой воде, а над головами проносились ядра, зарываясь в воду среди рассеянных по гавани лодок. Послышались крики шкиперов, отчаянно старающихся развернуться и уйти под прикрытие каменного мола.

– Итак, в открытое море нам не прорваться, – сказал Шеф. – Мы могли бы выстрелами разогнать галеры, но этот плот для нас то же самое, чем был «Неустрашимый» для наших противников. Маневрировать он не может, но и потопить его нельзя. Бранд, чего они добиваются?

– Я всегда был уверен, что тебя не зря считают сообразительным, – проворчал великан. – Но раз ты спрашиваешь, я скажу: все это необычайно похоже на то, что у некоторых чудаков зовется осадой.

* * *

В походном лагере халифа, который медленно и неуклонно вел свои войска на битву с предателями-евреями и северными пиратами-многобожниками, три женщины, сбившись в кучку, тихо переговаривались между собой. Одна была англичанкой: с пепельными волосами и зелеными глазами – красавица в родной стране, любопытная диковинка среди шатров правоверных. Несколько лет назад ее захватили даны и девственной сбыли за сотню золотых дирхемов. Другая была родом из пограничных франкских земель: дочь раба, еще в детстве проданная хозяином, которому понадобились деньги. А третья – черкешенка с далеких восточных окраин исламских земель, уроженка страны, народ которой издревле добывал себе средства к существованию продажей своих женщин, славящихся обликом и искусностью в любви. Подруги разговаривали на принятом в многоязычном гареме жаргоне, в основе которого лежал арабский язык. Этот жаргон, изобилующий иностранными словами, предназначался для того, чтобы скрыть некоторые секреты от вечно подслушивающих евнухов, которые сторожили красавиц.

Все три женщины были раздосадованы и испуганы. Раздосадованы потому, что их вырвали из привычного кордовского комфорта и заставили сопровождать своего хозяина, вместе с десятком других красавиц скрашивать ему тяготы походной жизни. Разумеется, их не вынуждали и шагу ступить; их всюду носили в устланных шелками и пухом паланкинах. Разумеется, нашлись рабы, чтобы ночами неустанно размахивать опахалами. Но твердую, выжженную солнцем землю лагеря невозможно было превратить в тенистый столичный двор с фонтанами. Пусть повелитель гордился, что переносит тяготы и невзгоды – хотя и в весьма ограниченном объеме – вместе с теми, кто по пыльным дорогам шел на битву с неверными, но женщины не находили в этом утешения. Одна из них была христианкой, второй пришлось принять ислам в десять лет, а третья вообще была родом из страны с такой необычной религией, что ее не смог бы понять ни один чужеземец. Ничто так не способствует атеизму, как смешение множества противоречивых верований.

Для опасений у женщин было две причины. Во-первых, ни одна до сих пор не подарила халифу ребенка. Поскольку этот факт не мог объясняться недостаточным рвением повелителя правоверных, бесплодие ставилось им в вину; а ведь могли в нем усмотреть и следствие преднамеренного убийства еще не рожденного ребенка. Второй же причиной боязни было то, что стены роскошных шатров не могли заглушить крики несчастных, которых каждый вечер рубили на плахе, забивали палками или сажали на кол за малейшую провинность и неугодность. Женщины страшились внезапных перепадов настроения эр-Рахмана, а уж в таких вещах во всем лагере лучше них не разбирался никто.

– Халиф по-прежнему прислушивается к недоноску Муатье, – сказала англичанка. – Тот все время нашептывает, подстрекает, а сам просто чахнет от зависти и злобы.

– Не может ли Муатья однажды съесть чего-нибудь, от чего ему не поздоровится? – поинтересовалась черкешенка.

– Халифу доложат, что это был яд, – отозвалась франкская девушка. – Поди угадай, на кого тогда падет его гнев. У нас нет человека, которому можно доверять. Здесь – нет.

– Так, может, пусть он добьется своего и мы все вернемся домой?

– Домой? – переспросила англичанка. – Ты хочешь сказать – в Кордову? И это самое лучшее, на что мы можем в жизни рассчитывать? Ждать, когда халиф от нас устанет и пришлет человека с удавкой? Сколько лет тебе осталось, Берта? А тебе, Улед? Мне уже стукнуло двадцать три.

– А что же нам еще остается? – расширив глаза, спросила Берта.

Англичанка, ее звали Альфлед, участвовала во многих гаремных интригах. Она не стала оглядываться и не изменила выражения лица – она засмеялась и зазвенела браслетами, якобы рассказывая о новой любовной игре, которую приготовила для халифа.

– Мы тут пропадаем в походной пыли и зное. Это ужасно, и все, чего мы хотим, – чтобы халиф поскорее победил и мы наконец вернулись в Кордову. Но что, если халиф потерпит поражение? Его армия и флот недавно были разгромлены, вот почему мы здесь. А после поражения…

– …нами, как законной добычей, попользуется пол-армии.

– Не исключено. Но все зависит от армии. Вы ведь слышали, о чем рассказывала нам в Кордове та норманнка. Одна из сражающихся здесь армий в рабство никого не берет, и эту армию возглавляет мой соотечественник. Ну а в армии римского императора полно твоих земляков, Берта. Если мы наложим на себя крестное знамение и попросим защиты от приверженцев пророка, христианские священники будут нам рады.

– Но если ты отвернешься от Аллаха и нарушишь шахаду, пощады от мусульман не жди, – возразила черкешенка.

– Просто нам нельзя проиграть.

– Так что же делать?

– Подстрекать халифа, чтобы ринулся в бой. И потерпел поражение.

– И как это устроить? У халифа есть военачальники, он будет слушать их советы, а не наши. Да мы и сами не знаем, какой совет будет правильным, а какой нет.

– Мы не разбираемся в стратегии, – торжественно заявила Альфлед, – зато разбираемся в людях. Выберем самого большого дурака и будем поддерживать его точку зрения. Самый большой дурак у нас – Муатья. Давайте поможем ему. Пусть наши голоса с подушек нашептывают то же самое, что этот осел говорит на совете. И мы еще кое-что добавим. Как горячо желаем победы нашему повелителю, такому сильному, такому воинственному, такому страстному…

Ее сарказм был принят с молчаливым одобрением. Потом девушка из страны франков сказала:

– Значит, мы договорились, что в случае удачи та из нас, которая окажется в фаворе у победителей, замолвит словечко за остальных? Если так, я с вами. Но я бы посоветовала еще одно, а именно: потянуть время. С каждым днем боевой дух в войске халифа падает. Чем сильнее будет беситься из-за этого халиф, тем быстрее станет распространяться зараза. Среди тайных едоков свинины, среди бывших христиан мустарибов, среди сторонников Тулунидов, среди читателей греческих философских книг, среди тех, кто хотел бы переписать Коран. Среди всех тех, кто в глубине души верит в то, что сказала нам женщина из племени данов.

– Что нет Бога и нет Аллаха, – горячо подхватила Альфлед.

– Что вообще никаких богов нет, – поправила ее черкешенка.

Глава 21

Кольцо вокруг Септимании постепенно сужалось. Сначала блокада стала плотной, потом явной, потом слишком явной. Князь города-крепости Бенджамин ха-Наси на первых порах не хотел об этом и слышать, будучи уверен, что беды, накликанные на него гостящими в городе чужеземцами, пройдут стороной. Особенно если приложить к этому руку – выдать чужаков разъяренному римскому императору или прогнать в море, навстречу грекам с их огнем.

Вскоре он избавился от подобных заблуждений. Стало очевидно, что император в своем священном гневе не делает различия между христианскими еретиками, которые спрятали от него драгоценный Грааль, язычниками, которые этот Грааль выкрали, и евреями, которые отвергли Христа и кричали: «Распни Его!» Парламентеры, посланные однажды Бенджамином, на рассвете «вернулись» – их головы перебросили в мешке через стену. Распространился слух, что перед смертью их насильно крестили, чтобы, по собственным словам императора, дать неверным собакам последний шанс на спасение души. В тот же день защитникам крепости с безопасного расстояния прокричали о поставленных императором условиях. Первое и самое главное – Грааль. Второе – выдача его похитителей во главе с одноглазым королем. А третье – капитуляция всего гарнизона и явка должностных лиц города с повинной, босиком, в одних рубахах и с веревками на шее, в знак полной покорности воле Господа и Его наместника на земле.

Но Грааля в Септимании не было. А без него рассчитывать на милосердие императора не приходилось. С печалью вспоминая римского императора Веспасиана и событие своей давней истории – падение Масады, – иудеи Септимании приготовились к отчаянному сопротивлению. Гонцы спускались по веревкам со стен или пробирались берегом, пытаясь передать сообщение их номинальному повелителю, кордовскому халифу, о нападении христиан на Дар-аль-Ислам, дом ислама. Увы, слишком часто окрики и вопли в ночи свидетельствовали, что гонцов перехватили. Ни у кого не возникало сомнений, что халиф откликнется на вызов христиан. Другое дело, как долго он будет собираться, насколько охотно станет защищать своих подданных, исповедующих другую религию, и каких сплетен о предательстве евреев он уже наслушался.

Северные моряки с воодушевлением помогали горожанам готовиться к обороне. Как только сторожевые костры противника стали появляться по ночам на окрестных холмах, Квикка разослал помощников с заданием принести каждый обрывок веревки и кусок дерева, который удастся найти в крепости или на двух десятках рыбачьих лодок и других судов, оказавшихся запертыми в гавани. Квикка собирался изготовить как можно больше катапульт, насколько хватит материала и места на стенах. К этому времени англичане и викинги знали три разновидности метательных боевых машин.

Первая – хотя и последняя по времени появления на полях сражений – это онагры, потомки древнеримских устройств, возвращенные к жизни дьяконом Эркенбертом, скопировавшим их из трактата Вегеция «De re militari», «О военном деле».

Онагры с силой бросали камни по очень пологой, почти горизонтальной траектории. Их снаряды могли разрушить корабль, пробить в стене дыру. Прочные и громоздкие, они были трудны в изготовлении. «Малопригодны для стрельбы по пехоте и коннице, – как заметил Бранд. – Все равно что бить мух кузнечным молотом».

Вторую разновидность называли дротикометом. Такая же катапульта, как и мул, использующая силу скрученной пружины, но мечущая огромные стрелы или копья, словно гигантский станковый арбалет. Она пробивала любой щит или мантелет и наносила врагу несопоставимый с ее небольшими размерами урон. Но катапульты тоже были трудны в изготовлении и вдобавок опасны для прислуги. Когда вздумается лопнуть слишком сильно натянутой тетиве, с уверенностью не мог сказать никто, даже самые опытные только догадывались об этом. Обрывки канатов хлестали в стороны, разлетались куски деревянных рычагов, а стоящие поблизости люди получали страшные удары по рукам и ребрам. Освобожденные английские рабы, из которых много лет назад набрали первые расчеты для таких катапульт, со временем научились ставить на деревянные рамы предохранительные стальные рессоры. Но в Септимании не нашлось нужной стали. И тогда Квикка сказал своим помощникам на языке, которого местные жители не понимали:

– Да ведь не мы же будем крутить эти проклятые канаты, правильно? И катапульты убьют больше врагов, чем своей прислуги, так что все в порядке.

А третьей разновидностью были примитивные машины, которые король Шеф изобрел самолично и которые назывались вращательницами. Привод у них был ручной, несколько человек одновременно дергали за короткое плечо качающегося метательного рычага, а его длинное плечо вскидывалось и выбрасывало камень из прикрепленной к его концу пращи. Легкие в изготовлении и дешевые, вращательницы не требовали от своей прислуги никаких особых умений. Нетрудно было взять прицел по направлению, но почти невозможно – по дальности. Их снаряды летели по крутой траектории, толкаемые силой повисших на коротком конце рычага людей, а не закрученных торсионов или натянутых тетив. Наибольшую эффективность эти машины показывали при стрельбе по плотным боевым порядкам, когда воины не могли уклониться. Команда Квикки соорудила несколько десятков таких устройств, понаставила их на крепостных стенах; снаряды для них в неограниченном количестве можно было добывать прямо из каменистой почвы. Через некоторое время стрелять из вращательниц научились горожанки, которые не хуже мужчин налегали на рычаг, тем самым высвободив воинов для рукопашных схваток.

После первых попыток штурма, предпринятых с разведывательными и демонстративными, целями – хотя каждый раз на земле перед крепостными стенами оставались лежать убитые и раненые, – стало ясно, что дальнейший ход борьбы будет определяться характером местности.

Подобно многим прибрежным городам, Септимания выросла из поселения близ калы, устья реки, которая несла свои воды в море меж высоких утесов. Город располагался на двух холмах и на крутых берегах потока, однако с ростом населения строилось все больше мостов, и местами речка полностью скрывалась под их каменными пролетами. Вдобавок в пору летнего зноя она пересыхала. Близ городской стены ее русло было перегорожено массивной железной решеткой, упиравшейся в сухое каменистое дно.

Тем не менее русло оставалось слабым участком обороны, здесь штурмующие могли пробираться под стенами, а не лезть через них. Бранд, обходя защитные сооружения в сопровождении Малаки, начальника княжеской гвардии, увидев это, ничего не сказал, но сразу велел Квикке устроить за железной решеткой окоп для дротикометов и приставить к машинам самых лучших стрелков.

Вдоль всего полукружия городской черты шли каменные стены, прочно построенные и, как убедился Шеф, содержащиеся в должном порядке. Их штурм дорого обошелся бы противнику. На обеих окраинах Септимании, где стены примыкали к морю, вьющаяся вдоль побережья дорога вела внутрь города, чтобы торговым гостям приходилось платить за въезд. Ворота на том и другом концах были чрезвычайно прочные, из обитого железом дуба, а с защищавших их башен простреливались все подступы. Однако эти двое ворот тоже были слабыми местами в обороне.

И наконец, сама гавань. Средиземное море не знает приливов, поэтому здесь отсутствовала затопляемая береговая полоса и стены окунались в воду. Однако море было мелким, сюда можно было подобраться даже вброд. Там, где атакующих ожидали стены, такие же неприступные, как на суше, беспокоиться было не о чем. А вот гавань была с севера и юга огорожена длинными каменными молами; северный тянулся на добрую сотню ярдов, южный был в два раза короче. Они закрывали устье реки от свирепых штормов Внутреннего моря и строились в течение многих лет, по мере того как развивалась торговля и увеличивался размер судов. Оба мола возвышались над водой на шесть футов – удобно перебираться с палубы корабля. Необходимость защищать их сильно тревожила Бранда.

– Они длинные и низкие, и, чтобы оборонять их мечами и копьями, нам понадобится пятьсот, даже шестьсот человек, – прикинул Бранд. – И это должны быть силачи, отборные воины, – добавил он.

– Угу, – ответил Квикка. – Значит, мы не будем оборонять их мечами и копьями – равно как и топорами. Они длинные и низкие, на них негде укрыться, и к ним нет подходов. Арбалеты на малых дистанциях и мулы на больших. Мы размажем нападающих как дерьмо.

– А ночью? – спросил Бранд, поглаживая бороду.

Они с Малаки принялись обсуждать, сколько у защитников людей и как их лучше всего расставить.

Самой последней проблемой было море. Вход в гавань, шириной в сотню футов от мола до мола, сейчас пересекало плавучее заграждение из бревен, соединенных массивными бронзовыми цепями и кольцами. Прорывающаяся в гавань галера разбила бы себе форштевень и повредила днище. Однако то, что сделано одним человеком, может быть переделано другим. Любой опытный воин знает, что никакое заграждение не способно надолго задержать атакующих, если его не обороняют вооруженные люди, притом находящиеся в более выгодном положении, чем противник.

Бранд аккуратно расставил семь парусников флота Пути так, чтобы им не грозили камни, летящие с бронированного плота, но чтобы они одновременно могли простреливать морские подходы из своих мулов. Любой корабль или лодка, которые попытаются высадить десант, будут немедленно потоплены. Если все пойдет как должно. Если никто не ошибется. Если противник не придумает какую-нибудь хитрость.

Бранд и сам усиленно пытался изобрести что-нибудь умное, глядя из укрытия на бронированный плот и силуэты красных галер за ним. Но в голову ничего не приходило. Он уже отказался от идеи снять стальные пластины, загруженные в качестве балласта на все парусники, навесить их на «Победителя Фафнира» или «Хаген», уподобив судно «Неустрашимому», и послать его против бронированного плота. Но даже броня не защитит от греческого огня: Беовульф, в честь которого назван «Победитель Грендаля», имел для защиты от дракона железный щит, однако, как возразил выслушавший эту историю Бранд, у героя не было деревянного корпуса. Разумеется, обшитый сталью катапультоносец потопит с большой дистанции красную галеру – если будет нужный ветер, – но ведь он не может одновременно сражаться с бронированной и притом непотопляемой крепостью. «Возможно, наступит день, когда нам придется так и сделать, – решил про себя великан, – но не раньше чем ситуация на суше станет по-настоящему скверной». Все-таки одно дело умереть от удара копьем и совсем другое – сгореть заживо, как Суммарфугль. Занозой сидело воспоминание о том, как греки демонстративно сожгли маленькие торговые суда.

– Положение сложное, – пробасил Бранд своему шкиперу и родичу Стирру, которого жрецы Пути тоже позвали на свой неофициальный совет. – Но ведь никогда не знаешь, насколько оно сложно для противника. Все, что нам остается, – не совершать ошибок и ждать, пока врагам не надоест. В конце концов, они должны на что-то решиться: или штурмовать, или убираться прочь. А мы будем просто сидеть сиднем.

– Пока что-нибудь не произойдет, – скептически сказал Хагбарт.

– Да.

– Что, например?

– Может быть, халиф придет со стотысячной армией. Может быть, кто-то отдаст императору эту проклятую лесенку или что ему еще нужно. Может быть, боги заступятся за нас.

Последнее предположение было встречено крайне холодно.

– Скажу вам одну вещь. – Бранд попытался внести некоторое оживление.

– Говори.

– В данный момент император облегчает нам задачу.

Действительно, осаждающие будто нарочно все делали, чтобы придать защитникам крепости уверенности в себе, не подвергая их серьезной опасности. Дня через два после того, как на окружающих холмах появились ночные костры конного авангарда и был переброшен мешок с головами парламентеров, император – если там был император – пошел в лоб на крепостные стены, одновременно на суше и там, где город граничил с морем. На рассвете на каждом из этих участков по тысяче человек покинули укрытия и ринулись вперед со штурмовыми лестницами и крючьями.

Во время подготовки они наделали слишком много шума, и защитники успели занять свои места. Лестницы отталкивали рогатинами, рубили канаты крючьев. В толпящихся под стенами воинов летели стрелы и камни. Через несколько минут, когда стало ясно, что ситуация под контролем, Бранд оттащил еврейского стражника, рвущегося отбросить лестницу, отпихнул английского арбалетчика, что целился в карабкающегося врага, и сам укрылся в засаде за каменным зубцом, заслонившись сбоку щитом от стрел.

Над стеной появилось лицо с неистовым оскалом, воин перепрыгнул через парапет, он радовался удаче и спешил расчистить на стене место для прорыва обороны. Бранд примерился и рубанул своим «Боевым троллем», надвое развалив голову вместе со шлемом. Отступил, махнул рукой арбалетчику и стражнику. Один выстрелил, другой толкнул рогатиной, и лестница вместе с тяжеловооруженными воинами рухнула в быстро растущую у стены кучу. Бранд осмотрел убитого, его оружие, доспехи и то, что осталось от лица.

– Франк, – пробормотал он. – Причем не бедный.

Он снял с пояса кошелек убитого и перехватил жадный взгляд арбалетчика.

– Не смотри так, потом все разделим поровну. Это hermanna lög, закон воинов. Но я его пустил сюда не ради денег.

– А для чего же? – спросил опечаленный арбалетчик.

– Хотел посмотреть, кто он. И это не ублюдочный монах из ордена, у тех за душой нет ни пенни.

– И что это значит?

– Это значит, что император еще не воюет по-настоящему. Он просто проверяет, не слабаки ли мы.

Не обращая внимания на крик радости, который дружно издали северяне и иудеи, воины и мирные жители при виде беспорядочного отступления неприятеля, Бранд проталкивался между ними по крепостной стене, гадая, где же начнется настоящая атака.

Как он и ожидал – со стороны пересохшего русла. Спустя полтора дня после первого, почти игрушечного приступа камни онагров стали беспорядочно долбить в крепостные стены, иногда перемахивая через зубцы и разрушая черепицу на крышах домов, но не причиняя вреда защитникам. Затем плотность обстрела усилилась, и наблюдатель заметил стену из щитов, медленно надвигающуюся по руслу, которое вело в самое сердце Септимании. Это были не просто щиты, а мантелеты с тяжелыми деревянными рамами; каждый несли два человека, защищенные от стрел, арбалетных болтов и даже бросаемых сверху камней. Конечно, снаряд мула уничтожит мантелет вместе с укрывающимися за ним людьми, но на стенах отсутствовали баллисты, слишком трудно было бы нацеливать их вниз. Линия мантелетов потихоньку продвигалась вперед, и через некоторое время вызванный с командного поста Бранд увидел, что нападавшие в бешеном темпе выбрасывают из русла камни и землю. А позади мантелетов по расчищенной дороге приближалось некое бронированное сооружение. Взмахом руки Бранд приказал дать залп зажигательными стрелами. Те воткнулись в мокрые бычьи кожи и погасли. Сооружение продвинулось еще чуть-чуть.

– Ты когда-нибудь видал такую штуку? – спросил Малаки у своего рослого коллеги на исковерканном арабском – единственном языке, на котором они могли понимать друг друга.

– Да.

– И что это?

– Таран. – Бранд употребил норвежское слово «murrbrjotr», «стенобитное орудие», и пояснил его жестами.

– Что будем делать?

Сосредоточенно прикинув, куда подойдет неповоротливая машина, Бранд приказал воинам вынуть камень с противоположной от нападающих стороны моста. Они за час аккуратно выломали его кайлами и клиньями, стараясь не повредить остальную кладку, и массивный блок завис на краю пролета, в двадцати футах над руслом. Бранд задумчиво наблюдал, как на верху камня укрепили толстое железное кольцо, а из порта притащили самую прочную железную цепь. Он сделал на конце цепи петлю, вставил в нее деревянную распорку, к которой привязал длинный канат.

Еще оставалась уйма времени. Мантелеты подбирались к мосту, за ними следовал таран, со стен их осыпали камнями из вращательниц. Неслись радостные вопли, когда подбитый мантелет отправлялся в тыл или неосторожный воин, получив удар стрелой либо камнем, оставался лежать на пыльной земле. Все это не имело большого значения. За железной решеткой расчеты двух дротикометов постепенно меняли прицел, мантелеты и таран виднелись уже так близко, что промахнуться было невозможно. Бранд осторожно, чтобы не задеть подваженный каменный блок, перегнулся через тыловой зубец стены и подал дротикометчикам сигнал замереть.

Внизу раздались крики, и люди с мантелетами хлынули назад и в стороны, по-прежнему удерживая над головами свои неуклюжие приспособления. Позади тарана, но за пределами досягаемости вращательниц – и с большим запасом – виднелось что-то вроде изготовившейся к атаке тяжеловооруженной пехоты. Похожи на монахов из ордена Копья, отметил Бранд. Видимо, в этот раз император атакует всерьез. Жалко, что нельзя заманить несколько брудеров в засаду, пустить им кровь. Но мудрее будет не рисковать.

Таран, который под массивным защитным навесом толкала сотня человек, прокручивая десять огромных колес, встал на позицию. Его обитое железом острие качнулось назад и затем ударило по решетке. Послышался звон гнущихся железных прутьев. Град стрел неожиданно пронесся в каких-то дюймах над крепостными зубцами, одновременно раздался двойной удар ядер, выпущенных из онагров, что прятались на позиции в холмах. Бранд покривился, высоко поднял свой щит, быстро и осторожно выглянул наружу. В щит ударили стрелы, отскочили от металлического умбона. Одна удачливая пробила щит насквозь и распорола руку у локтя. Бранд продолжал расставлять людей для работы с цепью.

Снизу снова лязгнуло, Малаки обеспокоенно поглядел на искореженную железную решетку. Бранд отошел назад, поднял большой палец. Четыре человека одновременно скинули вниз петлю из железной цепи. В этот момент таран ударил снова. И угодил в петлю.

Бранд дернул за длинный тросик, распорка выскочила, а петля с ужасным скрипом затянулась вокруг тарана. Бранд опять кивнул, теперь уже людям около вывороченного каменного блока. Они разом налегли на подведенные снизу ваги, камень закачался на краю моста; люди налегли еще разок. Очень медленно пятитонный каменный блок перевалился через край и в облаке пыли ухнул вниз. Расчеты дротикометов, расположенных непосредственно под мостом, в нескольких футах от решетки, увидели, как непреодолимая сила вздернула таран, а вместе с ним и весь его панцирь. Мигая, как вытащенные на свет кроты, сжимаясь, точно лишившиеся вдруг раковины улитки, стенобитчики беспомощно глядели на своих врагов и на качающееся в нескольких футах над их головами орудие.

– Стреляйте! – зарычал Бранд. – Да что же вы медлите?!

Командиры расчетов довернули дротикометы на несколько дюймов, чтобы не попасть в прутья решетки, и высвободили пружины. Один из огромных дротиков, вызвав у Бранда новый крик ярости, с расстояния в шесть футов ухитрился ни в кого не попасть и умчался далеко в долину, чтобы зарыться в землю у ног изготовившихся к атаке пехотинцев. Другой же, не столько благодаря точному прицелу, сколько по чистому везению, угодил в толпу воинов, насадил трех из них, словно жаворонков на вертел, и даже пришиб четвертого.

Прислуга тарана, франкские рыцари и крестьяне, сразу опомнились и бросились бежать прочь от моста. Бранд, взмахом руки приказав иудейским лучникам и английским арбалетчикам стрелять из-за зубцов, клял все на свете, когда те промахивались. Потом он с досадой сосчитал распростертые тела.

– Мы ведь отбились, – сказал Малаки, пытаясь успокоить гиганта. – Ничего нет хорошего в том, чтобы убивать без необходимости.

Бранд, продолжая ругаться по-норвежски, поискал глазами переводчика.

– Скажи ему, что необходимость есть. Я не хочу их отбросить – я хочу их ослабить. Пусть знают, что за каждую попытку будут расплачиваться кровью. Тогда в другой раз не полезут на нас так нагло.

И он ушел распорядиться, чтобы принесли хворост, накидали поверх обломков тарана и подожгли стрелами. Крайне важно не оставлять прикрытие для следующего штурма, особенно теперь, когда повреждена решетка. Бычьи шкуры скоро высохнут на солнце, а обнаженная деревянная рама и колеса загорятся сразу.

Когда все было сделано, переводчик Скальдфинн снова подошел к Бранду:

– Я поговорил с начальником гарнизона. Он считает, что ты хорошо разбираешься в обороне крепостей, и благодаря этому он чувствует себя уверенней, чем несколько дней тому назад.

Бранд зыркнул из-под нависающих надбровных дуг, унаследованных от предка-марбендилла.

– Я тридцать лет сражался в первых рядах, ты об этом знаешь, Скальдфинн. Я пережил много битв, удачных и неудачных штурмов. Но тебе известно, что на Севере каменные стены редкость. Я видел падение Гамбурга и Йорка; меня не было под Парижем, который не удалось взять старому Рагнару Мохнатые Штаны. Я знаю только о самых простых вещах – о штурмовых лестницах и таранах. Что мы будем делать, если враги построят осадную башню? А ведь они могут придумать что-нибудь похитрее. Нет, в осаде требуются мозги, а не мышцы. И надеюсь, здесь найдутся мозги получше моих.

– Малака спрашивает, – перевел Скальдфинн, – если все обстоит именно так, почему же мы не видим на стенах твоего повелителя, одноглазого короля? Разве он не лучше всех на свете разбирается в машинах?

Бранд пожал тяжелыми плечами:

– Ты знаешь ответ не хуже меня, Скальдфинн. Скажи ему правду: наш повелитель, который сейчас нужен нам, как никогда прежде, занят кое-чем другим. И ты прекрасно знаешь чем.

– Знаю, – грустно вздохнул Скальдфинн. – Он сидит в гавани со своей подругой и читает книгу.

* * *

Правильнее было бы сказать «пытается читать». Шеф был едва-едва грамотен. В детстве деревенский священник отец Андреас вбивал в него азбуку, но лишь по той причине, что мальчик должен был получить образование наравне с его сводными братом и сестрой. Шеф научился по складам читать английские слова, записанные латинскими буквами, и дело ничуть не пошло на лад, когда он стал королем.

Полученная от еретиков книга не доставляла много хлопот в том, что касалось почерка. Был бы Шеф по-настоящему образованным, он бы сразу определил каролингский маюскул, самый красивый из средневековых шрифтов. Он читается легко, как печатный, – и это само по себе доказывало, что манускрипт представляет собой позднюю копию, сделанную лет пятьдесят-шестьдесят назад, не более. А так Шеф мог лишь сказать, что почерк он разбирает без труда. Увы, он не понимал ни слова – это была латынь. Плохая латынь, как мгновенно определил переводчик Соломон, когда книга попала к нему. Латынь необразованных людей, не идущая ни в какое сравнение с языком, на который перевел Библию святой Иероним. Судя по встречающимся необычным словам, это латынь здешних гор. Соломон пришел к выводу, что первоначально книга была написана не на языке древних римлян, а также не на греческом и не на иврите. На каком-то ином языке, которого Соломон не знал.

Тем не менее Соломон хорошо понимал текст. Сначала он просто переводил вслух для Шефа и Свандис. Но когда очарование книги захватило Шефа, он остановил Соломона и со свойственной ему кипучей энергией организовал целую команду переводчиков. Теперь все семеро, включая слушателей, собрались в тенистом дворике неподалеку от порта. Для них были принесены глиняные горшки с вином и водой, обернутые мокрой тканью, чтобы охлаждались за счет испарения.

Если бы Шеф привстал, он бы увидел за белой оштукатуренной стеной, как корабли его флота покачиваются на якорной стоянке, закрепленные береговыми швартовами так, чтобы один борт всегда был обращен ко входу в гавань и к молам. Расчеты катапульт лежали рядом со своими орудиями на солнышке, дозорные внимательно следили за греческими галерами, лениво крейсирующими вне предельной дальности выстрела и за бронированным плотом, который время от времени, видимо для практики, посылал ядро; оно пролетало над молами и впустую шлепалось в воду. Но привставал Шеф редко. Его разум был поглощен открывшейся перед ним задачей. Задачей, как подсказывала ему интуиция, даже более важной, чем осада. По крайней мере, осада на нынешней стадии.

Соломон с книгой в руках стоял посреди дворика. Он неторопливо, фразу за фразой, переводил написанное по-латыни на базарный арабский язык, который могло понять большинство его слушателей. Дальше информация растекалась по трем руслам. Шеф переводил арабскую речь Соломона на англо-норвежский жаргон, бытующий на его флоте и при его дворе, а Торвин записывал руническими письменами. Найденный Соломоном христианский священник, которого его епископ лишил сана за какой-то неведомый проступок, в это же время переводил арабскую речь на происходящий от латыни горный диалект патуа, называемый некоторыми каталонским языком, а также окситанским или провансальским, и сам записывал свой вариант. Причем с немалыми трудностями и часто жалуясь, ведь его родной диалект никогда не имел письменной формы, и священнику раз за разом приходилось задумываться, как пишется то или иное слово.

– Пишется так, как произносится, – гудел Торвин, но его никто не слушал.

И наконец, гораздо быстрее остальных переводил арабский на иврит один из учеников Мойши, записывая текст с помощью сложного, не имеющего гласных алфавита.

Рядом с пятью мужчинами сидела Свандис, внимательно слушала и комментировала развертывающееся повествование. В тени на соломенном тюфяке лежал юнга Толман, все еще забинтованный, и таращил изумленные глаза.

В результате одна книга превращалась в четыре, написанные на разных языках и с разным умением.

Сам оригинал звучал очень странно, его самобытность то и дело заставляла Соломона озадаченно поднимать бровь и теребить бороду. Текст начинался с такого введения:

«Вот слова Иисуса бен-Иосифа, некогда умершего и ныне воскресшего. Не воскресшего духом, как говорят иные, а воскресшего во плоти. Ибо что есть дух? Есть такие, кто говорит, что „буква убивает, а дух животворит“[62].

Но я говорю вам, что ни буква не убивает, ни дух не животворит, но дух есть жизнь, а жизнь есть тело. Ибо кто может сказать, что жизнь, дух и тело – это три, а не одно? Ибо кто видел дух без тела? Или кто видел тело без жизни, но с душой? И поэтому три есть одно, но одно не есть три. Это говорю я, Иисус бен-Иосиф, тот, кто умер, но жив…»

Дальше повествование шло довольно бессвязно. Но сквозь эту бессвязность и все яснее по мере того, как переводчики листали страницы, проступали свидетельства пережитого, и эти свидетельства согласовывались с тем, что Шеф узнал от еретика Ансельма, а также – хотя он все еще опасался сказать об этом Свандис – с тем, что было во сне с видением распятого Христа.

Кем бы в действительности ни был автор, он заявлял, что был прибит к кресту и пригубил горького уксуса; он повторял это снова и снова. Умерший, он вернулся к жизни, и ученики сняли его с креста и увезли из страны. Теперь он жил в чужой земле и старался найти смысл всего, что произошло. Мораль, которую он выводил, полнилась горьким разочарованием. Снова и снова он ссылался на слова, сказанные им в предыдущей жизни, то отрицая их, то называя безрассудными, то забирая обратно. Временами он отвечал на собственные риторические вопросы.

«Однажды я сказал: „Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?“[63] Так спрашивал я в безрассудстве своем, не зная, что многим отцам нечего дать, кроме камня, а у многих есть хлеб, но и они подают только камень. Так сделал мой Отец, когда я воззвал к нему…»

В этом месте Соломон запнулся, так как узнал переводимую фразу. «Domne, domne, quare me tradidisti?» – звучала она на исковерканной латыни книги. На арамейском же языке она звучала так: «Элои, Элои! ламма савахфани?»[64] Об этом свидетельствует Евангелие от Марка.

Соломон ни словом не обмолвился об этом совпадении и продолжил перевод самым ровным голосом, на какой был способен.

Казалось, что рассказчик настроен против всех отцов – по крайней мере, против небесных отцов. Он настаивал, что небесный отец существует. Но он утверждал также, что этот отец не может быть добрым. Будь он добр, разве мир был бы таким, какой он есть, полным горя, страха, болезней и страданий? И если многие, как известно рассказчику, доказывают, что все это лишь наказание за грех Адама и Евы, то разве не повторяется здесь старая история о том, как грешат родители, а страдают дети? Что это за родители, если обрекают своих детей на рабство и смерть? Ведь этого рабства и смерти можно было бы избежать, говорилось в еретической книге. Но способ избавления не в том, чтобы заплатить какую-то цену, выкуп, потому что отец-работорговец не примет выкупа. Освободиться нужно самому. И первый шаг к освобождению – не верить в жизнь после смерти, в жизнь под властью князя мира сего, princeps huius mundi, как постоянно называл его автор. Нужно прожить свою жизнь так, чтобы получить как можно больше удовольствия, ведь удовольствие есть истинный дар того Бога, что не от мира сего, и проклятие для бога-дьявола, что правит этим миром, для отца-предателя. Нужно не порождать в этом мире новых рабов, чтобы этот отец потом тиранил их; нет, нужно самому распоряжаться своим духом и своим семенем.

– Что ты обо всем этом думаешь? – обратился Шеф к Соломону, когда они сделали перерыв, чтобы очинить перья и промочить глотки.

Собеседник подергал себя за бороду, покосился на Лазаря, ученика и шпиона Мойши, который не уставал обвинять Соломона в том, что он навлек на город гнев христиан.

– Изложено плохо. Но тем интереснее.

– Почему так?

– Я читал наши священные книги, иудейскую Тору. Знаком и с христианскими Евангелиями, и с Кораном приверженцев Мухаммеда. Все они разные. И во всех говорится то, чего, по-видимому, не хотели сказать их авторы.

Шеф промолчал, позволив Соломону самому ответить на невысказанный вопрос.

– Утверждается, что Коран – слова Бога, вложенные в уста Мухаммеда. Мне кажется, что эта книга написана великим поэтом, человеком, знакомым с вдохновением. Тем не менее она не рассказывает ни о чем таком, что не было бы известно… скажем, много поездившему по миру арабскому купцу, который стремится превыше всего поставить веру и избавиться от мелочного рационализма греков.

– Она написана человеком, а не Богом, хочешь ты сказать, – вставила Свандис, с триумфом поглядев на Шефа.

– А Евангелия? – подсказал король.

Соломон улыбнулся:

– Эти книги, мягко говоря, путаные. Даже христиане заметили, что они противоречат друг другу в деталях, и это рассматривается как доказательство их истинности: либо истинности в духовном смысле, что в конечном счете не подлежит сомнению, так как не нуждается в доказательствах, либо истинности в том смысле, что разные описания одного и того же события могут быть правдивы каждое по-своему. Для меня очевидно, что все четыре Евангелия появились спустя долгое время после событий, о которых в них рассказывается, и они написаны людьми, которые очень хорошо знали священные книги иудеев. Невозможно отличить то, что на самом деле произошло, от того, что автор хотел, чтобы произошло. И все же… – Он умолк, снова взглянув на Лазаря. – И все же я должен сказать, что они правдивы, – по крайней мере, по-человечески правдивы. Все они рассказывают историю крайне неудобного человека, проповедника, который не говорил того, чего от него ждали. Он не осудил прелюбодейку. Он не позволил разводиться. Он велел платить кесарю. Он ничего не имел против иноземцев, даже римлян. Его слушатели пытались исказить его слова уже в тот момент, когда он их произносил. Это странная история, а странные истории часто оказываются правдой.

– Но ты ничего не сказал о своей священной книге, – снова заметил Шеф.

Соломон еще раз покосился на Лазаря. Они разговаривали на англо-норвежском жаргоне гостей, Лазарь наверняка не понимал его. Однако держал ухо востро, старался разобрать каждое слово. При нем следует высказываться поосторожнее.

Соломон поклонился:

– В священных книгах моей религии записаны речи Господа, и против этого я ничего не могу сказать. Странно, однако, что Бог иногда употребляет два разных слова. Например, в рассказе о нашем предке Адаме и жене его Еве, – Соломон постарался произнести эти имена в английском стиле, – иногда указывается одно имя Бога, а иногда другое. Это как если бы – я подчеркиваю, как если бы – один автор использовал, скажем, в вашем языке слово «metod», а другой предпочитал бы слово «dryhten». Эти два слова как будто указывают на существование двух различных авторов одной истории.

– И что из этого следует? – спросил Торвин.

Соломон вежливо пожал плечами:

– Это трудный текст.

– Ты сказал: во всех священных книгах есть то, чего не собирались говорить их авторы, – гнул свою линию Шеф, – и я понимаю, что ты имеешь в виду. Ну а вот эта книга, которую мы читаем, что в ней такого, о чем не собирался поведать ее автор?

– По моему мнению, – ответил Соломон, – это рассказ человека, который испытал величайшие страдания и поэтому не может думать ни о чем другом. Возможно, ты встречал таких людей. – (Шеф вспомнил о бывшем своем богатыре, кастрированном берсерке Катреде, и кивнул.) – От таких людей нельзя ждать ясного изложения. Они безумны, и автор этой книги тоже был в каком-то смысле безумен. Но ведь возможно, что безумен он был из-за ясности своего понимания.

– Я кое-что расскажу вам об этом, – с внезапной решимостью сказала Свандис. – О том, чего не поняли тупые горцы. Дураки вроде Тьерри, который меня похитил, но не изнасиловал.

Все взгляды обратились на нее. К своему удивлению, Шеф обнаружил на загорелом лице женщины стыдливый румянец. Свандис смущенно глянула на Толмана и все-таки решилась:

– Когда мужчина лежит с женщиной – по крайней мере, у нас, на Севере; я слышала, что арабы в этом отношении мудрее, – он думает только о том, как бы излить в ее чрево свое семя. Но есть другой способ…

Шеф с изумлением уставился на нее. Что она имеет в виду и откуда ей об этом известно?

– Дойти почти до самого конца, а потом… ну… отступить. Излить семя не в лоно. Женщине от этого ничуть не хуже, для нее чем дольше, тем лучше. И для мужчины это тоже хорошо. От этого не заводятся дети, лишние голодные рты. Жалко, что слишком мало мужчин умеют так делать. Но само собой, это подразумевает, что мужчина должен позаботиться и о женщине, а уж на такое ни один мужик не способен, когда он думает только о своем удовольствии! Но во всяком случае, в книге говорится именно об этом. Тот, кто ее написал, кое-что понимал. Тьерри, Ансельм и Ришье, они-то считают, будто автор заставляет их отказаться от женщин, жить как монахи! А ведь книга все время учит нас получать от жизни удовольствие. Если нельзя получать удовольствие от женщин – или от мужчин, – то что же остается? Как все-таки мужчины глупы!

Шеф с кислым удовлетворением увидел, что Торвин и Соломон озадачены не меньше его самого.

– Итак, эта книга – руководство по брачным утехам, – заметил он. – А мы-то считали ее утерянным Евангелием.

– А почему не то и другое сразу? – фыркнула Свандис.

Глава 22

Император мало надеялся на успех штурмовых лестниц, но прибегнул к ним, потому что людей у него было в избытке. К тому же никогда ведь не знаешь, где у врага слабое место. Таран представлялся более надежным средством. Наблюдая за штурмом издалека, Бруно заметил на крепостных стенах легко узнаваемую фигуру Бранда, который однажды был его союзником, но никогда не был его другом. Обидно было проиграть ему.

Теперь пришла пора задуматься всерьез, решил Бруно, и тех немногих своих командиров, которых считал к тому пригодными, собрал на военный совет. Здесь был Агилульф, заместитель главнокомандующего, опытнейший полководец. Греческий наварх Георгиос, в полной мере наделенный присущим его нации и вошедшим в поговорки коварством. И дьякон Эркенберт; на него император больше всего и рассчитывал. Как только совет выработает план, тот будет передан для исполнения множеству военачальников среднего звена, составляющих костяк армии, но ни один из них, по искреннему убеждению Бруно, не годился ни для чего более сложного, чем атаки и засады.

– Эти парни в городе совсем не дураки, – закончил он свою речь, – и оборона у них крепкая. Опять же, мы знаем о присутствии одноглазого, а там, где он, происходят странные вещи. Так вот, как бы нам перехитрить противника?

Отозвался Георгиос, медленно выговаривая латинские слова:

– Гавань остается его слабым местом. Я не рискну подойти на своих галерах туда, куда долетают камни их мулов, но и они боятся выйти в море из-за бронированного плота, сделанного нашим уважаемым дьяконом. Кстати, я рад, что имел возможность познакомиться с этим замечательным изобретением, и обязательно сообщу о нем своему базилевсу. Однако каменные молы возвышаются над водой всего лишь на шесть футов, и они довольно длинные. Здесь есть шанс прорваться, если мы сумеем подойти достаточно близко.

– Множество мелких судов вместо нескольких крупных? – спросил император.

– И притом, осмелюсь предложить, ночью.

– А как насчет греческого огня? Не сможете ли вы подобраться с ним поближе к молам и сжечь всех защитников, как вы делали с арабскими галерами? – спросил Агилульф.

Наварх замялся. Он не мог солгать Агилульфу, который уже несколько раз видел греческий огонь в деле. Но вся политика Византии основывалась на необходимости сохранить в тайне величайший военный секрет. Ни одного варвара – а к варварам, с точки зрения греков, относились и подданные римского императора – нельзя слишком близко подпускать к огнеметам и бакам с горючим. Боевым расчетам этих машин платили больше, чем всем остальным морякам, больше, чем самому наварху, а их семьи на родине содержались в качестве заложников их преданности. Георгиос понимал, что за время нынешней кампании он узнал очень многое, в том числе устройство римских и английских катапульт. Он бы предпочел не раскрывать взамен никаких секретов. Однако сейчас придется что-то ответить.

– У греческого огня есть определенные ограничения, – сдержанно начал он. – Нести его может только большой корабль. Я не могу установить машины на рыбачьих лодках. И не могу рисковать, что одно из орудий достанется врагам, которые, как заметил император, с радостью изучают все новые хитроумные устройства. Однако ночью я могу пойти на риск и распорядиться, чтобы одна галера приблизилась к гавани.

«С верными людьми на борту, чтобы в случае чего разрушить и сжечь всю технику», – добавил он про себя.

– Попробуем так и сделать, – решительно сказал Бруно. – Послезавтра ночью – луна тогда будет на ущербе. А теперь, Эркенберт, скажи, как там наш «Волк войны»?

«Волком войны» называли огромную машину, сконструированную дьяконом, тот самый требушет, который во время триумфального похода императора вдоль побережья к Пигпуньенту разбивал ворота одной крепости за другой. По сути дела, требушет представлял собой увеличенный вариант простейших ручных катапульт, изобретенных Шефом и названных вращательницами, которые в данный момент готовы были стрелять во все, что приблизится к стенам Септимании. Отличием требушета было то, что ему не требовалась мускульная сила налегающих на рычаг людей. Ее заменяла тяжесть мощного противовеса, в котором заключались одновременно и сила, и слабость машины: требушет мог швырять огромные валуны, но требовал уйму времени на загрузку и разгрузку камней в корзине противовеса, был очень громоздким и тяжелым – его в разобранном виде с трудом сейчас везли вдоль побережья.

– Все еще в двух днях пути отсюда, – сказал Эркенберт.

– И где ты намерен установить «Волка», когда его доставят?

– Выбор невелик. Его привезут по прибрежной дороге, которая подходит с севера. Мы не сможем протащить «Волка» по горам вокруг города, а для того чтобы погрузить его на судно, потребуются подъемные механизмы и выходящий на глубокую воду мол. Поэтому нам остается только штурмовать северные ворота. Они прочные, но деревянные. Один каменный шар – и они рухнут.

– Если удастся правильно установить и нацелить «Волка».

– В этом доверься мне, – сказал Эркенберт. – Как-никак, я арифметикус.

Император кивнул. Он знал, что ни один человек в мире не сравнится с крошечным дьяконом в решении этой умопомрачительной задачи – перевода весов в расстояния с помощью унаследованной от римлян системы счисления.

– Итак, нападаем на гавань послезавтра ночью, – сказал Бруно. – А если там не получится, «Волк войны» на следующее утро вышибет северные ворота.

– А если и это не выйдет? – поинтересовался Георгиос, всегда готовый уколоть своих временных союзников.

Император поглядел на него с грозным холодком:

– Если не выйдет, мы попытаемся еще раз. Пока Святой Грааль, на котором воскрес наш Спаситель, не окажется в моих руках вместе со Святым Копьем, которое убило Его. Но я не намерен проигрывать. Запомните все, мы сражаемся с хитроумными язычниками. Опасайтесь их новых козней. Ждите неожиданностей.

Его советники молча задумались, как им разрешить этот парадокс.

* * *

«Что-то они слишком притихли», – подумал Бранд, шагая вдоль набережной в поисках своего повелителя.

А вот и он, как обычно – во дворике с остальными. Они сидят, и слушают, и перьями скрипят, словно им нет дела ни до чего на свете. Бранд подождал, пока Соломон не заметит его молчаливое присутствие и не прервет чтение.

– Извините, что потревожил, – с иронией произнес Бранд, – но боюсь, что должен упомянуть об осаде.

– С ней все по-прежнему? – спросил Шеф.

– Более или менее. Но полагаю, тебе пора кое-что сделать.

– Ты о чем?

– О том, что у тебя получается лучше всего. Надо подумать. Сейчас все тихо. Но в подзорную трубу я видел нашего приятеля Бруно. Он просто так не отступится. Не знаю, к чему он готовится. Ты лучше всех в мире умеешь придумывать новое. Тебе пора это сделать еще раз.

Постепенно возвращаясь к реальности от волнующих религиозных проблем, Шеф осознал правоту Бранда, и внутренний голос подсказал ему, что небольшая передышка, на которую он так рассчитывал, когда взялся решать задачу, оказавшуюся вдруг самой важной, неотложной и предназначенной лишь для него одного, – что эта передышка кончилась. С другой стороны, ему уже наскучило просто сидеть и переводить. Да и книга подошла к концу.

– Найди Скальдфинна, чтобы заменил меня здесь, – распорядился он. – Он может переводить слова Соломона, а Торвин будет их записывать. Толман, ты пойдешь со мной.

Он вышел на яркий солнечный свет в сопровождении огромного Бранда и прихрамывающего юнги, а Свандис глядела им вслед. Она хотела дослушать загадочную книгу до конца. И в то же время ее возмущало, что любовник внезапно увлекся новым делом, в котором она не участвовала.

– Я привел двоих, чтобы поговорили с тобой, – сказал Бранд, когда они вышли на набережную. – Стеффи и туземца.

Шеф сначала поглядел на туземца, как назвал его Бранд, смуглолицего мужчину явно арабского происхождения: в городе оставалось много гоев – купцов, застрявших из-за блокады.

– Ты говоришь по-арабски? – спросил Шеф.

– Конечно. – Легкая усмешка в ответ: арабский Шефа был практичным, но весьма далеким от чистого поэтического языка Кордовы и Толедо.

– Какие у тебя новости?

– Император христиан, твой враг и враг моего повелителя халифа, этим летом разрушил немало замков и крепостей. И убил многих правоверных вдоль всего побережья, которое еще недавно принадлежало им. Хочешь узнать, как он это сделал?

– За это мы заплатим золотом, – ответил Шеф.

– Я бы и так тебе рассказал ради борьбы с христианами. У него есть машина. Только одна машина, но она во много раз больше любой из ваших. И император ее использует с одной-единственной целью: ударить огромным камнем во вражеские ворота. Говорят, что для машины нужна ровная площадка и что подготовка к выстрелу требует уйму времени.

– Ты сам ее когда-нибудь видел?

– Нет, но я разговаривал с людьми, которым удалось уцелеть, когда крепость пала.

Слово за словом Шеф понемножку выудил из араба те скудные достоверные сведения, что были тому известны, и постепенно сообразил, зачем нужен противовес. Он рассеянно отпустил купца, уже раздумывая о том, как соорудить ось, как закреплять и потом высвобождать поднятый метательный рычаг и как прежде всего решить главную проблему подобных катапульт: прицеливание по дальности. Дальность зависит от тяжести противовеса. И должен быть какой-то способ определять, зная вес груза и вес метательного снаряда, сколько груза нужно убрать или добавить, чтобы выстрелить на заданную дистанцию.

Но вычисление сложных функциональных зависимостей было вне возможностей Шефа, да и любого человека на свете. Даже расчеты, сколько нужно запасти бочек с водой или какая доля добычи причитается каждой команде и каждому человеку, требовали в принятой на Севере системе счисления многих проб и ошибок. Шеф с досадой подумал, что ему, как и Бруно, тоже надо бы держать на службе арифметикуса. Или человека, имеющего хотя бы отдаленное представление об искусстве счета. В досаде ударив кулаком по ладони, он заметил, что перед ним на одной ноге стоит взволнованный Стеффи, как всегда направив глаза в разные стороны.

– Зачем тебя прислал Бранд?

– Я вроде как подумал. О факелах, которые мы кидали с воздушных змеев. И о том, как я с утеса прыгнул, помнишь? Я подумал: а что, если ночью мы приготовим факелы и будем кидать их вращательницей? Можно привязать ткань, она раскроется, и факел будет падать медленнее, а ткань с дыркой, как мы научились делать…

Выслушав еще несколько пояснений, Шеф отослал Стеффи разыскать катапультеров и потренироваться в стрельбе факелами с привязанным куском ткани.

– Но пока ничего не поджигайте, – предостерег Шеф. – Просто прикиньте, как устроить, чтобы купол раскрывался вовремя. Постарайтесь не расходовать кристаллическую селитру почем зря, ее долго добывать.

Когда косоглазый Стеффи удалился, Шеф вернулся к размышлениям о противовесной катапульте, которая неотвратимо приближалась к Септимании. Взгляд упал на все еще забинтованного Толмана. Паренек ходил словно в воду опущенный с тех пор, как очнулся от долгого забытья. Ничего удивительного, ведь два его товарища погибли. Может быть, послать другого юнгу? Нет, Толман по-прежнему самый опытный летун, и у него больше всего шансов. Однако сначала его нужно уговорить.

На лице Шефа появилось задумчивое и дружелюбное выражение, то самое, которого близкие к нему люди уже научились опасаться. Оно означало, что король собирается кого-то использовать в своих целях.

– Ну что, Толман? – начал он. – Хотел бы ты на этот раз полетать над мягкой и безопасной водой? Снова обрести мужество, пока еще не поздно, а?

Губы мальчика задрожали, он проглотил слезы. Молча и покорно Толман кивнул. Шеф легонько похлопал его по забинтованному плечу и позвал Квикку, Озмода и своих самых искусных катапультеров.

* * *

Как и в ту долгую северную зиму в Ярнбераланде, после которой минуло уже семь лет, Шеф не уставал поражаться, сколь быстро идея иногда воплощается в жизнь. Еще не кончился день, а материалы для строительства осадной катапульты нового типа были подобраны, в том числе массивное бревно для метательного рычага, – ради этого без возражений отдали киль строящегося судна. Помогало, конечно, то, что рутинную работу делать не приходилось. Все население Септимании было оторвано от привычных занятий и, опасаясь грабежа, который устроят войска императора, стремилось внести свой посильный вклад в оборону. Искусные плотники и кузнецы брались за любые поручения, не требуя платы. Помогало и то, что у Шефа было много опытных руководителей, готовых организовать людей для выполнения непривычных задач. Глядя, как Квикка командует потными трудниками, мастерящими железный обод для одного из шести огромных колес будущего монстра, Шеф пришел к выводу, что, побыв рабами, некоторые люди, по-видимому, приобретают вкус к власти.

«Как и я сам?» – мелькнула мысль.

Но Шеф ее отогнал. Нет, он делает только то, что должен делать.

Уверенность. То, чего в таком избытке нет больше ни у кого в мире. Уверенность в том, что у любой проблемы, будь то полеты в небе или швыряние огромными валунами, найдется практическое решение, если только удастся совладать со всеми мелкими техническими деталями. Квикке, Озмоду и даже Стеффи, как и отсутствующему ныне их товарищу Удду, довелось увидеть, как благодаря их машинам терпели поражение короли и отступали армии. Поэтому бывшие рабы не относились к механизмам скептически.

Все это, конечно, здорово, вот только те победы – в прошлом. А в настоящем может быть допущена роковая ошибка. Шеф снова погрузился в проблему, которая не давала ему покоя с тех пор, как он раздал поручения своим людям. Он взад и вперед слонялся по пристани, бормоча под нос и пересчитывая белые и черные камни, которые принес в карманах.

Квикка пихнул одного из своих помощников:

– Чего-то он сердитый. Кому-то достанется на орехи, вот увидишь.

– Да нам всем, кому же еще, – мрачно заявил помощник. – И что его так разозлило?

– Не знаю. Что-то слишком умное – нашим куриным мозгам не понять.

Еврей Соломон, окончивший работу над книгой, тоже заметил сдерживаемый гнев на лице чужеземного короля, который, хоть и навлек беды на Септиманию, нравился ему своей неистощимой любознательностью. «У него более деятельный ум, чем у любого талмудиста, – размышлял Соломон. – Но во многих отношениях это ум ребенка».

Гораздо вежливее, чем помощник Квикки, Соломон задал тот же вопрос:

– Что беспокоит тебя, король Севера?

Шеф сердито зыркнул, но взял себя в руки, попытался говорить связно. «Возможно, – подумал он, – будет прок, если я выражу проблему в словах». Он давно усвоил: когда сам не можешь найти ответ, спрашивай всех подряд. Кто-нибудь да подскажет.

– Дело вот в чем, – начал он. – Время от времени мне нужно узнавать, как далеко эта штука забросит камень. И для машины такого рода проделать этот расчет наверняка проще, чем для ручной катапульты. Ведь команде вращательницы можно лишь сказать «дергайте посильней» или «дергайте не очень сильно», а «не очень сильно» не сосчитаешь. Эта же машина позволяет определить расстояние любого броска. Допустим, я велю Квикке десять стофунтовых мешков положить в бадью, которая тянет вниз короткое плечо рычага. И допустим, что я взял валун, который весит ровно столько же, сколько три стофунтовых мешка… Ха! Где я найду камень с таким удобным весом? Но предположим, я его нашел. Теперь предположим, что десять стофунтовых мешков кидают камень в три сотни фунтов на сто шагов. А мне нужно, чтобы он пролетел сто двадцать шагов. Тогда ясно, что я должен добавить мешков в бадью. Или уменьшить вес снаряда. Все это как-то связано между собой. Но как?

Его речь превратилась в сдавленный стон, он снова с трудом подавил ярость, чтобы продолжить разговор о загадках, мучивших его, словно назойливые мухи.

– Я не так уж глуп, Соломон. Сто двадцать относится к сотне как шесть к пяти, правильно? Значит, другое число я должен изменить как шесть вместо пяти. Или пять вместо шести? Нет, вес снаряда уменьшаем. Изменяем триста фунтов – как шесть к пяти. Или увеличиваем вес груза как пять до шести, это я про тысячу фунтов. Вот, и сколько у нас пятерок в десяти сотнях? Сколько пятерок в десяти? Их две. Значит, две сотни, и что я тогда с ними сделаю? Возьму их шесть раз. Ох, Соломон, в конце концов я нахожу ответ. Но это занимает такую уйму времени, что ленивый вол успеет вспахать борозду. И мне приходится считать с помощью этих камушков, потому что я забываю, с чего начал!

Шеф даже взвыл от этих головоломок, от невозможности выразить мысли точными словами, и швырнул камешки в голубую воду гавани. Словно в ответ с бронированного плота, стоявшего почти в миле от молов, взвился камень и, пролетев по крутой дуге, шлепнулся в воду. Рабочие старались не замечать обстрела.

– И все это время, – заключил Шеф, – я помню, что брал только самые простые цифры. Потому что снаряд, который нам предстоит кинуть, будет весить, скажем, триста двадцать семь фунтов, а не ровно триста. И для расчета дальности надо будет прибавить не двадцать ярдов к ста, а семнадцать к девяносто пяти.

Он присел у кучки песка.

– Хотел бы я научиться этим фокусам с цифрами у какого-нибудь ученого римлянина. Смотри. – Он начертил на песке знак V. – Я знаю, что это пять. – И он добавил палочку, так что получилось VI. – Это шесть. А если с другой стороны, – он нарисовал IV, – то будет четыре. Но как с их помощью ответить на мой вопрос, я не знаю. Только у древних римлян было достаточно мудрости для этого искусства.

Соломон потеребил свою бороду, удивляясь. Хорошо, что их не слышал Мойша. Или Лазарь. Их мнение о варварах стало бы еще уничижительнее.

– Я думаю, – осторожно проговорил он, – что ответ ты можешь найти не только у древних римлян.

У Шефа заблестели глаза.

– Ты хочешь сказать, что ответ существует?

– Ну конечно. Ты бы узнал его в Кордове, если бы спросил. Но даже здесь многие люди знают его. Каждый торговец, любой астроном. Даже Муатья может помочь.

– И в чем же секрет? – вскочил Шеф.

– Секрет? – Соломон говорил на англо-норвежском, который освоил не хуже любого человека на флоте. Теперь же он перешел на арабский: – Секрет в аль-сифре.

– Аль-сифр? Но ведь это означает пустоту, отсутствие, ничто. Как пустота может быть секретом? Ты дурачишь меня, длиннобородый…

Соломон поднял руку:

– Никоим образом. Послушай, это не для посторонних глаз. Видишь, как все на нас уставились? Перейдем во дворик. Обещаю, что, к тому времени как в городе погаснут лампы, ты станешь искуснейшим арифметикусом, таким, что римлянам и не снился. Я познакомлю тебя с премудростями великого Аль-Хорезми.

И Соломон увел примолкшего короля в тенистый дворик.

Через час Шеф сидел за столом, на поверхность которого был насыпан мелкий белый песок для рисования. Единственный глаз ученика был широко раскрыт от изумления. Король осторожно провел рукой по написанному, стерев все, кроме колонки из десяти цифр, которые Соломон показал ему в самом начале.

– Попробуем еще раз, – сказал Шеф.

– Хорошо. Рисуй линии.

Шеф начертил на песке пять вертикальных линий, так что получилось четыре колонки. Он добавил две горизонтальные линии наверху и еще несколько – внизу.

– Попробуем решить твою задачу определения дальности, только с числами посложнее, чем ты называл. Допустим, ты кинул камень весом в двести восемьдесят фунтов и он улетел на сто двадцать ярдов. Но нужно бросить его на сто сорок ярдов. Вес груза был тысяча сто и еще сорок фунтов. Ты должен увеличить его в пропорции семь к шести. Итак, мы сначала умножим тысячу сто сорок на семь, а потом разделим на шесть.

Шеф кивнул: странно было слышать слова «умножить» и «разделить» в таком непривычном смысле, но он понимал, в чем суть.

– Первым делом, – продолжал Соломон, – напишем в нужном месте цифры для числа тысяча сто сорок.

Шеф задумался. Он быстро ухватил идею позиционной системы счисления, но записывать числа ему было нелегко.

– Попробуй сначала сделать это римскими цифрами, – предложил Соломон. – Тысячу римляне обозначают как «М».

Шеф нарисовал на песке неровную «М» и поставил точку. Потом «С» для ста. Потом знакомые четыре «X» в качестве сорока. Рука уже потянулась нарисовать знак аль-сифр, «пустота», но он вовремя опомнился. У римлян такого знака не было, они обозначали это число как МСХХХХ.

– Теперь нарисуй наверху арабские цифры, – предложил Соломон. – Сначала тысячу сто сорок, а пониже – семь.

Шеф снова задумался. Непростое дело. Так, самая правая колонка – для чисел меньше десяти. Над одной из горизонтальных линий, над линией для сомножителя, он начертил крючок цифры 7. Над самой верхней горизонтальной чертой надо было изобразить первый сомножитель, то есть как он видел по записи римскими цифрами тысячу сто сорок.

В самой левой колонке он написал «1», что соответствовало «М», тысяче. В следующей – еще одну единицу, для «С». Дальше он изобразил такую трудную цифру, как «4», заменяющую четыре «X». И наконец, в самой правой колонке, для чисел меньше десятка – их десять, а не девять, доказал ему Соломон, – он поставил значок аль-сифр.

Теперь нужно складывать. Первое и самое главное: ноль умножить на семь будет ноль.

Вот и напиши «ноль».

Аккуратно, под наблюдением четырех пар глаз, Шеф начал записывать свои вычисления на покрытом песком столе, этом предшественнике счетов. Долгое время он не мог думать ни о чем другом, захваченный ощущением, которого прежде не испытывал ни один человек из его народа: восхищением цифрами. Наконец он с изумлением и глубоким удовлетворением увидел выписанный на песке результат: 7980. Раньше ему никогда не доводилось встречать такое число, и дело было не в величине – ведь он знал, сколько земельных наделов насчитывают его владения, по тридцать тысяч в провинциях, сто тысяч в вице-королевстве. Нет, дело было в точности этого числа. Все, что больше тысячи, он считал сотнями, или десятками, или полусотнями, но уж никак не шестерками или семерками.

– Теперь нужно разделить семь тысяч девятьсот восемьдесят на шесть, – негромко продолжал Соломон. – Приготовь стол к делению.

Шеф провел по песку рукой, нарисовал новую таблицу. Соломон подсказывал, а Шеф упорно делал свое нелегкое дело.

– Итак, – сказал под конец Соломон, – ты узнал, что нужно увеличить вес груза до…

– Тысячи трехсот тридцати фунтов, – ответил Шеф.

– Значит, к первоначальному весу надо прибавить…

– Две сотни без десятка. Ровно сто девяносто фунтов.

– Но к тому времени, как ты начертишь на песке свою таблицу и проделаешь все это, – возразил Скальдфинн, – противник уже засыплет тебя камнями. Ведь несподручно стрелять, пока считаешь!

– К нашей новой машине это не относится, – решительно заявил Шеф. – Все вычисления я успею проделать, пока заряжающие будут убирать груз и поднимать рычаг. А потом я просто велю им загрузить тот же самый вес и добавить ровно сто девяносто фунтов. Думаю, выйдет примерно так же, как было с подзорной трубой.

– С подзорной трубой? – переспросил Соломон.

– Да. Помнишь дурака Муатью? Он знает, как изготовить подзорную трубу, какую форму нужно придать стеклу; мы бы до этого не додумались за тысячу лет. Но ему и в голову не пришло сделать следующий шаг. Готов поспорить, что, когда мы вернемся домой, мои мудрецы будут больше знать о стеклах и зрении, чем Муатья, и даже больше, чем его наставник. Потому что они не успокоятся раньше времени! Вот так-то, а вычисления, которым ты меня научил, – сам бы я никогда не додумался. Но теперь я умею и вижу, что их можно проделывать быстрее, намного быстрее. Этот стол с песком – он вообще не нужен, как и камешки в моей руке. Я ими пользовался, потому что мне не хватало опыта. Иначе я надел бы камешки на куски проволоки и носил с собой эту своеобразную арфу. Скоро я буду обходиться вообще без колонок. Идеи приходят с трудом, но усовершенствовать их легко. Эту идею я буду совершенствовать. И в конце концов – как его имя, Аль-Хорезми? – в конце концов сам Аль-Хорезми не сможет узнать свое детище. И наука счета мне пригодится не только для стрельбы из катапульт! Она послужит наковальней, на которой кузнецы Пути перекуют весь мир! Разве не так, Торвин и Скальдфинн?

Наставник примолк, его рука потянулась к бороде; он крепко задумался. Соломон забыл о неукротимом духе северян и их единого короля в особенности. Мудро ли было делиться с ними знаниями? Но теперь уже ничего не изменишь.

Глава 23

Димитриос, старший сифонист греческого флота, выслушал приказ своего флотоводца с сомнением и некоторой тревогой. Приказ был, разумеется, отдан весьма осторожно – нечто среднее между предложением и призывом. Ведь сифонисты были почти государством в государстве, они управляли главным оружием Византии и себя считали даже более важными людьми, чем императоры, не говоря уже о военачальниках. Димитриос, если бы захотел, мог бы сказочно разбогатеть и жить по-королевски в Багдаде, Кордове или Риме, да и в любой стране цивилизованного мира; для этого надо только продать секретные сведения, которые у него имелись. Жена, любовница, семеро детей и хранящиеся в византийских банках две тысячи золотых номизм служили залогом на случай его предательства. Правда, всему городу было известно, что ни один сифонист никогда не будет допущен к изучению ремесла, если имеются хоть малейшие сомнения в его верности церкви и империи, верности искренней, а не по принуждению или расчету.

Эта верность и служила причиной сомнений Димитриоса. Одной из главных его обязанностей было сохранение тайны греческого огня. Лучше проиграть битву, уничтожив свою машину, тысячу раз твердили ему, чем рисковать ее захватом ради очередной недолговечной победы, – а в окруженной варварами Византийской империи все победы давно считались лишь временными. Сейчас флотоводец хотел, чтобы Димитриос пошел на риск, чтобы приблизился на галере с греческим огнем к берегу в сомнительном сражении с иудеями и какими-то язычниками. Димитриос был храбрым воином, который презрел бы опасность угодить под камень, выпущенный варварским мулом, и пойти на дно. Но совсем другое дело – рисковать тайной греческого огня…

– Маленькие суда пойдут впереди, – заискивающе повторял Георгиос, – и лишь в том случае, если удастся высадка, мы пошлем твою галеру.

– Для чего?

– Они снимут плавучее заграждение, ты ворвешься в гавань и разом сожжешь все корабли с катапультами.

– Нас потопят, как только войдем.

– Ночь будет темная, с ущербной луной, до ближайшего корабля не больше сотни ярдов. А после ты будешь прятаться от катапульт за другими кораблями варваров, пока не сожжешь их все.

Димитриос задумался. Ему не давали покоя воспоминания о неоконченной битве, случившейся пару недель назад: враги потопили галеру и вырезали ее экипаж. Впервые за свою военную карьеру он почувствовал себя беспомощным. Хорошо бы отомстить за позор и сжечь все вражеские суда до самой ватерлинии, как того заслуживают любые враги Византии. Показать поклонникам дьявола силу Господа и Его святейшего патриарха. А небольшое расстояние и темнота – как раз самые подходящие условия для применения греческого оружия.

– А что, если не удастся снять заграждение?

– Тогда можно пройти вдоль каменного мола и очистить его от противника. При этом мол будет защищать тебя от катапульт, находящихся в гавани. Уничтожишь все на молу и исчезнешь в темноте.

Димитриос колебался. Опасность есть, но, возможно, она не превышает допустимый уровень. Разумеется, он примет собственные меры предосторожности, и начальство об этом знает. Возле баков будут дежурить люди с факелами, готовые поджечь горючее, а стерегущие неподалеку в море лодки подберут Димитриоса и команду, если им придется покинуть судно. Нет нужды повторять все это.

Увидев колебания Димитриоса, флотоводец добавил последнюю ложку лести, чтобы добиться согласия от своего номинального подчиненного:

– Конечно же, мы понимаем, что вы самые важные люди на нашем флоте. Вас и ваше оружие невозможно переоценить. Мы не допустим, чтобы вы угодили в лапы к варварам. Я сам буду на спасательном судне, чтобы подойти и забрать вас при малейшей опасности.

Димитриос улыбнулся с легкой грустью. Флотоводец и сам не догадывается, насколько он прав. Димитриос знал весь процесс приготовления греческого огня – «от недр до трубы», как выражались сифонисты. Он плавал по Черному морю до самой Тмутаракани, где из земли сочилось окрашенное масло. Димитриос видел его зимой, жидкое и почти бесцветное; видел знойным летом, когда оно было вязким, как унавоженная земля на птичьем дворе. Он знал, как собирают и хранят масло. Сам лудил медные баки драгоценным оловом, чтобы убедиться: утечки не будет. Целую машину собрал собственными руками: баки и клапаны, топка и мехи, насос и сопло. Снова и снова под руководством старых мастеров он учился выпускать греческий огонь, следил, как летит в воздух горящая струя. Наставник трижды вынуждал его переступать границу риска, работать с малыми и изношенными устройствами и приставлять к насосу приговоренных к смерти преступников, так что слышался жуткий свист нигларов, открытых предохранительных клапанов. Димитриос потом с интересом осмотрел трупы – надо же знать, что происходит с людьми при взрыве баков. Ни один не выжил, и Димитриос решил, что тати просчитались, предпочтя службу сифониста верной, но зато безболезненной смерти на плахе. Он прекрасно знал, сколь сложен и опасен процесс приготовления огня, и как легко мастеру ошибиться, и что проделать все безукоризненно почти невозможно. Понимал, что одного знания здесь недостаточно. Требуется весь его опыт, который и есть главная ценность. Что ж, неплохо, если начальство это понимает.

– Если будет надежная подстраховка – берусь, – сказал Димитриос.

Наварх с облегчением откинулся на спинку стула. Он-то понимал, как мала его власть над сифонистами, но попробуй объясни это римскому императору, которому надо бы навязать опытного врача-византийца: пусть позаботится, чтобы Бруно вскоре съел что-нибудь неудобоваримое.

– Приготовь одну галеру к полуночи, – сказал флотоводец. – Можешь взять мою «Карбонопсину».

«То есть „Черноокую красотку“, – подумал Димитриос. – Жалко, что в этой далекой стране таких не встретишь. Одни тощие мавританки и уродливые дочери готов с бледной кожей и бесцветными глазами. Безобразные, как преотвратные германки, женщины наших союзников, хотя последние настаивают, что у их северных врагов женщины еще хуже, в смысле бледности, статей и размера ступни. Определенно всех их нужно изгнать, и тогда Мезогейос понтос снова станет Внутренним морем православных».

Димитриос встал, чинно поклонился и ушел готовиться к бою.

* * *

Первый признак нападения с моря был замечен поздно – городские стражники, стоявшие на длинном молу, углядели в темноте неясные тени. Воины застыли, неуверенно всматриваясь, затем пронзительно затрубили в бараньи рога. Но шестьдесят посланных Бруно рыбацких лодок были уже в считаных ярдах от каменного мола; десант, готовясь к высадке, размахивал швартовочными крючьями и поднимал лестницы, достаточно длинные, чтобы взобраться на шестифутовую высоту. Стражники, вооруженные лишь короткими луками, пускали стрелу за стрелой в сплошную массу нападающих. Потом по камню зазвенели крючья, и защитники осознали, что их слишком мало и скоро они будут отрезаны от своих. Сопротивление прекратилось, воины побежали по молу к берегу, но были перебиты летящими из темноты дротиками и стрелами.

Первая волна императорского десанта захватила мол почти без сопротивления и немедленно разделилась на две группы. Одна, с молотками, пилами и топорами, повернула налево и побежала к концу насыпи, чтобы снять плавучее заграждение и открыть вход в гавань для галеры с греческим огнем. Другая группа, вооруженная, устремилась направо, чтобы захватить и удержать примыкающую к земле часть мола, пока не подоспеет подкрепление, и тогда наброситься на беззащитную гавань либо, еще лучше, взобраться на городскую стену и обеспечить успех приступа с суши.

Однако сигнальные рога сделали свое дело. На мол выставляли всего два десятка наблюдателей, ведь там они не были защищены от обстрела с бронированного плота, но гораздо больше воинов несли дозор или дремали с оружием в руках на угрожаемом участке, где мол примыкал к берегу. Когда ободренные первым успехом атакующие подбежали по каменной полоске к берегу, их встретил неожиданный залп с близкой дистанции и перед собой они увидели неприступную стену из щитов. Легковооруженных южан, которых Бруно обычно посылал вперед, как наименее ценных, убивали даже короткие стрелы, выпущенные из небольших луков с десяти ярдов. Тот, кто не погибал под залпами, натыкался на вражеские копья.

Вскоре уцелевшие в передовых рядах поняли, что поддерживающий напор задних шеренг слабеет; вот уже он совсем исчез. Не понимая происходящего и опасаясь удара в тыл из темноты, эти воины сначала пятились, прикрываясь щитами, а потом, не выдержав жалящих в оголенные руки и ноги стрел, обратились в бегство, спеша укрыться в спасительном мраке.

* * *

Шеф проснулся при первых же звуках рогов. Из-за жары он спал раздетым; пришлось за несколько секунд натянуть рубаху и сапоги. Пока искал в темноте, перед ним встала Свандис, тоже обнаженная, но решительно преградившая ему путь. Даже во мраке, при закрытых ставнях, Шеф ощутил ее сердитый взгляд и услышал в голосе упрек:

– Не беги как дурак! Кольчуга, шлем, оружие! Что толку, если тебя убьет шальной камень из пращи?

Шеф хотел было возразить, но Свандис опередила его:

– Не знаю, каких ты кровей, а я дочь воинов. Лучше прийти поздно, зато готовым, чем прийти рано и умереть. Об этом тебе мог бы сказать мой отец. Кто выиграл битву, когда я впервые встретилась с тобой? Ты или он?

«Нельзя сказать, что он ее выиграл, – хотел ответить Шеф. – Но нет смысла спорить. Проще подчиниться, чем убрать Свандис с дороги».

Он повернулся к крюку, на котором висела кольчуга, просунул руки в тяжелые рукава. Свандис подошла сзади, одернула полы, зашнуровала доспех прочными сыромятными ремешками. Она ведь и правда была из рода воинов. Шеф обернулся и обнял ее, прижал ее грудь к твердым стальным кольцам.

– Если останемся живы и вернемся домой, я сделаю тебя королевой, – сказал он.

Она шлепнула его по лицу:

– Сейчас не время ворковать в темноте. Шлем. Щит. Возьми свейский меч и постарайся его не опозорить.

Шеф выскочил во дворик, слыша, как Свандис позади рыщет в поисках своей одежды. Он знал: где бы ни развернулась схватка, эта женщина не останется в стороне. Он неуклюже побежал, неся на себе тридцать фунтов амуниции, к командному пункту, где должен был находиться Бранд.

Над водой разносились звон металла, боевые кличи и стоны раненых. Шум слышался со стороны моря.

Запыхавшийся Шеф увидел Бранда, подобно башне возвышавшегося среди отряда викингов, рядом со своим гигантским родичем Стирром, почти не уступавшим ему размерами. Казалось, Бранд никуда не спешил и ничуть не тревожился, деловито пересчитывая своих людей.

– Эти сволочи высадились на моле, – сообщил он. – Я никогда не надеялся, что с этим у них возникнут трудности. Но если они намерены и впредь досаждать нам, им придется оттуда убраться, причем немедленно.

Слух Шефа выделил в затихающей какофонии звуки, не относящиеся к битве: удары молотков и топоров по дереву и металлу.

– Что происходит на дальнем конце мола?

– Они пытаются убрать плавучее заграждение. А нам это ни к чему. Нужно сбросить их оттуда. Ну что, парни, все зашнуровали обувку? Пробежимся-ка по молу и спихнем христиан обратно в воду. А ты держись сзади, – добавил он для Шефа. – Собери арбалетчиков, проследи, чтобы катапульты стреляли в противника, а не в нас. И хорошо бы нам видеть, что творится кругом.

Плотной толпой викинги, человек сорок, побежали вокруг гавани к месту будущей схватки; их подбитые железом башмаки стучали по камням. Вдоль берега горели несколько ламп, бросая на воду тусклый свет. В этой полумгле Шеф разглядел врагов, скапливающихся для второй атаки. На стоящих в гавани судах тоже что-то происходило: он слышал скрип канатов и распоряжения командиров катапульт. Если люди императора в ближайшие минуты не пробьются с мола на берег, они будут сметены градом камней.

Но у них готовилось что-то зловещее. До Шефа доносились резкие голоса начальников и лязг металла. Он видел поблескивающие в слабом свете ламп острия и доспехи. Свирепый клич – и живая стена двинулась вперед, ощетинившись копьями.

– Уводи своих людей, – неторопливо сказал Бранд начальнику городской стражи. – Теперь предстоит поработать нам.

Легковооруженные стражники отошли в тыл, а викинги устремились вперед, построившись своим обычным тупым клином. Непрочная баррикада в начале мола была сметена первой атакой и не могла больше служить защитой. Ровный строй братьев ордена, вооруженных пиками и с головы до ног облаченных в доспехи, наступал на клин викингов, тоже тяжеловооруженных, впервые встретив не уступающего числом и силой противника. Ни одна из сторон не знала поражений, обе были уверены в своей способности сокрушить все и вся на своем пути.

Находясь в задних рядах строя шириной в десять человек, но глубиной не более четырех, Шеф услышал грохот, когда щиты встретились со щитами, лязг и стук пик и топоров, налетевших на сталь и дерево. На один удар сердца позже, к изумлению и ужасу Шефа, идущий впереди него человек отшатнулся назад, едва не сбитый с ног передними отступающими шеренгами. Раздался бычий рев, это Бранд призывал своих людей держать строй.

«Неужели викинги отступают? – мелькнула мысль. – Они отброшены назад, как это обычно бывало с англичанами, как было с нами, когда мой отчим и я сразились с моим отцом и его людьми на дороге в Норфолк. В тот день я убежал. Но тогда я был никем, едва ли не трэллом. А теперь я король, у меня на руках золотые браслеты, а в руке меч из свейского железа, сделанный моими собственными оружейниками. И все равно пользы от меня не больше, чем было от бедолаги Карли».

Строй викингов выровнялся, они больше не отступали. Лязг оружия в передних рядах стал непрерывным, противники теперь наносили и отражали удары, а не пытались просто свалить друг друга с ног. Шеф сунул меч в ножны, резко развернулся и побежал назад к берегу, ища способ склонить чашу весов в нужную сторону.

Германские монахи ордена двинулись на клин викингов, применяя ту же тактику, с помощью которой они разбили все встречавшиеся им до сих пор арабские армии. Щит в одной руке, короткая пика в другой. Не трогай человека перед собой, коли вправо, когда там враг поднимет руку для удара. Положись на товарища слева, он убьет идущего на тебя воина. Коли правой, бей щитом, что на левой, шагай в ногу. Если враг впереди упал, переступи, идущий следом товарищ его заколет, чтобы не ударил тебя сзади.

Первую минуту-другую эта тактика себя оправдывала.

Но воины, на которых шагал строй брудеров, были одеты не только в хлопок и лен. Иногда пика вонзалась под мышку, но чаще скользила по металлу, отскакивала от доспеха. Удар щитом не мог сбить здоровенного викинга. Некоторые норманны отступали, рубили топором или мечом по рукам и шлемам. Другие, заметив, что удары наносятся только с правой стороны, парировали выпады и сами били в не защищенный щитом бок противника. Бранд, отброшенный на шаг, что привело его в яростное изумление, лупил «Боевым троллем» по шеям и плечам германцев, расширял брешь в их рядах ударами своего массивного щита, и острие клина викингов постепенно продвигалось вперед. Его родич Стирр ловко сбил противника с ног, аккуратно наступил ему на горло кованым башмаком и встал бок о бок с Брандом. Германцы стали отбрасывать свои пики и доставать мечи, в воздухе замелькали стальные клинки.

Агилульф из задних рядов увидел гигантскую фигуру Бранда и скривил губы. «Тот самый урод из Бретраборга, – подумал он. – Сын морского тролля. Ходили сплетни, что он утратил храбрость. Похоже, она вернулась. Кто-то должен остановить его, пока мы сами не струсили, и полагаю, что это буду я. Кажется, викингов не так уж много». И Агилульф стал проталкиваться через ряды воинов, упирающихся щитами в спины товарищей, чтобы сохранить напор штурма.

В темноте бегущий Шеф различил вокруг себя знакомые фигуры: коротышки-англичане в металлических казенных касках установленного им самим образца. Они сбегались с арбалетами наготове. Шеф стал, оглянулся на едва различимую, сверкающую оружием толпу своих и чужих воинов на насыпи.

– Пора расстрелять гостей, – сказал он.

– Нам не видно, в кого целиться, – раздался голос из темноты. – И они постоянно заслоняют друг друга.

Пока Шеф раздумывал, вся гавань вдруг озарилась ярким белым светом, словно в летний полдень. Сражающиеся на мгновенье замерли, зажмурились из-за слепящего сияния; около плавучего заграждения застыла группа разрушителей, подобно попавшим в свет факела кроликам. Шеф поднял глаза и увидел спускающийся с неба огонь под едва угадываемым матерчатым куполом.

* * *

Стеффи, отпущенный начальством самостоятельно поработать над летающими факелами, весь день провел с командой катапультеров, пытаясь решить проблему: как выстрелить факелом, чтобы он спускался под куполом, и одновременно поджечь его? Первая часть задачи была решена после двухчасовых усилий, хотя это было нелегко, ведь любой предмет, помещенный в пращу катапульты, при запуске бешено вращался. Некоторые из приготовленных Стеффи снарядов безнадежно застревали в праще, у других купол раскрывался сразу, и они через двадцать ярдов без толку падали на землю. В конце концов изобретатель научился складывать купол так, чтобы он не мешал полету, наполняясь воздухом только на вершине траектории и обеспечивая плавный спуск.

Однако оставалось неясным, как поджигать факелы, а ведь опыты с настоящим огнем были запрещены из-за вражеских наблюдателей. Когда началось нападение, Стеффи стоял около одной из многочисленных вращательниц, расположенных вокруг всей гавани и на крепостных стенах, и ждал возможности выстрелить. Он сразу же зарядил первый из начиненных селитрой снарядов, поджег придуманный им короткий запал, подправил обеими ладонями пращу и отдал приказ стрелять. Купол завис над гаванью, фитиль тлел, и, так и не зажегшись, факел опустился в море. Как и следующий. Не зажегся даже снаряд с безжалостно укороченным фитилем.

– Это все без толку, – сказал один из катапультеров. – Давайте просто кидать камни в те лодки. Даже в темноте мы можем в кого-нибудь попасть.

Стеффи не слушал, разум его охватила паника неудачливого изобретателя.

– Приготовьтесь, – скомандовал он. Положив в петлю пращи следующий снаряд, он игнорировал бесполезный фитиль, а вместо этого схватил одной рукой горящий факел и воткнул его в снаряд, оттягивая пращу другой рукой.

Когда побежали языки пламени, он крикнул: «Дергай!» – и отскочил, а команда разом навалилась на метательный рычаг. Снаряд, рассыпая искры, улетел подобно комете. Катапультеры уставились ему вслед, высматривая, раскроется ли купол, не погаснет ли огонь. На вершине дуги пламя словно застыло, начало плавно опускаться под куполом. С позиции катапульты неожиданно стало видно все происходящее в гавани: схватка на молу, возящиеся около плавучего заграждения диверсанты, лодки, пришвартовавшиеся к внешней стороне мола.

Большая галера шла на веслах в каких-то пятидесяти ярдах от входа в гавань, из ее середины подымались дымок и языки пламени, а рядом с ними деловито суетились греки.

Команда Стеффи кричала и указывала на галеру, намереваясь развернуть катапульту и выстрелить. Стеффи, подготавливая очередной снаряд, прикрикнул на них.

– Мы будем кидать факелы, – заорал он, – потому что только мы умеем их делать! Пусть камнями стреляют другие!

Он воткнул горящий запал в очередной снаряд, не обращая внимания на боль в покрывшихся волдырями пальцах.

* * *

Увидев спускающийся с неба огонь и вспомнив собственные слова, случайно сказанные утром Стеффи, Шеф дал отпор панике. Он заставил себя дышать глубоко и говорить медленно, постараться внушить уверенность и решительность окружающим.

– Тримма, – сказал он, узнав одного из арбалетчиков, – возьми двадцать человек, садитесь в лодки и гребите вдоль мола до места боя. Там аккуратно цельтесь в задние ряды германцев. В передних стрелять не надо, понимаешь? Это слишком опасно, можешь попасть в наших. Видишь Бранда и рядом с ним Стирра? Ни в коем случае не задень их. Когда германцы дрогнут, начинай очищать весь мол. Не торопись, держись подальше от их лодок. Все, давай отчаливай.

Тримма и его люди убежали.

– Остальные стойте и слушайте. Сколько лодок у нас осталось? Садитесь в них по два человека и гребите к нашим кораблям в гавани, россыпью, по два человека к каждому. Передайте расчетам мулов, чтобы расстреляли людей около плавучего заграждения. К «Победителю Фафнира» я сплаваю сам!

Он огляделся, неожиданно оставшись один. Вот болван! Надо было удержать одного человека при себе. Все лодки ушли, и…

Сзади подошла Свандис. Она посмотрела на небесные огни, потом огляделась, пытаясь оценить обстановку. Женщина слишком долго искала свою одежду. А может быть, события развивались быстрее, чем казалось Шефу. Она протянула руку в сторону мола, где свирепая рубка превратилась в правильный бой, в воспетую скальдами игру стальных мечей против щитов из липы.

– Туда! – закричала она. – Туда! Почему ты сзади, сын шлюхи и керла? Встань впереди, как мой отец, как морской конунг…

Шеф повернулся к ней спиной:

– Развяжи-ка ремни.

Резкий тон возымел свое действие, Шеф ощутил, как ее пальцы распутывают узлы сыромятных ремешков, ею же и завязанных. Но поток оскорблений не прервался: трус, предатель, дезертир, прячущийся за чужими спинами. Он не слушал. Когда кольчуга свалилась, Шеф отбросил свой меч, вслед швырнул шлем и, подбежав к воде, нырнул с причальной стенки.

Огни все еще горели в небе. Плывя размашистыми саженками и выбрасывая голову из-под воды, Шеф видел в небе сразу два факела: один почти опустившийся в море, другой еще высоко. Пятьдесят гребков в теплой как парное молоко воде – и вот он уже перебирает руками по якорному канату «Победителя Фафнира». Над бортом склонились лица, короля узнали, совместными усилиями втащили на палубу.

– Сколько человек на борту, Ордлаф? Достаточно, чтобы идти на веслах? Нет? А поднять парус? Тогда давай. Руби канат. Идем к выходу из гавани.

– Но там заграждение, государь.

– Уже нет, – показал Шеф.

Как только первые камни из катапульт посыпались в воду вокруг суетящихся разрушителей и засвистели над их головами, началось отступление. Но они успели разбить одно из железных колец, крепивших заграждение к молу, или распилить бревно. Преграду уже сносило к берегу, открывался проход в гавань. И за ней, около каменной стенки, что-то виднелось. Характерное падающее движение подсказало Шефу, что это ряд весел, опущенных сверху, из позиции отдыха, в воду. В гавань шла галера. А вместе с галерой греческий огонь.

«Победитель Фафнира» уже двигался, влекомый ночным бризом, но только-только начал набирать ход. Слишком медленно, и форштевень развернут прямо на невидимый источник опасности. Форштевень, через который не могут стрелять катапульты. Шеф понял, что через десяток секунд он превратится в обугленный, но живой кусок мяса, как это было с Суммарфуглем. Вспомнил, как скрипела и крошилась под его рукой сгоревшая кожа, когда он из милосердия добивал беднягу кинжалом. Только для него самого такого кинжала не найдется.

Где-то в стороне над самой водой раздалось щелканье взводимых арбалетов, застучали пронзающие тела и доспехи стрелы. Прямо над головой вспыхнул еще один осветительный снаряд. Шеф ни на что не обращал внимания. Не повышая голоса, он обратился к Ордлафу:

– Возьми право руля. Пусть передний мул целится в выход из гавани. У нас будет только один выстрел.

Среди лязга стали и воинственных воплей Шеф различил еще один звук. Странный рев, знакомый, но неожиданный. Какое-то время король не мог понять, что это. Ордлаф тоже услышал.

– В чем дело? – крикнул он. – Что там за демоны рвутся? Это укрощенный ими зверь или колдовской смерч из мира Хель? Или шум ветряной мельницы?

Шеф улыбнулся, он узнал звук.

– Это не зверь, не смерч и не мельница, – ответил он. – Это работают гигантские воздуходувные мехи. Но я что-то не слышу кузнечного молота.

* * *

В сотне ярдов от них сифонист Димитриос увидел сигнал людей, которые рубили и пилили край плавучего заграждения, – отчетливо различимый в темноте белый флаг, которым яростно размахивали из стороны в сторону. Димитриос в знак согласия кивнул шкиперу. Ударили весла, галера пустилась в стремительную атаку. Вдруг в небе вспыхнул огонь, и стало светло как днем. Гребцы остановились, шкипер, лишившийся защиты темноты, повернулся к Димитриосу за дальнейшими указаниями.

Но ведь Димитриос уже дал знак работающим на мехах. Они постарались изо всех сил, и от этого по разложенной под медным котлом пакле побежало пламя. Первый помощник Димитриоса уже взялся за рукоятку насоса, сначала неподатливую, но оказывающую все меньше сопротивления яростным качкам. При этом он негромко считал: «…семь, восемь…»

Эти цифры грозно врезались в сознание Димитриоса, он никогда не забывал, сколь опасно его оружие. Если давление станет слишком велико, котел взорвется и командир сам превратится в обгорелое бревно, как приговоренные преступники. Если же сифонисты остановятся после того, как уже начали разводить огонь, Димитриос перестанет чувствовать, какие в котле температура и давление. Но если они будут продолжать грести в этом дьявольском свете на катапульты, уже заряженные и нацеленные… А длинная узкая галера продолжала потихоньку скользить вперед с занесенными для следующего гребка веслами, она уже входила в гавань, ее таран едва не коснулся плавучего заграждения…

В любое мгновение их могут потопить. Или взять на абордаж. Пока Димитриос колебался, от вершины медного купола, у которого качали насос его помощники, разнесся свист, с каждой секундой становившийся все сильнее. Это предохранительный ниглар сигнализировал об опасности. Нервы Димитриоса, взволнованного небесными огнями и зловещим молчанием гавани, не выдержали.

– Право на борт! – закричал он. – Направо, направо! Вдоль мола! В гавань не входить!

Крик, удары плетью, и это по плечам высокооплачиваемых и уважаемых греческих гребцов! На левом борту налегли на весла, на правом затабанили. Галера, так и не войдя в гавань, неторопливо развернулась вдоль каменной стенки, весла левого борта пришлось поднять, чтобы избежать столкновения. Димитриос разглядел испуганные лица в неполных десяти футах. Это были уцелевшие из первого штурмового отряда, они смотрели так, словно собирались прыгнуть. Вдруг они посыпались в воду: варварская катапульта попала в цель, разрывая плоть и круша кости.

Невысокую галеру надежно укрывала от снарядов каменная насыпь. А впереди, уже меньше чем в пятидесяти ярдах, Димитриос завидел свою цель. Люди в доспехах, сражающиеся на краю мола. Можно подойти к ним, остановиться в последний момент у прибрежной отмели и выпустить огонь. Как раз вовремя, пока давление не перешло опасный предел. Посвистывание уже превратилось в нескончаемый вой; краем глаза Димитриос видел, что двое качающих отскочили от насоса. Люди на мехах испуганно озирались. Все боялись, что котел взорвется и выбросит на них пламя.

Но Димитриос был мастером. Знал прочность труб, которые паял собственными руками. Он развернул поблескивающее медное сопло, толкнул горящую лампу вперед, в положение поджига. На молу можно сжечь не только врагов, но и союзников. Однако сейчас это правильная тактика, да и кто они такие, эти римляне и германцы? Еретики и раскольники. Это будет лишь прелюдией к вечному огню, в котором всем им предназначено гореть. Его рот исказился в безжалостной усмешке.

Как раз позади него форштевень «Победителя Фафнира» только что миновал выход из гавани. Шеф взобрался на самую верхушку драконьей головы, чтобы разглядеть, что произошло, в то мгновение, когда его катапульты очистили оконечность мола. Он увидел задранные весла, понял, что галера разворачивается. Кожа покрылась мурашками – стоило предположить, что греки пустят свой таинственный огонь назад, прямо в него. Но эта мысль тут же исчезла, вытесненная холодной логикой. Греческий огонь сжигает все, даже греческие суда. Галера не сможет стрелять огнем назад, через собственную корму. Посвист стрел, пущенных лучниками с мола, не страшил Шефа нисколько. Он высматривал свою цель.

Вот она, развернувшись, скользит прочь, к берегу, а в середине, вокруг загадочного медного купола, разгорается бледноватое сияние, и все сопровождается пронзительным свистом. Греки собираются выстрелить из своего орудия. И на прицеле у них Бранд, Шеф знал это. Что же мул, выстрелит он когда-нибудь? Начальник катапультеров Озмод пригнулся к своей машине, взялся за раму, разворачивает…

Озмод вскинул руку: прицел взят.

– Бей! – крикнул Шеф.

Рывок за спусковой тросик, грозный мах рычага, слишком быстрый для глаза, и еще более быстрое вращение пращи, выпустившей снаряд даже раньше, чем корабль содрогнулся от удара рычага по отбойной перекладине. Глаз Шефа, находившийся почти точно на линии выстрела, уловил знакомый промельк: подъем и спуск летящего камня…

Нет, слишком близко для спуска. Камень проскочил над своей целью, изогнутой кормой галеры, где он разрушил бы ахтерштевень и шпангоуты, выпотрошил бы судно как селедку. Вместо этого глаз Шефа, полуослепший от вспышки, отметил лишь черную тень, ткнувшуюся прямо в медный купол как раз в тот момент, когда оттуда вырвался поток яркого пламени, напоминающий дыхание самого Фафнира.

И тотчас пламя распространилось повсюду, выброс газов из котла Шеф ощутил за пятьдесят ярдов как толчок в грудь. Его зажмуренный глаз долгое время не мог ничего различить, потом Шеф осознал, что огненная стена – это горящая галера, факелы в воде – обожженные люди, а шум – их мучительные вопли.

Он отвернулся. На берегу Стеффи, заметив, что ярко освещенный «Победитель Фафнира» как на ладони виден с вражеского бронированного плота с его катапультами, отбросил очередной запал уже не гнущейся от ожогов рукой и молча посмотрел на опускающийся и гаснущий в воде последний осветительный снаряд. Темнота снова окутывала гавань и каменный мол, где устрашившиеся бойцы разбегались в неверном свете догорающей галеры. Сорванным голосом Шеф позвал Ордлафа, приказал развернуть «Победителя Фафнира» и возвращаться.

А в доброй полумиле наблюдавший с горного склона император Бруно понял, что его план сорвался, хотя причина неудачи была неизвестна. Он повернулся к Эркенберту:

– Агилульф погиб, и греки нас подвели. Теперь твоя очередь.

– Моя и «Волка войны», – ответил императорский арифметикус.

Глава 24

Шеф глядел с обращенной к морю высокой крепостной стены на синюю воду. Внизу находились останки греческой красной галеры, он видел контуры в десяти-двадцати футах под водой и примерно на таком же расстоянии от внешней стороны мола. Королю хотелось спуститься, нырнуть, рассмотреть, что осталось после взрыва и пожара; может быть, прикрепить тросы и вытащить металлические части на дневной свет. Хотя бронированный плот никуда не делся и злобно метал камни при малейшем признаке оживления в гавани, Шеф понимал, что один человек вряд ли покажется противнику достойной выстрела целью.

Впрочем, все равно нет времени на простое любопытство. Шеф не надеялся, что обломки расскажут намного больше того, что он и так уже знал. Большая часть нападавших успела уйти на своих лодках, прежде чем король сумел организовать эффективное преследование, но некоторые заблудились и попали к нему в руки: в основном местные ополченцы, у которых сразу же развязались языки – от страха или от негодования, что союзники их бросили на произвол судьбы. Они подтвердили многое из того, что Шеф уже слышал. Да, огонь на галере создавался в середине судна, в чем-то вроде топки; запалом служил, как уверенно заявил один из пленных, длинный фитиль из пакли. Он самолично слышал, как работают мехи, а другие видели их своими глазами. Итак, греки должны были жечь или нагревать что-то, прежде чем выпустить свой огонь. Что бы это ни было, оно находилось в сверкающем котле, который взорвался, – в котле, похожем сверху на купол и, судя по цвету, сделанном из меди. Почему же из меди, а не из железа или свинца?

Это была первая зацепка. Вторая – свист машины. Шеф, как и многие другие, слышал его. Один из иудейских ополченцев, находившийся поблизости от галеры, сообщил Соломону, что греки считали вслух. Считали, конечно, по-гречески, а Шефу сразу вспомнилось, как катапультеры Квикки в былые дни тоже старательно отсчитывали повороты рукоятки, опасаясь, что лопнет перенапряженный торсион. И наконец, было свидетельство людей Бранда. Двое выживших викингов с полной уверенностью заявили, что в самый последний момент видели, как грек направил на них трубу. Из нее непрерывным потоком хлестало пламя, а потом в галеру угодил камень, и все взорвалось.

Топка, фитиль, мехи, купол, труба, свист, и кто-то ведет счет чему-то. Шеф чувствовал, что все эти детали рано или поздно встанут на свои места. Даже раненые могли кое-что рассказать ему. Или Хунду. Примерно дюжина германцев из ордена пережила арбалетный обстрел, топоры викингов и огонь, насланный их собственными союзниками, хотя все эти люди пострадали ужасно. Огненная струя лилась также на воинов Бранда, пусть и недолго. Она задела пятерых, все они лежали теперь в наспех обустроенном лазарете с тяжелыми ожогами. Возможно, Хунд выяснит, чем вызваны эти ожоги.

Если Хунд вообще станет разговаривать с королем. С самого начала романа Шефа со Свандис малыш-лекарь был тихим и замкнутым. Когда Шеф пришел посмотреть на обгоревших людей и увидел одного с выжженными глазами, он потянулся к рукояти кинжала и вопросительно взглянул на Хунда. Для викингов добивать безнадежно раненных – в порядке вещей, Шефу и Бранду доводилось делать это и раньше. Но Хунд накинулся на него, как терьер, грубо вытолкал из палатки. Немного погодя появился Торвин и заговорил извиняющимся тоном, приведя слова одной из священных песен Пути:

– Он просил меня передать, что человеческая жизнь бесценна. Как говорится:

Хромой может мчаться на лошади,

Однорукий – пасти овец,

Глухой может славно рубиться,

Ослепшему лучше сожженного.

А мертвому чем хорошо?

– «Ослепшему лучше сожженного», – ответил Шеф. – А каково ослепшему и сожженному одновременно?

Но с маленьким лекарем спорить было бесполезно. Возможно, он еще расскажет что-нибудь. Больше того, что удалось узнать от оставшихся в живых сволочей-монахов, как Бранд называл братьев ордена Копья. Ни один из них не сдался в плен добровольно, всех взяли полуобгоревшими, неспособными сопротивляться, потерявшими сознание. Они вообще отказывались говорить, несмотря на все угрозы и посулы. Бранд тут же перерезал бы им глотки, если бы жрецы Пути не защищали их.

Кинув последний тоскующий взгляд на лежащие глубоко под водой остатки галеры – не медь ли блестит там в глубине? – Шеф пошел прочь. Тайна подождет. Как и Хунд. Как и Свандис, которая еще ни слова не сказала ему после тех горьких упреков, брошенных у мола, а сейчас сидела рядом с изувеченным греческим моряком, которому удалось выжить и в огне, и в воде. У Шефа есть более неотложные дела. Уже сегодня утром неприятель прощупывал оборону у южных ворот, словно показывая, что ничуть не обескуражен ночной неудачей. Неплохо бы для разнообразия его опередить разок.

На палубе «Победителя Фафнира» команда уже приготовилась запускать змея на свежем утреннем ветру. Толман успел усесться в подвесное седло. Шеф ободряюще погладил его по голове, которая одна только и торчала снаружи. Почему мальчик при этом поежился? Видимо, все еще расстроен после своего падения. Шеф снова осмотрел оснастку змея. Верхняя поверхность имела семь футов в ширину и четыре в длину, а каждая из боковых сторон – те же четыре фута в длину и три фута в высоту. И сколько же потрачено ткани? Представь себе, что все это квадраты размером фут на фут. Повернувшись к подносу с песком, который для неотложных вычислений теперь повсюду носили за Шефом два человека, он начал перекладывать камешки и выписывать цифры, бормоча под нос. Круглым счетом восемьдесят квадратных футов ткани. А Толман, знал он, весит шестьдесят восемь фунтов. Сам Шеф весит сто восемьдесят пять. Значит, если нужен квадратный фут поверхности, чтобы поднять один фунт веса…

– Все зависит от ветра, – вмешался в его бормотание Хагбарт. – Чем сильнее ветер, тем больше подъемная сила.

– Это мы тоже учтем, – ответил Шеф. – Скажи, какой ветер у нас сейчас…

– Достаточно сильный бриз, чтобы под полным парусом делать четыре узла.

– Возьмем это за четыре. А сколько узлов мы делаем при штормовом ветре, когда тебе приходится брать на парусе рифы?

– Узлов десять.

– Хорошо, пусть будет десять. Значит, если мы умножим восемьдесят на четыре, то получим подъемную силу… в триста двадцать, а если у нас десятиузловой ветер, сила будет… восемьсот фунтов.

– Моржа хватило бы поднять, – скептически отозвался Хагбарт. – Но ведь это не так.

– Ладно, значит, мы слишком много берем для учета ветра, но если взять для четырехузлового единицу, а для десятиузлового двойку, даже полтора…

Шеф говорил с напором, захваченный неизведанным удовольствием точных вычислений. С тех пор как Соломон показал ему придуманные Аль-Хорезми способы умножения и деления столбиком, Шеф повсюду искал задачи для решения. Ответы могут быть и неверны поначалу, но Шеф не сомневался, что нашел инструмент, который искал половину своей жизни.

Вмешался неодобрительный голос Квикки:

– Государь, он поднялся. Если тебе все-таки угодно посмотреть, то как раз пора. Парень рискует шеей.

«Квикка сделался саркастичным, а Хунд – агрессивным, – краем сознания отметил Шеф. – Надо будет разобраться с этим».

Толман парил высоко в небе, не свободно, а на привязи, поднявшись на двести-триста футов; ветер нес его к выходу из гавани, выше самой высокой башенки городских стен. Словно в небе у защитников города еще одна дозорная башня. Кто-то из осаждающих выпустил стрелу, но та пролетела много ниже. Шеф, глядя на воздушную машину, облизал губы. Научившись арифметическим вычислениям, он был полон решимости сконструировать такой воздушный змей, чтобы полететь на нем самому. Если взять отношение поверхности к весу как один к одному, то понадобится аппарат размерами, скажем, двенадцать футов на шесть и на четыре. Но сколько весит сам змей? На каждый вопрос найдется верный ответ.

Квикка, стоявший у лебедки и державший в руках бечеву, оглянулся:

– Толман дернул три раза. Он что-то заметил. Показывает на север.

На север. А утренний приступ был с юга.

– Возвращай змея, – приказал Шеф.

Он не сомневался, что мальчик заметил приближение знаменитой метательной машины императора. «Волка войны».

* * *

Дорога, вьющаяся вдоль побережья и подходящая с севера к Септимании, делала последний поворот в двух сотнях двойных шагов от массивных ворот, которые обычно были распахнуты для проезжих торговцев, а ныне заперты на засовы, и башни по обе стороны были усеяны лучниками и арбалетчиками, вращательницами и дротикометами. Но это никак не спасет обороняющихся, если ворота окажутся разбиты. Хоть они и сделаны из дуба, усиленного полосами железа, один удар «Волка войны» сметет их напрочь. Так размышлял Эркенберт.

Но снаряд должен попасть в нужное место. «Волк войны» бросает камни по крутой навесной траектории, как и любая катапульта с метательным рычагом. Ядро, не долетевшее пяти шагов, никакой пользы не принесет, лишь станет препятствием на пути атакующих. При перелете на пять шагов толку тоже не будет. Камень должен обрушиться с небес точно в центр ворот, в идеале на самую малость ниже центра, чтобы разбить дубовые доски и разорвать железные накладки, провалить ворота внутрь. Раньше «Волк» всегда делал свое дело, иногда после нескольких попыток. Эркенберт прекрасно понимал, что мелкие осиные гнезда мусульманских бандитов и даже цитадель еретиков Пигпуньент не в состоянии были оказать серьезное сопротивление, служили безответной мишенью для тренировки в стрельбе. Нельзя рассчитывать, что английский вероотступник и его бесовская дружина будут такими же кроткими. Поэтому Эркенберту пришлось крепко задуматься о двух главных недостатках «Волка войны».

Во-первых, его приходится очень долго загружать. Огромную клеть противовеса размером с крестьянскую хибару нужно наполнить камнями. Опускаясь на землю, груз с силой вскидывал длинное плечо рычага, к которому крепилась праща с метательным снарядом. Как переместить столь большой груз на высоту двадцать футов от земли? До сих пор Эркенберт использовал медленный и безопасный способ. Сначала надо поднять клеть противовеса, приложив силу к длинному плечу рычага. Потом закрепить длинное плечо. Послать пятьдесят человек, чтобы приставили лестницы и наполнили камнями висящую клеть. После загрузки противовеса вложить снаряд в петлю, вытащить стопорный болт. Произвести выстрел, затем опять опорожнить клеть, поднять ее и послать прислугу, чтобы наполнила камнями.

Слишком медленно; Эркенберт это понимал. Он твердо вознамерился найти решение проблемы – и нашел. Крепкие железные кольца по краям клети. Надежно привязанные к ним канаты перекинуты через массивный деревянный блок, возвышающийся над всем сооружением. Теперь прислуга может тянуть за канаты и поднимать противовес – правда, с неимоверными усилиями, ведь ей сопротивляется груз, весящий больше полутонны. Зато не надо разгружать и вновь загружать клеть.

Вторая проблема была очень старой, исконно присущей этой машине – прицеливание по дальности. Но теперь она была частично решена благодаря тому, что вес груза оставался неизменным. Требовалось подбирать лишь вес метательных снарядов. У Эркенберта скопились груды булыжников, калиброванных по весу. Бездельники-крестьяне горестно сетовали, что камни приходится повсюду возить с собой на телегах, которые с трудом тащили мулы и помогающие им люди, но Эркенберт пропускал все жалобы мимо ушей. Зато он был уверен, что, как только сделает прицельный выстрел – и кто знает, тот ведь тоже может оказаться для мишени роковым, – после быстрого расчета легко будет выбрать камень, который полетит точно в цель. Два выстрела – и ворота рухнут. В самом худшем случае – три. Осталось только установить громоздкий требушет на позицию, игнорируя неизбежный вражеский обстрел из легкого оружия.

В полдень Эркенберт, осмотрев местность, скомандовал выдвигаться на позицию. Приказ был неукоснительно выполнен потной, усталой прислугой требушета, дисциплинированными исполнителями из ордена Копья, презирающими, как и сам Эркенберт, местный обычай полуденного отдыха. Впрочем, когда рядом сам император, не может быть и речи о расхолаживании.

* * *

У Шефа благодаря Толману было несколько часов на подготовку. Около запертых ворот в полной тайне от врагов он установил противовесную катапульту. Ее построили люди Пути, воспользовавшись полученными от арабского купца сведениями; пригодились и изобретательность Шефа, и его опыт применения вращательниц. Сейчас король с интересом и тревогой наблюдал со стены, как «Волк» выползает из-за поворота дороги. Его доставили по частям и собрали непосредственно перед боевой позицией. Исполинский требушет медленно полз на двенадцати массивных колесах. Доехав до выбранной Эркенбертом ровной площадки, он остановился. Люди подкладывали под его раму толстые поленья, колеса приподнялись над землей. Зачем это делается и как будут передвигать чурбаны потом?

– К выстрелу готов! – раздался голос со стены.

Это Квикка, склонившийся к прицелу своего любимого дротикомета. Перед ним была сотня врагов, даже две сотни, цель как на ладони. Шеф раздраженно приказал ему уняться. Наблюдать сейчас важнее, чем убить несколько рабочих.

Видимо, так думали и враги. Вперед вышли люди, сгибаясь под тяжестью мантелетов, тяжелых деревянных стенок, способных выдержать удар арбалетного болта и даже пущенного метательной машиной дротика. Мантелеты закрыли то, что нужно было увидеть Шефу. Но кое-что он все-таки разглядел. Нечто зловещее.

– Стреляйте, если готовы, – крикнул Шеф.

– Теперь стрелять уже не в кого, – пожаловался неизвестно чей голос.

Однако англичане стали бить по мантелетам, норовя попасть в щели между ними. Авось влетевший дротик напугает какого-нибудь дурачка.

– Что ты разглядел? – спросил Торвин, который больше всех из жрецов Пути интересовался механическими устройствами.

– У них по бокам катапульты поставлены два укоса из бревен. На нашей такого нет.

– И в чем разница?

– Непонятно. Мы из своей еще не стреляли.

Они оба встревоженно посмотрели на свою машину, установленную в двадцати шагах позади ворот. Катапульта представляла собой не что иное, как в разы увеличенную копию старого доброго камнемета – оружия, принесшего победу в Трехсторонней битве, как ее теперь называли, в битве на два фронта, против мерсийцев и Ивара Бескостного, отца Свандис. С тех пор камнеметы не решили исхода ни одного сражения. Будет ли их гигантский потомок работать так же просто и эффективно, как прототипы?

– Приступайте к загрузке, – распорядился Шеф.

Он предугадал проблему, о которой Эркенберт узнал из своего опыта. И, лучше разбираясь в механике, король придумал аж целых два способа ее решения. Но у него не было времени на изготовление шестерен, храповиков и большого железного вала, которые требовались для лучшего из двух способов. Поэтому Шеф вынужден был выбрать самый простой вариант: поднять пустую корзину и загрузить ее в верхнем положении. Но его команда не пользовалась камнями. У каждого бойца был мешок с песком, тщательно взвешенный: сто фунтов. Торвин считал поднимающихся по лестнице людей, самых сильных викингов Бранда, потеющих так, что хоть выжимай конопляную рубаху. Загружено пятнадцать мешков, и длинное плечо заметно изогнулось, удерживаемое жирно смазанным стопорным болтом.

– Заряжайте пращу, – скомандовал Шеф.

Еще одна тяжелая работа. Праща лежала на земле – гигантская пустая торба. Заряжаемый в нее камень весил, Шеф это знал точно, сто пятьдесят фунтов. Прислуга катапульты выкопала валун на морском берегу, взвесила на весах, где гирями служили мешки с песком, и тут же получила приказ обтесать его накругло – и взвесить осколки! Затем было велено выкопать еще три валуна и обтесать их как можно тщательнее, до такого же веса. Теперь надо зарядить первый снаряд. Для сильных мужчин вес небольшой, но круглые камни трудно поднимать с земли. Какое-то время слышалось пыхтение трудников и свист недовольных зрителей, потом, когда два осерчавших грузчика набросились на своих товарищей, вперед вышли Бранд и Стирр. Они зарыли ладони в песок под ядром, обхватили его, оторвали от земли и засунули в мешок, сшитый из двух бычьих шкур.

Если теперь отпустить противовес, взметнется длинное плечо рычага и крутанется праща. Несомый ею камень обрушится на собственную метательную машину и ее прислугу, если только крюк, который удерживает петлю пращи, не раскроется точно в нужный момент. Шеф подошел проверить угол крепления. Все в порядке.

Шеф вернулся назад; глубоко вздохнув и посмотрев на своего старого боевого товарища Озмода, который требовал для себя права первого выстрела, он услышал громкое «ах!»: люди на крепостной стене издали крик удивления, перекрывший лязг арбалетов и камнеметов. Шеф глянул вверх и увидел падающую на него луну. В точности как десять лет назад при осаде Йорка, Шеф съежился, по-черепашьи втянул голову в плечи. Огромное каменное ядро взлетело, казалось, даже выше, чем когда-либо поднимался змей с Толманом. Первый выстрел достался Эркенберту.

«Волк войны» едва не попал в цель. Камень с такой скоростью, что невозможно уследить, пронесся над городскими воротами в каких-то шести футах и зарылся в сухой песок почти точно посередине между воротами и требушетом, подле которого стоял Шеф. Земля дрогнула под его ногами, и поднялась туча пыли. Когда она в благоговейном безмолвии осела, люди уставились на валун, выглядевший так, будто он лежал здесь с начала времен.

– У них эта хреновина побольше, чем у нас, – произнес хмурый голос.

Память помогла Шефу узнать говорившего.

– У всех она побольше, чем у тебя, Одда, – съязвил он. – Чего ждешь, Озмод? Вытаскивай стопор.

Озмод с некоторой опаской потянулся к болту, а Шеф развернулся и по каменным ступенькам побежал на верх левой башни. Позади раздавался протестующий скрежет металлического болта. Затем был протяжный глухой звук, завершившийся оглушительным грохотом. Король повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как раскрылась праща и валун, который с натугой притащили два могучих викинга, словно мелкий камешек, унесся в небо.

Пока он описывал длинную дугу, Шеф следил за ним, не обращая внимания на треск древесины, возгласы зрителей и ругань прислуги. Итак, вершина дуги должна быть средней точкой траектории. Шеф был уверен, что снаряд летит точно в направлении «Волка войны». Но что с дальностью?

Шеф протяжно вздохнул. Он уже понял, что снаряд пройдет выше, и намного. Его выстрел оказался гораздо хуже, чем выстрел врага. Удар – и за целью поднялось облачко пыли. На сколько ярдов перелет? Шеф отложил подзорную трубу с ее мутными линзами и прищурил глаз, чтобы видеть наверняка. Слишком много предметов заслоняло обзор. Навскидку можно сказать, что перелет ярдов на сорок. А если подумать? Сколько лежащих голова к ногам человек поместится от точки, где видна верхушка чужого требушета, до оседающей тучи пыли? Шеф начал считать, бессознательно отмечая кивком каждые шесть футов. Пожалуй, меньше сорока ярдов. Больше похоже на тридцать пять, да и то с натяжкой. Скажем, тридцать четыре.

Так, а сколько от «Волка войны» до ворот? Рядом стоял начальник городской стражи, встревоженный, но молчаливый.

– Малаки, подумай-ка хорошенько. Ты должен был много раз ходить по этой дороге. Как далеко от ворот до машины? Считай в парах шагов.

Долгая пауза.

– Я бы сказал, сто сорок.

Плюс двадцать, уже отмеренных от ворот до центральной точки катапульты. Сто шестьдесят умножить на пять с половиной футов – это расстояние, на которое Шеф хочет выстрелить. Прибавить сюда тридцать четыре, умноженных на три, – это расстояние, на которое он выстрелил. Вес груза в пятнадцать мешков по сотне фунтов он должен уменьшить пропорционально уменьшению расстояния, чтобы попасть в цель снарядом неизменного веса. Два дня назад он бы вскинул руки к небу, признав подобные вычисления неосуществимыми. Теперь же…

Шеф скатился по лестнице к своему песочному подносу. Озмод встречал его с горестным лицом.

– Машина! Она рассыпается на куски. Вес слишком велик для нее. Нужны боковые укосы, как у них…

Шеф оттолкнул его.

– Поставь клинья куда только сможешь; если нужно, прибей гвоздями. Необходимо, чтобы она выдержала еще один выстрел. Прикажи людям разгрузить противовес, перекинуть рычаг, загрузить десять раз по сто фунтов. Потом ждите.

Он склонился над своим подносом; линии для первого действия уже были начерчены. Сто шестьдесят умножить на пять и прибавить восемьдесят – это легко. Написать на песке 880. Тридцать четыре ярда взять три раза и все сложить, написать на песке 982.

Теперь разделить девятьсот восемьдесят два на пятнадцать, чтобы узнать, сколько футов расстояния приходится на каждый стофунтовый мешок. А потом разделить восемьсот восемьдесят на это число. Шеф увлеченно сражался с цифрами. Его люди с любопытством следили за ним. Соломон и Малаки переглянулись. Каждый из них проделал бы эти вычисления быстрее, как и любой торговец с базара. Но торговец не понял бы, что собирается сделать король варваров. Король, должно быть, почти неграмотный. Но он построил эту машину. Он изобрел осветительные снаряды, воздушных змеев, арбалеты. Лучше уж доверять тому, что арабы называют икбалом, духом удачи.

Шеф выпрямился. Он не мог работать с числами меньше единицы, ему пришлось удвоить и числитель, и знаменатель, чтобы получить приближение поточнее, но он все-таки получил ответ.

– Десять стофунтовых мешков загрузили? Хорошо, добавьте еще три. И откройте четвертый. Отсыпьте половину. Ровно половину.

Шеф склонился над открытым мешком. Здесь должно оставаться пятьдесят фунтов. Согласно его вычислениям, надо убрать еще семь фунтов. Какое влияние это может оказать на снаряд столь большого веса? Он на глазок выгреб семь фунтов земли – тот же самый вес, что у двухдневного рациона питания. Завязал мешок, поднялся по лестнице, закинул его на верх кучи.

– Готовы выстрелить еще раз? Прицел по направлению проверили?

Крик с парапета, куда ушел наблюдать Торвин:

– «Волк войны» готов! Я вижу, что его длинное плечо опустилось!

Шеф метнул взгляд на Озмода. Не было лязга металла, не пели трубы и не раздавались воинственные кличи, но здесь решалась судьба сражения. Все, что требовалось сделать «Волку войны», – это попасть на шесть футов ближе, чем в прошлый раз. Если Шеф и его люди не разобьют «Волка» сейчас же, им останется только бежать к гавани, чтобы выйти при полуденном штиле против бронированного плота и греческого огня. Через час все они поплывут по морю обгоревшими трупами.

Озмод пожал плечами, словно крестьянин, которого спросили, умеет ли он косить.

– Я еще раз проверил прицел по направлению. А что будет с рамой, предсказать не берусь. Ты слышал, как она затрещала.

Шеф глубоко вздохнул, глянул на противовес, на раму, на пращу с аккуратно обтесанным камнем. Картина не внушала оптимизма, но вычисления говорили, что все в порядке.

– К выстрелу! Всем отойти. Озмод, давай!

Когда тот выдернул болт, Шеф уже летел в прыжке к лестнице, ведущей на вершину башни. Позади него раздался скрежет, удар и еще встревоженные крики – это торопливо подклиненная рама медленно развалилась. Однако камень летел, он все еще набирал высоту, когда Шеф достиг своего наблюдательного пункта. Переведя взгляд на цель, король увидел, что та вдруг шевельнулась. Огромная деревянная клеть противовеса мгновенно скрылась за стеной мантелетов, длинное плечо вскинулось. Шеф наблюдал невероятно мощный мах пращи, словно бросок гигантской руки. И вот в небе уже два камня: один поднимается, другой опускается. Какое-то мгновение казалось, что они столкнутся в воздухе. Потом позиция «Волка войны» окуталась пылью. И над этой тучей пыли вражеский снаряд все набирал высоту.

* * *

Слабый зрением Эркенберт не мог разглядеть полет его первого снаряда. Стоявший рядом брудер ордена служил ему наблюдателем, но доклад этого человека был краток:

– Очень близко, над самым верхом ворот. Вот бы на волосок пониже, герра, и будет самое то!

Замечательно, но волосок трудно перевести в фунты. Эркенберт сделал все, что смог. Во-первых, он знал, что масса противовеса не меняется, ведь теперь он перезаряжал машину, не снимая груза, а просто поднимая короткий конец метательного рычага. Пока прислуга занималась этим, налегая на неподатливые канаты, дьякон размышлял над своей задачей. От машины до ворот триста ярдов или около того. Нужно лишь чуть-чуть уменьшить дальность. Значит, в ряду снарядов-разновесов нужно взять следующий, который на одну ступеньку веса тяжелее только что выпущенного камня. Но что, если снаряд упадет чуть ближе, чем надо? Как определить разницу? Если камень, примерно двухсотфунтовый, пролетает триста ярдов при своем весе, то какого веса должен быть камень, чтобы он преодолел двести девяносто пять ярдов? Эркенберт знал, как получить ответ. Нужно умножить триста ярдов на двести фунтов и результат разделить на двести девяносто пять ярдов.

Но вся беда в том, что для Эркенберта – выпускника знаменитой йоркской школы латинской премудрости, школы, в которой в свое время учился дьякон Алкуин, министр Карла Великого, поэт, издатель и комментатор Писания, – для Эркенберта эта задача выглядела совсем по-другому. Для него триста записывалось как ССС, а двести – как СС. Если III умножить на II, будет VI. Умножить С на С – здесь нужна уже не арифметика, а здравый смысл, и он подсказывает ответ: ХМ. У Эркенберта здравого смысла хватало, он в состоянии был довольно быстро, если и не сразу, определить, что ССС умножить на СС будет VIXM. Но VIXM – шесть десятков тысяч – больше похоже на какое-то название, чем на число. Сколько может получиться, если VIXM разделить на CCXCV, вряд ли скажет даже самый мудрый из людей, тем более находясь на поле брани.

Эркенберт поразмыслил и просто выбрал следующий по весу валун. Судя по написанным на его боку цифрам, он был фунтов на пять-десять тяжелее, чем только что выпущенный, – все приблизительно, как и те триста ярдов, в которые Эркенберт определил расстояние. Хоть дьякон и был арифметикусом, к абсолютной точности в цифрах он не стремился, разве что при подсчете доходов, запоминания символических библейских чисел и определения даты Пасхи. К тому же «Волк войны» еще никогда не встречал противодействия. Упавший в сорока ярдах снаряд противника вызвал негодование – он свидетельствовал, что хитроумный и враждебный разум противостоит воле Эркенберта, воле его императора и воле их Спасителя. А величина промаха порадовала дьякона – чего ждать от невежд, пытающихся подражать мудрецам, невежд, не изучивших даже труд Вегеция? Им никогда не хватит сообразительности, чтобы приспособить блоки и веревки для подъема метательного рычага. Что это там прислуга так долго с ним возится? Эркенберт махнул рукой монаху ордена, чтобы поторопил лентяев.

Один из тянущих канат, поскользнувшись на слое сухой пыли, осмелился проворчать на ухо соседу:

– Мы, моряки, все время ставим и убираем наш косой парус. Но мы это делаем с помощью шкива. Этот поп когда-нибудь слышал о шкиве?

Удар бича рассек моряку кожу на спине и заставил его закрыть рот. Когда стопорный болт был наконец водворен на место и тяжело дышащие люди оставили канаты, моряк незаметно пропустил свой под раму и, быстро завязав его полуштыком, двинулся прочь вместе со всеми. К чему это приведет, этот человек не знал. Он вообще не понимал, зачем его прислали сюда, по приказу епископа сняв с судна как раз в тот момент, когда намечался выгодный рейс. Но если можно как-то навредить, он случая не упустит.

Эркенберт с угрюмым удовлетворением осмотрел приготовленную к выстрелу машину, оглянулся на императора, наблюдавшего за дуэлью на безопасном удалении от крепостных метательных машин. Позади стояли две тысячи готовых ворваться через ворота воинов, возглавляемых баварцем Тассо, а также личная императорская гвардия.

Дьякон перевел взгляд на крепость и вдруг с изумлением увидел каменное ядро, взмывающее из-за вражеских ворот. В порыве ярости он закричал:

– Стреляй!

Видно было, как праща со снарядом оторвалась рванулась от земли, крутанулась и послала камень в небо, наперерез приближающемуся снаряду противника.

Затем раздался оглушительный удар, стон рвущихся канатов, треск и скрежет разрушаемых бревен и железных скоб.

Шеф удачно рассчитал поправку, и снаряд попал в цель; разнообразные ошибки взаимно уничтожились, как это нередко бывает, когда стараются получить точность на пределе возможного. Дальность взята чуть-чуть больше, сопротивление воздуха вообще не учитывается, подвижку рамы предсказать вообще невозможно, даром что она развалилась при выстреле, – но в результате все сделано правильно. «Волк войны» мгновенно рассыпался под ударом снаряда, легшего точно в середину требушета, разнесшего метательный рычаг, боковые укосы и клеть противовеса. Гигантская машина была повержена в прах, обломки падали на землю, как конечности сраженного героя. Поднятая пыль стала потихоньку оседать на принесший столько разрушений снаряд, словно пыталась стыдливо прикрыть его: вроде ничего и не случилось. Ошеломленный Эркенберт пошел осматривать обломки. Тут же опомнился, подслеповато вгляделся в сторону ворот – куда попал его камень? Позвал своего наблюдателя, задал самый важный на тот момент вопрос.

– Небольшой недолет, – флегматично отрапортовал брудер Годшальк. – На полволоска повыше – и было бы самое то.

Шеф с крепостной стены поглядел на упавший в четырех шагах от ворот снаряд, затем всмотрелся в тучу пыли, отметившую попадание во вражеский требушет, понял, что мелькнувшие минуту назад тени были крутящимися в воздухе обломками машины, и с удовлетворением подумал о пользе вычислений. Он сумел найти правильное решение – не только этой задачи, но и многих других.

Хотя оставалась еще главная проблема. Когда радостные крики защитников крепости начали наконец стихать, Шеф поймал ликующий взгляд Бранда, на добрый фут возвышавшегося над ним.

– Мы справились с огнеметами, мы справились с катапультами! – торжествовал Бранд.

– Надо сделать кое-что поважнее, – возразил Шеф.

Бранд посерьезнел.

– Да! Нанести им крупный урон, я всегда это говорил. И как же мы это устроим?

Шеф помолчал. У него появилось странное чувство, как у человека, который потянулся за мечом, десять лет висевшим на поясе, и не обнаружил его. Король снова попытался воззвать к источнику вдохновения, к своему советчику, к своему богу.

Никакого отклика. Теперь у него была мудрость Аль-Хорезми. Мудрость Рига ушла.

Глава 25

Император римлян с изнуренным до крайности лицом опустился на походный стул.

– Полное фиаско, – сказал он.

Бруно потянулся за Святым Копьем, которое всегда было при нем, и прижался щекой к наконечнику. Через несколько секунд почтительно, но с прежней вялостью движений поставил реликвию на место.

– Даже Копье не в силах меня утешить, – продолжал Бруно. – Я слишком грешен. Я прогневил Господа.

Два задыхающихся от послеполуденного зноя телохранителя неуверенно поглядели друг на друга, потом на четвертого человека в палатке – дьякона Эркенберта, который, отвернувшись, подливал в питьевую воду вино.

– Ты прогневил Господа, герра? – переспросил Йонн, самый бесшабашный и глупый из двоих. – Ты же по пятницам ел рыбу. И Богу ведомо – да и всем нам, – что у тебя давно не было женщин, хотя тут полно…

Товарищ больно наступил Йонну на ногу кованым башмаком, и речь оборвалась.

На лице Бруно ничето не отразилось, он продолжал усталым тоном:

– С греческим огнем вышла неудача. Сорок добрых братьев убиты и взяты в плен, Агилульфа вытащили из воды сильно обгоревшим. – Во взгляде императора мелькнуло оживление, он распрямил плечи. – Уверен, что эти греческие мерзавцы выстрелили нарочно, зная, что могут попасть в наших. Но как бы там ни было, – он снова откинулся на спинку стула, – мы проиграли. Греческий флотоводец отказывается повторить атаку, все время хнычет о своих потерях. И «Волк войны» разрушен. Ворота целы и невредимы. Я не виню тебя, Эркенберт, но ты должен признать, что во втором их выстреле было нечто дьявольское. Казалось бы, можно надеяться, что Бог пошлет своим слугам удачу. Если они Его верные слуги. Боюсь, что я к таковым не отношусь. Уже не отношусь.

Эркенберт не поднял взгляда, продолжая выливать бутыль за бутылью, словно в бездонную бочку.

– Нет ли других знаков, о император, что Бог отвернулся от тебя?

– Их слишком много. К нам продолжают перебегать с той стороны. Они заявляют, что были христианами и их насильно обратили в ислам. Мы заставляем этих людей есть свиную ветчину, потом проверяем их сведения. Все говорят одно и то же. Арабская армия уже буквально за холмом, ее ведет сам халиф эр-Рахман. Десятки тысяч воинов, говорят они. Сотни тысяч. Всех, кто не исполняет волю халифа, сажают на кол. А самое худшее ты и сам знаешь, дьякон. Ни слова не слышно о Святом Граале, лесенке воскресения, которая должна стоять рядом с Копьем Смерти. Сколько уже людей погибло в ходе поисков? Иногда я слышу во сне их стоны. Тот пастушок, который приходил за Граалем в крепость, – ты замучил его до смерти. И тот светловолосый мальчик, который в пламени рухнул с небес. Они могли бы прожить долгую жизнь, но теперь они мертвы. И тщетно, все тщетно…

Император откинулся еще дальше, его длинные руки коснулись земли, глаза закрылись.

Металлические латные рукавицы лежали перед ним на столе. Дьякон Эркенберт тихонько подошел, взял одну, взвесил в руке и вдруг со всей силой тщедушного тельца ударил рукавицей по лицу ничего не подозревавшего императора. Из сломанного носа хлынула кровь. Пока ошеломленные телохранители хватались за мечи, Эркенберт уже был сбит с ног, распростерт на столе, и рука, подобная стволу дуба, стала душить его, а острие кинжала нацелилось в глаз.

Постепенно атмосфера разрядилась, император выпрямился и отпустил дьякона.

– Стойте, где стояли, парни. А ты объясни, какого черта это сделал?

На обращенном к нему бледном лице не мелькнуло и тени страха.

– Я ударил тебя, потому что ты предаешь Господа. Бог послал тебя исполнить волю Его. Какова бы Его воля ни была! А ты впал в грех отчаяния! Ты ничем не лучше самоубийцы, который ищет убежища в смерти из страха перед волей Господней. За одним исключением. Ты еще можешь искупить свою вину. На колени, нечестивец, который должен быть императором, и умоляй, чтобы Всевышний простил тебя!

Император медленно опустился на колени, кинжал выпал у него из руки. Бруно бормотал «Отче наш», а кровь все струилась по лицу. Эркенберт дождался конца молитвы.

– Достаточно. Пока достаточно. Исповедуешься перед своим духовником, а сейчас сиди тихо. – Дьякон осторожно ощупал сломанный нос императора.

Бруно не шевелился, он приучил себя к боли многочисленными самоистязаниями.

– Ничего страшного. Через пару дней будешь выглядеть по-прежнему. Выпей-ка. – Дьякон протянул Бруно кружку, из которой выплеснулась большая часть напитка. – А теперь послушай, что я тебе скажу. Да, греческий огонь нам не помог. Да, «Волк войны» разрушен. Да, Грааль все еще не найден. Но задумайся об этих перебежчиках, о тайных едоках свинины, которые приходят в твой лагерь. Они вероотступники и дети вероотступников, многократные предатели. Пришли бы они к тебе, если бы верили, что басурманский халиф может победить тебя? Нет. Они бегут, потому что не сомневаются в его поражении. Так поставь их в передних рядах твоей армии, напомни об участи, которая ждет у мусульман тех, кто отрекся от их лжепророка. Порази халифа, как Самсон, сильный у Господа, разил филистимлян.

Император потер испачканный кровью подбородок:

– Говоришь так, будто численное превосходство за нами, а не…

– Тогда разбей мусульман в горных теснинах. Отомсти за смерть неистового Роланда. Как там поют менестрели в «Песни о Роланде»?

К общему удивлению, подал голос флегматичный Йонн:

– Они, франки то есть, поют: «Paien unt tort e chrestiens unt dreit» – «Нехристь неправ, а христиане правы». Я слышал эту песню на рынке в Лувене. Из-за нее и вступил в орден.

– «Нехристь не прав, а христиане правы». Вот все, что нужно знать в этой жизни. Но чтобы укрепить твою веру, я расскажу еще одну историю. Когда посланники благословенного папы Григория прибыли в Англию, чтобы проповедовать Евангелие, мои соотечественники их не слушали, они предпочитали быть язычниками, в точности как нынешние еретики. И тогдашний архиепископ Павлиний совсем пал духом, готов был в своей слабости покинуть Англию и вернуться в Рим. Но тут апостол Петр, первый папа нашей церкви, от которого получили свою власть все последующие папы, явился Павлинию во сне и безжалостно выпорол его веревкой с завязанными на ней узлами, а потом приказал архиепископу продолжать свое дело. Когда же Павлиний проснулся, на его теле, там, где стегал святой Петр, были видны следы веревки. И Павлиний продолжил свой поход и победил. Так сделай это и ты, император! А в наказание за малодушие, хоть я и не твой духовный отец, назначаю такую епитимью: идти в первых рядах сражаться за святую церковь!

Император поднялся на ноги и поглядел на дьякона сверху вниз.

– А как насчет наказания для тебя, малыш? За то, что ты ударил избранного Богом?

Дьякон выдержал его взгляд:

– Я добуду тебе Грааль или умру.

Мощная ладонь сжала его плечо.

– Добудь мне Грааль, а я дам вот какую клятву. Если разобью неверных, то сделаю тебя не архиепископом и даже не кардиналом, а самим папой римским. У нас было слишком много итальяшек, которые никогда не покидали стен Рима. Нам нужен новый папа Григорий. Истинный наследник святого Петра.

– Но папский престол занят, – пролепетал Эркенберт, едва не лишившись дара речи от грандиозности внезапно открывшейся перед ним перспективы.

– Это можно поправить, – сказал Бруно. – Как уже не раз делали.

* * *

В лагере халифа, наследника пророка, разыгрывались другие драмы. Следуя обычаю, войсковые командиры в час заката собрались для доклада. Один за другим они входили в воздвигнутый несколько часов назад огромный павильон – именно из-за его размеров и времени, необходимого на установку и разборку, армия так медленно продвигалась на север полуострова. Командиры направлялись к дивану халифа и замирали перед знаменитым кожаным ковром, по краям которого стояли палачи с обнаженными скимитарами и намотанными на запястья шнурками. Рядом с халифом теперь неотлучно находился его любимый советник Муатья. Военачальники смотрели мимо него оловянными глазами. Советы этого юнца были нелепы, предположения глупы; рано или поздно халиф от него устанет. Командиры старались также не глядеть на занавеску позади дивана: согласно закону и обычаю, женщины халифа не могли появляться на его официальных аудиенциях, но им исстари позволялось незаметно смотреть и слушать. Поговаривали, что женщины тоже пользуются благорасположением повелителя и что они далеко завели его по дороге безрассудства. Но заявить об этом вслух никто не осмелился бы.

– Доложите мне о дезертирах, – резко сказал халиф. – Сколько еще тайных пожирателей свинины сбежало от вас сегодня? Сколько предателей, многие годы служивших в армии, теперь покрывают ее позором?

Командир конницы ответил:

– Несколько человек пытались сбежать, халиф. Мои всадники их догнали, ни один не ушел. Сейчас все они ждут твоего приговора.

Далеко не все из сказанного было правдой. Военачальник не имел ни малейшего представления о том, насколько уменьшилась за этот день численность армии. Он лишь знал, что сбежавших было немало и многие из них принадлежали к его элитным конным отрядам. Но он не стал об этом упоминать, как поступил бы раньше. Во-первых, он уже третий командир конницы с того времени, как армия вышла из Кордовы, и смерть двух предшественников не была легкой. А во-вторых, прежде его мог бы выдать какой-нибудь честолюбивый подчиненный или соперник, как это произошло с командиром пехоты, но теперь всем военачальникам удалось договориться между собой. Ведь конкуренты могли устранять друг друга слишком быстро, да и подчиненные уже не стремились выдвинуться.

Халиф повернулся к командиру передового отряда:

– Это правда?

Тот в ответ лишь поклонился. Халиф задумался. Что-то шло не так, он это чувствовал. Кто-то предает его. Но кто? Муатья наклонился к нему и зашептал на ухо. Халиф кивнул.

– Относительно тех отрядов, которые приютили тайных пожирателей свинины, отступников от шахады. В бой они пойдут впереди всех. – Тон повелителя стал более резким. – И не думайте, будто я не знаю, о чем говорю! Мои верные помощники всему ведут счет. Если приказы не будут выполняться, я выясню, кто продолжает укрывать предателей. У нас еще много колов. Ни к чему им пустовать. И сегодня сажайте на них подальше отсюда! Вопли изменников беспокоят моих жен.

Отпущенные халифом командиры разошлись. При этом они старались не смотреть друг на друга. Все понимали, что приказ нелеп. Выставить вперед ненадежные части – северян, новообращенных и мустарибов – значит просто сорвать атаку. Но даже намек на это был бы расценен как предательство. Поэтому одним оставалось лишь уповать на Аллаха, а другим – готовиться к побегу. Начальник конницы задумался о резвости своей любимой кобылицы, прикинул, сможет ли незаметно переместить часть полковой казны в седельные сумы. С сожалением решил не рисковать: хорошо, если удастся спасти хотя бы свою жизнь.

Позади, в гареме за занавесом, три заговорщицы быстро переговаривались на своем непонятном для непосвященных языке.

– У нас остаются две возможности. Сбежать к франкам, там сделает свое дело Берта, или к языческим морякам, этих берет на себя Альфлед.

– Три возможности, – поправила черкешенка.

Две женщины взглянули на нее с удивлением. Черкесской армии на Западе никогда не бывало.

– Наместника пророка должен сменить его преемник.

– Все преемники одинаковы.

– Не все, если вера изменится тоже.

– Кордовцы начнут есть свинину и поклоняться Исе, сыну тетеньки Марьям? Или выучат иврит и отвернутся от Пророка?

– Есть другой путь, – спокойно настаивала черкешенка. – Если сам наследник пророка будет разбит в битве с неверными, вера пошатнется. Те, кто во всем обвиняет неправильное руководство, станут сильнее. Один из них – Ицхак, хранитель свитков. К ним тайно принадлежит и мудрец Ибн-Фирнас. Его родственник Ибн-Маймун сейчас командует конницей. Говорят, что даже Аль-Хорезми, слава Кордовы, поддерживает мутазилитов – тех, кто хочет перемен. Такие люди стали бы слушать даже медноволосую принцессу Севера, если бы сочли ее слова резонными. Я скорее предпочла бы жить в Кордове под властью таких людей, чем кутаться в кишащие блохами меха на Севере.

– Если бы мы смогли найти таких людей… – согласилась с ней Берта.

– Любой мужчина будет лучше, чем наш недоносок, – сказала Альфлед и раздосадованно потянулась всем своим длинным телом.

* * *

В уединенном дворике посреди Септимании также обсуждались будущее и дела веры. Торвин настоял, чтобы жрецы Пути впервые за много месяцев собрались на свой священный круг. Их было только четверо: Торвин, жрец Тора, Скальдфинн, жрец Тюра, Хагбарт, жрец Ньёрда, и лекарь Хунд, жрец Идун. Тем не менее они прочертили кольцо, разожгли огонь Локи на одном краю, воткнули копье Одина, Отца Всего Сущего, на другом. Это давало надежду, что разговор будет идти под незримым покровительством богов. Дабы не пренебречь и человеческой мудростью, позвали, как иногда делали, посторонних: славного воина Бранда и толмача Соломона, чтобы сидели вне круга, смотрели и слушали, но говорили только по особому разрешению.

– Он говорит, что его видения прекратились, – начал Торвин без всяких предисловий. – Он говорит, что больше не ощущает внутри себя своего отца. Он даже не уверен, что у него действительно был отец бог. Подумывает о том, чтобы выбросить свой амулет.

Переводчик Скальдфинн ответил тоном ласкового увещания:

– Этому есть очень простое объяснение, верно, Торвин? Все дело в этой женщине, в Свандис. Она несколько недель ему твердила, что никаких богов не существует, что это просто расстройство воображения. Растолковала его сны, объяснила, что это просто искаженные воспоминания о том, что случилось на самом деле, проявления тайных страхов. Теперь он верит только ей. Вот видения и исчезли.

– Раз ты так говоришь, – вмешался Хагбарт, – значит признаешь ее слова правдой. Что видения приходят не извне, а изнутри. А внутренне Шеф убежден, что у него не должно быть видений, вот их и нет. Но мы-то всегда верили, что видения приходят извне. И я видел тому доказательства. Я помню, как Виглейк Провидец очнулся после видения и рассказал нам вещи, которых он не мог знать. Позднее все подтвердилось. То же самое бывало и с Фарманом, жрецом Фрейра, и со многими другими. Эта женщина не права! А коль скоро она не права, твое простое объяснение не годится.

– Но есть еще одно простое объяснение, – продолжал Торвин. – Что все рассказанное им – правда. Что Локи вырвался на волю и день Рагнарёка близок. Его отец Риг не может говорить с ним, потому что… его посадили в темницу? заставили молчать? Что делают с побежденными богами? На небесах идет война. И наши уже проиграли.

Последовало долгое молчание, жрецы и их гости обдумывали сказанное. Торвин вытянул из-за пояса свой молоток, в задумчивости стал ритмично постукивать им по левой ладони. Глубоко внутри у него крепло убеждение, что высказанная им точка зрения правильна. Единый король Шеф, которого Торвин впервые встретил в качестве беглого английского раба, был избранником богов – тем, кто должен прийти с Севера, героем одного из священных пророчеств Пути. Мирный король, который сменит воинственных владык и вернет мир на правильную дорогу, уведет его от христианского мира Скульд. Сначала Торвин не хотел в это поверить, разделяя предубеждение своего народа и своей религии против англичан, против всех, кто не умеет говорить по-норвежски. Постепенно он изменил свое мнение. Видения. Свидетельство Фармана. Старинная легенда о короле Шефе. Победы над другими королями. Торвин вспомнил норвежского короля Олафа, предсказателя и провидца, который смерть своих родственников и то, что его род прервался, безропотно принял в качестве воли богов. Он вспомнил смерть Вальгрима Мудрого, у которого не хватило мудрости прекратить сопротивляться неизбежному даже после того, как испытание доказало правоту Шефа.

И наконец, сильнее всего веру Торвина поддерживало то обстоятельство, что все свершалось так непредсказуемо. Мальчишка Шеф, даже когда стал взрослым, вел себя не так, как надлежит посланцу богов. Он вообще почти не интересовался волей богов, с большой неохотой носил нагрудный амулет и, по-видимому, постоянно спорил даже со своим отцом и небесным покровителем. Он не любил Одина и плохо слушал священные истории. Его интересовали только машины и разные хитроумные устройства. И это совсем не то, чего мог бы ждать от него любой жрец Пути. Но Торвину снова и снова приходило на ум, что боги посылают совсем не то, чего ждут от них люди – как мужчины, так и женщины, даже весьма необычные женщины вроде Свандис. Все, что посылают боги, все, что они делают, можно узнать по особому ощущению, по своеобразному «привкусу». Однажды почувствовав, его уже невозможно ни с чем спутать. Торвин слышал рассуждения еврея Соломона об удивительном свойстве христианских Евангелий, которые, даже противореча друг другу, были свидетельствами действительно происходивших событий. Именно такое ощущение появлялось у Торвина при мысли о Шефе и его видениях. Они ни с чем не сообразны, бесполезны, иногда просто нежелательны. И это доказывает их истинность.

Наконец Торвин подвел итоги:

– Дело вот в чем. Если видения ложны, у нас не остается доказательств, что наши боги существуют. Тогда мы спокойно можем избавиться от наших одежд, амулетов и других священных атрибутов, можем просто заниматься ремеслами, которыми всегда зарабатывали себе на жизнь. Видения приходят либо изнутри, как сны, как расстройства мозга и желудка; либо они приходят извне, из мира, где живут наши боги, и не зависят от нас. Я не знаю, как это выяснить.

В круге зазвучал четвертый голос, тихий и усталый: голос лекаря Хунда. Уже несколько недель, с самой первой встречи его друга Шефа и предполагаемой ученицы Свандис, маленький лекарь выглядел неприветливо, замкнуто, даже сердито. Ревность, полагали окружающие: у него отнял любимую женщину человек, от которого этого меньше всего можно было ожидать. Сейчас Хунд заговорил решительно:

– Я могу выяснить это для вас.

– Каким образом? – спросил Хагбарт.

– Я уже давно знаю – с тех пор как мы с Шефом выпили у финнов особое зелье, – что и у меня могут быть видения, если приму требуемое снадобье. И по-моему, все видения Шефа происходят от одного и того же корня. Вернее сказать, не от корня, а от грибка. Вам всем известно: когда рожь при уборке отсыревает, на ней появляются такие черные рожки, спорынья. У вас, норманнов, она зовется rugulfr, ржаной волк. И мы все знаем, что зерно нужно высушивать, а со спорыньей есть его нельзя. Но полностью избавиться от спорыньи очень трудно. Она вызывает видения, а в больших дозах сводит с ума. Думаю, наш друг особенно к этому восприимчив, так бывает с некоторыми людьми. Его видения появляются после того, как он поест ржаной хлеб или ржаную кашу. А что мы едим здесь, с тех пор как кончились наши запасы? Белый хлеб из хорошо просушенной пшеницы. Но у меня хранится снадобье из рожков спорыньи. Я в любой момент могу вернуть его видения.

– Но если ты так считаешь, – начал Хагбарт, – значит ты согласен со Скальдфинном и Свандис. Все видения – просто болезнь пищеварения, а не послания богов. И богов не существует.

Хунд окинул слушателей невыразительным взором, не надеясь отстоять свою точку зрения.

– Я много думал об этом. Вы все жертвы того способа мыслить, которого я избегаю. Вы рассуждаете: «или – или». Или изнутри, или извне. Или ложь, или истина. Этот способ годится только для самых простых вещей. Но не там, где замешаны боги. Я лекарь. Я научился смотреть на организм человека как на единое целое, а уж потом определять, какая у него болезнь. Иногда болезней сразу несколько. Поэтому наши представления о богах я тоже рассматриваю как единое целое. Если бы нам, жрецам Пути, предложили выразить наши верования словами, мы сказали бы, что боги существуют где-то вне нас, скажем, на небе, и они были там прежде нас. Мы созданы ими. Что касается богов других народов, например христиан или встреченных нами здесь иудеев, это просто ошибка, их богов на самом деле не существует. Но то же самое они говорят о наших богах! А из чего следует, что правы мы, тогда как они ошибаются? Или что правы они, а мы ошибаемся? Может быть, правы все. И все ошибаемся. Верно, боги существуют. Но неверно, что они нас создали. Может быть, это мы их создали. Я думаю, что наш разум – вещь очень странная, выше нашего понимания. Мы не ведаем, как он устроен, и не можем этого узнать. Возможно, наш собственный разум нам недоступен, потому что он находится вне нашего времени и вне нашего пространства, – сами подумайте, Виглейка и Шефа их видения переносят туда, куда их телам ни за что не добраться. Полагаю, что в этих дивных местах и созданы боги. Из вещества разума. Из веры. От веры боги становятся сильнее. И слабеют от неверия и забвения. Поэтому вы понимаете, Торвин и Скальдфинн, что видения Шефа могут быть настоящими посланиями богов. А спорынья дает им первый толчок или финский напиток – не суть важно. Здесь можно обойтись без «или – или».

Хагбарт нервно облизал губы; убежденностью и внутренней силой его голос не мог сравниться с голосом маленького целителя.

– Хунд, я не думаю, что это правильное мнение. Сам посуди: если боги становятся сильнее от веры в них, то сколько всего на свете существует людей Пути и сколько христиан? Если Христа поддерживает вера сотен тысяч, то в наших богов верит вдесятеро меньше, – значит, наши боги давно треснули бы, как орех на наковальне.

Хунд невесело рассмеялся:

– Я сам когда-то был христианином. Думаешь, истово молился? Как бы не так. Я верил, что, если не заплатить церковную десятину, лачугу моего отца сожгут дотла. В мире много христиан, ты прав. Один из них – король Альфред. Шеф мне однажды рассказал, как короля Альфреда приютила вдовая старуха и заставила печь лепешки. Она тоже была христианкой. Но не все люди церкви – христиане. И не все, кто произнес шахаду, верят в Аллаха. Они не верят ни во что или верят в шариат, а твои соотечественники, Соломон, верят в свои священные книги. Не думаю, что такая вера имеет значение. Ведь, если боги созданы нами, их нельзя обмануть, как мы обманываем самих себя.

– А если единый король перестал верить в своих богов? – спросил Торвин.

– Из этого не следует, что боги перестали верить в него. Ведь они появляются из разума других людей, а не только из его собственного. Позвольте мне попробовать мое средство. Но сначала вот что. Эта женщина – уберите ее подальше. Сдается, у нее есть такая же сила, как у ее отца – Бескостного, дракона-оборотня.

Жрецы переглянулись, взглянули на догорающий костер и, ни слова не говоря, кивнули.

* * *

Шеф принял протянутый Хундом кубок, но посмотрел не на снадобье, а в глаза своего друга детства – а теперь, возможно, соперника или врага.

– От этого питья мне приснится отец?

– У тебя снова будет видение, как раньше.

– А если отец ничего не хочет мне сказать?

– Тогда ты, по крайней мере, будешь знать это наверняка!

Шеф поколебался и осушил чашу. Знакомый затхлый привкус.

– Но я не уверен, что хочу спать.

– Тогда бодрствуй. Видение все равно будет.

Хунд забрал чашу и молча вышел. Шеф остался один-одинешенек. Свандис исчезла, и никто не знал куда. Бранд и остальные его избегали. Он сидел в закутке верфи, прислушиваясь к отдаленным торжествующим голосам. Катапультеры отмечали победу над греческим огнем и «Волком войны». Шеф предпочел бы праздновать вместе с ними.

Через некоторое время комната поплыла перед глазами, их застилали разноцветные вспышки и завитки. Шеф обнаружил, что рассматривает их с маниакальным вниманием – словно это поможет удержаться и не соскользнуть к тому, что уже ждет его.

* * *

Когда зрение якобы прояснилось, он увидел перед собой гигантское лицо. Один только нос был больше всего Шефа, глаза казались черными омутами, за кривившимися губами блестели огромные зубы. Лицо смеялось над ним. В уши ворвался ужасный рев, Шеф пошатнулся от ударившего как шквал хохота. Он снова ощущал себя мышью. Мышью, застигнутой хозяином дома на кухонном столе. Он завертелся, съежился, стал искать, где спрятаться.

Хлопок – и что-то его накрыло. Ладонь. Снизу просачивался свет, и пока Шеф полз к отверстию, внутрь проникли два пальца другой руки, большой и указательный, и, словно вишенку, подхватили его с поверхности стола. Пальцы сжимали туловище, не сильно – пока не сильно. Шеф знал, что достаточно им сжаться посильнее – и его внутренности полезут наружу изо рта и заднего прохода, как если бы его придавил спускающийся по каткам корабль.

С обращенного к нему лица не исчезала дикая усмешка. Даже в своем отчаянном положении Шеф смог понять, что это лицо душевнобольного. Не просто душевнобольного, а безумца. Шеф узнал того, кто был прикован рядом с плюющимся ядом змеем. Это тот, кого освободил божественный отец Шефа и от кого Шеф потом прятался на гигантской лестнице возле змеиного погреба богов. Локи. Локи свободный, каким его изначально создали боги.

– А вот и любимчик моего брата, – стал издеваться Локи таким густым басом, что его с трудом можно было слышать. – Брат освободил меня, но, похоже, он не рассчитывал, что ты попадешься в мои руки. Не раздавить ли тебя прямо сейчас, чтобы покончить со всеми его планами? Я знаю, ты в меня не веришь, но все равно ты умрешь в этом сне. И какая-то часть тебя навеки останется здесь, со мной.

Шеф не мог ответить, но продолжал оглядываться по сторонам. Где его отец Риг? Где другие боги? У Локи наверняка много врагов.

– Или бросить тебя моим питомцам? – продолжал голос.

Рука наклонила Шефа так, что он смог посмотреть вниз, под стол. Ноги безумного бога тонули в куче шевелящихся змей. Время от времени они кусали Локи, Шеф видел их ядовитые зубы, ощущал запах яда.

– Я принял так много яда, что уже не чувствую его, – захохотал безумец. – У меня есть и другие питомцы, некоторых ты уже видел.

Новый поворот – и перед Шефом открытое море, из него выныривают и снова исчезают гигантские мокрые спины. Это касатки, киты-убийцы, которые чуть не добрались до Катреда и самого Шефа, убили Вальгрима Мудрого и всех его людей в гавани Храфнси. Но это хотя бы теплокровные животные, похожие на человека даже в своей хитрости и коварстве. Шеф видел и других, у них были гнусные стылые глаза над мерзкими зубами, а что внизу – еще хуже. Шефа прошиб холодный пот при мысли, что его жизнь может кончиться в челюстях такой твари, даже не осознающей, что она делает.

– Хорошо, очень хорошо, что тебе страшно. Но не стоит бояться слишком сильно. Ты мне еще пригодишься, человечишка. Ты уже сослужил мне неплохую службу. Греки сжигают людей заживо, арабы сажают их на кол. Но ты можешь убивать на расстоянии. Ты можешь нести смерть с небес. Ты, с твоими удивительными факелами и непонятными машинами. За этим кроется больше, чем тебе когда-нибудь доведется узнать. И ты направишь людей по верному пути. По моему пути. И тогда заслужишь мое благоволение. Я был не в силах помочь моему фавориту, которого ты прикончил в воде, Ивару Женоубийце, потому что я был прикован. Но теперь я свободен. Есть что-нибудь, за что ты хочешь отомстить, как хочу я и хотел Ивар?

– Нет. – Ответ прозвучал, как птичий щебет, как писк мыши у кошки в лапах.

Шеф был полумертв от ужаса. Локи задал вопрос. Ответ известен. Нет смысла лгать.

Безумное лицо склонилось к Шефу. Он поймал себя на том, что старается представить, как оно выглядело бы без шрамов и язв от змеиного яда, без этого выражения гневного мстителя. Словно пытаешься угадать, какими стали бы черты закаленного в боях ветерана, если бы его жизнь сложилась по-другому.

Большой и указательный пальцы надавили на туловище Шефа, но еще не в полную силу.

– Смотри туда.

Шеф увидел грандиозный мост, который в то же самое время был радугой, а в его конце холодно посверкивали стальные лезвия.

– Все боги, мой отец и братья, ушли по мосту Биврёст, и Один вызвал свой Эйнхериар, чтобы охранять его. Они думают, что я пойду по мосту на приступ, с моими союзниками-гигантами и с детьми, чудовищным отродьем Локи. А знаешь, почему я не пойду на приступ?

– Когда-то это был твой дом. До того, как ты погубил Бальдра.

На этот раз пальцы сжались сильнее, застонали ребра Шефа, готовые треснуть и пронзить сердце.

– Я не хотел, чтобы Бальдр погиб. Я хотел, чтобы они увидели сами, чего стоят.

– Я знаю это, сударь. Как и мой отец Риг. Поэтому он и освободил тебя.

Лицо разгладилось, на нем отразилась способность рассуждать здраво.

– Ты пытаешься договориться со мной, человечишка?

– Да, сударь.

– И что же предложишь?

– Я пока не знаю, сударь. Вернуть твое место в Асгарде?

– Ты не сможешь этого сделать, – произнес Локи. – Но как знать, вдруг ты мне дашь что-то другое. Теперь слушай, что я скажу. Исполняй мою волю. Сделай больше огня, больше машин, стань поклонником моим, а не Рига, отвернись от Пути и принеси в мир ужас. И за это я дам тебе больше, чем когда-либо сулил мой отец Один. Своим любимцам он посылает удачу – до тех пор, пока не передумает, как это было с Сигурдом Змеиный Глаз, которого ты убил, когда он запутался в собственных шнурках. Я буду давать тебе удачу, пока ты не умрешь, старый, но грозный. Подумай о мужчинах, которыми ты будешь распоряжаться. Подумай о женщинах, которых сможешь взять. Все это может быть твоим.

И вот тебе подарок от меня. Больше всего на свете ты хочешь получить греческий огонь. Я дам его тебе, а вместе с ним надежды, которые превзойдут все твои мечты. Когда настанет время, скажи греку: «Лучше всего она зимним утром». Увидишь, как он начнет перед тобой пресмыкаться.

А сейчас иди. Но не думай, что сумеешь сбежать от меня теперь, когда я свободен. Или что тебе поможет твой отец, запертый по ту сторону моста Биврёст.

Шеф вдруг обнаружил, что летит, все выше и выше, как выпущенный из катапульты камень. Он крутанулся в воздухе, пытаясь опустить ноги и с ужасом гадая, куда упадет: в море с глазастыми и зубастыми тварями или на землю, покрытую ядовитыми змеями.

* * *

Под ним оказалась кровать. Он пытался вскочить, спасти свои ноги от ядовитых зубов. Чьи-то руки прижимали его к ложу, он почувствовал на своей обнаженной коже мягкие груди Свандис. На долгие секунды он, дрожа, прильнул к ней.

– Знаешь, что ты говорил во сне? – наконец спросила она.

– Нет.

– Ты кричал по-норвежски снова и снова: «Skal ek that eigi, skal ek that eigi, that skal ek eigi gera!»

Шеф машинально перевел:

– He сделаю этого, не сделаю этого, этого я не буду делать.

– А чего «этого»? – спросила Свандис.

Шеф понял, что в отчаянии сжимает свой нагрудный амулет.

– Не откажусь от него, – ответил он, разглядывая серебряную лесенку. – Не откажусь от амулета, не стану и служить Локи в обмен на его милости. Что там за шум снаружи?

Глава 26

Солнце уже поднялось над горизонтом – ночь прошла, пока Шеф во сне боролся с богом хаоса, – и с улицы доносился шум ликующей толпы. В гавань входил один корабль за другим. Сначала их появление вызвало тревогу у моряков. Но когда конструкция кораблей стала различима даже невооруженным глазом и экипажи приближающейся армады смогли обменяться приветствиями с береговой охраной, атмосфера разрядилась. Наспех починенное плавучее заграждение убрали, северяне перестали доворачивать хвостовики нацеленных катапульт, туго закрученные торсионы были ослаблены. Весть разнеслась по городу, и все свободные от караульной службы на крепостных стенах сбежались в гавань, размахивая руками и вопя от счастья.

Флот, который предупрежденный Фарманом Альфред снарядил на выручку, долго собирался со своих рассеянных по северным морям позиций, а затем неторопливо двинулся на юг. Многие рыбаки видели небольшую эскадру Шефа, прошедшую по Бискайскому заливу и вдоль побережья Испании; ни один моряк не мог забыть эти необычные двухмачтовые парусники, и на любом языке нетрудно было поинтересоваться: «Вы не видели здесь корабли, похожие на наши?» Сведения стало труднее получать и понимать, когда флот, подгоняемый постоянным течением из Атлантики, прошел через узкий пролив Джебель-аль-Тарик и оказался во Внутреннем море. Да, корабли магусов проследовали к Кордове. Нет, они поплыли воевать с христианами, заключив союз с халифом. Нет, халиф объявил их вероломными собаками. Все корабли разбегаются от одного вида необычных парусников, те швыряются огромными камнями, это магия северного короля-чародея. Нет, все не так, во Внутреннем море теперь правят христиане, у них есть ручные драконы, от которых само море вспыхивает огнем.

Хардред, назначенный королем Альфредом командовать английским флотом, всеми силами старался извлечь хоть крупицу смысла из услышанного, и в этом ему помогали Фарман, жрец Фрейра, из-за видения которого и была послана эта спасательная экспедиция, а также Гудмунд Золотой, некогда товарищ Шефа, ныне его вице-король в Свеарики, в земле свеев. Втроем они смогли понять только одно: все боятся греческих галер, но никто не знает толком почему.

– Ясно: кто узнал – тот уже ничего не расскажет, – проворчал Гудмунд.

По мере продвижения вдоль восточного берега Испании все чаще он слышал, что северяне заперты в какой-то гавани и не могут вырваться.

Вообще-то, Хардред не боялся столкновения с любым флотом. За его флагманом шли двадцать вооруженных катапультами двухмачтовиков класса «герой» – каждый был назван в честь какого-нибудь героя норманнских легенд, – а вокруг несли сторожевую службу три десятка традиционных кораблей викингов, с самыми лучшими командами, какие только можно было набрать среди свеев короля Гудмунда и на лондонских рынках найма. Однако слухи все же несколько обеспокоили командующего. В ту ночь, когда король Шеф видел свой сон, флот стоял вдали от берега с погашенными огнями, двухмачтовики были сцеплены друг с другом абордажными крючьями, а легкие парусники осторожно скользили вокруг в дозоре. Когда наступил стремительный средиземноморский рассвет, Хардред приказал входить в гавань Септимании, двигаясь против утреннего бриза с помощью гигантских весел, причем двухмачтовики с заряженными катапультами держались далеко позади судов охранения.

Первое, что увидел Гудмунд, был бронированный плот: плавучее укрепление, неуязвимое со стороны гавани, для блокады которой оно и предназначалось. При атаке с противоположной стороны плот не мог оказать никакого сопротивления. Первые же пятьдесят викингов, высадившихся на него с топорами в руках, обнаружили только поднятые вверх руки и испуганные лица. Даже оставленные для пригляда за франкскими ополченцами двадцать монахов ордена Копья, захваченных врасплох посреди мирного и сытного завтрака, позволили себе только покоситься на сложенное в пирамиды оружие и нехотя присоединились к сдавшимся.

Командир патрульной греческой галеры, который в течение многих дней только и делал, что жег беззащитные рыбацкие лодки, решился проявить немного мужества. Увидев приближение чужого флота, он усадил своих гребцов на весла и приказал сифонистам приготовиться. Последнее требовало немало времени. Нужно зажечь фитиль, приставить людей к мехам, прокачать насос, продуть предохранительные клапаны в баке с нефтью и в соединительных трубах. Когда сифонисты заняли свои места, командир приказал налечь на весла и постараться выиграть гонку. Прямо по курсу уже находились два легких судна, которые разворачивались на веслах, чтобы зажать галеру в клещи. Пока командир кричал огнеметчикам, чтобы окончили приготовления и во что бы то ни стало открыли огонь, с головного катапультоносца прилетело ядро и снесло ахтерштевень его галеры. Корма стала погружаться в воду, и гребцы сразу покинули свои банки. Сифонисты отказались выполнять самоубийственную задачу, а командир, помня главный приказ – не допустить, чтобы враги узнали секрет греческого огня, – побежал с топором в руке к котлу высокого давления, решив его продырявить и выпустить струю нефти на горящий фитиль. Один из гребцов, хотя и принадлежал к высокооплачиваемой и уважаемой касте военных мореходов, слишком насмотрелся на корчащихся в агонии среди горящей нефти рыбаков, чтобы желать себе подобной судьбы, – и наплевать ему было на судьбу Константинополя и Римской империи. Он перехватил командира галеры, раскроил ему череп его же собственным топором и погнал прочь от бака растерявшихся сифонистов. Драккары приблизились, их команды сгрудились у борта, опасливо поглядывая на медный котел и огнеметную трубку. Греческих гребцов и сифонистов торопливо сбросили за борт, где они благополучно уцепились за веревки и обломки досок. Взятая на абордаж двумя драккарами галера потихоньку тонула. Когда подошли двухмачтовики, Хардред сразу послал самых искусных плотников укрепить разбитую корму и заткнуть течь просмоленной парусиной, чтобы полузатонувшее судно можно было протащить хотя бы полмили до прибрежной отмели.

Захватив бронированный плот и галеру, тридцать кораблей флота Пути продолжили движение к гавани, где в толпе уже почти можно было различить лица соотечественников. Сомнения и опасения – не захвачены ли корабли врагами? не устроена ли за крепостными стенами ловушка? – рассеялись, как только наблюдатели с обеих сторон рассмотрели одинаковые катапульты и люди стали узнавать друзей и родственников. К тому времени как Шеф, протерев глаза, но все еще не отдышавшись после сна, позволил Свандис натянуть на себя одежду, пришедший на выручку флот под шквал радостных приветствий на английском и норвежском языках уже втиснулся в переполненную гавань.

Квикка встретил короля в дверях спальни, широко улыбаясь щербатым ртом.

– Это Хардред, – объявил он. – Тот самый шкипер, который бросил тебя на берегу в Дитмарше. Я ему никогда не доверял, но на этот раз он появился вовремя. Прежде чем наших заметили, они захватили у противника этот проклятый плот. И красную галеру, говорят, с греческим огнем и всем прочим.

Сияя от радости, Квикка ждал, какой эффект произведут его новости на мрачного короля. Шеф молча глядел на царившее в гавани оживление, и постепенно Квикка понял, что в который раз обманут в своих ожиданиях.

«Больше всего на свете ты хочешь заполучить греческий огонь, – вспоминал Шеф голос из сна. – Я дам его тебе. Скажи греку…»

Что же он должен сказать греку?

– А греческих огнеметчиков Хардред тоже захватил? – спросил Шеф почти безразлично.

– Не знаю, – ответил Квикка. – Наверное. Почему бы и нет?

Шеф повернулся к Свандис и сказал:

– Нелегко тебе будет объяснить мой последний сон. Вижу, он уже начинает сбываться.

* * *

Римского императора совсем не пугала предстоящая битва с армией халифа. Да, противник серьезно превосходит числом. Да, арабы уже многие десятилетия неизменно побеждают христиан на равнинах полуострова и в приграничных горах. Однако, по мнению Бруно, это доказывало лишь, что среди здешних христиан глубоко укоренились богопротивные ереси, иначе Господь не позволил бы, чтобы басурмане посрамили истинно верующих. Но самое главное, Бруно прекрасно знал, какое моральное разложение царит в стане противника. Если хотя бы десятая часть из рассказанного перебежчиками правдива… Впрочем, сама многочисленность перебежчиков подтверждает, что в стане мавров дела плохи. Войска же императора – и надежнейшие монахи-воины из ордена Копья, на которых держалась его власть, и созванные отовсюду под его знамена германские и франкские рыцари, и даже трусоватые и ненадежные в обычное время местные ополченцы из горного приграничья, – эти войска отличались отменным боевым духом и успели привыкнуть ко вкусу победы, пока в частых стычках и приступах очищали христианское побережье от мусульман. Ореол сопровождающей их славы несколько померк из-за неудач при осаде Септимании, но это поправимо. Император заметил: как только армия двинулась прочь от города-крепости, ее боевой дух заметно вырос, – и угрюмо объяснил эту перемену суеверным страхом многих своих воинов перед человеком, которого они называли – когда начальники не слышат – единым королем. Когда Бруно вернется, чтобы разделаться со своим главным противником, придется снова вдохновлять войска на бой. А сражение с халифом по сравнению с другими битвами кажется армии настоящим праздником. Возни меньше, а добыча намного богаче.

В любом случае император мог полагаться еще на два обстоятельства. Первым была его вера в Господа. Время от времени он притрагивался к болезненному, но заживающему хрящику переносицы и молча улыбался. Наказание, которое он не сам себе назначил, его радовало. В его сердце крепла решимость возвести своего верного клирика, в каких бы малых церковных чинах тот ни состоял, на престол святого Петра в Риме. Дьякон слаб физически, и к тому же иноземец. Но доведись императору говорить откровенно, он не смог бы не признать, что силой духа тщедушный английский дьякон превосходит его самого. Пусть Эркенберт и не германец, но все-таки принадлежит к родственному народу. Уже не в первый раз дьякон укреплял императора в вере.

«Ну, вера верой, – подумал Бруно, в последний раз осматривая свои войска перед сражением, – но есть еще кое-что, с чем нельзя не считаться, будь Эркенберт хоть дьяволопоклонником, подобно норманнским приверженцам Пути и примкнувшим к ним английским вероотступникам».

Постоянные распри между потомками Пипина Великого и Карла Мартелла превратили все христианские армии Европы, в отличие от отсталых англосаксов, в весьма совершенные военные машины. В армии императора появились разнообразные осадные приспособления и катапульты, как изобретенные лично дьяконом, так и скопированные у противников – людей Пути. За спиной императора готовилась к битве его главная ударная сила: пятьсот тяжеловооруженных конных копейщиков, в данный момент спешившихся и укрывшихся в тени. Пешие отряды брудеров ордена усеяли горный склон, ожидая только приказа, чтобы выдвинуться вперед и построиться в непобедимую фалангу. В сущности, император усматривал только одно затруднение, и таковым являлось назначенное ему дьяконом наказание. Затруднение было не в том, чтобы сражаться в первых рядах, – Бруно в любом случае находился бы там. Но теперь это приходилось делать в компании с самыми малонадежными воинами, с христианскими или псевдохристианскими перебежчиками из армии халифа.

Но даже это можно обратить в свою пользу. Император рысью проехался вдоль шеренги встревоженно глядящих бойцов, по-прежнему не защищенных ничем, кроме одежды из льна и хлопка, военной формы той армии, из которой они сбежали со своими копьями, скимитарами и легкими щитами. Перебежчики ни слова не понимали из речи императора, но знали, что он пойдет в бой среди них. Толмачи рассказали им о награде, которая их ждет в случае победы, о невозможности перебежать обратно теперь, когда они отреклись от Аллаха; память же о том, что ждет побежденных, была еще жива у них самих – любимые халифом казни на колу или палочные удары по пяткам. Эти люди будут отважно сражаться.

И Бруно предпринял необходимые меры, чтобы настрой у них был боевой. Когда к передовым отрядам подошли священники с чашами вина и облатками для причащения, император подал пример, преклонив колени и смиренно приняв Святые Дары. Затем он обратил внимание воинов на костры, горящие прямо перед строем.

– Причащайтесь побыстрее и будем праздновать! – выкрикнул император. – Переведите это, – добавил он тоном ниже.

Подойдя к ближайшему костру, он вытащил свой поясной нож и отрезал длинный ломоть окорока. Преувеличенно смакуя, сжевал его, помахал сомневающимся перебежчикам, чтобы не стеснялись, брали мясо, хлеб и разбавленное водой вино из бочек. «Пусть насытятся и повеселятся, – подумал император. – Половина этих людей выглядит так, будто они неделю назад доели последние крохи. Или эти крохи украли у них командиры».

* * *

На другом конце долины Муатья всматривался в подзорную трубу сквозь тучу пыли, поднятой марширующей арабской пехотой. Хоть он и гордился своим наставником, но отказался перенять у него усовершенствование – вдвигающиеся одна в другую половинки трубы. Муатья оставит все так, как послал ему Аллах.

– Что там делают неверные? – спросил позади него халиф.

Повелитель неподвижно стоял в тени огромного роскошного павильона, который он приказал воздвигнуть на переднем крае, чтобы продемонстрировать уверенность в своей победе.

Муатья обернулся, позволив себе не скрывать возмущения: в присутствии государя самым безопасным проявлением чувств был гнев, направленный, разумеется, на врагов халифа.

– О халиф, о слава курейшитов, там неверные гневят Аллаха. Они развели перед своим строем костры и жарят свинину. И сейчас те, кто сбежал из нашей армии, те, кто отрекся от шахады, едят мясо нечистого животного на глазах у тебя и у всех правоверных.

Из глубины павильона донеслись стоны суеверного ужаса. Затем невидимые женщины кровожадно закричали:

– Покарай их, повелитель! Пусть они узнают твой гнев!

Самая смелая вспомнила любимое изречение халифа:

– «О те, которые уверовали! Сражайтесь с неверными, которые находятся вблизи вас». Они уже достаточно близко! Срази же их! О, если бы я была мужчиной!

Халиф неторопливо кивнул, вытянул скимитар с усыпанной самоцветами рукоятью, лезвие которого могло рассечь падающий шелк. Отбросил ножны прочь. Церемонно вышел вперед, а гвардия собралась вокруг него, и трубы заиграли наступление. На покрытом кустарником склоне завязавшиеся было стычки между исламской конницей и пастухами-баккалариями замерли, и обе стороны стали взвешивать ситуацию. Наконец начальник арабской конницы Ибн-Маймун, двоюродный брат Ибн-Фирнаса, приказал подчиненным держаться пока поближе к павильону.

Баккаларии применили свою обычную тактику ложных атак, сохраняя, однако, возможность в любой момент начать атаку настоящую.

* * *

Бруно отрезал последний кусок свиной туши с дымящейся почкой и с деланым безразличием помахал им воинам своего ненадежного авангарда, чтобы хоть отдаленно изобразили боевой порядок.

Арабская пехота, оглядываясь в поисках поддержки и находя ее в выставленных копьях гвардии халифа, устремилась в атаку беспорядочной толпой – никакой другой тактики она не знала. В первых рядах бежали газии, призывая Аллаха в свидетели своей веры и своего самопожертвования.

И самопожертвование не замедлило свершиться. Пока мавры преодолевали четверть мили, отделяющие их от предавших Аллаха перебежчиков, на них дождем сыпались стрелы и камни. Бруно поставил по обе стороны долины, где разбил лагерь, с дюжину имевшихся у него катапульт, оружия неточного, но способного нанести плотной толпе врагов большие потери. Дротики, бесполезные против кольчуг, легко пронзали деревянные щиты и одежду из хлопка. Бесстрашно стоя в центре передней шеренги, Бруно подумал, что лишь фанатичная вера и религиозное одобрение самоубийства заставляют мусульман идти навстречу смертельному урагану. Но далеко не все здесь фанатики, тут же отметил он. Взором профессионала он быстро отыскал людей, замедляющих шаг, потихоньку отклоняющихся в сторону, залегших, хотя в них не попали ни камень, ни стрела. Следом идет более дисциплинированный арабский отряд, отметил император, но слишком малочисленный и слишком короткими шеренгами. Пытающиеся дезертировать смогут просочиться на его флангах.

Что ж, подумал Бруно, еще сотня вздохов, время, за которое нерадивый священник прочитает мессу, и с епитимьей будет покончено. Он надеялся, что Бог позволит ему пролить свою кровь за веру и тем самым искупить вину.

Но кровь императора дорого обойдется врагу. Когда кучка газиев приблизилась к одетым в кольчуги воинам, стоявшим под штандартом с римским орлом, Бруно еще раз поцеловал Святое Копье, которое прятал за щитом, поднырнул под первый удар скимитара и аккуратно кольнул противника мечом в грудь. На четыре дюйма, больше не надо; поворот, извлечение – и император готов отразить мечом следующий удар.

Пятьдесят вздохов из назначенной сотни Бруно, словно скала, держался в круговерти скоротечных поединков между неистовыми газиями и осмелевшими перебежчиками; Йонн, Тассо и другие телохранители защищали императора со спины. Он, как фехтовальная машина, парировал удар наверху, рубил понизу, разворачивал щит, чтобы отразить укол, или задирал его, чтобы отбить лезвие умбоном. Через каждые несколько вздохов его меч жалил как змея, и очередной враг падал. Затем, когда жаждущий славы воин неуклюже ударил сверху вниз, Бруно машинально подставил под тонкое лезвие скимитара массивное основание своего клинка. Скимитар сломался, его острие, отлетая, рассекло императору левую бровь. Полуослепленный, Бруно решил остановиться. Он отбросил очередного противника щитом, ударом с левого плеча раскроил ему череп и отошел назад, под защиту строя своих воинов.

– Трубите, – велел он.

Отряд пеших братьев ордена пришел в движение даже раньше, чем раздался сигнал, с топотом спустился по склону и выстроился в две шеренги, охватив беспорядочную сечу с флангов. Соприкоснувшись с противником, братья начали свой механический отсчет: «Левой! Левой! Левой!» – стараясь шагать в ногу по неровной почве. Каждый разил врага справа от себя и защищался щитом от ударов спереди и слева.

Газиев у мусульман уже не оставалось, только деморализованные бойцы. Уже не сомневаясь в исходе битвы, командир тяжеловооруженных рыцарей пустил свою конницу рысью, пытаясь обогнуть собственную пехоту и выйти на простор для последней решительной атаки, все сметающей на своем пути.

* * *

Идущий во главе личной гвардии халиф с изумлением увидел, что атака его войска захлебнулась. Он не привык, чтобы не исполнялись его желания. Но по всей долине правоверные пробирались на фланги и в тыл, люди поднимались с земли и бежали прочь с поля боя, будто все они были тайными христианами. Халиф оглянулся не столько для того, чтобы наметить себе путь к бегству, сколько для того, чтобы выяснить, остались ли у него войска, на которые можно рассчитывать.

Позади был только его павильон. А около павильона начальник кавалерии садился на свою любимую кобылицу. Эр-Рахман прочистил горло, чтобы окликнуть его и с негодованием отправить в бой. Но Ибн-Маймун первым заметил халифа. Он помахал рукой в оскорбительном прощальном жесте. А затем Ибн-Маймун тоже исчез, сопровождаемый своими людьми, прекратившими бесполезные стычки с увертливой легкой кавалерией христиан.

Халиф вдруг увидел перед собой штандарт с римским орлом, а под ним человека, который, по-видимому, был халифом христиан. Эр-Рахман поднял скимитар и запрыгал вперед по камням, крича:

– Проклятье тем, кто создает ложных богов!

Йонн, который сражался в первых рядах и подменил императора, пока тому перевязывали глаз, принял удар скимитара на щит – несравненный клинок рассек дерево и кожу, его остановил только металлический каркас щита. А затем пика аккуратно проткнула не прикрытые доспехами ребра и сердце; треугольный наконечник дошел до хребта. Йонн отпустил древко, и халиф, Сокол курейшитов, рухнул на каменистый склон. Изящный кордовский скимитар хрустнул под кованым сапогом германца.

После гибели халифа и позорного отступления его личной гвардии центр сражения стремительно переместился к обитому зеленым шелком павильону, где, видимо, и находилась главная добыча в этой битве. Баккаларии на своих полудиких лошаденках добрались до него первыми. Евнухов охраны перебили длинными десятифутовыми стрекалами; разгоряченные пастухи спрыгнули с неоседланных жеребцов и с криками устремились внутрь.

– Поговори с ними, Берта, – проворчала Альфлед, прячась за занавеской. – Это, должно быть, франки.

– On est français, – неуверенно начала Берта; за десять лет неволи она подзабыла родной язык.

Пастухи, знавшие только свой окситанский диалект, видели перед собой десяток девок в чадрах, но с голыми ногами, шлюх тех самых мусульман, которые так долго угнетали их. Перекидываясь сальными шуточками, они двинулись вперед.

Альфлед, оттолкнув локтями недогадливых подруг, пала на колени, сорвала чадру и осенила себя крестным знамением. Пастухи в нерешительности остановились. В этот момент свет перегородили гигантские фигуры. Закованные в латы люди, риттеры ордена Копья.

– We beoth cristene, – попыталась Альфлед объясниться истончившимся от страха голосом. – Theowenne on ellorlande[65].

– Ellorland, – повторил главный риттер, который сам был родом из Эльзаса; по-немецки «Ellorsetz» – «чужой край». – Ладно. Хорошенько стерегите пленниц. Пусть их вину установит император. Охраняйте всю добычу, – добавил он, профессиональным взглядом окинув шелка и прочую роскошь. – И гоните этих пастухов взашей.

В сотне шагов от них император, все еще пеший, с зашитой на скорую руку бровью, шагал по ратному полю, думая о том, что трупов после сражения осталось маловато. Немногие бились до конца, отметил он.

Бруно надеялся, что никогда возглавляемая им армия не побежит так позорно. Все это доказывает, что лишь у единиц есть вера, истинная вера в свою правоту и своего Бога. А вера, которая только на языке, не может дать ничего. Нужно, чтобы этим вопросом занялся мудрый и многоученый дьякон Эркенберт.

* * *

Во рту у Ришье, младшего из перфекти, совсем пересохло, когда воины погнали его в длинный черный сарай, где торговец шерстью Тартарен еще несколько дней назад хранил тюки и кипы товара. Теперь сарай уже не имел отношения к местным промыслам. Меньше чем за две недели он стал средоточием легенд и слухов. Все, кто в него входил, за исключением слуг императора, назад не возвращались. Но даже слуги императора, сколько бы вина в них ни вливали, ничего не рассказывали о судьбе несчастных. Самое большее, что они могли ответить, – это: «Спросите дьякона». И никто не осмеливался даже подойти к маленькому человечку в черной сутане, который корпел над своими бумагами и вызывал одного за другим мужчин, женщин и детей, чтобы самому задать им вопросы. Никто также не сомневался, что дьякон заключил союз с нечистой силой, потому что он объявлял себя слугой Господа, который, как знали все еретики, на самом деле дьявол.

Но если бы подобные сомнения и возникли, они сразу испарились бы, поскольку тщедушный дьякон, ничего не зная о стране и ни слова не понимая из местного языка, тем не менее обнаруживал любую попытку солгать ему, без промедления и без жалости наказывая за нее кнутом или клеймом, плахой или петлей, в зависимости от пола и возраста провинившегося. Ришье так и не узнал, за какой из своих ответов он был приговорен к последней прогулке – к прогулке, с которой никто не возвращался. Он не мог даже предположить, что именно нужно было соврать. А черный дьякон не удосужился сопровождать приговоренного на пути в сарай – в сарай, из которого не возвращаются.

В своих снах Ришье часто принимал мученическую смерть за веру, но та смерть была благородной, прилюдной: религиозный ритуал, совершаемый вместе с товарищами, подобно массовому самоубийству защитников Пигпуньента. А здесь его вели, будто овцу на бойню, и придавали этому ровно столько же значения.

Ришье снова попытался облизать губы шершавым языком, а два монаха-воина дернули за веревку, которой был связан пленник, и поставили его у двери мрачного строения без окон.

В своих поисках Святого Грааля дьякон Эркенберт придерживался того же самого принципа, который помог ему найти Святое Копье, точнее, последнего владельца этой реликвии. Принцип был прост: кто-нибудь да знает. Круг этих «кого-нибудь» нужно неуклонно сужать. «Кто-нибудь» уже находится внутри оцепления, скажем, на протяжении двадцати миль на юго-запад и юго-восток от Пигпуньента. Да, обитателей этих горных деревушек поймать трудно. Но это не относится к самым старшим и уважаемым из них, то есть к тем, кто, скорее всего, знает ответ. Вот с них и начнем.

Но прежде чем приступить к расспросам на главную тему, нужно подготовить почву. Составить списки: названия деревень, имена жителей, их занятия; имена супругов, детей и прочих родственников. Свидетельства о принадлежности к еретикам небезынтересны, но не это главное. Эркенберт полагал, что еретики здесь все, даже деревенские священники, если таковые имеются. Важно выявить истину, провести допрос так, так чтобы любое отклонение от нее, любая ложь сразу бросились в глаза. Значит, допрашиваемому есть что скрывать.

Это требовало времени, но Эркенберт вскоре заметил, что иногда ответы на его вопросы даются с легкостью и подтверждают друг друга. А иногда противоречат. Стало быть, нужно найти человека, хорошо осведомленного в открытых темах, и получить от него достоверные сведения по темам закрытым. А затем выявить центр, ядро этой закрытости тем. Даже названия деревень оказались полезны Эркенберту. Когда он составил список всех населенных пунктов в округе, стараясь проверять сведения у людей пришлых, у странствующих торговцев и погонщиков мулов, стало заметно, что названия трех из них почему-то удивительно редко встречаются в показаниях местных жителей, которые должны бы хорошо их знать, – это были «потайные деревни», так стал про себя называть их дьякон. А потом в самих потайных деревнях многих приметных людей удивительным образом забывали упомянуть даже их близкие родственники. Этих людей дьякон не смог бы выследить и найти. Но сами попытки отрицать их существование, совершаемые неопытными лжецами, указывали Эркенберту, за кем нужно вести охоту. Даже когда ложь была безобидной, лжецов наказывали, чтобы пресечь дальнейшие попытки обмануть дьякона. Те, кто попал под подозрения Эркенберта, рано или поздно отправлялись в сарай. Дьякон не верил в эффективность пыток, разве что, как в случае с Маури, было заранее известно, что жертва знает тайну, и притом известно, какую именно. Пытки отнимают слишком много времени, и допрашиваемые придумывают слишком много такого, что звучит правдоподобно, но не поддается проверке. Проще воспользоваться сараем.

Самообладание Ришье окончательно его покинуло, когда воины отворили дверь сарая.

– Что там? – хрипло спросил он.

– Заходи, сам увидишь, – ответил брудер ордена.

Секрет был очень прост, и Ришье раскрыл его с первого взгляда. Внутри вдоль всей длины строения шла толстая балка. С нее свисал десяток тонких веревок. На каждой висел исчезнувший в сарае человек, со связанными руками, а ногами иногда едва не касаясь пола. Некоторые трупы раздулись в душном запертом помещении и сделались неузнаваемы. У других, висевших день-два, на лицах был написан страх и смертная мука. Среди них Ришье узнал двух перфекти. Последний в ряду, самый свежий труп, принадлежал тому, кого Ришье знал как непримиримого врага еретиков, истового католика, хотя и из еретической семьи. Его не пощадили.

Монахи достали трехногий табурет, подняли на него связанного Ришье. Спустя мгновение шея еретика оказалась в петле. Ришье уже чувствовал, как веревка впивается в тело, и слишком живо воображал себе, как она затянется туже. И ведь шейные позвонки не сломаются. Он будет умирать долго и в одиночестве.

Один из монахов повернулся; лицо великана оказалось почти на одном уровне с лицом Ришье, хотя тот стоял на табурете.

– Слушай, – сказал монах. – Слушай внимательно.

Германца почти невозможно было понять из-за слишком грубого акцента. Было нечто ужасающее в том, что христиане не потрудились даже прислать переводчика, словно их совсем не заботило, скажет что-нибудь приговоренный или нет. Германцу было все равно, умрет Ришье или будет жить. Брудер выполнит приказ, закроет сарай на ключ и беззаботно выйдет на солнечный свет.

– Ты знаешь, где Грааль, ты говоришь мне, я привожу дьякона. Ты не говоришь мне, я вышибаю табурет. Ты не знаешь, где Грааль, я вышибаю табурет. В конце концов кто-то скажет. Веревок много, балка длинная. – Монах ухмыльнулся. – Табурета хватает одного.

Его напарник захохотал, произнес что-то на непонятном языке. Теперь засмеялись оба. Решив, что достаточно потратил времени на последнее напутствие, первый монах отвел ногу для удара, а второй уже двинулся к дверям. Он даже не собирался ждать, пока приговоренный закачается в петле.

– Я знаю, – выдохнул Ришье.

Германец застыл с поднятой ногой.

– Ты знаешь?

Он что-то крикнул через плечо. Его товарищ вернулся. Монахи коротко посовещались.

– Ты знаешь, где Грааль?

– Я знаю, где Грааль. Я скажу.

Впервые палачи выглядели растерянно, словно им не дали указаний на такой случай или они забыли, что нужно делать.

– Мы приведем дьякона, – наконец сказал первый. – А ты… ты стой здесь.

Юмор последней фразы тут же дошел до него, и он повторил ее напарнику, что вызвало еще один взрыв смеха.

Ришье остался в темном и зловонном сарае на табурете, стараясь, чтобы дрожащие ноги не подкосились под ним. Когда же внутрь снова проник свет и Ришье увидел обращенное к нему неумолимое лицо тщедушного дьякона, ясно было, что еретик сломлен навсегда.

– Снимите его, – приказал Эркенберт. – Дайте воды. А теперь ты расскажешь мне все, что знаешь.

И слова потекли из Ришье. Местонахождение. Необходимость иметь проводника, причем если проводник, то есть сам Ришье, умрет, им никогда не найти Грааль. Как он вытаскивал реликвии. Одноглазый, которого еретики сочли новым мессией. Его лживость, его коварство.

Эркенберт дал еретику выговориться, уверенный, что человек, павший так низко, никогда уже не отречется от своего согласия предать. Под конец Ришье решился задать вопрос.

– Эти убитые, – прохрипел он. – Некоторые из них наши, а некоторые – нет. Разве вам не придется отвечать перед вашим Богом – перед истинным Богом – за католиков, которых вы убили?

Эркенберт недоуменно глянул на него.

– Какое это имеет значение? – спросил он. – Бог даровал им милость умереть за Него, и они будут вознаграждены. Неужели ты думаешь, что Всевышний не отличит своих?

Глава 27

Эркенберт с сомнением и подозрением глядел на принесенную ему старую деревянную лесенку. Он видел много реликвий: мощи святого Вильфрида и святого Гутлака, святого Кутберта и Беды Достопочтенного, а однажды даже выставленный для обозрения кусочек подлинного Креста Господня. Но никогда ему не доводилось видеть реликвию без всяких следов поклонения. Лесенка выглядела так, словно крестьянин лет двадцать назад оставил ее около поленницы и забыл сжечь. Она была старой, это дьякон допускал. И выглядела в точности как та побрякушка, которую одноглазый язычник носил на шее.

– Ты уверен, что это Грааль? – спросил дьякон.

Предатель Ришье забормотал что-то в подтверждение.

– Не ты. Ты, Сигарт. Это ли та реликвия, которую ищет император?

– Она была надежно спрятана, – бесстрастно ответил Сигарт. – Глубоко внутри горы; на пути полно ловушек. И засад тоже. Нескольких человек потеряли. Но я вел эту крысу на поводке и жег факелы. В конце концов мы нашли ее. Странное место. Куча сожженных костей.

– Отвечай на вопрос!

Сигарт поморщился, будучи вынужден принять решение.

– Да, я думаю, это она. По крайней мере, так считают еретики. Рядом с ней мы еще много чего нашли.

Он шевельнул большим пальцем, и подошли четыре человека. Еще один повелительный жест, и они раскрыли принесенные мешки, высыпав содержимое на грязный пол халупы, которую Эркенберт избрал своим пристанищем. У дьякона перехватило дыхание при виде золотых блюд, кубков, кадильниц для фимиама, предметов, которые, по всей видимости, предназначались для божественных служб.

«Вернее, для идолопоклоннических служб», – поправил он себя.

Во всяком случае, это не из имущества мирян, даже не из имущества королей. У дьякона начало складываться определенное мнение. И тут его взгляд упал на неожиданные среди этой роскоши предметы. Книги. Две штуки.

Он поднял одну, раскрыл.

– Что это? – спросил он у безучастного ко всему Ришье.

– Это священные книги нашей… э-э… еретической веры. Только два экземпляра. – Ришье хотел было сказать: «Осталось только два экземпляра», но какой-то внутренний голос удержал его.

– И что же в них священного?

– Они рассказывают правду о том… Якобы они рассказывают правду о том, что произошло после того, как Христос был снят с креста.

– Об этом рассказывается в Евангелии от Никодима. Святая церковь не сочла его достойным включения в библейский канон, но относится к нему с почтением. В христианских библиотеках есть много списков этого Евангелия.

– Здесь рассказана другая история, – прошептал Ришье.

Он не осмеливался даже намекнуть, о чем идет речь.

С застывшим лицом Эркенберт принялся перелистывать страницы книги. Латынь, на которой та была написана, не вызвала у него затруднений, хотя секунду-другую дьякон кривил губы от презрения к варварским искажениям языка. Затем его лицо сделалось суровым и мрачным. Дьякон дошел до утверждения, что Христос остался жив. Он не умирал. И не воскресал. Сбежал, женился, растил детей. Отрекся от своей веры.

Отрекся от своей веры.

– Ты читал эту книгу? – спросил Эркенберт.

– Нет. Никогда.

– Ты лжешь. Ты знал, что в ней рассказана другая история. Сигарт! Что ты сделал с людьми, которые были повешены в сарае?

– Выкопали могилу. Ждем священника, чтобы прочитал над ними погребальную службу. Некоторые из них могли быть добрыми католиками.

– Погребальной службы не будет. Некоторые из них были заведомые еретики. Еретики настолько гнусные, что не заслуживали бы похорон, если бы не вонь, которая от них остается. Но вонь от этих книг еще сильнее. Прежде чем зароешь могилу, Сигарт, брось их туда. Мы не предадим эти книги очищающему пламени, пусть лежат и гниют вместе с их читателями. И еще, Сигарт…

Их взгляды встретились, последовал едва заметный кивок. Сигарт бесшумно извлек свой кинжал, одними губами спросил:

– Сейчас?

Еще один кивок. Сообразив, что происходит, Ришье припал к ногам дьякона, залепетал:

– Я добыл вам Грааль, я заслужил пощаду…

Кинжал вошел сзади в основание черепа.

– Ты получил свою пощаду, – сказал Эркенберт распростертому мертвецу. – Я избавил тебя от страха. Ты не заслужил исповеди и спасения. Вы хуже, чем Пелагий, хуже, чем Арий. Они несли ложную веру, а вы… вы бы оставили христиан вообще без веры. Не открывай эту книгу, Сигарт, ради спасения твоей души.

– С этим все в порядке, магистр, – добродушно сказал Сигарт. – Я не умею читать.

– Чтение – только для мудрых, – подтвердил Эркенберт.

Двумя днями позже и тридцатью милями южнее Эркенберт с точностью рассчитал время своего появления на императорском празднестве. Трое суток император провел на поле битвы, давая воинам отдохнуть, похоронить мертвых, разделить добычу из обоза халифа и послушать, как армейские священники поют «Те Deum laudamus»[66] на алтаре, сложенном из трофейного оружия. Сейчас император сидел во главе высокого стола в огромном павильоне, все занавесы внутри которого были сорваны, чтобы пирующие смогли разместиться в бывшем гареме повелителя мавров.

Эркенберт медленно вошел и предстал перед императором, его триумфально сопровождали шесть риттеров ордена в отполированных до сверхъестественного блеска доспехах. Императорские менестрели прекратили играть, слуги и виночерпии, осознавшие торжественность минуты, отступили к обитым шелком стенам. Сам Бруно тоже понял: сейчас произойдет нечто важное, какое-то знаменательное событие. Побледнев от зародившейся надежды, он вскочил, и все разговоры мгновенно стихли.

Эркенберт не сказал ни слова, лишь подошел еще ближе. Остановившись, он повернулся, как бы слагая с себя роль главного действующего лица, являя своей аскетичной фигурой в простой черной сутане образец христианского смирения. Потом сделал Сигарту знак.

Надувшись от гордости, риттер сдернул с Грааля богатое узорное покрывало и передал его своему помощнику. В безмолвии он поднял деревянную лесенку над головой на вытянутой руке, словно боевой штандарт.

– Это… это же… – начал император.

– Это лесенка Иосифа Аримафейского, на которой тело Господа нашего было перенесено в святой гроб, – выкрикнул Эркенберт во всю силу своих легких. – Из которого Он восстал на третий день, согласно Писанию! Согласно апостольскому Символу веры! Пусть все увидят Грааль, и да укрепится вера!

Император мгновенно опустился на одно колено, его примеру тут же последовали все находившиеся в павильоне мужчины и женщины, за исключением Сигарта, застывшего подобно монументу.

Наконец Сигарт благоговейно опустил Грааль на землю, и, словно части механической игрушки, император и его приближенные тут же поднялись. Бруно протянул руку. Сигарт подошел и вложил в нее Грааль. Другой рукой император прислонил к Граалю Святое Копье.

– Смерть и жизнь, – бормотал он, и слезы текли по его лицу. – Жизнь в смерти. Но, Эркенберт… Это же голое дерево.

Дьякон махнул четырем другим риттерам, и те, как уже делали однажды, высыпали содержимое мешков на пол.

– Церковная утварь еретиков, – пояснил Эркенберт. – Изъята во славу Господа.

– И вся она достанется Господу, – сказал Бруно. – Клянусь, ни один человек не получит и гроша из твоих трофеев. Я возмещу эту потерю воинам и монахам ордена из собственной казны. А каждая унция этого золота попадет в величайший реликварий Запада, где во веки веков будут храниться священные реликвии. И еще я клянусь, – воскликнул Бруно, обнажив меч и удерживая его перед собой словно крест, – я клянусь, что в благодарность за посланную мне Господом милость я завоюю для католической церкви всю Испанию или умру. Больше того! В прежней империи я не оставлю в живых ни одного человека, который не признает безраздельно власти церкви святого Петра. Будь то в Иберии, Мавритании или Дакии.

– Или в Англии, – подсказал Эркенберт.

– Или в Англии, – повторил Бруно. – И клянусь еще вот в чем. В благодарность за то, что дьякон укрепил мою веру, когда я поддался недостойным сомнениям, я не только верну его захваченную вероотступниками страну в лоно церкви, но сделаю его самого наместником святого Петра, возведу на папский престол. Мы с ним будем совместно править церковью и империей. Из святого Рима!

Слушатели слегка заволновались, хотя не осмелились даже зашептаться. Они не сомневались, что у императора хватит сил сместить папу римского. Но есть ли у него на это право? Однако многие не имели никаких возражений. Лучше уж англичанин, вместе с ними участвовавший в боях, чем никому не известный итальяшка, всю жизнь просидевший в стенах своего города.

– А теперь, Эркенберт, – заговорил Бруно уже нормальным тоном, – поставь Грааль на почетное место и расскажи нам, как ты разыскал эту бесценную вещь. И еще мне нужен твой совет. К нам в плен попало несколько женщин, среди них твоя соотечественница, вот она, подает вино. Халифова шлюха, да покарает Господь мусульманский разврат. Впрочем, это не ее вина. Что мне делать с ней и с остальными?

Эркенберт метнул взгляд в красавицу, внимательно прислушивающуюся к разговору на почти понятном ей нижненемецком языке. Взгляд неодобрительный.

– Пусть искупает свой грех, – проскрежетал дьякон. – Она и ей подобные. Надо учредить орден Святого Грааля, женский монашеский орден. С суровым уставом, специально для кающихся. – Он вспомнил непотребную ересь уничтоженных им книг, гнусные россказни о женитьбе Христа на Магдалине. – Назовем орден именем святой Марии Магдалины. Один Бог знает, сколько найдется на свете шлюх, чтобы вступить в него.

Руки Альфлед не дрожали, когда она наполняла кубок. Она прошла хорошую школу и научилась владеть собой.

* * *

Шеф уже много дней готовил соединенный флот к выходу в море: перегружал запасы с вновь прибывших кораблей на старые, завозил на все суда пресную воду и провиант, который можно было раздобыть в Септимании, организовывал команды, чтобы искали и обтесывали каменные ядра для катапульт, а сами катапульты возвращал с береговых укреплений на корабли.

Постепенно дело наладилось. Шефу иногда казалось, что с неожиданным прибытием подкрепления был преодолен какой-то важный рубеж. Или же – в глубине души он именно этого и боялся – ему стал помогать бог. Вырвавшийся на свободу бог.

Войска императора, значительно ослабевшие с тех пор, как сам император с главными силами двинулся на битву с халифом, однажды ночью сняли свою чисто символическую осаду и исчезли. Вскоре восстановился подвоз провизии и связь с внешним миром, так как окрестные жители убедились, что дороги снова свободны для проезда. В небе весело парили воздушные змеи, это Толман и его товарищи с гордостью демонстрировали новым зрителям свою удаль. Фарман же, в свою очередь, выложил двенадцать подзорных труб, изготовленных стеклодувами Стамфорда: линзы довольно мутные и вдобавок с шероховатой поверхностью, хотя их шлифовали самым тонким песком и мелом; но все же они доказывали, что искусство арабских мастеров со временем удастся воспроизвести. Квикка со своей командой неторопливо и аккуратно построил новый требушет, на этот раз с боковыми укосами на правильно собранной раме. Он тренировался в стрельбе, пока не убедился, что его конструкция достаточно совершенна. В небе днем и ночью загорались огни, это Стеффи в спокойной обстановке без помех совершенствовал свое изобретение. Соломон разыскал на городском базаре приспособление из нанизанных на проволоку костяшек, которое для вычислений Шефа оказалось гораздо удобнее, чем поднос с песком.

Шеф лично осмотрел на захваченной красной галере каждую деталь греческого механизма для метания огня, залез в топливный бак, понюхал и попробовал на вкус находившееся в нем загадочное вещество, исследовал фитиль, топку, мехи, покачал рукоятку загадочного насоса, без которого машина почему-то не действовала. Он не стал проводить испытания огнемета. «Я дам тебе греческий огонь», – сказал Локи и действительно дал. Но это не значит, что Шеф должен использовать чужое оружие или платить назначенную Локи цену.

Хотя не исключено, что однажды он поднажмет на греческих мастеров и вынудит их нарушить обет молчания. В данный же момент Шеф был вполне удовлетворен тем, что имеет в своем распоряжении самые мощные военно-морские силы на Внутреннем море, способные отогнать греческий флот даже при полном штиле, а в любое другое время втянуть его в бой и потопить. «И вообще, – подумал Шеф, – если греки просто увидят медный купол на одном из моих судов, они не рискнут приблизиться». Король вернул себе преимущество в военной технике. Но скоро император, поскольку правит на суше, будет править и на море. Путь к отступлению пока свободен. Надо решиться воспользоваться им.

Однако сейчас его занимал другой вопрос. Не то чтобы насущный, скорее вопрос для философов, и все же инстинкт подсказывал, что его необходимо решить немедленно. Раньше, чем Шеф убедится, что попался к Локи на крючок. Он много думал о видении, которое развернул перед ним Риг, о Локи и о Логи, о гиганте Локи и о боге Локи. Внутри священного круга жрецов Пути всегда зажигают огонь Локи. Разве сам бог огня не должен тоже находиться внутри круга?

И тогда он созвал жрецов в тот самый тенистый дворик, где читали и переводили книгу еретиков. Приглашены были те четверо, которые пришли с Шефом, – Торвин, Скальдфинн, Хагбарт и Хунд, а также провидец Фарман, благодаря которому и был снаряжен новый флот. Кроме того, участвовали высшие командиры: Бранд, Хардред, Гудмунд, Ордлаф – два англичанина и два норманна. И наконец, еврей Соломон и Свандис, снова с вызовом надевшая белые одежды жрецов Пути. Итого присутствовали одиннадцать мужчин и одна женщина, и все носили амулеты Пути, за исключением двоих: Соломона и Хардреда – последний по примеру своего короля Альфреда решил не оставлять христианской веры, в которой был воспитан. Шеф намеренно устроил так, чтобы все сидели за овальным столом, словно на священном круге Пути. Впрочем, круг не был огражден низками рябины, символизирующими жизнь, да и костер, ограничивающий время для разговоров, не зажигали. Но позади отведенного для себя места Шеф воткнул в песок семифутовое боевое копье как напоминание о ритуальном копье Одина. Он заметил, что жрецы при виде копья переглянулись: что это? не насмешка ли над их обрядами?

Шеф постучал по столу.

– Я созвал вас, чтобы обсудить наши планы на будущее. Но прежде всего мы должны извлечь некоторые уроки из того, что уже произошло.

Он обежал взглядом стол, остановился на Свандис.

– Теперь мы знаем доподлинно, что Свандис не права. Она говорила мне, говорила всем нам, что богов не существует, их создают люди из-за собственной слабости, из-за своего несовершенства. И что видения, ниспосланные мне богами, – не более чем сны, порождения моего мозга, как голодным снится хлеб, а испуганным снится причина их страха. Теперь мы знаем, что из ее утверждений неверно, по крайней мере, последнее. Фарман, находясь за тысячи миль, проведал о наших бедах и пришел к нам на выручку. Его видение оказалось правдивым. Но оно было ужасным. Фарману явилось то же самое, что и мне, причем со мной это было трижды. Локи избавился от своих цепей, вырвался на волю. Он готов освободить волка Фенрира и начать Рагнарёк. Так что нам следует снова задуматься о богах. Они существуют на самом деле. И все же возможно, что Свандис не во всем ошибается. Потому что боги и вера в них как-то связаны между собой. Я обращаюсь к Хунду. Хунд, скажи теперь для всех, а не только для тех, с кем ты уже разговаривал, скажи, что думаешь о богах.

– Мне кажется, Свандис отчасти права, – отозвался Хунд, не посмотрев на нее, даже вообще не подняв глаз. – Боги создаются людьми. Но как только создаются, они становятся реальностью. Плоды воображения, порожденные нашей верой, в какой-то момент обретают власть даже над теми, кто не верит в них. Я также думаю, что эти сущности злы, ведь они рождены из-за слабости.

– Даже Идун? – строго поинтересовался Торвин, сверля взглядом яблоко на шее Хунда, знак богини-целительницы.

Лекарь не ответил.

– Но если Хунд прав, – продолжал Шеф, – мы должны согласиться еще вот с чем. Существуют другие боги, кроме богов Пути. Иисус христиан. Иегова евреев. Аллах мусульман.

– Тогда почему же они нас не уничтожили? – спросил Хагбарт. – Их приверженцы достаточно нас ненавидят, чтобы этого желать всеми силами души.

– Хунд дал хороший ответ на этот вопрос. Он напомнил, сколько нас таких – как он и как я, – которые были с колыбели воспитаны в христианстве, но совсем не имели веры. Только привычку. Может быть так, что материя разума, из которой сотканы боги, очень тонкая и необычная, как греческий огонь. Может быть, некоторые разумы, разумы большинства людей, вообще не способны ее вырабатывать. И не забывайте, у христиан тоже есть святые и провидцы. А с другой стороны, если боги происходят от нас, у них сохраняются наши сильные и слабые стороны. В точности как сказала Свандис. Бог христиан не действует в этом мире. Своих поклонников он переносит в иной мир. – Шеф вспомнил одно из своих ужасных видений: как король Эдмунд, замученный язычниками, прошел мимо него навстречу судьбе, в которой не видел ни проблеска. – Наши боги, боги Пути, действуют в этом мире подобно своим жрецам и приверженцам. Они верят в то, что можно сделать руками.

Бранд, оглядев напряженные лица сидящих вокруг стола, расхохотался.

– Я человек Пути! – выкрикнул он. – Я выступил на стороне Пути против проклятых Рагнарссонов, правильно? Но чем больше я вижу и чем больше я слышу, тем меньше верю во что бы то ни было, кроме трех вещей. Это мой корабль, мое золото и мой «Боевой тролль».

Он подхватил украшенный серебром боевой топор, потряс им и еще раз отпил из двухпинтовой кружки пива, запас которого привез вновь прибывший флот.

– Пока мы с тобой согласны, – сказал Шефу Торвин. – Мне не слишком нравится то, что ты сказал про бога христиан, но я готов допустить твою правоту. В конце концов, мы всегда говорили – и ты сам всегда говорил, и доказал это своими делами, вот Хардред может подтвердить, – что мы боремся не против христиан и не против христианства, а против церкви, которая управляется из Рима. Мы-то прислушиваемся к твоим словам, но попробуй сказать такое императору, находясь в его власти, и тебе очень повезет, если твоя смерть окажется легкой. Христианская церковь не терпит соперников! Не хочет делиться властью и монополией на истину. Именно это наш основатель ярл Радбод знал и предвидел. Именно поэтому мы проповедуем Путь. Чтобы каждый мог сам выбирать себе дорогу.

– Каждый мог сам выбирать себе дорогу, – повторил Шеф. – Поэтому мы здесь.

Он глубоко вздохнул, поскольку наступил решающий момент.

– Я считаю, что пришло время для новых путей.

– Для новых путей?

– Для новых амулетов. Для нового знания. Свандис уже подала пример своим амулетом в виде пера птицы. Он подразумевает изучение нашего мышления, записи всего, что кажется нам самым мимолетным. Изучение мышления и материи разума. Какого бога ты избрала своим покровителем, Свандис?

– Никаких богов, – ответила дочь Ивара. – И никаких богинь. Я взяла имя из наших сказаний. Я ношу перо Эдды, что значит «прабабушка», как знак старинных преданий и обычаев.

– На латыни «edo» означает «я пишу», – заметил Скальдфинн. – Свандис этого не знала. Одно из тех совпадений, которые посылают боги. Я думаю, у Свандис есть новое знание, которое нам следует принять.

– Нам нужен еще один амулет, – сказал Шеф. – Арабский значок сифр, означающий «ничто», «ноль». Могущественное «ничто». Если бы у меня еще не было своего знака, я бы выбрал этот. Пусть это будет знак для тех, кто умеет считать, а их богом будет Форсети, который прекращает споры и дарует определенность. Третьим знаком будут крылья Вёлунда. Для Толмана и других летунов.

Шеф обвел присутствующих взглядом единственного глаза, стараясь подчинить сомневающихся своей воле и оценивая, насколько это ему удается. Пока они согласны с ним. Жрецы Вёлунда, жрецы Форсети, – это ново, но это будет принято. Жрецы Пути всегда приветствовали новые профессии, будь то полеты в небе, изготовление линз или вычисления. Пора приступать к самому трудному.

– Считаю, что нам нужен и четвертый знак. Для таких, как Стеффи, который обжег себе руки, стараясь осветить нам поле боя. Нам нужны люди, которые будут носить знак огня. Знак Локи.

Торвин сразу вскочил, его молоток сам скользнул с пояса в руку, а на лицах Скальдфинна и Хагбарта, да и Фармана тоже, отразился ужас.

– Ни один человек не может носить этот знак! Мы зажигаем огонь Локи, чтобы он напоминал, с чем мы имеем дело. Но мы не поклоняемся ни огню, ни его богу. Даже если ты все сказал верно про людей, создающих богов, и так далее, зачем нам создавать богов, подобных Локи? Он обманщик, отец чудовищного отродья. Погубитель Бальдра.

– Зачем создавать? Да мы уже их создали. – Шеф оглядел комнату, желая знать, как воспринимают его слова. – Если Хунд прав и Локи существует, тогда это мы его создали. Создали из страха и ненависти. Сделали так, что он погубил добро и красоту, потому что мы завидовали. Приковали его, чтобы не винить во всем самих себя. Сотворили его безумным. Сейчас он вырвался на волю. Я сам боюсь его сильнее, чем вы. Но я заявляю следующее. Такая же свобода для Локи, как для Тора. Для зла такая же, как для добра. Если он нападет на нас, мы его уничтожим. Но огонь может быть за нас, а не только против нас.

Торвин огляделся, словно ожидая, что раздастся гром с ясного неба.

– Такая же свобода для Локи, как для Тора! – повторил он. – Но ведь он отец чудовищного отродья. Ты их видел. Ты с ними встречался.

Его взгляд нерешительно остановился на Свандис, словно оценивая, как далеко можно зайти. Торвин убежден, вспомнил Шеф, что отец девушки Ивар Бескостный был порождением Локи, имеющим нечеловеческую форму в другом мире, в мире богов. Если уж на то пошло, Шеф и сам в это верил. Но Локи тогда был прикован и безумствовал от боли.

– Свобода – не то же самое, что беззаконие, – заговорил Шеф. – Если приверженец Локи придет и скажет, что его бог заставляет его совершить при погребении человеческое жертвоприношение или разрезать ради удовольствия женщину на кусочки, мы скажем ему, что наказанием за такие дела будет смерть. По закону людей Пути это всегда так. Что и отличает нас от язычников. Сейчас я не знаю, что заставило Локи убить Бальдра, что заставило людей придумать Локи и Бальдра и будто бы один убил другого. Но я знаю, что мы, исцелив мировой недуг и вернув Бальдра, должны будем уверовать во что-то иное, кроме вечной вражды.

Фарман заворочался на своем стуле и заговорил тихим голосом. Человек он был неприметный. Шеф впервые встретил его в видении Вёлунда, где сам он был хромым, но могучим кузнецом богов, а Фарман – не более чем мышью, попискивающей в углу. С тех пор Шеф порой так и воспринимал его – как попискивающую мышь. Однако Фарман пользовался большим уважением. Все признавали, что его видения верны. Он и Виглейк были самыми знаменитыми провидцами Пути.

– Расскажи нам предание о плаче по Бальдру, – сказал он, посмотрев на Торвина.

Торвин выглядел нерешительным, он подозревал, что его рассказ так или иначе вызовет возражения. Однако, по обычаям Пути, не мог отказаться.

– Вам известно, – начал он, – что после смерти Бальдра, вызванной кознями Локи Лафейсона, одноглазый верховный бог Один построил для своего сына погребальную ладью, на которую и положил его тело. Но прежде чем поджечь ладью, Один послал своего слугу Хермота, лучшего воина в Эйнхериаре, в мир Хель, чтобы узнать, нет ли какого-нибудь способа вернуть Бальдра. Хермот пересек мост Гиаллар, подъехал к воротам Хель и перепрыгнул через них на восьминогом коне Одина.

Теперь Шеф заворочался на стуле, потому что этот рассказ он уже слышал, но сам видел немножко другое.

– Он въехал в мир Хель и просил богиню Хель отпустить Бальдра, но та отказалась и заявила, что Бальдр сможет покинуть ее чертог, только если все существа, живые и мертвые, заплачут по нем. Если хоть кто-нибудь откажется, Бальдр должен будет остаться. И Хермот приехал назад, и тогда боги велели всем сотворенным сущностям плакать по тому, кого они утратили, и все заплакали: люди, животные, земля, камни и растения. Но в конце посланник богов попал в пещеру к женщине гигантов, и она сказала, – тут голос Торвина превратился в глубокий бас, которым всегда исполнялись священные песнопения:

Ни слезинки не проронит Текк

на похоронах Бальдра.

Лишь проклятья одноглазый

слал ей в мудрости своей.

Так пусть у Хель останется

то, что есть у ней.

Итак, требование богини Хель не было выполнено, и Бальдр остался у нее. Тело Бальдра сожгли на погребальной ладье, а вместе с ним – жену Бальдра Нанну, которая умерла от скорби. Большинство людей думают, что той великаншей и был Локи Лафейсон в ином обличье.

– Красиво и верно рассказано, Торвин, – вступил мягкий голос Фармана, – но остаются некоторые вопросы. Вам известно, что слюна, текущая из пасти волка Фенрира, называется «von», то есть «надежда», и это означает, что полагаться на надежду, как это делают христиане, и прекращать борьбу, когда надежды не остается, – ниже достоинства воина. Но что подразумевает имя женщины гигантов – Текк, – которое означает благодарность, как «von» означает надежду? – Торвин покачал головой. – Не подразумевает ли оно, что цена за возвращение Бальдра – просто-напросто благодарность?

– Благодарность за что? – прорычал Торвин.

– За все, что Локи сделал раньше.

– В преданиях говорится, что Локи был верным товарищем, когда они с Тором отправились к Чужому Локи, чтобы бороться со Старостью и поднять Змея Мидгарда, – подтвердил Хагбарт.

– Значит, Локи был верным товарищем в борьбе против Локи, – сказал Фарман. – Но когда его верность не признали и не поблагодарили за нее, он стал тем, что мы из него сделали. Не предлагает ли король поблагодарить и признать доброго Локи? И направить его против злого Локи?

– Хермот не попал в мир Хель, – сказал Шеф с несокрушимой уверенностью, порожденной ниспосланным ему некогда видением. – Он остановился у решетки Гринд. Отрезал голову петуха и перекинул ее через стену, а потом поехал назад. Но прежде чем Хермот уехал, он услышал, что петух закукарекал с той стороны.

– Стало быть, жизнь есть даже в мире смерти, – заключил Фарман. – Даже там, где находится Бальдр. И есть шанс… шанс исцелить мир и вернуть в него красоту. – Он посмотрел на Шефа, предназначая свои слова для него одного: – И таким способом старые делаются юными. Не как драконы, цепляющиеся за то, что у них было. А как змеи, скидывая кожу. Кожу прежних верований. Старые знания умирают.

«Фарман участвовал не в одном-единственном моем видении, – подумал Шеф, – хотя я и не замечал его».

Торвин, чувствуя, что нить разговора от него ускользнула, оглядел сидящих и увидел разные выражения лиц, от оцепенения у Хардреда до растущего интереса у Скальдфинна и сердитого несогласия у Свандис.

– Этот вопрос нужно передать полному кругу жрецов, – предложил он.

– Рано или поздно – да, – согласился Фарман.

– Но какое это имеет отношение к нашим планам? К нашим непосредственным планам?

– На это я тебе отвечу, – сказал Шеф. – Сдается мне, что у нас есть разные варианты. Мы можем отправиться домой, отбросив греков со своего пути.

– Глядишь, по дороге еще чем-нибудь разживемся, – подхватил Гудмунд.

– Или войти в устье Гвадалквивира и подняться до Кордовы. Халифа больше нет, если верить поступившим сведениям. Наша поддержка может оказаться важной для его преемника. Думаю, что мы могли бы потребовать для себя право проповедовать Путь. Покойный халиф нам такого не разрешил бы, да и любой халиф, уверенный в своей власти. А при нынешней ситуации – кто знает?

– Мы можем здорово разжиться в Кордове, – сказал Бранд Гудмунду. – Ты в ней не был, но я тебе говорю: пятнадцать лет назад в том налете Рагнарссоны только слегка поскребли поверхность.

– Но если то, что мы сейчас обсуждали, – правда, – продолжал Шеф, – то я считаю, следует сделать нечто другое. Ведь мы все говорили – Хунд, Свандис и даже Фарман, – что силу в этом мире дает вера. Значит, нам следует усилить самих себя и тех, кто к нам настроен дружественно или хотя бы терпимо. И мы должны разрушить веру тех, кто не дает другим вздохнуть. Кто не оставляет свободы ни Локи, ни Тору. Никому, кроме своего единого бога.

– И как нам это сделать? – тихо осведомился еврей Соломон.

– Во-первых, бумага. Во-вторых, агенты. Сейчас объясню…

Глава 28

С Хлитскьяльфа, сторожевой площадки богов, эзиры смотрели на землю. Далеко внизу они видели языки пламени, напоминающие наконечники копий, видели, как собираются волки и вороны. Хеймдалль, способный слышать, как растет трава и ворочаются мысли в голове человека или бога, вздернул голову и, задрав бровь, повернулся к своему брату Ригу. В голове Одина прозвучало:

«Власть уплывает из моих рук».

Но Отец Всего Сущего не высказал в ответ свою мысль, и Хеймдалль промолчал.

– Хотел бы я знать, кто освободил его от цепей, – наконец произнес Один.

Даже Хеймдалль не знал, что это сделал Риг, потому что Риг умел скрывать свои мысли, когда хотел.

– Все со временем изнашивается, – заметил Риг.

Не слишком удачный ответ тому, кто не желал признавать границ для своей власти – хотя эти границы были достаточно очевидны всем. Риг попробовал зайти с другой стороны:

– Но и семена всходят вовремя.

– О чем ты говоришь?! – рявкнул Один. – Локи вырвался на волю, Хеймдалль готов протрубить в рог, последняя битва богов и людей может начаться в любой момент, с огненным оружием и летающими воинами, а наши приверженцы сейчас переходят на сторону Локи. Вслед за твоим, между прочим, приверженцем.

– Ну, он пока не сменил своего амулета, – возразил Риг. – Я прошу тебя, Отец Всего Сущего, вспомни, что было несколько поколений назад. Какими мы тогда были? Слабыми. Создания немногочисленных лесных бродяг и морских пиратов. Мы превращались уже в простых кобольдов и никсов. А сейчас стали сильными. И не благодаря жертвоприношениям в Упсале, которые укрепляли веру у десятка людей, а отпугивали тысячу. Благодаря вере и преданности.

– Ну и чем это поможет теперь, когда Локи освободился и люди готовы поклоняться ему?

– Локи не всегда был плохим.

Один обратил на Рига устрашающий взгляд единственного глаза:

– Он убил моего сына. Он лишил мир света и сделал его пустым.

Риг не боялся, но взгляд Одина трудно было выдержать. Он отвел глаза, однако ответил:

– Когда-то Локи был нашим товарищем. Если бы мы это признали, он не поддался бы ревности и зависти, которые заставили его взяться за омелу и обмануть Хёда.

– Он наговорил нам много злого в нашем собственном доме, – вмешался Хеймдалль. – Меня звал чернозадым, утверждал, что я раб богов, которому не разрешают спать.

– Ты никогда не спишь, – напомнил Риг.

– Дело в твоем собственном сыне, – сказал Один. – В твоем сыне и приверженце, которого ты упросил пощадить один раз, потом другой. Это он освободил Локи, снова выпустил его в этот мир. Хотя твой сын, кажется, не хочет того, чего хочет Локи. Но все равно – объясни-ка, почему я должен пощадить его в третий раз?

Один поднял свое копье Гунгнир, направил его на синеющее далеко внизу Внутреннее море.

– Я не прошу для него пощады, – сказал Риг, и собравшиеся боги, вся дюжина, с недоверием взглянули на своего брата. – Возьми его, Один, если хочешь. Это будет не самое удачное пополнение для твоего Эйнхериара. Бочки с медами не опустеют и десяти раз, как герои начнут ковать себе оружие, убивающее на расстоянии, и слабейшие станут сильнейшими. Но лучше оставь все как есть. Я скажу только одно: поживем – увидим. Возможно, если он пойдет своим путем, сильные боги станут слабыми, а боги, которые были слабы – как мы когда-то, несколько поколений назад, когда и обо мне почти забыли, – эти боги могут окрепнуть.

«Верно, так было, – подумал Хеймдалль, – и не поколения назад, а меньше чем жизнь одного человека. Риг был простой тенью на краю праздника богов – слишком маловажный, чтобы терпеть издевательства Локи или давать советы Одину. Теперь же многие носят его амулет и братья уступают ему дорогу. Как же все это вышло?»

– Кто, по-твоему, станет слабым? – наконец спросил Хеймдалль.

– Те боги, которые не способны делиться властью или завоевывать сердца людей без принуждения.

– Ты подразумеваешь меня? – с угрозой спросил Один.

– Нет, отец. Тебя никто еще не называл ревнивым богом.

Эзиры задумались над словами брата. Некоторые вновь опустили взоры на обширное Средиземное море, на узкой каемке которого только и были у них приверженцы. Лица стали неподвижными, как у барышников, учуявших возможность словчить.

– Но твой сын не вернет назад моего сына.

– Есть пророчества, что после Рагнарёка те, кто уцелеет, будут жить в новом веке, в лучшем мире, где возродится Бальдр. Но ты не уцелеешь, отец. Волк Фенрир ждет тебя, и Фрейра ждет Сурт. Если же Рагнарёка не будет, разве можем мы утверждать, что Бальдр не воскреснет? Когда даже Локи готов будет заплакать по нем? Хочешь снова увидеть своего сына вне стен мира Хель – изволь выбрать другую дорогу.

На лице Одина появилось такое же выражение, как у человека, который видит далеко идущие последствия, свою выгоду.

* * *

– Как вам удалось выбраться? – спросила Свандис.

Перед ней сидела одна из тех женщин, с кем она разговорилась и всплакнула у фонтана в тенистом кордовском дворике, светловолосая Альфлед, некогда ее враг, а теперь товарищ.

Альфлед пренебрежительно пожала плечами и откинула волосы с лица, уже тронутого солнечным загаром.

– Маленький чернорясый мерзавец сказал здоровенному венценосному мерзавцу, что нас нужно превратить в монахинь. Берта – та франкская девушка, ты ее помнишь, – была счастлива при одной мысли об этом, она никогда не получала большого удовольствия от мужчин. Но Улед не захотела стать христианкой, а я не захотела стать монахиней. Я не слишком часто видела мужчин, вернее, одного мужчину, пока жила в гареме халифа. У меня было время по ним соскучиться!

– Так как же?

– О, мужчинами так легко вертеть, ты же знаешь. Я заговорила с одним из стражников, которые вели нас в какое-то проклятое Аллахом место. Сказала ему, как несправедливо полжизни просидеть взаперти, а потом сбежать туда, где тебя опять запрут. Смотрела на него, пока он не посмотрел на меня, а потом еще секундочку посмотрела и отвела взгляд. Заставила его поверить, что я без ума от него. Мужчины такие тщеславные, такие наивные. Когда он пришел ночью, я позволила ему снять цепь с двери и увести меня в кусты. Он не заметил, что за нами крадется Улед с длинной заколкой для волос. – Альфлед рассмеялась. – Он был хорош, это я могу сказать не лукавя. Надеюсь, он умер счастливым. Потом мы с Улед пробирались от деревни к деревне; все, что нам нужно, мы получали… за это самое. Ты рассказывала, что тебе тоже доводилось так поступать.

Свандис кивнула.

– А что ты намерена делать сейчас?

– Говорят, этот король-англичанин освобождает рабов. Здесь даже есть люди, которые утверждают, что они сами бывшие рабы. Это те, кто говорит по-английски. Наверняка король освободит и меня, позволит вернуться домой.

– Твои родственники не будут тебе рады, – заметила Свандис. – Обесчещенная женщина. Мужа у тебя нет, но ты не имеешь и права ходить с непокрытыми волосами, как девушка.

– Я вдова, – строго сказала Альфлед. – Вдова может снова выйти замуж. И какой муж обвинит ее за то, что это самое она умеет делать получше, чем девственницы? А мы с Улед умеем гораздо больше, чем любая девственница и чем все христианские жены, вместе взятые. Я легко подыщу себе мужа здесь, или в Лондоне, или в Уинчестере. Что касается Улед, то она мечтает только о возвращении в Кордову, потому что хочет для себя того же самого, что и я.

– Какого ты мнения о наших мужчинах? – спросила Свандис.

– Не слишком высокого. Те, кто говорит по-английски, – дети рабов. В ту пору, когда меня угоняли в плен, ни один тан не стал бы разговаривать с такими людьми без плетки в руке. Не могу понять, зачем понадобилось освобождать их. Среди этой черни нет ни одного, кто выглядел бы как рыцарь.

– Вон тот подойдет, – насмешливо сказала Свандис, указывая в окно на проходящего мимо Стирра, который огромными лошадиными зубами грыз неочищенный апельсин.

– Он по крайней мере похож на воина. Но все такие мужчины – из норманнов. Как и ты. Люди твоего народа схватили меня, продали в рабство. Я не смогу жить с одним из них.

– В Англии еще осталась куча танов и сыновей танов, – сказала Свандис. – Полагаю, ты с легкостью заманишь кого-нибудь из них в свои сети. Твое тело – твое приданое, такая опытная в любви женщина, как ты, после ночи с мужчиной может просить у него, чего только душа пожелает.

Черкешенка Улед, сидя в сторонке, прислушивалась к разговору на непонятном ей языке. Она безошибочно определила, что две женщины приступили к обмену колкостями, и встала. Она растопырила пальцы и посмотрела на ногти – это означало «спрячь коготки, не спорь». В гареме было немало секретных жестов. Альфлед проглотила язвительный ответ и напустила на себя равнодушие.

– Думаю, ты можешь принести пользу единому королю, – сказала Свандис. – Тому, кто обещал сделать меня своей королевой.

«И чего только мужчины не обещают, чтобы заполучить то, чего все они хотят», – подумала Альфлед, но ничего не сказала и лишь подняла бровь с вежливым интересом.

– Он желает знать, как обстоят дела в Кордове после смерти халифа. Ему также может понадобиться там агент, который говорит по-арабски лучше, чем мы. В одном ты можешь быть уверена: платит он щедро, настоящая сокровищница для тех, кто ему служит. И ты права: в его сердце есть особый уголок для бывших рабов вроде тебя.

«Посмотрим, дорогая, не найдется ли у него для меня особый уголок еще кое-где, – угрюмо подумала Альфлед. – Медные волосы, голубые глаза, сила, как у мавританского трудника. В гареме тебя позвали бы один раз, из любопытства, и на этом все».

– Я всецело завишу от твоей милости, – сказала она, благоразумно опустив глаза. – Чем особенно интересуется король?

– В данный момент, – ответила Свандис, – он интересуется изготовлением священных книг и источником их происхождения.

«Хлысты, стихи, мальчики, благовонные масла, теперь вот священные книги, – подумала Альфлед. – Иегова, или Аллах, или Иисус, пошли мне однажды мужчину без этих извращений».

* * *

В комнате, расположенной глубоко в покоях княжеского дворца, Шеф увидел расставленные квадратом скамьи. На каждой скамье сидели шесть писцов. У каждого было перо в руке, а на длинном столе перед ним стояла чернильница и лежал чистый лист непривычной восточной бумаги. Царапающий звук перочинных ножей стих, и две дюжины лиц выжидательно обернулись к королю варваров, который сумел прогнать прочь от города христианского императора.

Соломон обратился к писцам.

– Этот король, – сказал он, – обнаружил некий документ, заставляющий сильно усомниться в христианском вероучении. Документ, который докажет христианам – если те его прочитают, – что их Мессия, как нам, впрочем, давно известно, ложный Мессия, лишь провозвестник того, который грядет. Король хочет сделать много копий, чтобы эти сведения распространились по всему христианскому миру. Для этого мы и собрали вас. Он изложит то, что прочитал, я буду переводить на язык испанских рынков, то есть на известный нам всем арабский, а вы – записывать продиктованное. Позднее мы сделаем новые копии, и еще раз – как на арабском, так и на южнороманском языках. Может быть, еще и на латыни. И это только начало.

Поднялась рука, и скептический голос спросил:

– Соломон, а сколь длинным будет этот текст?

– Король считает, что все должно поместиться на одной странице.

– А как велик исходный документ?

– Примерно как Книга Юдифь.

– Значит, потребуется немало умения, чтобы изложить его на одном листе.

– Король знает, чего он хочет, – строго сказал Соломон.

Шеф терпеливо слушал непонятный ему обмен репликами на иврите, дожидаясь, когда вызванное его приходом оживление уляжется. Соломон кивнул, подтверждая, что писцы готовы. Шеф вышел вперед, открыл свой англо-норвежский перевод книги еретиков – просто для подсказки самому себе, читать руническое письмо ему было трудновато.

Шеф посмотрел на лица писцов, на листы чистой бумаги, и разум вдруг затуманился, словно на костер накинули мокрое одеяло. Просто все вылетело из головы. Еще несколько секунд назад он был готов диктовать писцам, рассказывать историю спасения Иисуса с креста словами, понятными любому мужчине и женщине. Теперь же он ничего не помнил. В сознании всплывали разрозненные фразы: «Меня зовут Иисусом… То, что вам рассказывали, – неправда… Вы когда-нибудь задумывались о смерти?»

Ни одна из фраз не вела к следующей. Шеф осознал, что его рот раскрыт и выглядит это, надо полагать, как ухмылка слабоумного. Услышал смешки, увидел, что на обращенных к нему лицах появляется презрение.

Он устремил взор вниз. «Я пытаюсь, – сказал он себе, – учить этих людей их профессии, а их профессия – делать книги. Но как бы они сами выглядели, если бы пришли в наш лагерь и принялись учить Квикку стрелять из катапульты? – Мысль о разухабистой брани, которой встретили бы ученых писцов у костров лагеря, сразу его развеселила и помогла пробить брешь в барьере молчания. – Не забудь, – снова сказал Шеф себе, – ты пытаешься историю, записанную в книге, превратить в обращение. Придется изменить „я был“ на „вы будьте“. Это самое главное. А если не знаешь, с чего начать, начни сначала».

Шеф снова поднял голову, осмотрел аудиторию, которая начала переглядываться и обмениваться замечаниями по поводу охватившего варварского короля ступора. Встречая его взгляд, взгляд человека, который стоял лицом к лицу с Иваром, величайшим воином Севера, и убил Кьяллака Сильного на Королевском камне в стране свеев, ученые писцы умолкали. Шеф заговорил, сдерживая ярость. И пока он диктовал, слово за словом и предложение за предложением, голос Соломона тихо ему вторил и им отзывался скрип множества перьев.

– Верующие во Христа, – диктовал Шеф, – вы слышали о небесном блаженстве и адском пламени. Одни с надеждой, другие в страхе, вы отдаете крестить своих детей, исповедуетесь в грехах, платите церковную десятину. Вы носите нательные кресты. В Пасхальное воскресенье подползаете к кресту на коленях, а когда умираете, священник держит перед вашими глазами крест.

Почему так? Потому что крест – символ жизни, жизни после смерти. После смерти вы надеетесь жить в раю, ведь был же Тот, кто воскрес и объявил, что Он властен над смертью и загробной жизнью. На Его распятии и воскресении основаны все ваши надежды.

А что, если воскресения не было? На что вы тогда надеетесь и зачем платите десятину? Для чего вам нужен священник? И кто вообще рассказал вам о воскресении? Не сам ли священник? Разве станете вы покупать лошадь, полагаясь лишь на слова барышника? Притом что в глаза этой лошади не видели?

Так выслушайте же одну историю.

Был человек по имени Иисус, и много лет назад Понтий Пилат распял Его. Но палачи торопились, и Он не умер. Потом пришли друзья, и унесли тело на лесенке, и выходили Христа. Достаточно окрепший, Он уехал из страны и начал новую жизнь, и в этой новой жизни отказался от многого из того, что говорил раньше. «Рай находится на земле, – стал учить Он, – и люди сами должны создать его для себя. Как мужчины, так и женщины».

А вы живете в раю? Или в аду? Спросите своего священника, пусть расскажет, откуда он узнал то, что говорит вам. Спросите его, где крест? И где лесенка? Когда будете задавать эти вопросы, посмотрите ему в глаза и вспомните, как покупают лошадь. И если вы не поверите священнику, подумайте, что вы можете сделать.

* * *

– Небезынтересное изложение, – сказал переписчик Мойша Соломону, когда они вместе выходили из комнаты, на мгновение снова сделавшись друзьями. – Хотя, конечно, безграмотное.

Соломон удивленно приподнял бровь.

– Трудно было переводить некоторые места на арабский, – сказал он. – В его языке есть простые слова для понятий «крещение» и «воскресение», а мне пришлось всячески изворачиваться. Но в чем же безграмотность?

– О, семь риторических вопросов подряд, как у школьника, которого мало пороли. Постоянные повторы; лошади, палачи, лесенки и десятина – все смешано в одну кучу с жизнью, смертью и таинством веры. Никакого изящества. Ни малейшего представления о стиле. Я бы постыдился признаться, что написал нечто подобное. Но для вашего единого короля я просто часть машины – машины для изготовления копий его текста.

«Об этом я ему расскажу, – подумал Соломон. – Идея машины для изготовления копий наверняка покажется королю интересной. А то, что не понравилось Мойше, тем не менее может прийтись по вкусу многим людям, о которых мой ученый приятель ничего не знает. Тем же неграмотным. Их тьма-тьмущая, и далеко не все из них глупы».

* * *

– Откуда ты? – спросил Шеф.

– Меня угнали в рабство из Кента, – ответила женщина.

Она была одета в потрепанную длиннополую арабскую бурку, но от чадры избавилась и откинула капюшон, чтобы были видны ее светлые волосы и голубые глаза. Говорила Альфлед на довольно старомодном английском языке – Шеф с легким удивлением понял, что она выражается правильнее, чем он сам, привыкший уже вставлять в свою речь слова и обороты, которых набрался от норманнов. И уже дважды он заметил, что она хмурится, пытаясь понять его.

– Кент? Это владения моего соправителя Альфреда.

– В мое время королем был Этельред. А перед ним – Этельберт. Сдается, я слышала об Альфреде, это был самый младший из братьев. Видимо, с тех пор многое изменилось. И все равно я хотела бы вернуться. Если это возможно. Если мне удастся найти родственников и они захотят знаться со мной, опозоренной женщиной.

И бывшая наложница халифа опустила глаза, притворяясь, что краем рукава промокнула слезу. «Она хочет вызвать сочувствие, – понял Шеф. – Старается выглядеть обворожительно, и это ей удается». Давненько женщины так перед ним не старались. А с другой стороны, что ей остается в ее положении?

– Ты сможешь устроиться в Кенте, если решишь вернуться туда, – сказал Шеф. – Король Альфред великодушен, а ты красива – отбоя не будет от поклонников. Я позабочусь, чтобы ты была достаточно обеспечена и твои родственники остались довольны. Англия теперь богатая страна. Она больше не страдает от пиратов, так что ты будешь в безопасности.

«В ответ на выказанную чужую слабость, – подумал наблюдавший за Шефом Соломон, – он старается устранить причины этой слабости, а не воспользоваться ею, как ожидала женщина. Это замечательное качество для короля, но сомнительно, чтобы она это понимала».

Шеф похлопал Альфлед по руке и заговорил деловым тоном:

– Впрочем, есть одна вещь, которую ты можешь сделать для нас. Полагаю, тебе известны многие, если не все, тайны кордовского двора. Скажи, как ты относишься к Аллаху?

– Я произнесла шахаду, обет исповедовать веру, – пояснила Альфлед. – Оно звучит так: ля иляха илля Ллах, Мухаммадан – расулю-Ллах, то есть: нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Аллаха. Но что мне еще оставалось? Только умереть или сделаться самой презренной рабыней в грязном борделе.

– Ты не веришь в Аллаха?

Она пожала плечами:

– Верю настолько же, насколько верю во все остальное. Меня с детства приучили молиться Богу. Он ни разу не помог, когда меня захватили язычники, хотя я молила Его об этом много раз. Для меня единственная разница между Богом христиан и мусульманским Аллахом в том, что арабы верят в Мухаммеда и в свой Коран.

– Разные книги, разные религии. Скажи, есть ли в Кордове люди, которые интересуются изготовлением книг?

«Вот оно, – подумала Альфлед. – Наверное, попросит выпороть его пером или отдаться ему на пергаменте. Должно найтись что-то, что его женщина для него не делает. Всегда находится».

– Есть лавки, где продаются книги, – ответила она. – По заказу покупателя в них изготавливают копии. Скажем, любовная поэзия Ибн-Фирнаса. Или, например, «Книга тысячи наслаждений».

– Это не те книги, которые имеет в виду король, – вмешалась Свандис, напряженно следившая за разговором. – Он хочет знать, откуда берутся священные книги, книги веры. Откуда взялся Коран. Или Библия. Хоть они и священные, каждая из них написана человеком. С помощью пера и чернил.

И Свандис качнула свисавший ей на грудь амулет в виде пера.

– Коран был продиктован Мухаммеду Аллахом, – ответила Альфлед. – По крайней мере, так говорят. Но есть еще эти, как их… да, мутазилиты. Один из них Ицхак, хранитель свитков.

– И во что верят они? – Король смотрел на нее с неподдельным интересом.

– Они верят… верят, что Коран не вечен, даже если в нем записаны слова Аллаха. Они говорят, что это слова Аллаха, как их услышал Мухаммед, но могут быть и другие слова. Они говорят, что недостаточно просто сохранять верность хадису, то есть обычаю, нужно также пользоваться разумом, дарованным человеку Аллахом.

«Мойше это не понравилось бы, – снова подумал Соломон. – Он считает, что главная обязанность книжника – сохранять Тору и меньше всего нужно заниматься комментариями к ней. Судить с помощью Торы, а не судить о Торе».

Шеф задумчиво кивнул:

– Они не хотят уничтожать книги. Это хорошо. И они готовы размышлять о книгах. Это еще лучше. Если бы я увидел, что в Кордове сидит халиф из мутазилитов, а у римского папы не осталось армии, тогда я мог бы сказать, что Рагнарёка мы избежали и Локи пора отправляться на отдых. Но в основе всего – чтобы книги были у многих людей. Не думаю, что все книготорговцы Кордовы и все писцы Септимании смогут сделать столько экземпляров, сколько нам нужно. Соломон, как ты там говорил? Нам нужна машина, которая делает множество копий, и притом быстрее, чем способен писать человек? Увы, я не знаю, как приспособить мельничное колесо к пишущей руке, хотя оно может выполнять работу кузнеца.

– У халифа нередко скапливалось больше документов, чем он смог бы подписать своей рукой, – рискнула вмешаться Альфлед.

– И что же он делал?

– У него была такая колодка, вся из золота и с ручкой из слоновой кости. А внизу медная пластинка, и на ней проступало его имя, как волнистые линии на коже пальцев. Остальное было вытравлено кислотой; я не знаю, как это сделали. Халиф прижимал пластинку к пробке, пропитанной чернилами, а потом ставил свою подпись на документах с такой скоростью, с какой Ицхак успевал их подкладывать. Говорят, иногда Ицхак за взятку подсовывал бумаги, которые халиф даже не читал. Похоже на тавро, которым клеймят скот.

– Похоже на тавро, – задумчиво повторил Шеф. – Но ведь никто не клеймит ни бумагу, ни пергамент.

– И в результате получается лживая писанина, – сказала Свандис, скривившись от отвращения, – которую никто не читает и никто не подписывает.

– Это один из способов делать книги, – подтвердил Соломон.

Глава 29

Весть о постигшей исламский мир катастрофе распространялась на юг даже быстрее, чем ее могли бы разнести конные гонцы. По крайней мере, гонцы без сменных лошадей. Как только в город или село въезжали всадники, раньше прочих покинувшие поле боя, каждому из них помогали спешиться и провожали в прохладу, где поили шербетом и выпытывали подробности. Затем полученные от беглецов сведения отправлялись с надежными людьми к тем, кого правители провинций и городские кади считали нужным оповестить в первую очередь. Когда воины, приукрасившие свои рассказы подробностями, которые с каждым повторением казались все более достоверными, наконец садились на лошадей, нередко весть уже летела впереди них.

Услышав роковую новость, сановники бывшего халифа крепко задумывались о своей судьбе. Кто будет преемником? Известно, что у халифа множество сыновей, но ни один не назначен наследником, и нет среди них достаточно опытного и сильного, чтобы победить в назревающей гражданской войне. У халифа было много братьев – как родных, так и единокровных. Большинство из них умерли, были обезглавлены на кожаном ковре или удавлены шнурком. Многие из оставшихся не годятся, это дети мустарибок. Но полно, действительно ли они так уж неприемлемы?

Те, кто задавался последним вопросом, а в основном это были губернаторы северных провинций, начинали оценивать свои силы и силы своих союзников. Рассылались гонцы, стягивались войска, правители гадали, сколько воинов, ушедших с халифом в бесславный северный поход, вернется домой. Когда же воины постепенно вернулись, причем в удивительно большом количестве для уцелевших в битве, которая, по их рассказам, велась с небывалым ожесточением, губернаторы пересчитали свои силы еще раз. И почти все пришли к одному и тому же выводу. Ударить было бы преждевременно, но и оставлять надежду тоже не следует. Надо вести себя безупречно, тогда можно спокойно продержаться до лучших времен. Заявлять о своей верности Аллаху. Собрать вокруг себя как можно больше вооруженных людей. А поскольку воинам все равно надо платить, найдется много местных дел, которыми можно пока заняться. Старинные распри между Алькалой и Аликанте, между побережьем и горными районами, споры из-за колодцев и межей превратились в военный конфликт.

Саму же Кордову известие потрясло. Это была не тревога, ведь все понимали, что неверные не могут угрожать цивилизованным районам Андалузии и юга, – это был страх перед судом Аллаха. Каждый сразу задал себе вопрос о престолонаследии.

Через несколько дней у городских ворот уже не видно было телег с овощами и битой птицей, гуртов овец и коровьих стад – крестьяне из долины Гвадалквивира не рисковали появляться там, где вот-вот начнется резня.

Несколько братьев халифа, имевших примесь берберской крови, укрылись в своих цитаделях; по слухам, они собирали воинов и даже позвали родичей из Северной Африки. В любой момент из Алжира или Марокко мог прийти враждебный флот и подняться по реке. А пессимисты поговаривали, что могут протянуть свою лапу и египетские Тулуниды, которые вообще не арабы, а тюрки-степняки.

Имея такую перспективу, городские христиане, а также иудеи из Худерии, кордовского гетто, тоже решили приготовиться к худшему. В правление покойного халифа власти были жестоки к тем, кто отрекся от шахады, и к тем, кто хотел стать мучеником за веру. Это выглядело почти отеческой заботой по сравнению с непредсказуемой и бессмысленной жестокостью тюрков или берберов, рвущихся доказать свою верность религии, которую они приняли совсем недавно, и то лишь потому, что не имели иного выбора.

«Лучше хоть какой-нибудь халиф, чем совсем без халифа», – говорили друг другу самые мудрые люди города.

А лучше всего халиф, который устраивал бы всех. Но где взять такого? После разгрома армии в городе одним из первых появился Муатья, ученик Ибн-Фирнаса. Юноша скакал без отдыха с тех пор, как халиф умер у него на руках, – по крайней мере, так он утверждал. Муатья высказывался в пользу Гханьи, старшего из неродных братьев халифа, его доверенного посла в экспедиции на Север. «Гханья! – кричал Муатья на всех рынках. – Гханье можно доверить ведение войны. И не только войны против христиан. Против северных магусов, язычников-идолопоклонников, которые обманули халифа и стали причиной поражения и иных несчастий». Но самое главное – против лишенных веры, тайных предателей. Разве не видел он, Муатья, собственными глазами (и с помощью изобретения своего мудрого учителя), как перебежчики из армии халифа выстроились перед боем в первых рядах неверных, как они пожирали свинину? А сколько еще тайных пожирателей свинины прячется на улицах Кордовы? Вырвать их с корнем! Вместе с христианами, которые их укрывали, пользуясь неразумной добротой покойного государя. Обратить их в рабство, выслать из города, посадить на кол тех, кто отрекся от веры…

– Слишком многих уже посадили на кол, – сказал бывший начальник конницы Ибн-Маймун своему родственнику Ибн-Фирнасу, когда они ели виноград в прохладном дворе стоящего на берегу реки особняка мудреца. – Как заставить людей сражаться, если их товарищей каждый день тащат на расправу и каждую ночь слышны стоны и крики? Нет, конечно, он твой ученик и сын брата моей матери…

– Но он недоучился, – ответил мудрец. – Сдается мне – хотя я безупречный приверженец шариата, – что настала пора для небольшого послабления. Другие ученые люди со мной согласны, один из них Ицхак, хранитель свитков. Пусть и не желая доходить до таких крайностей, какими знаменита секта суфиев, он вспоминает, что некогда в Багдаде существовал Дом Мудрости, и этот дом процветал под властью мутазилитов. Почему же в Кордове не может быть того, что было в Багдаде?

– У нас имеются и другие сведения о том, что случилось после битвы, которую я со своим отрядом вынужден был покинуть, – сказал Ибн-Маймун. – Часть женщин халифа сбежала из плена, сушей и морем они добрались до Кордовы. Одна из них по рождению христианка, так что в ее преданности нельзя усомниться, ведь она отвернулась от веры отцов. Еще одну я взял в свой гарем, очаровательную черкешенку. Они тоже считают, что суровость халифа была чрезмерна и это объясняется его… э-э… мужской слабостью. Они также утверждают, что халиф напрасно во всем полагался на твоего ученика.

Ибн-Маймун украдкой взглянул в лицо собеседнику, желая знать, как воспринят его намек.

– Он больше не мой ученик, – твердо заявил Ибн-Фирнас. – Я лишаю его своей защиты.

Ибн-Маймун откинулся на подушки, вспоминая выслушанные им угрозы и оскорбления Муатьи и размышляя, кто из верных людей лучше справится с задачей навсегда прекратить болтовню юного недоучки. Между тем Ибн-Фирнас продолжал:

– Не присоединишься ли ты, когда здесь соберутся Ицхак и мои ученые друзья, чтобы послушать поэзию и музыку, побеседовать о том о сем?

– Непременно приду, – пообещал Ибн-Маймун, отвечая любезностью на предоставленную ему возможность поквитаться с Муатьей. – И приведу моего друга кади, – добавил он, подчеркивая, что готов со всей серьезностью отнестись к общему делу. – Он весьма озабочен положением в городе. Твоя поэзия поможет ему успокоиться. И разумеется, в стенах города только у него есть значительные вооруженные силы.

В полном взаимопонимании двое мужчин слушали песню рабыни и размышляли: один – об отмщении и власти, другой – о свободе и независимости ученых людей от невежд и фанатиков.

* * *

В Риме известие о выигранном сражении было встречено звоном всех колоколов и пением «Те Deum». Поступившие чуть позже новости о том, что император разыскал Святой Грааль и поклялся возвести одного из своих советников на престол святого Петра, были восприняты совсем по-другому. Если бы все шло так, как задумывалось, нынешний папа Иоанн VIII, изнеженный отпрыск влиятельной тосканской семьи, вообще ничего не успел бы узнать, смерть пришла бы к нему раньше, чем эта весть. Однако где-то по пути между лагерем императора и Ватиканским холмом произошла утечка информации. Кто-то, все еще хранивший верность, предупредил папу, и тот, без промедления созвав самых надежных людей, приготовился бежать из ставшего опасным святого города в одно из семейных поместий.

Когда новости услышал Гюнтер, некогда архиепископ Кёльна, а ныне кардинал при Ватикане, он отправился вместе со своим бывшим капелланом Арно и дюжиной германских мечников из своей охраны, чтобы успокоить папу и продержать его в изоляции до выяснения воли императора, но столкнулся с численным превосходством итальянских дворян, родственников и челядинцев Иоанна. Стороны обменялись вежливыми приветствиями и изложили свои резоны, а командиры стражников оценили друг друга. «Стилеты и надушенные волосы, – отметил германец, – значит, потайные ходы и удары в спину. А у нас ни кольчуг, ни щитов». – «Неудобные прямые мечи и разящий запах лука, – подумал итальянец, – однако готовы пустить в ход и то и другое». Стороны разошлись, рассыпая заверения в дружбе и взаимопонимании.

Несмотря на просьбы не покидать свою паству, папа решительно оставил собор на холме, уехал из Рима. На фоне поздравлений с очередной победой империи и выражаемой по этому поводу радости Гюнтер захватил контроль над курией, изгнал кардиналов, не принадлежащих к его нации и к его клану, и стал готовиться к выборам нового папы. Он мог бы пойти еще дальше, но весть о том, что император остановил свой выбор на английском дьяконе Эркенберте, вызвала у Гюнтера некоторое разочарование в его детище, ордене Копья, да и в самом императоре. Эркенберт – верный товарищ, это неоспоримо. Но папа римский? Ранее Гюнтеру уже не раз приходила на ум другая, более подходящая кандидатура на этот пост в лице человека, который был одним из князей церкви, а не простым дьяконом. Тем не менее было бы крайне желательно, чтобы место действительно освободилось, с этим нельзя не согласиться…

Но для этого понадобится армия. Впрочем, армия императора уже на подходе, движется вдоль прибрежных областей Южной Франции и Северной Италии, вот-вот войдет в Рим. По крайней мере, так говорят.

* * *

В прохладной подземной пещере, где раньше была давильня оливок, Шеф рассматривал ряды крошечных свинцовых брусочков, плотно заклиненных в стальной раме. Он не пытался разобрать буквы. Читал он по-прежнему плохо, тем более непостижимым было зеркальное изображение текста на незнакомом языке. В подобных вопросах Шеф целиком полагался на Соломона. Он проверял только техническое исполнение. Литеры закреплены надежно, все имеют одинаковый размер и высоту. Король удовлетворенно кивнул и отложил доску.

После рассказа Альфлед о печати халифа идея ставить на бумагу что-то вроде клейма сформировалась у них достаточно отчетливо. Но у клейма задача проще, надо только указать на владельца скота, и для этого достаточно одного-единственного знака. Скоро стало очевидно, что изготовление тавра, состоящего из двухсот слов, потребует большой работы и станет бесполезным, если надо будет внести малейшее изменение в текст. «Сделай отдельные печати или клейма, или как ты их назовешь, для каждого слова, как это было на факсимиле халифа», – предложил Шефу Соломон. Однако и от этого способа они отказались, прикинув, какое муторное это занятие – вырезать все слова, причем некоторые несколько раз. Тогда Шеф решил изготовить брусочки для отдельных букв, и дело пошло на лад. Искусные ювелиры вырезали на меди изображения букв и оттискивали в глине литейную форму. Затем в обожженную глиняную форму лили расплавленный свинец. И так снова и снова, пока кассы не наполнились литерами.

Первое же испытание показало, что буквы нужны не простые, а зеркальные. Затем возник вопрос, как закрепить литеры. И как сделать такие чернила, чтобы смачивали свинец, но не расплывались на бумаге. Проще всего оказалось изобрести приспособление, которое прижимало бы закрепленные литеры к бумаге, целую страницу литер, а не один брусочек с подписью, как это было у халифа. Давильные прессы были известны на всем средиземноморском побережье, ведь основными продуктами местного земледелия были вино и оливковое масло – и то и другое выжималось из ягод. Шеф просто взял оливковый пресс и подложил стальной лист под рамку с набранными литерами.

Пришла пора для полномасштабных испытаний. Наборная доска находилась в прессе. По поверхности литер похлопали вымоченной в чернилах подушечкой и аккуратно наложили на доску лист белой бумаги. Шеф кивнул Соломону, которому уступил честь первого испытания. Соломон положил сверху на бумагу дощечку и нажал на рычаг пресса. Шеф предостерегающе поднял руку. При слишком сильном давлении краска попадет даже на пустые места, замажет весь текст. Шеф взмахнул рукой, Соломон раскрыл пресс, а Свандис вынула отпечатанный лист. Шеф, игнорируя возгласы восхищения, подложил новый лист и снова дал знак Соломону. И еще раз. И еще. Только через десять оттисков он повернулся к Свандис.

– Мы не хотим узнать, работает ли машина, – сказал он. – Мы хотим узнать, работает ли она быстро. Если машина уступает в скорости артели переписчиков, то все это ни к чему. Пока она не дает выигрыша, если учесть все время, которое мы затратили.

Свандис протянула ему отпечатанный лист. Шеф едва взглянул и передал Соломону, а тот внимательно прочитал текст.

– Кажется, все правильно, – задумчиво сказал Соломон. – А что касается скорости… Мы только что отпечатали десять страниц за сотню ударов сердца. Опытный переписчик может сделать, скажем, сорок страниц в день. Сотня ударов сердца – и три человека выполнили двухчасовую работу опытного переписчика. Я не могу сказать…

– Я могу, – перебил его Шеф, поворачиваясь к своему счетному устройству.

Он защелкал костяшками с быстротой, которая приобретается лишь постоянными упражнениями.

– Три тысячи ударов сердца за час, – бормотал он. – Скажем, двадцать пять тысяч за рабочий день. Двадцать пять тысяч разделить на сто и умножить на десять… – Он выпрямился. – Три человека могут выполнять работу шестидесяти переписчиков. Это когда брусочки уже набраны. Брусочки, так мы их называем?

– Называй их литерами, – сказала Свандис.

– Шестьдесят писцов, – с изумлением повторил Соломон. – Это же значит, что каждый ребенок может получить свой Талмуд. Подумать только!

«Больше Талмудов не значит больше веры», – подумал Шеф, но ничего не сказал.

Когда Соломон вечером вел по улицам Септимании мула, загруженного кипами свежеотпечатанных листов, навстречу ему попался многоученый Мойша. Ни одна книга еще не ускользнула от взгляда этого человека. Он выхватил листок и с подозрением осмотрел.

– Это писал не иудей, – сказал Мойша. – И кто бы ни писал, он полный профан. Буквы неправильного начертания, и все стоят по отдельности, как у школьника. – Он понюхал бумагу. – Да еще и пахнет сажей.

«Сажа нужна, чтобы чернила не расплывались», – подумал Соломон, но промолчал.

– Это на романском языке, – добавил Мойша обвиняюще. – Я знаю латинский алфавит, но ведь это даже не латынь!

Лишь глубоко укоренившееся уважение к письменности не позволило ему бросить паскудный листок на землю. Однако Мойша с презрением им размахивал.

– О чем здесь говорится?

– Это более подробное изложение того, что единый король диктовал тебе и другим писцам несколько недель назад. Критика христианского вероучения. У меня здесь сотня экземпляров. Завтра я сделаю еще пятьсот на латыни для более образованных верующих.

Мойша засопел, разрываясь между неодобрением нападок на религию вообще и одобрением критики христианской религии в частности. В глубине души он верил, что каждый должен придерживаться веры своих отцов, и тогда тех, у кого она правильная, ждет заслуженная награда, а те, кому не повезло, будут наказаны вместе со всеми своими предками.

– Пятьсот? – переспросил он. – Для этого не хватит переписчиков всей Септимании.

– Тем не менее я справлюсь, – ответил Соломон. – Большую часть заберет единый король, чтобы распространять на христианских островах, которые он собирается обойти. Боюсь, его люди по профессии пираты и намерены поживиться именно сейчас, когда христианская армия ушла.

– А остальные?

– Остальные будут у меня. Я их разошлю туда, где они принесут больше пользы.

«Или больше вреда», – подумал он.

Ведь эти книги направлены против других книг, они предназначены для того, чтобы люди отвернулись от своей Библии, что на их языке и значит «книга». Но вряд ли стоит говорить об этом многоученому Мойше. С подобным применением знаний он не смог бы смириться никогда.

* * *

А единый король уже был в море, направляясь к острову Мальорка, и весь объединенный флот выстроился вокруг флагмана в походном порядке. Шеф наблюдал, как летная команда бьется с его новым, чрезвычайно неуклюжим изобретением. Рядом стоял Толман с крайне неодобрительным выражением лица.

– Повтори-ка еще разок, – сказал Шеф мальчику, – о чем я должен помнить.

– Во-первых, удерживай открытый конец, тот, который пошире, по направлению ветра. Чтобы ветер дул тебе в лицо. Если ветер сместится, то и ты смещайся. – И паренек с важным видом стал водить руками короля. – Если ветер пойдет выше, поверни руки вот так. А если он окажется снизу, то вот так. Хвостовое оперение работает как навесной руль, это ты сообразишь. Самое главное: почувствуешь, что-то пошло неправильно, значит, уже слишком поздно. Нужно все время двигаться, никогда не останавливаться. Как птица. Этому сразу не научишься, – снисходительно добавил мальчик. – Я сам сколько раз падал в море.

Прислушивающийся к их беседе Квикка подумал: насколько же легче выдержать такое падение ребенку весом в шестьдесят фунтов по сравнению с воином втрое тяжелее? Но из долгого опыта он усвоил, что единый король не придает значения возможностям неблагоприятного исхода. Ну, по крайней мере, плавает он неплохо. Квикка лично наточил поясной нож Шефа до бритвенной остроты на случай, если придется срочно высвобождаться в воде из «упряжи». Бранд отобрал дюжину лучших во всем флоте пловцов, включая себя, и разместил их парами на кружащих спасательных судах.

Но все равно эксперимент казался обреченным на провал. С помощью счетов Шеф рассчитал конструкцию нового змея с площадью поверхности в четыре раза большей, чем у змея Толмана. Аппарат вышел так велик, что выступал за борта и корму «Победителя Фафнира». Первая трудность заключалась в том, что веса Шефа могла не выдержать хрупкая подставка, на которую был водружен змей. Король приказал сделать для себя подмости, чтобы опираться на них до того момента, когда ветер, как он надеялся, подхватит его.

Ветер, во всяком случае, дул сильный. Все корабли флота, которых ныне насчитывалось свыше шестидесяти, на галсе бакштаг левого борта развивали скорость бегущего человека или даже пустившейся в легкий галоп лошади. Небо было, как всегда, безоблачным, но имело более темный оттенок. Ордлаф предсказывал бурю, хотя все считали, что шторм в этой теплой луже и сравнивать нельзя с «делателями вдов», налетающими на корабли в северных морях. В своих вычислениях единый король силу ветра тоже учитывал.

– Готов, – сказал Шеф.

Он взобрался по короткой приставной лесенке – на этот раз по настоящей, не по допотопному Градуалю – и полез ногами вперед в кожаную сбрую. Дерево гнулось и трещало. Моряки стартовой команды с тревогой посматривали на крепления, а работающие на лебедке проверяли подвижность ворота. Змей, который только что рвался в небеса, застыл в зловещей неподвижности, словно налился свинцовой тяжестью.

Шеф ухватился за рукоятки управления, повертел их по-всякому. Он тоже почувствовал, что змею не хватает подъемной силы, и недоумевал, что же будет дальше. Неужто он так и будет здесь лежать, точно свиная туша? Или стартовики просто столкнут его за борт, и он рухнет, как тот дурак в перьях, что спрыгнул весной с башни Дома Мудрости?

Шеф посмотрел на окружающие его встревоженные лица. В одном не было сомнений: ждет ли его успех или неудача, в возможности для человека летать никто не усомнится. Как минимум половина моряков из летной команды носила на шее новые амулеты в виде крыльев Вёлунда, или, как называли его англичане, Вейланда. Эти люди с гордостью считали себя летунами. Шеф создал новую профессию. Несколько новых профессий.

– Готов, – повторил он.

Восемь самых высоких моряков подошли к змею, разом присели, и каждый ухватился обеими руками за раму. Теперь команды отдавал Квикка, руководитель старта.

– Подъем! – крикнул он.

Восемь стартовиков одновременно выпрямились и выбросили руки высоко над головами: вес был невелик, сильные мужчины могли бы поднять его вдвоем, а Бранд или Стирр – даже в одиночку. Но важно было сохранять равновесие. Квикка поглядел на людей с лебедками, столпившихся у подветренного борта, огромный змей вытеснял их с палубы, однако они удерживали тросы и готовы были вытравливать их. Опытный Квикка выжидал, пока не увидел, что ветер подхватил змея, подталкивает его снизу.

– Пуск!

Восемь стартовиков отклонились назад, как метательные рычаги взведенных катапульт, и бросили змея вперед и вверх, на волю ветра. Шеф почувствовал толчок и тут же понял, что змей под ним заваливается назад. Ветер подхватил машину, но понес ее вниз, ниже борта «Победителя Фафнира», чтобы обрушить в море и превратить в мешанину порванных растяжек и сломанных планок. Шеф крутанул первую попавшуюся рукоятку, почувствовал, что змей угрожающе нырнул вниз, увидел разинутые рты моряков, столпившихся у подветренного борта. Повернул другую рукоятку.

Боковые крылышки повернулись, ветер сильнее налег на огромные плоскости из провощенного хлопка, двинул машину вверх. Преодолевая тяжесть пилота, громоздкая конструкция набирала высоту. Люди на лебедках почувствовали натяжение тросов, принялись медленно и осторожно их вытравливать; каждый старался держать трос слегка натянутым, но не препятствовать подъему. У них был большой опыт в этом деле.

Шеф старался вспомнить, что говорил ему Толман, и даже пытался выполнить указания мальчика. Ветер ниже направления взгляда, повернуть рукоятку вот так. Нет, выше, повернуть назад. И все время его заносило бортом к ветру, и он двигал зажатую между коленями рукоятку хвостового оперения – нет, нет, в другую сторону.

На краткий миг полет уравновесился, и Шеф исхитрился взглянуть вниз. Под ним покачивался на волнах флот, словно стайка детских корабликов в пруду; на каждой палубе запрокинутые лица. Он видел их отчетливо, на одном из спасательных судов в подветренной стороне узнал Бранда. Может, помахать рукой, крикнуть что-нибудь?

Ветер только и ждал, когда летун хоть на миг отвлечется. Змей начал разворачиваться носом вверх, моряки у двух соответствующих тросов попытались наклонить передний край рамы обратно, и в этот момент Шеф дернул за рукоятку управления.

Зрители увидели, что змей клюнул носом, неожиданно завалился вправо, потерял ветер и подъемную силу и, словно куча тряпья, рухнул в море. «Победитель Фафнира» развернулся к месту падения, моряки стали наматывать на вороты ведущие к змею тросы. «Нарвал» Бранда уже опередил их, пловцы попрыгали с борта в воду и устремились к покачивающемуся на волнах змею.

Шеф встретил их в воде.

– Мне не пришлось резать веревки, – сказал он. – Я просто выскользнул. Вытаскивайте его, – крикнул он Ордлафу, приближавшемуся на «Победителе Фафнира», – и проверьте, много ли поломок.

– И что теперь? – спросил Квикка, подхватывая взбирающегося на борт короля.

– Теперь, само собой, попробуем еще раз. Сколько времени Толман учился летать?

– Толман-то научился, а тебе зачем? – возразил Квикка. – Просто для забавы?

Шеф посмотрел на него сверху вниз.

– Да нет же, – ответил он. – Мы должны делать все, что только возможно. Потому что есть люди, которые тоже стараются изо всех сил. И отнюдь не для того, чтобы облегчить нам жизнь.

* * *

Император внимательно рассмотрел принесенные Эркенбертом чертежи, однако ничего в них не понял. Он мог мгновенно оценить участок земли, доспехи и оружие, скаковую лошадь и ее упряжь. Но он так и не научился соотносить начертанное на бумаге с реально существующим.

– Для чего это? – спросил он.

– Это позволит в полтора с лишним раза сократить время перезарядки нашей новой катапульты. Как ты знаешь, – Эркенберт постучал по чертежу, – трудность всегда была в том, чтобы поднять короткое плечо – плечо, на котором находится противовес. Если бы мы делали это быстрее…

Он не окончил фразы. Если бы он перезаряжал гигантскую катапульту у стен Септимании быстрее, то успел бы выстрелить три раза и разбить ворота, прежде чем противник сумел бы ответить. Тогда была бы устранена причина самых крупных неприятностей Римской империи.

– Так вот, – продолжал дьякон, – мы испробовали разные способы, и в конце концов я стал поднимать противовес перекинутыми через блок веревками. А теперь придумал еще установить по бокам рамы два огромных полых колеса. Внутрь каждого колеса залезают люди. Они встают на ступеньку, колесо вращается, и таким образом перед ними все время оказывается новая ступенька. Вращение колес передается на шестерни, и те наматывают железную цепь. Цепь поднимает противовес.

– И будет эта штука работать?

– Не могу сказать наверняка, пока мы в походе. Мне нужно время, чтобы найти кузнецов и сделать шестерни, а также ступенчатые колеса. Но это должно работать. У Вегеция есть такая картинка, так что идея подтверждена его авторитетом. – Хотя они говорили по-немецки, Эркенберт использовал латинское слово «auctoritatem», которое происходит от слова «автор», означая нечто записанное и подтвержденное.

Бруно кивнул:

– Наш поход однажды кончится. Тогда мне понадобится твоя новая машина. Но на этот раз не одна машина. Скажем, шесть или дюжина. Мне надо вбить немного разумения в головы этих итальяшек. А может быть, и еще в кое-чьи головы. А теперь пойдем и посмотрим, чем порадует нас Агилульф.

Они вышли из императорского шатра и двинулись вдоль огромного лагеря; палатки были расставлены на ночь, но пока пустовали. Маршал Агилульф поджидал их. Эркенберт с профессиональным интересом взглянул на шелушащиеся волдыри и слой омертвевшей кожи, которые широким поясом пересекали шею и щеку Агилульфа, – следы греческого огня. После того как Агилульфа выловили из моря, он несколько недель провалялся в постели, мучаясь от боли и лихорадки. Удивительно, что он остался жив. Но неудивительно, что он сделался еще более замкнут и молчалив, чем раньше.

– Каковы сейчас наши силы? – спросил Бруно.

– Да все по-прежнему. Четыре тысячи всякого сброда.

Под сбродом Агилульф подразумевал ополченцев, набранных в тех местах, где проходила армия императора: сначала вдоль испанского приграничья, потом вдоль побережья Южной Франции и по долинам севера Италии. По мере того как армия приближалась к Риму и престолу святого Петра, отток дезертиров сделался постоянным, но сбежавших заменяли новыми рекрутами. Большинство из них не имело никакой боевой ценности и совершенно не годилось для серьезного дела, поэтому Бруно сам отослал прочь некоторых из них, например арабских перебежчиков – пусть мародерствуют и поднимают смуту в собственной стране.

– Около пятисот пастухов-баккалариев. Они останутся с нами, пока им будет позволено грабить и насиловать вдали от дома.

– Пора вздернуть несколько насильников, – хладнокровно сказал Бруно. – Я их всех повешу, когда в них отпадет нужда.

– Еще пятьсот франкских рыцарей и с ними сотня риттеров для усиления. Семьсот пеших брудеров. Дюжина онагров в артиллерийском обозе, к каждому приставлен монах ордена, чтобы остановить расчеты катапульт, если они попытаются сбежать. Катапульт станет больше, когда у святого отца будет время их построить.

«Святой отец» – единственная шутка Агилульфа. Он относился к числу тех, кто от чистого сердца приветствовал предстоящее восшествие Эркенберта на престол святого Петра. После ночной атаки маленький дьякон перевязывал раны Агилульфа, отпаивал от лихорадки настоем девичьей травы. Эркенберт никогда не прятался во время боя, никогда не выказывал страха. В тесном и замкнутом мире императорской армии постепенно сложились такие отношения, что за его пределами уже никто не считался своим: ни германец, ни франк, ни итальянец. Национальность значила гораздо меньше, чем боевая дружба.

– Мы достаточно сильны, чтобы разбить язычников в этот раз? – спросил Бруно.

– Не думаю, что кто-то способен выдержать атаку риттеров ордена. Их могут перестрелять из катапульт на расстоянии, но в ближнем бою наши брудеры – крепкий орешек. Но эти чертовы даны тоже крепкий орешек.

– Они лучше вооружены?

– Наша тактика «бей щитом, коли пикой» против них не действует. Они слишком сильны и слишком быстро учатся. Ни один щит не выдерживает, когда они пускают в ход свои топоры. Все, что мы можем сделать, – сохранять строй и надеяться, что наши всадники нас выручат.

– И наши машины, – добавил Эркенберт.

– И то и другое, – сказал Бруно. – Всё вместе и всё, что угодно. Лишь бы повергнуть наших врагов и оставить в мире одно только христианство, без соперников.

Глава 30

Приходский священник в Онсе, южнофранцузской деревушке недалеко от Каркасона, нервно выглянул в окошко своей маленькой хижины и снова уставился на написанный скверным почерком памфлет, который держал в руках. Страницы были бумажные, но этого священник не знал. И текст на них был напечатан, а не написан от руки, но священник не знал и этого. У него вообще была только одна книга – требник для чтения служб. Впрочем, он и так помнил их наизусть. Кроме служб, священник знал «Отче наш», апостольский Символ веры, десять заповедей и семь смертных грехов. Этому он и учил свою паству.

А теперь появилась эта брошюрка, ее доставил Гастон, погонщик мулов, который ездил из Онса в Каркасон и обратно, перевозя вино и масло, древесный уголь и ткани, незамысловатые украшения и безделушки. Все те немногочисленные товары, которые деревенские жители не в состоянии были производить сами и на которые могли наскрести несколько монет. Погонщик привез книгу и сообщил, что получил ее, причем бесплатно, от незнакомца на рынке. Гастон не умел читать. Он надеялся, что священнику книга понравится.

Теперь обязанностью священника было предать Гастона анафеме: хоть тот и не умеет читать, на него не похоже, чтобы он взял вещь, не поинтересовавшись ее предназначением. И тогда приедут дознаватели от епископа и подвергнут пыткам Гастона, чтобы получить имя или описание человека, которого тот встретил на рынке. А если это не удовлетворит их, то еще чье-нибудь имя. А если и это их не удовлетворит – кто знает, какие показания заставят дать Гастона? Может быть, он заявит, что приходский священник послал его на рынок за этой книгой. За еретической книгой. Одно прикосновение к ней будет стоить священнику жизни.

Значит, предавать Гастона анафеме не следует. А от книги лучше избавиться. Но священнику трудно было выбросить любую исписанную страницу. Слишком редки и ценны манускрипты. К тому же рассказанная в книге история таила в себе какое-то странное очарование, соблазн. Может быть, этот соблазн – искушение от дьявола, ведь священник сам неустанно твердил прихожанам о хитроумных уловках князя тьмы. Но в книге говорилось, что дьявол на самом деле тот, кого христианская церковь зовет Богом. Отец, который послал Своего Сына на смерть. Что же это за отец такой?

Была еще одна причина, по которой не хотелось уничтожать книгу. Если священник прочитал ее правильно (кстати, в книге была еще одна странность: текст был написан на языке, очень похожем на родной диалект священника и очень сильно отличающемся от церковной латыни, на которой священник сумел прочитать лишь несколько отрывков в годы своей учебы), там говорилось, что рай – это счастливая жизнь на земле, жизнь мужчины и женщины. У приходского священника уже не раз возникали трения с епископом и архидьяконом из-за его экономки Мари, которая жила в доме священника и скрашивала ему жизнь. Служитель церкви должен жить в целомудрии и воздержании, твердили ему снова и снова. Иначе он наплодит незаконнорожденных детей и станет тратить на них церковную казну. Но Мари вдова, и в их пожилом возрасте детей у них уже быть не может. Что плохого, если в холодную ночь они с Мари окажутся под одним одеялом?

«Епископ ошибается, – решил священник, впервые в жизни отважившись иметь независимое мнение. – Надо сохранить книгу. И прочесть ее еще раз. Может быть, эта книга еретическая или ее объявят таковой. Но она отличается от учения горных еретиков, которые злобно отрицают все плотское и утверждают, что мужчина и женщина чисты, только если не заводят детей».

Хотя в книге говорилось, что мужчины и женщины вовсе не обязаны плодить все новых и новых детей. Что существуют способы получить взаимное удовольствие, «обрести рай на земле, не рискуя зачать ребенка». Виновато, но решительно священник вновь раскрыл маленькую, в восемь страниц, брошюру, принялся усердно изучать абзацы, в которых Шеф с помощью Альфлед и Свандис постарался как можно яснее изложить технику кареццы, продления взаимного удовольствия.

Приходский священник в соседнем Понтиаке исполнил свой долг и сообщил куда следует как о самой еретической книге, так и о том прихожанине, который ее принес. Спустя несколько дней, когда подручные епископа в который раз пытались выбить из священника признание, что он сам участвовал в заговоре еретиков, он мысленно поклялся никогда больше ни о чем не сообщать. И когда его, согбенного и хромающего, словно старик, отпустили в деревню под строжайший надзор, он упрямо молчал. А потом вернулись прихожане, посланные воевать в армии императора, и принялись рассказывать о демонах в небе, о могуществе язычников и еретических чародеев, и духовный пастырь даже не пытался их одернуть.

Епископ Каркасона, прилагавший немалые усилия, чтобы изъять всю проникшую в его епархию еретическую литературу и истребить всех ее распространителей, в конце концов переслал собранные материалы архиепископу в Лион и запросил помощи в борьбе с крамолой. И подвергся суровому осуждению за сам факт существования последней. Ему было грозно указано, что ни в какой другой епископии не было столько ереси, а в большинстве епископий ее не было вообще. Должно быть, в его паству проникла зараза неверия. «А когда овцы запаршивели, – гневно вопрошал архиепископ, – кого в том винить, кроме их пастуха? Взгляни на Безансон! Там ереси нет и в помине».

На самом же деле епископ Безансона ознакомился с памфлетом не только на окситанском наречии, но и на латыни, и очень внимательно прочитал оба варианта. Епископ был крайне стеснен в деньгах: из-за своей стычки с покойным бароном Бежье он вынужден был уплатить в казну императора штраф в размере годового дохода. Спина все еще помнила плетку ухмыляющегося германского священника, тот сек епископа каждый день, пока не прибыли деньги, которые пришлось взять в долг под грабительский процент, лишь бы положить конец истязаниям. И при этом жизнь епископу скрашивала не одинокая вдовая экономка, а целая стайка молодых женщин. Их постоянные беременности приводили его в отчаяние, ведь у него уже было очень много детей. Далеко не все матери соглашались отдать ребенка на попечение церкви, и епископу приходилось за свой счет кормить и одевать маленьких, а взрослым давать деньги в приданое или на учебу. Идея о том, что даже молодой женщиной можно наслаждаться таким образом, что она от этого не забеременеет и будет вполне удовлетворена мужчиной далеко не первой молодости, если, конечно, тот посвящен в секреты кареццы, – эта идея привела епископа в восторг, пересиливший всякий страх перед ересью. Судьба собрата из Каркасона только укрепила епископа в таком мнении.

Как в тех краях, где говорили на окситанском наречии, так и в каталонских предгорьях у христианства были очень слабые корни. Когда это вероучение впервые пришло сюда во времена римского владычества, опорой церкви были города, там господствующие классы стремились во всем подражать Риму и епископы выбирались из знатных семей, видевших в церкви еще одно средство упрочения своего положения на этих землях, ведь светские власти не могли распоряжаться церковной недвижимостью. Вне городов жили pagani, так на латыни назывались те, кто обитал на pagus – полях. В итальянском языке это слово превратилось в «paesano», во французском – в «paysan». Земледельцы, те, кто живет не в городах, находятся вне влияния церкви. Все три значения слова сливались в одно. Церковь была для крестьян исходившей из городов враждебной силой, которая время от времени вмешивалась в их жизнь и, кроме этого, не значила почти ничего. На севере Франции и в Германии еще мог возникнуть энтузиазм по поводу крещения или Крестовых походов. Здесь же, на юге, Деву Марию трудно было отличить от античной Минервы или трех безымянных кельтских богинь, которым поклонялись многие поколения, до того как пагани приучились говорить на сильно искаженном языке римских завоевателей. Так же нелегко было усмотреть разницу между пасхальными службами и старинным ритуалом оплакивания умершего Адониса или обычаем легионеров приносить ягненка в жертву богу Митре. В стране, где книги были редкостью, они воспринимались в буквальном смысле слова как евангелие, как «благая весть»; здесь никто не мог повредить посеянным Шефом, Соломоном и Свандис семенам: наоборот, они упали на благодатную почву.

* * *

Ситуация в Андалузии была иной, но также довольно нестабильной. Ислам появился на Пиренейском полуострове только в 711 году, когда Омейяды пересекли Гибралтар, на их языке Джебель-аль-Тарик, сожгли свои суда и воины услышали от командиров: «Позади у нас море, а впереди у нас неверные. Нам остается только победить или умереть!» И мусульмане победили, свергли недолговечную власть германских вандалов, от которых получила свое название Андалузия, и заняли их место. Однако, не считая тонкого слоя знати вандалов, а затем арабов, народ Иберии оставался в массе своей тем же самым. Многие с легкостью отказались от насажденной на закате Римской империи христианской веры, привлеченные мягкостью новой религии, которая не страдала вздорным фанатизмом Рима и Византии и требовала лишь произнести шахаду, пять раз на дню помолиться и воздерживаться от вина и свинины.

И все же, хотя правление последнего халифа не давало поводов для недовольства, а тем более для восстания, жизнь была лишена своей прелести. Недоставало какой-то необходимой загадки и таинственности. При эр-Рахмане все меньше и меньше позволялось вести какие бы то ни было научные изыскания. Кордовская хирургия стала бы восьмым чудом света – если бы мир узнал о ней – точно так же, как открытия Ибн-Фирнаса и великий труд математика Аль-Хорезми, его «Хисаб аль-джабр ва-ль-мукабала» – «Книга о том, как сделать неизвестное известным». Но о ней знали немногие, хотя за ее практические приложения ухватились бы торговцы и банкиры. Дом Мудрости в Багдаде был тридцать лет назад закрыт теми, кто настаивал, что нет мудрости, кроме Корана, и Коран нужно запоминать, а не обдумывать. Для некоторых – ученых людей – прекращение научной деятельности было смерти подобно. Для других – избавленных от преследований, но не от уплаты специального налога христиан – каждый крик муэдзина звучал как личное оскорбление. Для большинства же религия мало что значила. Впрочем, если таким образом удастся избавиться от ряда ограничений, если в решениях городских кади станет поменьше религиозной строгости и сухого аскетизма, а побольше здравого смысла – что ж, пусть тогда мудрецы, если хотят, спорят о том, Аллах ли более вечен, чем Коран, или Коран так же вечен, как Аллах. Мир, разумное правительство и честное распределение воды по ирригационным каналам – вот все, что требовалось большинству.

– Не думаю, что Гханья годится, – сказал как-то Ибн-Фирнас своему приятелю и родственнику Ибн-Маймуну. – В конце концов, он наполовину бербер.

– Не думаю, что среди нас остался хоть один чистокровный курейшит, – ответил тот.

– Мог бы подойти мой ученик Муатья, – предложил мудрец. – Он из хорошего рода, и я имею на него влияние.

– Слишком поздно, – ответил бывший начальник конницы. – Мы, армия покойного халифа, перед лицом городского кади обвинили Муатью в лжесвидетельстве. К нам присоединились отцы многих из тех, кто был из-за него посажен на кол. Ему повезло. Поскольку он был твоим учеником, кади приговорил его только к казни на кожаном ковре, а не к побиванию камнями и не к смерти на колу. Но он стал вырываться из рук конвоиров и умер в бессильной злобе, без достоинства.

Ибн-Фирнас вздохнул – не столько из-за гибели юноши, сколько из-за крушения своих надежд.

– Кто же тогда? – спросил он после приличествующей паузы. – Мы не можем просто взять одного из губернаторов провинций, остальные сразу же этому воспротивятся.

Ицхак, хранитель свитков, выпил холодной воды, которая была лучшим из напитков в последние дни обжигающего испанского лета, и нарушил задумчивое молчание:

– Мне кажется, что нет необходимости принимать поспешные решения. Римский император ушел от наших границ; по слухам, он разыскал свою нелепую реликвию. Нам нет нужды в единовластном правителе. Почему бы не послать в Багдад, к потомку Абдуллы, просьбу назначить для нас наместника?

– Это займет целую вечность! – воскликнул Ибн-Маймун. – Пока еще просьба дойдет до Багдада, а сколько времени там будут принимать решение! Да и губернаторы провинций не примут того, кого пришлет нам Аббасид.

– Но в это время возобновится подвоз провизии, – подчеркнул Ицхак. – А править будет совет. Совет мудрых. Конечно, только в качестве временного правительства. Однако он успеет ввести ценные государственные установления, которые не сможет потом отменить никакой халиф. Например, Дом врачей, Дом математиков.

– Башня астрономов, – подхватил Ибн-Фирнас, – с большими подзорными трубами для изучения звезд.

– Новая система доставки воды к побережью от горных источников, – предложил Ибн-Маймун. – Землевладельцы выделят на нее немало денег – если будут уверены, что заплатят все и все получат свою долю.

– Библиотека, – сказал Ицхак, – в которой будут книги греков, а не только мусульман. Переведенные на арабский язык, чтобы любой мог прочитать. И на латынь тоже. Если кто-нибудь усомнится в ее пользе, мы скажем, что хотим обращать руми в нашу веру с помощью аргументов, а не только огнем и мечом. И родственных нам семитов тоже.

– Я слышал, – заметил Ибн-Фирнас, – что вокруг императорской реликвии поднялась какая-то суета, способная нанести сильный удар по христианской вере. Слухи об этом принесли торговцы с севера.

Ицхак безразлично пожал плечами:

– Для такой веры сильного удара не потребуется. Но давайте условимся, что наша вера должна подтверждаться рассудком. И делать это будет совет мудрых.

– Утром мы поговорим с нашими друзьями, – согласился Ибн-Маймун. – Пусть бербер Гханья последует за дураком Муатьей, и все устроится.

* * *

Флот Пути встал на якорь в заливе Пальма, у острова Мальорка, в том самом месте, где весной стоял арабский флот и где он был уничтожен греческим огнем. Рыбаки уже с помощью рисунков объяснили северянам, как это происходило, и обеспокоенный Шеф позаботился о том, чтобы воздушный змей постоянно находился в воздухе. Толман и еще трое юнг по очереди несли вахту. Не в свободном полете – после смерти Уббы и Хелми на такой риск больше не шли, – а на привязи под напором легкого бриза.

Вскоре после попытки Шефа самому летать на змее Средиземное море доказало, что в нем бывают штормы; у северян до сих пор кружилась голова. Впрочем, шторм дал им преимущество: они смогли подойти незамеченными почти к самому берегу Мальорки. Стремительно высаженный на остров десант состоял из опытных пиратов под командой Гудмунда; сразу был захвачен христианский собор, а в нем обнаружен склад награбленного. Первоначально сюда свозили добро христианские феодалы, затем наступил короткий период мусульманского владычества, а под конец остров отвоевали войска императора и его греческих союзников, и поток военной добычи удвоился. Оставленные императором отряды беспорядочно отступили вглубь острова. Люди Пути, которые получили строжайший приказ без нужды не применять силу и действовали под надзором жрецов, вскоре выяснили, что у воинов императора нет ни малейшей надежды найти себе союзников среди местного населения, хотя формально оно придерживалось христианского вероисповедания.

Соломон же сообщил, что привезенные им еретические брошюры на окситанском наречии и на латыни были охотно и с большим любопытством приняты христианскими священниками: уроженцы острова, они никогда не видели книг, написанных на их родном диалекте, а окситанское наречие было чрезвычайно на него похоже.

Однако Соломон не задержался, чтобы проследить за экспериментом, который собирался поставить Шеф. Выразив крайнее неодобрение, отправился куда-то по своим делам и Торвин, а вместе с ним Хунд и Хагбарт. В качестве переводчика у Шефа оставался только Скальдфинн. Провидец Фарман тоже приготовился к наблюдениям.

Еще в Септимании все части машины для получения греческого огня были с величайшей осторожностью, чтобы не повредить баки и не погнуть трубки, сняты с полузатопленной галеры и аккуратно сложены в трюме «Победителя Фафнира»; по приказу Ордлафа специальный человек день и ночь охранял их от малейшей искры. А когда дело дошло до испытаний, Ордлаф вообще взбунтовался. Шефу пришлось позаимствовать у местных жителей большую рыбацкую лодку, погрузить на нее агрегат и отойти в море на безопасное расстояние в четверть мили. Много часов король и Стеффи ходили вокруг машины, ощупывали каждую ее деталь, гадали, какие функции она выполняет, то и дело напоминали друг другу о том, что следовало считать достоверно установленным. В результате им удалось прийти к единому мнению.

Они решили, что находившийся отдельно от остальных частей большой бак служил для хранения горючего. Идущий от него соединительный рукав явно должен был надеваться на штуцер на медном котле меньшего размера, но этот рукав служил только для перекачки горючего, когда медный котел был пуст. В процессе работы машины штуцер, расположенный на верху котла, должен был соединяться уже не с топливным баком, а с другим устройством. И действительно, в захваченной машине к нему крепился загадочный аппарат – как показала разборка, что-то вроде мехов: внутри цилиндра ходил поршень, который, однако, не заталкивал в котел ничего, кроме воздуха.

– Получается, – буркнул Стеффи, – что воздух как бы имеет вес.

Вспомнив, с какой силой ветер бил в несущие поверхности воздушного змея, Шеф кивнул. Идея казалась нелепой: разве можно измерить воздух на весах? Тем не менее из того, что воздух нельзя взвесить, еще не следует, что воздух вообще не имеет веса, – предположение, которое стоило запомнить на будущее.

Еще одну загадку представлял собой клапан на короткой трубке в верху котла. Трубка была заглушена на конце, но сбоку имела прорезь. В этом уже вообще никакого смысла не усматривалось.

И наконец, для чего же предназначена расположенная под котлом топка с самыми обычными кузнечными мехами? Очевидно, для нагрева горючего в котле до рабочей температуры. Но в чем суть этой процедуры? Ни Шеф, ни Стеффи не знали такого понятия, как испарение, но им доводилось видеть, как кипит вода; они знали, что котел может выкипеть досуха. А Шеф еще вспомнил опыты своего мастера Удда по получению зимнего эля путем перегонки пива.

– Некоторые жидкости кипят от меньшего жара, чем вода, – объяснил он Стеффи. – Возможно, так обстоит дело с жидкостью в этом котле. И значит, когда ты поворачиваешь вентиль, из огнеметной трубки выходит более легкое вещество, вроде того питья, которое Удд получал из пара от кипящего пива.

– Разве пар – это не просто вода? – осведомился Стеффи.

– Когда ты кипятишь пиво или вино – нет, – ответил Шеф. – Самое сильное вещество выходит раньше всего, раньше воды. Это противоположно тому, как получают зимний эль. На морозе вода замерзает прежде других жидкостей, а на огне закипает последней.

Произнеся эти слова, он замер, вспомнив, что говорил Локи. Как звучал его пароль? «Лучше всего она зимним утром». Шеф не понимал до конца его смысла, но чувствовал какую-то связь с загадкой испаряющейся жидкости. Это надо запомнить. Если пароль поможет… тогда Шеф окажется перед Локи в долгу. Придется и в самом деле осуществить свой замысел. Это будет честная проверка и честная плата.

За всеми их действиями следил скорбно поджавший губы греческий сифонист, пленник с захваченной галеры.

– Мы сейчас приступим к испытаниям, – сказал Шеф Скальдфинну. – Всем лишним лучше перейти на шлюпку.

Грек тут же потянулся к бакштову, которым была привязана лодка.

– Значит, он немного понимает наш язык, – сказал Шеф. – Спроси, почему не хочет помогать нам.

– Он говорит: «Вы все варвары».

– Переведи, что варвары привязали бы его к котлу, чтобы ему первому досталось, если машина взорвется. Но мы не варвары. Он в этом убедится, стоя вместе с нами и рискуя не больше, чем мы. Остальные давайте-ка все с борта, отойдите на десять гребков.

Шеф повернулся к Стеффи и трем его помощниками и скомандовал с уверенностью, которой вовсе не испытывал:

– Зажигайте фитиль! На мехах, приготовьтесь! Начинайте качать, когда огонь разгорится.

– Насос меня беспокоит, – пробормотал Стеффи вполголоса. – Я понимаю, что с его помощью делают, но не понимаю зачем.

– Я тоже не понимаю. Но мы все равно попробуем. Качай рукоятку.

Грек прижался к борту, с нарастающим ужасом следя за приготовлениями. От мысли о вырывающемся наружу огне все его внутренности сжимались. За время обучения ему несколько раз показывали, что бывает, когда перегрет котел. Эти варвары закрыли предохранительный клапан, они ведь не догадываются, зачем он нужен. Грек знал точно, что на лодке никто не уцелеет.

Со страхом за собственную жизнь в нем боролся страх за свою веру и за свою страну. Пленившие его люди действовали с какой-то непостижимой уверенностью. Они долго изучали машину, испытывали разные ее части, работали осторожно и неспешно – совсем не как варвары, а как знатоки техники. А вдруг им все же удастся разгадать секрет греческой машины? Даже если так, напомнил внутренний голос, есть тайна, против которой их изобретательность бессильна: тайна горючей жидкости, текущей прямо из земли в Тмутаракани, на дальнем берегу Черного моря.

Пламя в топке разгорелось, косоглазый варвар качал насос, потея от усердия. Греческий сифонист будто кожей чувствовал, как нарастает давление в котле. Оно должно быть высоким, но не выше определенного предела; сейчас давление и температура уже достигли рабочей точки.

Внимательно следя краем своего единственного глаза, Шеф заметил у пленного признаки нарастающей тревоги. Грек боялся огня не меньше их самих. И он в отличие от них знал, когда положение станет катастрофическим. Хватит ли у него решимости встретить смерть, не дрогнув? Шеф был уверен, что грек так или иначе выдаст себя. И тогда король, Стеффи и остальные сразу бросятся к борту и нырнут в воду. Но грек об этом не знает.

– Качай еще, – приказал Шеф.

Тепло исходило уже не только от пылающей топки, но и от котла. Жар нарастал, а греческий сифонист корчился от страха. Варвары не боятся, потому что ничего не понимают! В конце концов он не выдержал. Схватив тряпку, бросился вперед и повернул клапан на верхушке котла. Из прорези вырвался пронзительный свист.

– Вентиль! Нужно скорее открыть вентиль! – закричал внезапно научившийся говорить по-английски грек, сопровождая свои слова отчаянной жестикуляцией.

Шеф крикнул:

– Крути!

Один из помощников Стеффи решительно повернул рычаг, расположенный в низу котла, – вентиль, от которого шла огнеметная трубка. Шеф сразу же рукой почувствовал вырывающуюся жгучую струю, ощутил едкий запах. Отступив на шаг, он поднес к отверстию трубки запальный фитиль.

Огненное дыхание дракона вылетело на добрых пятьдесят футов, пламя упало на воду и прямо на ней продолжало гореть, испуская клубы черного дыма. Какое-то время казалось, что воспламенилось само море. Шеф и его помощник инстинктивно отпрянули от свирепого жара.

Опомнившись, Шеф снова крикнул:

– Крути!

Вентиль перекрыли, и ревущий поток огня иссяк. Стеффи тут же перестал качать воздушный насос, помощники около топки оттащили в сторону кузнечные мехи и скинули угли с колосника под котлом. Все пятеро отступили от греческой машины на самый край крошечной палубы и напряженно уставились на нее. Не слишком ли сильно они накачали котел? Не перекинется ли огонь с моря на судно? Через некоторое время Шеф услышал, как все они одновременно перевели дух.

– Это какое-то масло, – сказал он.

– Вроде не оливковое, – сказал Стеффи. – Я пробовал его поджечь, оно едва горит.

– Может быть, китовый жир, – предположил Шеф, вспомнив, как огненные стрелы королевы Рагнхильды подожгли запасы ворвани в далеком Холугаланде.

– Пахнет по-другому, – заметил второй помощник, бывший рыбак из деревни Ордлафа, из Бридлингтона.

– Понятия не имею, что это за адская жидкость, – сказал Стеффи. – Но готов поспорить: мы не сможем пополнить наш запас, когда она закончится. Что ж, по крайней мере, мы теперь знаем, когда надо открывать выпускной вентиль. Этот свист из клапана служит предупредительным сигналом.

– Вы можете знать, как работать машина! – сердито закричал грек на прорезавшемся у него ломаном английском. – Но нафта есть только в одно место на земля, и вам никогда ее не найти. И я не сказать, как вы меня ни пытать.

Шеф холодно посмотрел на него:

– В пытках нет нужды. Теперь у меня есть машина, а где найти для нее нефть, я знаю. Лучше всего она зимним утром, не так ли?

Сердце у грека упало. Варвары с легкостью освоили сифон. А теперь оказывается, что у них есть и горючее. В конце концов, кто возьмется утверждать, что на варварском Западе нет своей Тмутаракани? А если варвары заполучат обе половинки секрета, как устоит против них Византия? И нет сомнений: как только станет известно, что тайна раскрыта, путь ему в Византию будет заказан. Каждый грек знает, когда приходит время переметнуться на другую сторону, и это время пришло.

– Послушать меня, один глаз, – проворчал он. – За хорошую плату я указать кое-какие твои ошибки.

Шеф спокойно кивнул, как будто только этого и ждал, и полез в карман штанов. Еще в Септимании он тайно сделал заказ серебряных дел мастерам и заплатил из собственного кошелька.

– Стеффи, – сказал Шеф, доставая серебряные кулоны, – я хочу, чтобы ты и твои люди носили эти амулеты.

– А те, которые у нас уже есть, их что, снять прикажешь? – спросил Стеффи, указывая на висящий у него на шее молот Тора.

– Да. Ты и один из твоих помощников носите молот Тора, те двое носят фаллос Фрейра, я ношу лесенку Рига. Но все это знаки, поразившие ваше воображение и скопированные у других. Я должен носить свою лесенку, потому что это знак моего отца, но вам следует носить знаки вашего ремесла, ведь теперь у вас новое ремесло. Это почетный знак, он отмечает вашу храбрость.

– А что это за знак? – спросил один из помощников, расплывшись от гордости.

Большую часть жизни он был рабом. А теперь сам единый король говорит с ним, словно с великим воином.

– Это знак огня для людей, которые занимаются греческим огнем, факелами и прочим военным пламенем.

Все четверо молча сняли старые амулеты и надели новые.

– А кто бог у воинов огня? – спросил помощник, работавший с кузнечными мехами.

– Бог огня Локи, некогда прикованный, а теперь освободившийся.

Взбиравшийся на борт Скальдфинн, услышав эти слова и впервые увидев амулеты огня, замер от ужаса. В поисках поддержки он оглянулся на Фармана, но тот помолчал, а затем очень неохотно кивнул. Стеффи и его команда, все как один англичане и бывшие христиане, плохо знали священные предания Пути, поэтому имя Локи не вызывало у них никакой тревоги.

– Локи, – повторил Стеффи, стараясь запомнить. – Бог огня Локи. Неплохо иметь своего собственного бога. Мы будем его верными слугами.

Глава 31

Император с негодованием разглядывал брошюрку. Он умел читать, хотя и медленно, однако сейчас нужды в этом не было. Содержание памфлета было уже подробно разъяснено Бруно его верным наперсником.

– Откуда взялась эта чертова книга? – наконец спросил император.

Он никогда не богохульствовал нарочно, не упоминал имя Господне всуе и не употреблял связанные с религией слова в переносном смысле. Вот и в этот раз, понял Эркенберт, он подразумевает, что лежащая перед ним книга – от дьявола. Это хорошо. Хуже обстоит дело с ответом на его вопрос. Эркенберт уже успел сообразить: предатель-еретик, который выдал им Грааль и был награжден за это смертью, солгал, когда говорил, что существует только два экземпляра еретического Евангелия. Подонка следовало бы оставить в живых, но сейчас не следует признаваться в допущенной ошибке.

– Один из братьев нашел ее в доме священника. Да-да. – Дьякон успокаивающе поднял руку. – Со священником уже разбираются. Но я слышал, что эта мерзость теперь повсюду, она распространяется с дьявольской скоростью. И ведь ей верят. Люди говорят о Граале, который ты привез и назвал той самой лесенкой, на которой наш Спаситель был перенесен в гробницу. Дескать, само появление Грааля через столько веков доказывает: в еретической книге рассказана правда. Копье – это смерть, твердят они, а Грааль – это жизнь. Это доказывает, что Иисус действительно остался жив, причем никогда и не покидал сей мир, а вовсе не вернулся в него. И нет никакого воскресения, нет жизни после смерти, нет наместников святого Петра, нет церкви и нет надобности в ней. Так говорят даже некоторые священники.

Лицо императора сразу окрасилось в пурпурный цвет, но Бруно хватило здравомыслия сдержаться. Он понял, что дьякон высказал все это с какой-то целью, а не просто из желания разгневать его. Хотя, возможно, именно это и есть цель дьякона – вызвать гнев императора.

– Что ж, – сказал Бруно с неожиданной мягкостью, – полагаю, мы можем добиться, чтобы люди перестали говорить о таких вещах вслух. Но нам-то хочется, чтобы они перестали даже думать об этом. Уверен, что у тебя есть идея на этот счет. Слушаю внимательно.

Эркенберт кивнул. Они давно были союзниками, партнерами в делах. И дьякон не переставал радоваться, что ему выпало сотрудничать с трезвомыслящим властителем.

– Идей у меня две, – сказал он. – Первая очень проста. Нам нужно собрать надежных людей, которые занимались бы только одним – выискивали ересь. Надо дать им власти больше, чем позволяют существующие законы. Власть кнута и дыбы. Думаю, организацию следует назвать Inquisitio Imperialis, императорская инквизиция, то есть «расследование».

– Согласен, – незамедлительно ответил Бруно. – А более сложная идея?

– Тебе известно, когда впервые объединились церковь и империя? Ведь Римская империя, как тебе известно, первоначально была языческой, в ней христиан преследовали.

Бруно кивнул. Он помнил историю святого Павла, как тот отправился в Рим на суд римского императора, который, по-видимому, был к нему враждебно настроен. Раньше Бруно не задумывался о том, что в Римской империи однажды произошла смена религии, но теперь, после напоминания Эркенберта, стало ясно, что такое событие должно было когда-то иметь место.

– Как ты знаешь, первым христианским императором был Константин. Императором его объявили в моем родном городе Эборакуме – в Йорке, как сейчас называют его обосновавшиеся там язычники.

– Хорошее предзнаменование, – уверенно сказал Бруно.

– Будем надеяться. Константин постоянно боролся с мятежниками – как и ты, император, – и однажды в ночь перед битвой увидел сон. Во сне ему явился ангел, показал крестное знамение и произнес: «In hoc signo vinces» – «С этим знаком победишь». Император не знал смысла креста, но на следующее утро приказал своим людям нарисовать его на щитах и одержал победу. Потом знающие люди разъяснили ему значение креста, Константин принял христианство сам и насадил его во всей своей империи. Но он сделал еще одну вещь, о император. Он подписал «Donation» – «Константинов дар». На этом документе основаны церковь и обновленная империя. Благодаря ему церковь получила власть в мире. Благодаря ему империя получила для своей власти благословение свыше. Именно поэтому император – помазанник Божий. А римский папа должен утверждаться императором.

– Звучит неплохо, – сказал Бруно с некоторым скептицизмом, – но римских пап я назначаю без всяких документов. И власть моя проистекает из реликвий, которые я нашел… мы нашли. Зачем нам нужен этот «Дар»?

– Я думаю, что вместе с императорской инквизицией нам понадобится и новая грамота.

Бровь императора предостерегающе поднялась. Он успел понять, что цель разговора – заставить его силой сместить неугодного папу Иоанна и держать кардиналов под замком, пока те не проголосуют за нужного кандидата на освободившееся место. Император, хотя и не поставил Эркенберта в известность – Бруно не хотел, чтобы будущий папа оказался хоть как-то замешан в исчезновении прежнего, – уже послал сильный военный отряд, чтобы разобраться с Иоанном, и отправил колеблющимся германским кардиналам жесткое письмо, в котором требовал проявить благоразумие самим и повлиять на итальянских собратьев. Но Бруно не понравилась идея о даре. Церковь и так уже достаточно богата.

– Это дар империи от церкви, – решительно заявил Эркенберт, – а не дар церкви от империи. Десятая часть церковных доходов будет передаваться государству на определенные цели. На борьбу с язычниками. На искоренение ересей. На войну с приверженцами пророка. На войну с византийскими раскольниками. Нужно основать новые военные ордена во всем христианском мире, а не в одной только Германии. Создать императорскую инквизицию для борьбы с недовольными и еретиками. Мы назовем этот документ «Даром святого Петра».

– Святого Петра? – рассеянно переспросил император, обдумывая заманчивые последствия сказанного Эркенбертом.

– Я приму имя Петра, – решительно сказал дьякон. – Это было запрещено всем римским папам с самого начала. Но я возьму это имя не из гордости, а в знак уничижения, в знак того, что церковь должна начать все заново, очиститься от своих слабостей и пороков. В подземельях Ватикана, в катакомбах, мы найдем документ, написанный самим Симоном Петром и выражающий его желание, чтобы церковь преданно служила христианской империи.

– Найдем документ? – повторил Бруно. – Но как можем мы найти там документ, если мы не знаем, существует ли он?

– Я нашел Грааль, разве нет? – ответил Эркенберт. – Можешь на меня положиться, я найду «Дар святого Петра».

«Он имеет в виду, что собирается подделать его, – неожиданно понял Бруно. – Это нарушит все Божьи и человеческие законы. Но десятая часть церковной собственности… Жирных монахов и праздных монашек прогоним, доход с их земель пойдет на содержание армии… Наших риттеров и брудеров будем считать уже не на сотни… Разумеется, благая цель оправдывает недостойные средства».

«Это подлог, и он знает, что это подлог, – подумал Эркенберт. – Но готов на него пойти. А того не знает, что „Константинов дар“ – тоже подделка, и это видно любому образованному человеку. Она написана на латыни совсем не того периода, каким датирована. И писал ее не иначе как франк, чтоб мне самому стать итальяшкой. Интересно, сколько вообще исторических документов – фальшивки? Вот в чем подлинная опасность таких книг. – Дьякон взял из рук императора брошюру еретиков, порвал и бросил в огонь. – Они заставляют людей задумываться, непогрешимы ли наши священные книги. Это мы должны будем искоренить. Всего несколько книг, и каждая из них – священная, вот так будет впредь. А верны они или нет – это решать мне».

* * *

Лениво поднимающиеся впереди по левому борту клубы дыма захватили внимание Шефа, как липкая паутина – сопротивляющуюся муху. Рейд флота прошел исключительно удачно. Острова Средиземного моря завоевывали часто, но, видимо, уже много лет не грабили по-настоящему. Возможно, завоеватели старались только обратить островитян в свою «истинную» веру, а не получить с них прибыль. Сейчас корабли флота низко сидели в воде не только из-за пополненных запасов провианта и воды, но также из-за груза церковных блюд, парчи и выкрашенных неизвестными красителями тканей.

Самой богатой оказалась дань, собранная с Мальорки и Менорки, с Ибицы и Форментеры, а также с Корсики и Сардинии, – дань в золотых и серебряных монетах арабов, греков, франков, римлян и иных народов, о которых Шеф никогда не слыхивал; надписи на их монетах не смог прочитать ни Скальдфинн, ни Соломон.

Идти ли теперь на Сицилию, расположенную совсем недалеко на юге, за островом Вулькано с его огнедышащей горой? Или высадиться на берег материковой Италии? Даже Гудмунд стал поговаривать о том, как важно вовремя остановиться, пока равноденственные штормы не преградили долгую дорогу к дому.

Неудовлетворенным пока оставался только Стеффи. Он с энтузиазмом отнесся к своему новому небесному покровителю – богу Локи – и его амулету. Он больше не мог говорить ни о чем, кроме огня, и стал исповедовать принцип, о котором часто упоминал Шеф: в мире рассеяно больше знаний, чем кажется людям. Стеффи поставил себе целью узнать все, что только можно, об огне, о веществах, которые горят, дымят или хотя бы светятся в темноте. В пленном греческом сифонисте Стеффи скоро разочаровался. Тот знал свое ремесло, это верно, и честно рассказал все, что ему было известно, о нефтяных лужах на дальнем берегу Черного моря, о том, как добывают и очищают горючую жидкость, легкую и прозрачную зимой, вязкую и липкую летом. Но, зная все это, грек мало интересовался заменителями горючего. От него скрыли тот факт, что на Западе нет таких месторождений нефти, как у греков на Востоке, а без заменителя горючего люди Пути могут рассчитывать только на оставшиеся полбака захваченной у противника жидкости.

Стеффи не был обескуражен. Он говорил с греком, с Соломоном, с Брандом, с Шефом, снова с Соломоном, с рыбаками, которых северяне перехватывали, расспрашивали и отпускали, а также со своими помощниками. Его монолог не прерывался и сейчас, когда он стоял на баке и вместе с Шефом смотрел на дым вулкана, но смотрел так, как любовник – на заветное окошко.

– Понимаешь, это просто смешно, – твердил он. – Начнешь расспрашивать, и вроде каждый знает: стоит развести костер на земле, взятой из конюшни, из пещеры или еще откуда-нибудь, и огонь вспыхнет очень ярко. Тогда я стал выяснять, а что еще так горит, и мне чего только не называли. Соломон сказал, что у арабов есть жидкость, похожая на греческую нафту, а грек твердит, что это совсем другое вещество. Соломон говорит, что арабы делают из своей жидкости факелы вроде наших, только кидают их руками, а не выстреливают из катапульты. Хотел бы я достать немножко такой нафты, а пока мы попробовали рыбий жир, селитру, воск… Один парень напомнил мне о гнилушках, они светятся в темноте, хотя и не горят. Соломон сказал, это называется фосфор, и очищенный он так горит, что водой не потушишь и его приходится соскребать с кожи. А грек говорит, они о таком слышали и пробовали смешивать со своим горючим, но ничего хорошего не вышло, получалась какая-то густая смола.

– Они смолу и в вино добавляют, – заметил Шеф.

– Просто они вино держат в смоленых бочках. Но такая смола горит, и еще янтарь горит, мне один парень сказал.

– На янтарные факелы нам денег не хватит, – улыбнулся Шеф.

В ответ на шутку Стеффи нахмурился:

– Не хватит. Но у меня есть еще одна идея. Помнишь зимний эль и зимнее вино, которые у нас в Стамфорде делают из собранного при кипении пара? Так вот, у одного парня оставалось немножко, и я купил. Зимнее вино горит, причем очень хорошо. А Соломон подошел и сказал, что арабы тоже делают такую штуку, ее называют аль-кухль.

– Его послушать, так арабы все делают. И летают, и линзы изготавливают, алгоритмы изобрели, факелы мастерят, открыли аль-кухль, аль-джабр, аль-кими, ал-кали. Беда в том, что они все это никак не используют. – Шеф тоже наслушался Соломона и порядком устал.

– Ну вот, я хотел бы смешать все эти вещества: нефть, фосфор, аль-кухль, селитру и прочее. Посмотреть, что получится. И древесный уголь тоже, мы давно его знаем, а почему он горит лучше, чем дерево? Но больше всего я хочу посмотреть на здешние чудеса. Про эту огнедышащую гору много рассказывают. Там сгоревшие камни. И запах. Все говорят, что от горы идет странный запах. Это называется сера. Знаешь, в болотах, откуда я родом…

– Я тоже, – вставил Шеф.

– …там встречаются такие Вилли-со-Свечкой, блуждающие огоньки, которые заманивают тебя в трясину. Говорят, они происходят от трупов. И запах тоже идет. Я подумал: раз на родине у нас в конюшнях, в хлевах есть селитра, почему не может быть где-то и серы? И что получится, если их смешать?

Огонь на вершине ночью и клубы дыма днем. Вот о чем Шеф старался поразмыслить. Это связано с какой-то притчей из Священного Писания, рассказанной отцом Андреасом. Исход сынов Израиля из египетского плена? Отец Андреас говорил, что это образ христианской души, взыскующей небес обетованных. Шеф, конечно, не верил, что столб дыма, к которому приближался флот, сулил землю обетованную. Но Стеффи думал именно так. Возможно, с его мнением стоит считаться.

На некоторое время флот повернул в сторону рыбацкой лодки, бегущей под косым латинским парусом. Лодка не пыталась скрыться – должно быть, уже разнеслась молва, что чужеземцы не грабят бедных, даже платят за полученные сведения. Она и впрямь устремилась навстречу флоту, развернулась и легла в дрейф с подветренной стороны. Скальдфинн и Соломон стали перекрикиваться с рыбаками, предложили подняться на борт. Шеф терпеливо дожидался перевода.

Кажется, рыбак сообщил нечто важное. У Скальдфинна появилось на лице странное выражение.

– Он говорит, что в Риме новый папа, хотя старый еще не умер. И более того, он утверждает, что новый папа – чужак, иноземец. Рыбак сказал, что он из страны англусов. Ты видел: он при этом сплюнул и Ордлаф его ударил.

– Новый папа из англичан? – Весть разнеслась по палубе, вызвав шквал хохота и насмешек.

– Маленький человечек, даже не священник. Рыбак говорит, новый папа объявил в империи священную войну против всех язычников, еретиков и неверующих. Говорят, скоро придет император с флотом, с огнем, с армией железных людей, уничтожит всех, кто не преклонит колени перед святым Петром. И тогда Рим будет править всем миром.

«Корабли с огнем, – подумал Шеф. – Может быть, сейчас они недалеко от нас. Как и сам Рим». Он невольно вспомнил карту, которую несколько месяцев назад ему показывал небесный покровитель: в центре этой карты находился Рим. Тогда Риг пообещал, что в Риме Шеф обретет покой. Но отправляться туда не хотелось. Как и Гудмунд, король мечтал только о возвращении домой.

– Мой дед Рагнар однажды пошел грабить Рим, – сказала Свандис. – Он по ошибке ограбил не тот город, но все равно думал, что это Рим, уж очень богатой была добыча.

– Если Эркенберт в Риме объявил священную войну и новый Крестовый поход, это направлено прежде всего против нас, – медленно проговорил Торвин. – Тогда лучше воевать на чужой земле, чем на своей.

«У нас на всех кораблях нет и трех тысяч человек, – подумал Шеф, – у императора людей намного больше. Но у меня отборные воины, есть арбалеты, катапульты, факелы и даже греческий огонь. Все хотят, чтобы я снова сражался. Но я заключил с Локи мир – так мне кажется. Я хочу предотвратить Рагнарёк, а не начать его».

– Надо послушать, что скажет Бранд, – дипломатично предложил Скальдфинн.

– Ладно, – ответил Шеф. – Но курс прежний: на огнедышащую гору, на остров Вулькано. На ночь встанем там на якорь.

* * *

Этой ночью Шеф лежал в гамаке на мягко покачивающемся «Победителе Фафнира». Сейчас он сознавал, как и в тот раз, когда было принято решение отправиться в центр обитаемого мира, что общее мнение не совпадает с его мнением, что на него давят. Им пытаются манипулировать, желая, чтобы он вступил в войну с империей. Он же хочет совсем другого: вернуться домой, привести свои земли в порядок, дождаться, когда смерть придет к нему в свой срок. Лежащая в соседнем гамаке Свандис вынашивает его ребенка, он это знал наверняка. Ее сияющее лицо и блеск глаз нельзя объяснить просто влиянием солнца и свежего морского воздуха, это свет новой жизни. Много лет назад он видел, как такой свет исходил от Годивы. На этот раз он увидит рождение ребенка, своего ребенка.

Он знал, что его попытаются убедить другим способом. Не только люди, но и боги. Снова приснится сон, и не важно, появится ли видение по воле богов, из-за расстроенного воображения или из-за ржаной спорыньи. Ночь была его врагом, и враг пришел.

* * *

Сон навалился без предупреждения, сразу. В темноте по городским улицам спешит человек. Он испытывает страх, невыносимый ужас и в то же самое время стыд. Боится он того, с чем уже сталкивался раньше. А стыдится не просто потому, что испугался, а потому, что раньше это уже было с ним: он испугался, поддался страху и поклялся никогда впредь не бояться; но, увы, вот он снова пробирается по темным улицам, чтобы сбежать из города, затеряться, сменить имя. Его имя Петр. Петр, который раньше был Симоном.

Он подходит к городской стене, и тревога возрастает. В стене ворота, в них есть маленькая калитка, через которую можно проскользнуть без обременительной возни с огромными засовами и массивными створами. Калитка слегка приоткрыта. Но где стражник? Спит, откинув голову. Его копье, оружие римской пехоты, в точности подобное найденному Шефом Святому Копью, зажато между колен. Кругом ни одного человека, караульное помещение закрыто, его окна темны. Прокравшись словно тень, Петр, который был Симоном и хочет стать Симоном опять, дотрагивается до калитки и осторожно тянет ее, с замиранием сердца ожидая предательского скрипа. Ни звука. Он выходит, город остался позади, впереди свобода и безопасность.

«Совсем как у меня», – отмечает разум Шефа.

Перед Петром появляется силуэт. Он знал, что так будет. Силуэт человеческий, но на голове терновый венец. Фигура приближается, отбрасывая кругом бледный мертвенный свет. Взгляд опускается на съежившегося апостола.

– Petre, quo vadis? Петр, куда идешь?

«Скажи Ему, Петр, – умоляло сознание Шефа. – Скажи Ему, что хочешь сбежать! Скажи, что Он ведь даже не мертв, все оказалось ошибкой: Он жив и здоров и живет с Марией Магдалиной в горах! Пишет свою книгу!»

Фигура Петра отступила, с поникшими плечами вернулась к калитке. Назад в город, в Рим, навстречу аресту и смерти на кресте. Петр попросит, чтобы его распяли вверх ногами, вспомнил Шеф, как недостойного принять ту же смерть, что и Спаситель, от которого он трижды отрекся. «Со мной это не сработает, – подумал Шеф. – Мне можно говорить „quo vadis?“ сколько угодно».

Появляется другая картина, словно тени за висящим перед глазами занавесом. Еще один человек собирается бежать, но сейчас он спит. Во сне ему является фигура, но это не Христос из предыдущего видения, а сам Петр. На этот раз Петр не стыдится и не сутулится, он смотрит гневным взором, величественный и суровый. Петр сердито кричит; впрочем, Шеф не слышит слов. В руке у него плетка, монашеская disciplina со многими хвостами и с узелками на каждом хвосте. Петр подходит, костлявым кулаком бьет спящего и, задрав ему на спине сутану, хлещет и хлещет плеткой; брызжет кровь, человек сопротивляется и кричит.

Картина исчезает, и Шеф в который раз видит перед собой глаза своего покровителя. Хитрые лисьи глаза.

– Я таких вещей не делаю, – говорит Риг. – Если хочешь уклониться от своих обязанностей, пожалуйста. Я не буду запугивать тебя и бить. Просто хочу показать, к чему приведет твое самоустранение.

– Давай показывай. Ты ведь все равно собирался.

Шеф приготовился к приступу ужаса, но его не последовало. Он увидел свой город, основанный им Стамфорд. Вот Дом Мудрости, вокруг скопище мастерских, кузниц и складов. Они больше, чем ему помнилось; старые серые камни заросли мхом. Вдруг, без единого предупреждения, Дом Мудрости беззвучно развалился. «Вспышка, грохот, от которого, – подумал Шеф, – у меня лопнули бы барабанные перепонки, не будь какого-то барьера между мной и субстанцией моих снов». Поднимается облако дыма, и во все стороны летят каменные блоки.

Когда дым развеялся, Шеф увидел, что происходит на развалинах. Повсюду воины в белых накидках с красным крестом: это крестоносцы, однажды король Карл и папа Николай уже посылали их против Шефа. Но эти воины не носят тяжелых кольчуг и высоких сапог франкских рыцарей или императорских риттеров ордена. Они одеты легко, двигаются быстро, в руках держат только длинные трубки.

– Такая же свобода для Локи, как и для Тора, – сказал Риг. – Просто замечательно. Но на чью сторону встанет Локи? И на чьей останется? Нефть и фосфор, селитра и сера, вино и древесный уголь. И кроме Стеффи, найдется кому сложить два и два. Вернее, одно, одно и еще одно. В конце концов объединившиеся империя и церковь победят. Не на твоем веку. Но ты будешь доживать остаток жизни, зная, что это произойдет – и что ты мог бы этому помешать. Какие чувства ты будешь испытывать?

Шеф лежал и молчал.

– Давай посмотрим еще, – продолжал хитрый голос. – Вот новый город.

Перед закрытыми глазами Шефа постепенно вставало диво дивное. Белый град с ослепительно сияющими стенами, а в центре – вздымающиеся к небесам шпили. На каждом шпиле хоругвь, и на каждой хоругви священное изображение: скрещенные ключи, закрытая книга, святой Себастьян и стрелы, святой Лаврентий и раскаленная решетка. Под шпилями, понял Шеф, находятся сонмы людей, чья обязанность – молиться Богу и изучать Писание. Это было не его Писание, но жажда такой жизни, исполненной созерцания и размышления, мирной и покойной, охватила его. Из-под закрытых век брызнули слезы сожаления о том, чего он лишен.

– Посмотри поближе, – сказал голос.

В учебных классах стояли люди и читали вслух книги. Учащиеся слушали. Они ничего не записывали. Они обязаны были запоминать наизусть. Закончив чтение, лекторы собрались в центральном помещении с книгами в руках. Книги пересчитали, проверили по списку, положили в железный сундук и заперли на ключ. На хранение, до следующего раза. Во всем городе ни один человек не имел своей личной книги. Никто не мог написать новое слово или придумать новую идею. Кузнецы ковали то, что им прикажут, как делали поколения их предшественников. Тот зуд, который так часто ощущал Шеф, побуждающий взять в руки молот и выковать ответ на жгучие вопросы, – этот зуд навсегда останется неутоленным.

– Это мир Скульд, – сказал Риг. – В нем Локи наконец освобожден, чтобы послужить церкви и попасть в еще худшие оковы; он пребудет в неволе, пока не зачахнет от истощения. А мир останется неизменным – тысячелетие за тысячелетием. Вечно благочестивый, ни на йоту не меняющийся. Каждая книга становится Библией. Память о тебе, о твоем наследии.

– А если я буду бороться? – спросил Шеф. – Примет ли тогда Локи мою сторону? Заплачет ли он о Бальдре, освободит ли брата из мира Хель? Как это будет выглядеть?

И мгновенно узкие рамки взгляда на единственный город исчезли, сменившись широкой панорамой всех Девяти миров, из которых Мидгард – средний. Шеф различал темных эльфов под землей и светлых эльфов над нею, видел мост Биврёст, ведущий в Асгард, и мост Гиаллар, по которому души спускаются в мир Хель. Вся картина была… не темной, а какой-то блеклой, потертой, словно видимой сквозь пыльное стекло. Где-то глубоко внизу слышались тяжелый скрежет, толчки, шум оживающих ржавых механизмов.

Это раскрывались ворота Гринд, отделяющие мертвых от живых, – металлическая решетка, за которой Шеф однажды видел тени женщины и ребенка, погибших из-за него. Через эту решетку рабыня Годсибб сказала ему: «Продолжай». Решетка Гринд открывалась для Бальдра. Но не только для Бальдра. Шеф знал: коль скоро ворота откроются, души смогут вернуться. Возродиться в своих потомках, прожить счастливую жизнь, отнятую у них. Рабыни, которых он обнаружил в могильнике древнего короля, заживо сожженные, со сломанными позвоночниками. Старуха, вместе с которой он умирал в одном из видений, старающаяся уйти незамеченной. Годсибб, скончавшаяся ночью на волчьей пустоши, и бедная рабыня, умирающая от рака в норвежской деревне вдали от родного дома. Катред. Карли. Юный Харальд.

Когда ворота открылись, из них что-то потекло. Не свет и не цвет, а то, что как будто стерло пыль, вернуло миру видимость и красочность, от века присущие ему. Изнутри донесся радостный смех, и кто-то громким, чистым голосом призвал всех разделить с ним новую жизнь. Бальдр Прекрасный. Грядущий, чтобы создать новый мир – мир, который будет всегда.

Краем глаза Шеф видел, что все боги Асгарда смотрят на него. Рыжебородый свирепый Тор, Один с лицом как стена айсберга. А рядом с Одином – бог-предатель Локи, опальный бог, снова вставший у руки своего отца. Ждущий, когда его брат вернется из мира Хель. Вернется благодаря победе. И благодаря самопожертвованию.

* * *

Шеф снова проснулся. Он лежал в гамаке, и слезы еще не высохли на лице. Видение окончилось не привычным уже разрывающим сердце потрясением и клокочущим в горле криком, а глубоким вздохом. «Мне придется сделать это, – подумал Шеф. – На моей совести уже слишком много погибших. Я должен выпустить их, дать им еще один шанс. Впрочем, у меня самого шансов не много. Буду ли я тоже освобожден? Или стану жертвой за остальных? – Он протянул руку, положил ее на теплое бедро Свандис. – Вот то, от чего я отказываюсь».

Во мраке ночи он с полной уверенностью осознал, что никто не принесет жертву ради него. Король с сочувствием вспомнил крик, что слышал однажды от распятого Христа: «Eloi, Eloi, lama sabachthani?»

Глава 32

Толман отчаянно сигналил, дергая за конец пятисотфутового троса. Осторожно приближаясь двумя колоннами к гавани Рима Остии, флот Пути теперь постоянно держал воздушные змеи на дежурстве, парящими в подветренной стороне. Дополнительная сотня ярдов высоты, на которую поднимался Толман, расширяла горизонт наблюдения на многие мили, что придавало северянам столь необходимую им уверенность. Однако никто не смог придумать другого способа сообщать об увиденном со змея, кроме цветных флажков: белый означал любой парус, синий – землю, красный – опасность. Особенно опасность, исходящую от красных галер с их греческим огнем. На этот раз флажок был красным.

Моряки на лебедке, не дожидаясь приказа, уже выбирали бечеву. Нет необходимости опускать Толмана на палубу; прокричав доклад, он легко сможет снова набрать высоту. Мальчик завис в каких-то пятнадцати футах над палубой «Победителя Фафнира», поддерживаемый довольно сильным, заставляющим брать на парусе рифы ветром, сулившим скорое наступление холодов.

– Галеры! – крикнул Толман.

– Где?

– В гавани. Длинный ряд галер с внутренней стороны правого мола. Пришвартованы.

– Сколько пришвартованных?

– Все.

Шеф взмахнул рукой, моряки стравили бечеву, и Толман снова взмыл на свою наблюдательную точку. Шеф оглянулся, определил расстояние до волноломов, которые отмечали вход в гавань Остию. «Две мили, – решил он. – Судя по лагу Ордлафа, мы делаем семь узлов. Хватит ли противнику времени, чтобы сесть на весла, разжечь топки и выйти в море нам навстречу? Если, допустим, все моряки уже на борту и они увидели нас в тот же миг, что и мы их? Похоже, что не успеют». Шеф посмотрел на Хагбарта и Ордлафа, ждущих приказа на палубе флагмана, на Хардреда на «Вади», идущем в пятидесяти ярдах с наветренной стороны во главе второй колонны, и решительно показал на гавань. Красные галеры однажды захватили его врасплох в открытом море. Теперь пора поменяться ролями.

Развивая под парусами полный ход, корабли выстроились в боевой порядок. Катапультоносцы во главе, на предельно малом расстоянии друг от друга, как только возможно, а легкие суда слева от них, с наветренной стороны. Если Шеф просчитался и враги встретят атакующих огненным ливнем, тогда хотя бы викинги успеют развернуться и отступить. Впрочем, катапульты северян должны сделать свое дело на больших дистанциях.

– Спускайте Толмана, – приказал Шеф, как только впереди открылся вход в гавань.

Толман по-прежнему уверенно указывал вправо, избавляя Шефа от тревог по поводу внезапной вражеской атаки с неожиданного направления. Квикка на передней орудийной площадке целился, доворачивая катапульту при каждом рысканье судна, удерживая направление на оконечность волнолома. Что происходит внутри гавани? А вдруг навстречу уже направляется галера? Если так, ее потопят за считаные мгновения. Но огонь она может метнуть раньше. Когда волнолом достаточно приблизился, чтобы до него можно было добросить камнем, Шеф со своего места у рулевого весла перешел на нос, к передней катапульте. Если их ждет огонь, король должен встретить его первым.

Когда нос «Победителя Фафнира» сунулся в пятидесятиярдовый проем между волноломами, Шеф увидел, что Квикка резко махнул рукой. Стреляющий дернул за спусковой шнур, метательный рычаг ударил, как всегда, слишком быстро для глаза, праща взметнулась, словно раскрученная бесноватым. Шеф услышал треск дерева. Нескончаемые несколько мгновений он ждал, когда флагман пройдет между волноломами и станут видны их внутренние стороны. Облегчение пришло, как глоток холодной воды. Ближайшая галера стояла в тридцати ярдах, пришвартованная за нос и корму. На борту были люди, навстречу северянам полетели стрелы, вонзившиеся в борта, а одна – в щит, который поспешно выставили перед Шефом. Но не видно дыма, не слышно шума работающей техники. Греков застали врасплох.

Первая галера, несмотря на швартовы, уже тонула – снаряд разнес ей форштевень и киль. Шеф торопливо пробежал на корму, указал на следующую галеру и велел Озмоду подождать с выстрелом, пока перед ним не откроется вся внутренность гавани. Корабли Пути один за другим вошли в гавань, выстраиваясь в длинную дугу с «Победителем Фафнира» и «Вади» во главе, и обрушили град камней на галеры, стоявшие вдоль мола, словно мишени, неспособные даже достать противника из своих слабых луков.

Шеф предоставил своим людям упражняться в стрельбе, пока все галеры не превратились в щепки. Их передние и задние части болтались на швартовах, а посередине только плавали обломки да поблескивали медные котлы. Сопротивления противник не оказал. Шеф заметил убегающих людей – на удивление мало, подумал он. Единственным, кто сумел хоть чуть-чуть помешать, оказался не кто иной, как Стеффи, – он назойливо теребил короля за руку, умоляя прекратить канонаду и высадить на берег людей, чтобы захватить греческие машины и топливные баки. Шеф рассеянно отмахивался от него, как телка от овода. Он подозревал, что галеры просто находились на стоянке без экипажей. Но нельзя рисковать, чтобы удовлетворить любопытство Стеффи.

Наконец Шеф вскинул руки, приказывая прекратить стрельбу, и повернулся к Ордлафу.

– Мы причалим к стенке вон там, где свободно. По четыре судна в ряд. Начнем выгружать людей и снаряжение. Ну что тебе, Стеффи?

Глаза Стеффи были полны слез, он взмолился:

– Только двадцать человек, государь, двадцать человек на то время, что займет швартовка и выгрузка. Это все, о чем я прошу. Галеры разбиты, но, может быть, нам удастся что-нибудь добыть. Один полный бак горючего, не разбитый камнями, – это все, что мне нужно.

Шефу вспомнилось, как у стен Йорка он сам подобным образом умолял Бранда дать ему двадцать человек, чтобы заняться катапультой, узнать, как она работает. Тогда Бранд отказал ему, велел вместе со всеми громить и грабить город. Сейчас грабить нечего, но зато сам Шеф оказался нелюбопытным, думающим лишь о собственных целях.

– Двадцать человек, – разрешил он. – Но они должны быть готовы выступить вместе со всеми.

Рядом стоял Фарман, с глазами широко раскрытыми и немигающими, словно вдалеке он что-то видел.

– Ты возьмешь с собой всех людей? – спросил Фарман.

– Я, разумеется, оставлю на кораблях охрану.

– Тогда я тоже останусь, – сказал провидец. – Воинов у тебя достаточно.

Не время спорить или выспрашивать. Шеф кивнул и занялся организацией высадки. Сопротивляться в гавани было некому, тут, похоже, вообще не осталось людей. Несколько находившихся при кораблях греков сбежали. Шеф снял с руки золотые браслеты, оценивающе повертел их и, взяв с собой в качестве телохранителей Квикку и трех арбалетчиков, направился к ближайшей кучке лачуг. От жадности языки наверняка развяжутся. Впрочем, ему не так уж много нужно узнать. Он в Остии, а в пятнадцати милях отсюда Рим. Прийти, взять город, убить английского папу. Даже за попытку сделать это на него обрушится император, и их долгий спор будет решен. Странное дело, но Шеф не мог представить себе, что властительный Бруно потерпит окончательное поражение. Возможно, он уже, как говорят англичане, оцепенел, почуял на себе тенета смерти.

Шеф шагал к хижинам, помахивая золотыми браслетами, в которые продел веточку – в знак мира.

* * *

Римский император получил известие о разгроме флота греческих союзников, находясь в Риме, который к тому времени тоже немало пострадал от его гнева. Поднимающийся ветер развеивал дым, что клубился за Капитолийским холмом. На улицах валялись непогребенные тела: римские бездельники и плебеи не смогли оказать серьезного сопротивления тяжеловооруженным войскам императора. У них были дубинки, булыжники и баррикады из опрокинутых телег; они пытались отстоять своего папу от чужеземного ставленника и заплатили за это кровавую цену. Ни Ватикан, ни Рим, ни католическая церковь ничего хорошего не получили от императора, присягнувшего защищать их.

«Это поправимо, дайте только срок», – подумал Бруно.

– Не унывай, парень, – обратился он к греческому флотоводцу Георгиосу, увидев ошеломленное выражение на его лице. – Зимой отстроим твой флот заново. Базилевс ничего не потеряет, положись на мое слово.

«Не унывать? – подумал Георгиос. – Все мои галеры потоплены за одно утро, уничтожены, как мы уничтожали бесчисленные арабские суда. Моим морякам приходится вести уличные бои с городской чернью под знаменами чужого императора. А секрет греческого огня… нет, он, конечно же, не раскрыт. Но опасность есть… Не унывать? Да он с ума сошел!»

«Даже лучшие из моих военных советников крайне озабочены, – признался себе Бруно. – У Георгиоса на это есть причины. Но Агилульф…» Дух императора взыграл в упрямом противоречии с настроением его приближенных.

– Ладно, – сказал Бруно. – Враги неожиданно напали на нас в Остии. И мы еще не до конца разобрались с городским сбродом. Папа Иоанн до сих пор не у меня в руках. А теперь послушайте. Все это не имеет значения. Не правда ли, Эркенберт, твое святейшество? Вспомним, что говорил капеллан Арно. В любой военной кампании нужно определить ее шверпункт, главную точку приложения сил. В нашем случае шверпункт ясен; только одно остается важным с тех пор, как мы нашли Грааль. Раз и навсегда покончить с моим врагом, единым королем. Едва мы это сделаем, все остальное уладится. Город будет усмирен за неделю. Папу Иоанна нам выдаст какой-нибудь предатель. Флот можно отстроить. Но если мы не выполним самую важную задачу…

– Все остальные навалятся на нас, – подытожил Агилульф, – и мы будем разбиты.

При последних словах он покосился на Георгиоса. Агилульф не забыл, кто сжег его отряд и изувечил его самого греческим огнем, и не поверил уверениям, что это вышло случайно.

– Но мы это сделаем, – сказал Эркенберт, папа Петр II, как он теперь себя называл.

Он еще не сменил свою поношенную черную сутану на одежды наместника святого Петра. Подлинные папские регалии не удалось найти, да и само избрание Эркенберта было слишком поспешным, проведенным едва ли третью полного состава конклава с многочисленными нарушениями процедуры. И все же император был прав. Кардиналов можно будет собрать еще раз, регалии разыскать или заменить новыми. Главное – победа.

– Я готов на время забыть о своем папстве и вернуться к исполнению прежних обязанностей в армии императора, – продолжал Эркенберт. – Потомки «Волка войны» займут позиции, как только будет получен приказ.

– Какую пользу нам принесут осадные орудия против армии на марше? – спросил Агилульф.

– Кто знает? – буркнул император. – Мы имеем дело не с обычным человеком, никто из нас не должен об этом забывать. Он обманывал всех своих врагов. Он даже меня обманывал. Но в деле с Граалем ему не удалось меня обмануть. Мы должны быть так же хитры, как он. Благодарю тебя, твое святейшество. Будь у каждого моего воина такой же боевой дух, наша победа была бы обеспечена.

– Победа нам обеспечена, – сказал Эркенберт. – In hoc signo vinces. С этим знаком победишь.

Сквозь разбитое окно разграбленной виллы он показал на знамя с изображенным на нем Граалем, водруженное над золотым реликварием, где теперь хранился сам Грааль. Вокруг святыни всегда стояли четыре риттера в полном вооружении, с обнаженными мечами и с символами новой воинствующей церкви и «Дара Петра».

«Но ведь эта лесенка – знак и нашего врага тоже, – подумал Агилульф. – Две противоборствующие стороны с одним и тем же знаком. Два умных вождя. По две, от силы по три тысячи настоящих воинов в каждой армии, и бог знает сколько отребья под нашим знаменем. Исход такой битвы может решить любая мелочь».

* * *

Армия Пути бодро маршировала по древней каменной дороге, ведущей из гавани в Рим, Вечный город, центр вселенной. По мере продвижения обрадованные и удивленные крики воинов звучали все реже, воображение воинов было подавлено неимоверной величиной каменных плит, по которым они ступали, роскошью каменных построек на каждом холме, общей атмосферой древности и давно ушедшего величия. Они видели Стамфорд, но по сравнению с этими предместьями Рима он был просто деревней. Они видели Кордову, и это была не деревня, а столица, превосходящая даже Рим по количеству жителей, оживленности и богатству. Но когда Кордова была еще деревней, Рим правил миром. Появлялось ощущение, что стоит копнуть эту землю лопатой – и откроется прах былого могущества.

«От таких картин воины робеют и сбиваются в кучу», – подумал Шеф.

Он выслал вперед сотню викингов под командованием Гудмунда, всегда стремящегося быть первым там, где пахнет наживой. Шеф велел им идти рядом с дорогой, проверять окрестности на случай засады. Кругом было слишком много изгородей и слишком много стен.

Под палящими лучами солнца передовой отряд вернулся на дорогу, плетясь нестройной вооруженной ватагой в сотне ярдов от арбалетчиков, охраняющих катапультный обоз. Когда солнце сместится на ширину ладони, надо будет объявить привал и перестроить порядки.

На холме по правую руку раздалось пение труб. Другие трубы отозвались им слева. Не попала ли длинная извивающаяся колонна людей и машин в засаду? Шеф надеялся на это. При атаке с флангов противник будет вынужден преодолевать добрый фарлонг пересеченной местности под залпами пятисот арбалетов.

Но вместо этого из-за оливковых деревьев, росших в пятидесяти ярдах от передового отряда викингов, выскочили легкие всадники. Шеф едва успел их разглядеть, заметить широкополые шляпы и длинные десятифутовые стрекала пастухов-баккалариев, согнанных в армию императорским эдиктом, как вдруг стрекала опрокинулись из вертикального положения в боевое и все скрылось в мгновенно поднявшейся туче пыли.

Викинги удивились, но не испугались. Они тут же выхватили свои мечи и засверкали боевыми топорами. Разболтанный походный порядок с четкостью машины превратился в узкий фронт поднятых щитов и изготовленных для броска сулиц.

Пастухи не пытались атаковать в лоб, они разделились и обрушились на оба фланга. Пролетая на неоседланных лошадях, баккаларии кидали дротики, чтобы поразить врага в лицо или горло. Викинги кричали, суетились, мешая друг другу. Обе колонны конницы, зайдя в тыл пехоте, развернулись и прошлись назад вдоль смешавшегося строя викингов. Они кололи стрекалами людей, не успевших развернуть строй. Напрасно норманны потрясали оружием и издавали воинственные кличи, призывая врага сойтись с ними лицом к лицу.

Арбалетчики зарядили свое оружие и ринулись вперед, чтобы найти позицию для стрельбы в клубящейся пыли. Шеф видел, как один из них припал на колено и старательно прицелился во всадника, пустившего лошадь в курбет ярдах в двадцати. Пастух соскользнул по спине лошади – седла у него не было – и повис на ее боку, цепляясь рукой за гриву, а ногой за круп. Пока арбалетчик менял прицел, чтобы поразить если не укрывшегося седока, то его коня, другой вопящий кентавр выскочил из пыли, вонзил стрекало англичанину между лопаток, на ходу наклонил древко, чтобы высвободить острие, развернулся, загнанным оленем перемахнул через стену и исчез среди деревьев.

С обеих сторон снова запели трубы, и воины в тревоге заозирались. Но ничего не произошло. В наступившей тишине Шеф услышал бульканье – кому-то пробили копьем легкие. Пыль оседала на лежащие на дороге трупы. Их было немного, с дюжину, и еще стольким же раненым пытались оказать помощь их товарищи. Ни одного пастуха и ни одной лошади не лежало на дороге, да и вряд ли противнику достался хоть один арбалетный болт или удар клинка. Баккаларии могли повторить наскок в любое время. Шеф скомандовал собраться и построиться в походный порядок.

Долгая пауза на знойной пыльной дороге, пока раненых грузили на мулов и телеги, и вот колонна снова двинулась в путь. Шеф решил всерьез обдумать проблему засад. У него восемьсот арбалетчиков, для лучшего взаимодействия идущих бок о бок с тремя сотнями английских алебардщиков, которым арбалетчики доверяли больше, чем своим норманнским союзникам. Вдобавок у него около тысячи викингов, той самой тяжелой пехоты, которая еще до появления Пути в Англии решила исход столь многих битв. Все онагры остались на кораблях; каждый весил тонну с четвертью, и у Шефа не возникло желания тащить их на неизвестное расстояние. Вместо онагров взяли дюжину дротикометов, их везли пары мулов, сопровождаемые пешими расчетами. А еще в состав войска входила команда Стеффи. Шеф уже не мог сказать с уверенностью, что именно везут эти люди, так как, обзаведясь собственными амулетами, знаками особого ремесла, Стеффи и подручные стали еще более скрытными. Конечно, они везли пяток простейших катапульт – вращательниц, разобранных для удобства транспортировки. Пользы от этих машин в походе никакой, но защищать обоз все равно придется.

Теперь впереди колонны двигался сильный отряд арбалетчиков, перемежавшихся воинами с алебардами. По флангам тоже шли стрелки, они то и дело останавливали колонну и обследовали виллы с высокими стенами, а также водосточные канавы, пересекающие дорогу в подземных трубах. В центре колонны довольно понуро, стыдясь, что их вынуждены защищать другие, топали по сторонам обоза викинги с мечами и топорами. Шеф рассчитывал, что арбалетчики собьют нескольких наездников во время новой атаки и еще больше – при отступлении противника. С помощью алебарды можно отбиться от всадника – по крайней мере, от легковооруженного.

Но пастухи больше не появлялись. Колонна взобралась на пологий холм и на спуске ускорила шаг: не очень далеко впереди сияли стены Вечного города; за ними вздымались застроенные каменными зданиями холмы; на шпилях и куполах играло солнце. Всматриваясь в даль, Шеф вдруг уловил знакомый промельк камня, которым выстрелили из онагра. Некогда раздумывать, куда упадет снаряд. Шеф мгновенно бросился прочь с дороги, прокатился по острым камням, приподнялся на ободранных коленях, чтобы посмотреть, куда все-таки рухнул снаряд. В тридцати ярдах перед ним вздыбилась пыль, разлетелись осколки ударившегося о плиты мостовой камня. А в строю арбалетчиков появилась просека глубиной человек в пять; люди лежали по обе ее стороны, один умирающий пытался заглянуть внутрь своей развороченной грудной клетки.

Пока окружающие с ужасом смотрели на покалеченных товарищей, Шеф увидел, что образовалась еще одна такая просека, потом еще; людей косило как солому. А они по-прежнему растерянно озирались, некоторые вскидывали арбалеты в поисках невидимого супостата. Шеф подбежал к ним, закричал, чтобы рассредоточились, сошли с дороги, залегли, укрылись за стенами. Пока они это делали, прилетел еще один двадцатифунтовый камень и над дорогой взметнулись осколки. Полегло уже двадцать или тридцать человек, а противника еще никто не видел. Но противник был, Шеф разглядел батарею катапульт в полумиле выше по склону холма; прислуга беззаботно расхаживала вокруг машин, взводила торсионы и разворачивала хвостовики. Сейчас выстрелят снова. Шеф залег, и еще один снаряд просвистел мимо, на этот раз довольно высоко. Позади с дороги разбегались погонщики мулов, а викинги, забыв о гордости, прятались среди деревьев и стен.

Шеф настроил подзорную трубу, отчетливо разглядел людей вокруг катапульт. Вопреки ожиданиям, он не нашел Эркенберта. Должно быть, дьякон успел обучить многочисленных помощников, способных занять его место.

Как же достать врага? Из имевшегося у северян оружия на такое расстояние били только дротикометы. Придется воспользоваться ими, хотя против людей они более эффективны, чем против машин. Шеф прокричал приказ, и расчеты катапульт стали распрягать мулов, разворачивать и устанавливать машины. Подготовка к стрельбе – дело не быстрое, а камни свистели теперь высоко над головой Шефа, прицел был перенесен на позицию дротикометов, и король побежал вперед, к своим рассеявшимся арбалетчикам, выкрикивая приказ атаковать.

Несколько томительных минут воины не шевелились, подчиняясь инстинктивному страху перед прилетающими издалека снарядами. Ложись, замри, ползи в сторону. Шеф орал, пинал, взывал к гордости и чувству долга. Вид человека, выпрямившегося во весь рост и оставшегося невредимым, вернул воинам толику здравого смысла, напомнил о неточности онагров при стрельбе по одиночной цели. Арбалетчики поднялись и неуклюже бросились вперед. Шеф закричал, чтобы двигались перебежками. Десять-двадцать шагов – и падай, и дождись, пока товарищ преодолеет такое же расстояние, а когда он заляжет, вставай и беги дальше. Не давай врагу возможности прицелиться.

* * *

Со склона холма рядом с батареей онагров Эркенберт и император наблюдали за поспешно организованной атакой. Как будто склон покрылся суетящимися муравьями: ни один не движется непрерывно вперед, но вся масса неуклонно приближается. Между тем снаряды катапульт летели уже в обе стороны. Один из подчиненных Эркенберта опрокинулся навзничь, ему перебил хребет пятифутовый дротик. Раму дротикомета разбил камень онагра, лопнувшая пружина хлестнула северян по рукам и лицам.

– Я видел его мгновение или два, – сказал Бруно. – Жалко, что он не постоял чуть подольше, – твои люди успели бы выстрелить, и все закончилось бы сразу.

– Как и в случае твоей смерти, – ответил Эркенберт.

– Он до сих пор даже не знает, где я.

Арбалетные болты, долетающие с предельной дальности, зазвенели по камням вокруг батареи онагров. Прислуга занервничала, засуетилась.

* * *

«Весящий тонну онагр не так-то просто утащить с позиции, – подумал Шеф. – Если поднажать, можно захватить всю батарею».

Но это при условии, что враг не готов отразить стремительную атаку. А если готов?

До сего момента противник демонстрировал отменную предусмотрительность. С ужасом таким пронзительным, что вызывал в груди спазм, Шеф вспомнил Карла Лысого: как тот рвался и рвался вперед, пытаясь захватить машины, которые, дразнясь, появлялись на все новых и новых позициях. Теперь Шеф делает то же самое. И на этот раз противник лучше знает местность, имеет план действий, а Шеф слепо бросается вперед, уповая на превосходство в вооружении.

– Стой! – закричал Шеф. – Остановитесь, укройтесь и стреляйте. Хватит бежать!

Его голос услышали только ближайшие арбалетчики, остальные же, увидев, что враг дрогнул, ринулись вперед, чтобы отомстить за пережитый страх.

– Сработало, – отметил Бруно и кивнул трубачам.

В пространство между бегущими арбалетчиками и батареей из-за оливковых деревьев и стен роскошных вилл выехали тяжеловооруженные всадники, краса и гордость императорской армии: кольчуги сверкают, подкованные сталью копыта высекают из камней искры, пики нацелены вперед. Каждая группа сразу устремилась на неприятеля, не пытаясь выстроиться в общую линию. Они начали атаку с расстояния в каких-то пятьдесят ярдов: пять панических ударов сердца для человека без доспехов, на которого прет боевой жеребец.

Шеф, находившийся чуть позади атакующих арбалетчиков, увидел, как они остановились, замялись, потом все как один повернулись и побежали, мечась по камням, чтобы уклониться от надвигающихся пик. Один припал на колено, вскинул арбалет. Пока он жал на спуск, пика вонзилась в него, оторвала от земли, и стрела ушла в небо. С искусством выросших в седле людей римские воины работали пиками, а когда те ломались или застревали в распростертых телах, выхватывали из прикрепленных к седлу ножен широкие мечи. Шеф вдруг увидел, что один из копейщиков выбрал его в качестве очередной жертвы. Их взгляды встретились, всадник ударил длинными острыми шпорами, и конь, роняя хлопья пены, прянул вперед. Шеф зашарил на поясе, понимая, что в который уже раз оказался в критический момент безоружным, не считая поясного ножа. Обратиться в бегство – значит быть бесславно убитым в спину, навсегда остаться поводом для шуток. Постараться отразить удар?

Могучая рука небрежно отбросила его в сторону, широкая спина в кольчуге заслонила взгляд. Это Стирр! Задыхаясь на жаре, он прибежал из колонны викингов. Атакующий франк – на щите у него не было эмблемы Святого Копья, как у риттеров ордена, – одними коленями повернул жеребца, чтобы пройти справа от Стирра, занес меч для удара. В этот момент Стирр, яростно выбросив вверх правую руку, со всей силой метнул боевой топор. Он целился в лошадь, а не во всадника. Раздался мясницкий хруст, франк кувыркнулся через голову коня и упал к самым ногам Шефа. Не задумываясь Шеф ударил его кулаком в не прикрытый шлемом подбородок, в точности как показывал на дитмаршских болотах давно упокоившийся Карли. Франк обмяк, а Стирр, выхватив меч, рубанул его по шее и тут же повернулся, высматривая нового противника.

Склон холма снова был чист, словно развеялись колдовские чары, – всадники исчезли. Вернулись в укрытие. Пока Шеф недоуменно озирался, камень из онагра пролетел так близко, что в голову ударило воздушной волной. «Все происходит слишком быстро, – ошеломленно подумал король. – Еще не кончилось одно, а уже начинается другое».

Стирр с кряхтеньем пытался извлечь свой топор, глубоко зарывшийся в череп коня. Крякнул, высвободил носок лезвия, раскачал и наконец освободил свое оружие. Озабоченно осмотрел топор, потом ухмыльнулся.

– Раньше я так не делал, – сказал он. – А что теперь?

Викинги, вспомнил Шеф, могут быть разбиты, но никогда не поддаются панике. Он огляделся, снова принялся командовать. Одно ясно: он больше не может двигаться вперед в этом лабиринте ловушек. Вопрос: дадут ли ему отсюда выбраться?

Глава 33

– Колодец отравлен, – сказал Хунд.

Шеф уставился на лекаря, потом на ведро, которое держал в руках. Зеленый ил налип на дно и стенки, вода была очень грязной. Ерунда, король все равно выпил бы. В тот раз, добравшись до деревни еретиков и отказавшись пить, он думал, что умрет от жажды. А сейчас еще хуже. Сейчас не нужно показывать гордость, вода есть вода, и не так уж плохо она выглядит…

Хунд вышиб из его рук ведро, зыркнул с глубокой неприязнью:

– Отравлено, я сказал! И если это свалит даже тебя, то что говорить о моих раненых?

Шеф провел языком по пересохшим губам. Была уже ночь. Весь долгий остаток дня и короткие вечерние сумерки они тащились в пыли по раскаленным камням и остановились у виллы на вершине холма, надеясь обнаружить колодец. Но враги уже в который раз за этот день опередили. Шеф не знал, сбросили они в колодец труп или ядовитые ягоды. Придется поверить Хунду на слово. А еще придется найти воду. У Шефа целый обоз раненых – они уже молчат, и это кажется зловещим.

На короля вопросительно смотрел Стирр, спасший ему сегодня жизнь. Стирр хуже прочих переносил жару и жажду. Ночь полнилась трескотней расположившихся на оливковых деревьях сверчков: достаточно громкий хор, чтобы заглушить любой звук притаившегося в засаде врага.

Бранд вытолкнул вперед старика с седой бородой. Шеф вспомнил слова великана: всегда найдется кто-нибудь, решивший остаться вопреки любым опасностям.

– Спроси его, где ближайший колодец, – велел Шеф. – Скальдфинн, переводи.

Последующий разговор звучал для Шефа как церковная латынь. Король пришел к выводу, что здесь живут выродившиеся потомки древних римлян, все еще говорящие на латыни, хотя и искаженной, едва ли не худшей, чем язык франков.

– Он говорит, вода есть в акведуке у подножия холма. Она течет из Рима, который снабжается по другим акведукам.

– Что такое акведук?

– Вроде канавы, только сделан из кирпича и камня.

«По собственной глупости или слабости остался здесь седобородый? – задумался Шеф. – А может, по чьему-то приказу? Нельзя исключать, что он лжет. Рагнар, отец Ивара и дед Свандис, умел вытягивать правду из таких людей, об этом мне однажды рассказал Катред. Вопрос, смогу ли я сделать так же?»

Шеф подошел к старику, толчком повалил его на колени, решительно воткнул в глазницу большой палец.

«Рагнар для этой цели отращивал на большом пальце правой руки длинный ноготь, – угрюмо вспомнил Шеф. – Чтобы облегчить себе работу. Он выкалывал человеку один глаз до того, как задавал вопросы. Просто чтобы не возникло сомнений в его намерениях. Я на это не способен».

– Скажите ему: я буду давить на глаз, пока он не объяснит, почему я должен ему верить, – ровным голосом произнес Шеф.

– Как он может это объяснить? – спросил Скальдфинн.

– Не знаю. Это его забота.

Старик заплакал, Шеф пальцем почувствовал влагу и нажал чуть сильнее, чтобы пленник быстрее принял решение. Хунд смотрел на короля с исказившимся от ненависти лицом, но не осмеливался вступиться за старика. Свандис, тоже стоявшая рядом, глядела неуверенно – она часто хвасталась своим дедом, пусть же полюбуется, как это выглядит по-настоящему. У Бранда высоко поднялись брови. Стирр ухмылялся.

– Старик говорит, другого источника нет, но там ждут императорские воины. Не все из них германцы, и он подслушал разговоры. Похоже на правду, – добавил Скальдфинн. – Он не пытается заманить нас в ловушку, а предупреждает о ней.

Шеф позволил старику опуститься на землю. Сегодня он наделал слишком много ошибок. Пора это исправить.

– Мы добудем воду, – сказал Шеф. – Позовите Стеффи, Квикку и Озмода.

– А нам, норманнам, работы не найдется? – хрипло спросил Стирр.

– Это дело Локи, – ответил Шеф.

* * *

– Что у вас есть в обозе, что может нам пригодиться? – резко спросил Шеф.

Сейчас никто не говорил больше слов, чем необходимо. Слишком пересохло в горле.

– Много факелов, – ответил Стеффи. – Мы их усовершенствовали. В последний раз, если помнишь, мне приходилось их поджигать и держать в руках. Теперь мы пропитываем веревку в растворе селитры. Высушенная, она хорошо горит и не гаснет в полете.

– Что еще?

– Я пробовал сделать снаряды вроде греческого огня. Чтобы бросать, а не пускать струей.

– Получилось?

– Они не разбрызгиваются, когда упадут, но поджигают все кругом, и водой не затушить, только пламя растекается шире. Мы их делаем из коры, серы и селитры. Обмакиваем в греческую нефть, зашиваем в провощенную хлопковую ткань и приделываем запал.

– Это подойдет. – Шеф закашлялся от пыли.

На ведущем к акведуку склоне холма царила кромешная тьма, луна еще не показалась. Деревья, стены да нищие хибары могли послужить хорошим укрытием. Не было сомнений, что неприятель затаился внизу в ожидании вылазки за водой. Шеф прохрипел свои последние указания.

Когда раненые собрались, своим ходом и на носилках, а часовых, стороживших подступы к лагерю, отозвали, за дело молча взялись катапультеры Квикки. Соблюдать тишину нет нужды, но и разговаривать неохота. Дротикометы были установлены неровной дугой, обращенной к нижней части холма и вправо, в сторону моря. Позади них Стеффи разместил свои вращательницы. Его люди будут стрелять огненными снарядами вниз по склону и вправо. Лишь каждый третий снаряд должен быть огненным, а остальные два – обычные, из привезенных в обозе и взятых на вилле из сада камней.

– Мы ни в кого не попадем, разве что случайно, – возражал Стеффи.

– Враги этого знать не будут.

– У нас ничего не останется, чтобы стрелять потом.

– Машины мы в любом случае бросим.

Стеффи больше не спорил. Его команда начала стрелять в темноту, камни с треском и грохотом падали у подножия холма. Чередовавшиеся с ними огненные шары не производили шума, лишь проносился в небе красноватый огонек фитиля. Казалось, в темноте ничего не происходит. Не было торопливых команд и панических воплей, не прилетали снаряды противника. Арбалетчики занервничали, зароптали.

Притаившийся за стеной Агилульф прислушивался к свисту камней. Пока ни один не упал ближе двадцати ярдов от него. Агилульф не понимал, что происходит, но уже чуял угрозу. Что это за вспышки в воздухе? Светляки? Агилульфу нипочем острая сталь, но он не может еще раз встретиться с огнем. Императору следовало бы об этом помнить.

Стеффи подтолкнул Шефа и показал на сполох в сотне ярдов внизу. Запал одного из снарядов наконец догорел. Пламя осветило дерево, изогнутое, словно оно наклонилось над очагом. Первыми занялись ветки, потом загорелся ствол. В темноте возникали все новые и новые костры, Шеф даже не успевал их считать. При таком ветре пожар охватит всю долину. Любой, кто окажется между огнем и северянами, вынужден будет бежать в их сторону.

Неожиданно мелькнула черная тень – первый признак жизни снаружи лагеря. Явственно обрисовался шлем риттера. Затем силуэт исчез, а Шеф отругал дротикометчиков за то, что упустили цель. Так же внезапно и быстро, как заполыхали костры, весь склон заполнился крадущимися тенями. Воины выбегали из укрытий, кидались в промежутки между очагами пожара, пытались прорваться. Шеф видел даже умников, старающихся потушить огни, затоптать, пока те слабы.

К треску пламени и стрекоту сверчков добавились щелчки арбалетов и басовитый лязг катапульт, бьющих огромными стрелами почти в упор. Шеф видел падающих людей, но из-за какого-то акустического эффекта совершенно не различал издаваемых ими звуков, лишь отдаленный рев пожара. Корчащиеся враги были похожи на тени, играющие на освещенной стене.

Шеф хлопнул Бранда по плечу, показал большой палец: пора. Великан стремительно повел шесть десятков своих людей, команды двух драккаров, вниз по склону. Сразу за ними шел отряд арбалетчиков, потом еще викинги; все двигались в установленном порядке. Памятуя о запрете Шефа, они не поддались искушению свернуть влево, обогнуть огни. Надо было подойти как можно ближе к противнику. «Те, кто должен остановить вас, – объяснил король, – пойдут вдоль кромки пожара и будут расстреляны или обращены в бегство. Спуститесь по склону как можно быстрее, не давая врагу увидеть вас на фоне пламени».

Люди потоком устремились вниз по склону, даже санитары с носилками пустились вскачь по пересеченной местности. «Ими движет не исполнительность, – подумал Шеф, – а жажда». Подчиненные Стеффи, расстреляв все снаряды, застыли в нерешительности около катапульт.

– Разберем машины и возьмем с собой, а? – взмолился Стеффи. – Ну хоть парочку?

Шеф подтолкнул его в направлении общей атаки.

– Катапульты бросить. Возьмите огненные снаряды, сколько сможете нести.

Для дротикометчиков по-прежнему хватало работы, поскольку распространяющийся пожар освещал все новые и новые площади. Легких мишеней уже не было, их свалили арбалетчики, но кое-где еще мелькали бегущие люди. Уж не думают ли они, что находятся на безопасном удалении? В следующий миг Шеф понял: эти воины пытаются помочь своим раненым товарищам, спешат вытащить их из полосы, по которой надвигается пламя.

Король подошел к машине, прицелился в человека, что силился выползти из охваченного огнем кустарника. Так и есть, двое торопятся ему на выручку, видны встревоженно озирающиеся белые лица. «Они в эту ночь не понесли больших потерь, – подумал Шеф, – но их убивали из темноты невидимые враги». Легкое перемещение хвостовика, басовитый лязг – и воин закувыркался, словно от щелчка гигантского пальца, а другой комично споткнулся. С вершины холма было видно, как мощный дротик пробил ему оба бедра. Неудавшийся спасатель рухнул в пламя как раз в тот момент, когда подбежал к человеку, которого намеревался вынести из боя.

Шеф ощутил свирепую радость. Он хлопнул Квикку по спине, махнул рукой: «Пошли!» Нет времени запрягать мулов, но дротикометы на колесном ходу тащить легче, чем вращательницы Стеффи. Не дожидаясь приказа, люди Квикки ухватились за хвостовики, с гиканьем и треском устремились вниз по неровному склону. Вместе с ними бежал последний отряд арбалетчиков и алебардщиков, оставленный в качестве прикрытия. Не разбирая дороги, англичане и норманны толпой неслись к подножию холма, с Шефом в середине, держа оружие наготове на случай нападения из засады. Из засады, на которую они уже напали сами.

В темноте послышался лязг металла, это несколько братьев ордена, вместо того чтобы убраться подальше от огня, решили сразиться. Они вышли на свет, но не успели даже разглядеть стрелы и клинки, оборвавшие им жизнь. И вот показался акведук, длинное каменное сооружение высотой в четыре фута, распространяющее вокруг себя благоухание свежей воды. Люди Шефа во главе с ним самим перевалились через стенку и, забыв о неприятеле, погрузили лица в прохладный поток.

Подняв наконец голову, Шеф увидел нависшего над ним Бранда.

– Куда теперь? – отрывисто спросил тот.

Шеф впервые взглянул на акведук. Канал для снабжения водой расположенных вдоль дороги в Остию богатых вилл, водой более чистой, чем в мутном Тибре, имел всего-то шесть футов в ширину и был перекрыт каменными плитами, чтобы предотвратить испарение. Но не по всей длине; встречались и открытые участки. Боевые машины здесь не пройдут. По обе стороны акведука тянутся мощеные тропинки, их ширины едва достаточно для двух человек; опять же слишком узко для метательной машины или телеги. Больше всего на свете Шеф хотел вернуться на свои корабли, закончить этот бесславный поход.

Внутренний голос подсказывал: не получится. Тот же самый бойцовский инстинкт, который заставил Шефа расстреливать раненых. Его война должна закончиться сейчас. Если отступит, его будут преследовать и уничтожат. В одну сторону акведук шел к Риму, в другую – неизвестно куда. Риг сказал Шефу… как там было? В Риме он обретет мир. Возможно, мир он обретет в смерти. Пусть будет так.

– Сюда. – Шеф показал налево. – Поторопи их, Бранд. Квикка, разбей свои машины.

Квикка нянчился со своими машинами все тысячи миль этого похода. Он вышел из рабов в люди благодаря машинам. Конечно, он стал возражать своему повелителю, что делал уже много раз и чем несказанно удивил однажды короля Альфреда. На этот раз терпение Шефа лопнуло. Щербатый человечек пустился в рассуждения, а измотанный всеми треволнениями король подскочил к нему и от души врезал по физиономии.

– Вперед! – крикнул он. – Или напялю на тебя рабский ошейник!

Его старый товарищ сплюнул кровь, вытащил выбитый зуб, озадаченно на него посмотрел. И пошел выполнять приказ.

– Рано или поздно все хозяева оказываются одинаковы, – заметил его помощник, разрезая веревки, чтобы вывести дротикомет на время из строя.

Квикка не ответил. В темноте Толман и трое юнг мялись над тюками ткани, жердями и тросами. Мальчики могли бы их нести, но все-таки это немалый груз. Квикка взял у них два бруска, закинул себе на плечи.

– Я это понешу, – прошепелявил он.

Толман заметил катящиеся у него по лицу слезы, но промолчал.

Через несколько часов потрепанная колонна пробилась вдоль акведука к стенам Вечного города. Им пришлось пробираться в ночи, словно пилигримам, отбивающимся от стаи волков. Растянувшуюся редкую колонну снова и снова атаковали с обеих сторон; вражеские всадники обгоняли ее стороной, а потом поджидали у акведука, зная, что разминуться невозможно. Арбалеты собрали среди нападавших обильную жатву, но несколько раз колонну разрывали и приходилось бросаться в темноте в свирепую сечу, чтобы соединиться со своими. После каждой схватки оставляли убитых. Трупы бросали в поток, а потом стали бросать и тех, кто, возможно, был еще жив. С собой несли лишь немногих раненых. Измученным воинам смерть в холодной воде уже казалась избавлением. Шеф несколько раз слышал, как в темноте Хунд ругается и дерется из-за своих подопечных, которых оставляли на произвол судьбы или добивали из воинского милосердия. У короля не было времени и сил, чтобы вмешиваться.

На востоке забрезжил свет, когда Шеф повел свой арьергард по пологому склону к одной из куртин, захваченной передовым отрядом, рядом с Авентинским холмом. «Свет, – подумал король. – И прибежище. Возможность увидеть с крепостной стены, что происходит в Риме. Перехватить инициативу, самому управлять событиями, а не просто отвечать на действия противника». В передышке он нуждался больше, чем в пище и воде. Так проигрывающий борец нуждается в опоре для ног.

Взобравшись на стену, он проследил за тем, как остатки его отряда распределяются вдоль зубцов, не защищенных с внутренней стороны, затем повернулся и подошел к внешнему краю, чтобы утренний ветерок овеял пропотевшую рубаху.

В двухстах ярдах от него Эркенберт с мстительным удовлетворением сказал начальнику катапульты:

– Стреляй.

Короткое плечо рычага упало, длинное взметнулось, протащив по земле пращу и яростно вздернув ее. В небо полетел не обычный круглый камень, а особый снаряд.

Стоящий у края стены Шеф едва успел заметить направленное на него движение. Он выбросил вперед руку и получил страшный удар, а в следующий момент обнаружил, что лежит на спине и на него навалилась какая-то масса. Попытался отбросить ее, запутался в чем-то тугом и липком. Подоспевшие воины освободили его и помогли встать. Шеф понял, что держит в руках человеческие внутренности, тянущиеся из лежащего у его ног распоротого трупа. Это был арбалетчик Тримма, его мертвое лицо застыло в нечеловеческой муке.

– В нас стреляют нашими же мертвецами, – объяснил Бранд. – Должно быть, знали, куда мы направляемся, вот и притащили большую катапульту, чтобы встретить. Это люди, убитые ночью.

«Снова нас опередили, – подумал Шеф. – Снова… Я не знаю, что теперь делать».

– Мы окружены со всех сторон, – добавил Бранд. – И я не уверен, что от войска осталась хоть половина.

* * *

– Итак, поклоняясь Локи, мы ничего хорошего не добились, – с горечью сказал Торвин.

Его белые одежды были разорваны и измазаны кровью. Ночью он крушил врагов своим молотом. Ему не удалось спасти Скальдфинна, павшего у акведука. Никто не знал, куда подевался еврей Соломон. От военной коллегии Шефа осталось шесть человек: он сам, Торвин, Бранд, Хагбард, Хунд, угрюмо глядящий в землю, и Свандис. «Мне следовало хотя бы раз за эту ночь вспомнить о ней, – подумал Шеф, – но я и этого не сделал».

Та, в чьих жилах текла кровь Рагнара, сама могла позаботиться о себе. Но теперь внутри ее текла и кровь Шефа, и кровь Рига. Почему он не был рядом с ней? Ему хватало других забот.

И эти заботы никуда не делись. Крепостную стену то и дело сотрясали удары огромных камней, выпущенных из метательных машин, чью конструкцию усовершенствовал Эркенберт, Шеф разглядел исполинские орудия через чудом уцелевшую подзорную трубу. Мог бы и не стараться, все равно северянам сейчас нечего противопоставить этим требушетам.

Казалось, военный совет Шефа погрузился в апатию и отчаяние. Даже Бранд, похоже, помышлял лишь о том, чтобы достойно встретить смерть.

«Но это неправильно, – сказал Шефу внутренний голос. – Они знают, насколько плохи наши дела. Но они не знают, насколько плохи дела у противника».

Врагам тоже был нанесен немалый урон – и при пожаре, и при обстреле из дротикометов, и в бесчисленных ночных стычках. Считалось аксиомой тактики, что тяжеловооруженных всадников нельзя использовать в ближнем бою ночью, когда слишком велики напрасные потери среди этих умелых и ценных воинов. Однако именно так поступил император.

Армия Пути лишилась своих боевых машин. Но когда-то северяне умели сражаться и без катапульт. Еще не все потеряно.

Взгляд Шефа упал на длинные жерди, которые кто-то сложил у парапета. Король и не знал, что их несут с собой, увидел бы – запретил. Но раз уж они здесь… Да, вот и Толман прячется за зубцом, невольно втягивая голову в плечи каждый раз, когда каменная кладка сотрясается от нового удара.

Шеф постарался придать лицу бодрое и веселое выражение. Подошел к испуганному мальчику.

– Подумываешь о полете? – заговорил он. – Наверху безопасней, чем здесь. Поднимись-ка и разведай, что задумал неприятель. Квикка! Распакуй тюки и собери змея. А где твой зуб, укусил что-то твердое?

Квикка и его люди переглянулись и принялись натягивать холсты на жерди. В неволе они прожили дольше, чем на свободе, и рабские привычки вернулись без промедления.

– Он уже забыл, что ударил тебя, – прошептал один из англичан Квикке. – А пацан совсем напуган.

– Помолши и привяжи этот трош, – буркнул Квикка.

Он сомневался, что все хозяева рано или поздно оказываются одинаковыми. Квикка взглянул на свой амулет, знак принадлежности к касте летающих людей. То, что делает этот хозяин, прежде не делал никто.

Через несколько минут Толман забрался внутрь конструкции, которую шесть человек держали у края стены. Ветер усиливался, и змей возвышался над прилегающим валом на добрых сорок футов. Отсюда был прекрасно виден полукруг машин и людей, осаждающих северян снаружи, но Шеф хотел, чтобы Толман заглянул в мертвую зону, ведь атака наверняка начнется с внутренней стороны стены, из города.

– Мы быстренько тебя поднимем и спустим, как только махнешь рукой, – повторил король. – Постарайся не задерживаться.

Испуганное личико кивнуло, стартовики подняли змея на вытянутых руках, чтобы поймать ветер, чуть подождали и дружно бросили его вверх с края стены. Змей стал падать, и Шеф заметил, что ветер у стены завихряется. Затем начался подъем, моряки вытравливали толстый основной трос и тонкие тросы управления, едва ли нужные теперь, ведь Толман уже научился ловко работать боковыми крылышками. Шеф восхищался искусством мальчика, ровно ведущего змея вверх и в подветренную сторону. У самого короля лучший полет длился считаные минуты. Когда-нибудь наступит мир, и Шеф научится летать лучше.

* * *

– Они по-прежнему показывают фокусы, – сказал Бруно Петру II, который в миру звался Эркенбертом.

Император и новый папа римский стояли среди обломков ризницы, много лет назад разрушенной маврами. Святое Копье, как всегда, покоилось на левой руке императора, в зажиме рядом с лямкой щита. Позади четыре рыцаря Грааля охраняли реликвию и реющее над ней знамя. Происходило это в тылу войска, но не из-за страха смерти, а из-за опасения, что святыни могут попасть в руки язычников.

«Я больше не буду сторониться боя», – подумал Бруно, которого переполняла ярость. Враги бросают вызов не только императору, но и самому Спасителю, Его церкви и Его земным святыням. Язычники уже добрались до священного города, они почти на расстоянии выстрела от Леонинской стены и базилики Святого Петра, самого сердца христианской веры. Сегодня с ними должно быть покончено.

– Если попробуют еще раз, у меня тоже найдется фокус, – проворчал Эркенберт. – Но они уже опускают змея. К счастью для себя.

* * *

– Что ты разглядел? – спросил Шеф.

Мальчик отвечал прямо из седла, не пытаясь выбраться.

– В городе стоят пехотинцы в доспехах, вон там. – Он показал рукой. – Сотни две или три. По другую сторону от стены никого не видать.

«И всего-то», – подумал Шеф. Конечно, многих просто не видно. Но враг понес огромные потери.

– Конницы нет?

– Нигде. Я видел императора. Он был позади меня, в разрушенном здании с остатками белого купола. Думаю, это был он. Рядом стоял человек в черном, а позади – знамя.

– Какой рисунок был на знамени?

– Похож на твой амулет, государь. – Толман кивнул на серебряную лесенку, видневшуюся под разорванной рубахой Шефа.

«Если бы мы могли стрелять с небес, – сказал себе Шеф. – Или сбрасывать зажигательную смесь Стеффи. Убили бы императора, и закончилась бы война. Вообще все войны».

«Проблема войны машин заключается в том, – объяснил ему внутренний голос, – что машины рано или поздно появляются у обеих сторон. Одни и те же конструкции. В этом и кроется истинный смысл песни о великаншах, с которой однажды тебя познакомил Торвин».

– Поднимись еще раз, – сказал Шеф. – Посмотри, нет ли в этих стенах прохода где-нибудь рядом с императором. Если найдешь, мы попробуем сделать вылазку.

Испуганный мальчик кивнул, стартовики разошлись по своим местам. В двухстах ярдах от них Эркенберт удовлетворенно хмыкнул, увидев, что змей снова поднялся над стеной. Из-за развалин ризницы вышли рабочие, вкопали в землю прочный пятифутовый столб, закрепили на нем нечто вроде перевернутого железного стремени, а поверх установили самострел. Огромный самострел, шести футов в размахе.

– Это тисовое дерево, – сказал Эркенберт. – Вегеций не раскрывает секрет стали, из которой язычники делали свои стрелометы. И про эту штуку он тоже ничего не рассказывает. Я сам придумал конструкцию, увидев, как змеи взлетают над иудейской крепостью. Это будет первое испытание нового оружия, во славу святого Петра и его святого города.

* * *

Толману и раньше, при осаде Септимании, случалось видеть летящие в него стрелы, выпущенные на авось императорскими воинами. Он знал, что пущенная вверх стрела пролетит меньше, чем стрела, пущенная вдоль земли. Он не боялся вражеских луков, и даже арбалеты, которые имелись только в армии Пути, не смогли бы его достать.

Когда первая стрела в ярд длиной свистнула рядом и пронзила боковое крылышко, он не понял, что происходит. Затем прямо под собой мальчик увидел вновь заряженный самострел и понял, откуда грозит опасность.

– Сигналит, чтобы опускали, – сказал глядевший в подзорную трубу Шеф.

Человек начал подтягивать бечеву, собирая кольцами себе на локоть, поскольку лебедки у них уже не было.

– Что-то идет не так, – заключил король.

Вторая стрела попала уже в корпус змея; собственно говоря, целящимся больше ничего и не было видно. Она ранила Толмана в колено. Мальчик задергался от боли, и змей чуть не потерял ветер. Потом Толман справился с собой, постарался развернуть машину так, чтобы помощнику было легче тянуть ее вниз, но чтобы при этом ветер слегка давил на плоскости снизу, не давая змею рухнуть камнем. По мере того как аппарат снижался, уменьшалась дистанция выстрела. Тисовый самострел перезаряжался дольше, чем арбалеты с ножной рейкой: два человека просто тянули изо всех сил тетиву и зацепляли ее за храповик. Однако они вполне успевали сделать третий выстрел.

Толману оставалось до укрытия каких-то десять футов, когда тянущие к нему руки люди услышали свист стрелы, увидели, как дернулось от удара маленькое тело, как исказилось личико. Но они не знали, куда ранен летун. Поймав змея над зубцами стены, друзья попытались вынуть мальчика из седла. Но не смогли его сдвинуть, он будто застрял. Потом Шеф залез внутрь и увидел огромную стрелу, пронзившую седло и тело насквозь. В четыре взмаха ножа Шеф разрезал веревки, вытащил Толмана вместе с седлом и стрелой. Мальчика невозможно было положить, мешало древко. Шеф стоял, прижимая ребенка к груди, и кровь впитывалась в его рубашку.

– Где Хунд? – крикнул он.

Лекарь уже был здесь. Он принял ребенка из рук Шефа, бережно положил на бок и быстро разрезал седло и одежду. Уселся на корточки и ободряюще похлопал Толмана по щеке. Шефу уже доводилось видеть, как Хунд это делал. Это означало смертный приговор.

– Не надо ничего говорить, – успокаивающе пробормотал лекарь.

Но на лице Толмана теперь была написана не только боль, но и тревога. Он пытался сказать что-то, повернув лицо к Шефу. Король склонился над ним, стараясь расслышать слова умирающего. Что-то связанное с императором…

– Говори! – попросил он. – Что ты видел?

Голова мальчика склонилась набок, и Хунд выпустил ее из рук, профессиональным жестом закрыл глаза покойника. Он взглянул на своего повелителя и бывшего друга с отвращением и ненавистью, которые снова и снова охватывали его в этом походе. Шеф не обратил на него никакого внимания.

– Он что-то увидел. Пытался мне сказать. Что-то важное! Есть у нас другой змей? Кто-нибудь еще сможет подняться?

– Они притащили и твой змей, тот, большой, – раздался чей-то голос.

– Ты сможешь посмотреть сам, – сказал другой.

– Ешли не намерен пошлать еще одного пашана, – сказал третий.

Это Квикка, шепелявит, потому что лишился переднего зуба.

Шеф вдруг вспомнил, как ударил его ночью, как грозился снова сделать рабом. Но не мог вспомнить из-за чего. На всех обращенных к нему лицах был гнев, даже презрение. Раньше он с подобным не сталкивался – а ведь это его боевые товарищи, люди, которых он сам вызволил из рабства. Хотя нет, такой взгляд он однажды видел. У Годивы. Из-за него Шеф и отправился в этот поход.

– Ну так соберите моего змея и посадите меня в него, – велел король, и собственный голос словно доносился до него издалека.

Казалось, прошло мгновение, и вот уже он в седле, дюжина помощников держит его, другие привязывают тросы. На фут ниже своего лица он увидел глаза Квикки.

– Прости, – сказал Шеф.

Воины подбросили его навстречу поднимающемуся ветру.

Как это было и с Толманом, он мгновенно провалился вдоль стены. Несколько секунд не видел ничего, кроме мелькающих перед собой серых квадратных камней, и вспоминал о человеке, который прыгнул с башни Дома Мудрости, прыгнул и полетел прямо вниз. Затем снова вернулось ощущение подъема; Шеф чувствовал, что его подхватил ветер. Летная команда торопливо травила тросы, змей поднимался. Уже видно, что происходит на стене. Шеф увидел Бранда, исторгавшего проклятия и дравшегося с теми, кто запустил змея, увидел выстроившихся вдоль стены арбалетчиков; они стреляли вниз, чтобы убить или отвлечь людей, сразивших Толмана. Пора оглядеться и обнаружить то, ради чего погиб мальчик. Да, вот вражеские войска, они строятся для штурма. Но не там, куда показывал Толман после первого полета, а позади виллы, от которой две лестницы ведут к городской стене, занятой остатками его войска. Шеф высунулся, насколько это было возможно без риска опрокинуть неустойчивую конструкцию, и закричал во всю мощь своих легких, много громче, чем пищал Толман:

– Там! Там! – Он ухитрился высвободить руку и махнуть ею.

Что ж, по крайней мере Бранд его понял, побежал в нужном направлении. Стеффи тоже был на стене, возился со своим хозяйством, к которому добавилась куча глиняных горшков.

– Сожжем гадов заживо, – весело приговаривал он, наливая адскую смесь в посуду, позаимствованную на кухне городской стражи.

– Дайте им подняться до середины, потом стреляйте, – басил Бранд, организуя оборону. – И не убивайте, цельте в живот. Это отпугнет остальных.

Хунд оторвался от мертвого ребенка, вспомнил всех раненых, кого не смог спасти ночью, вспомнил порубанных, простреленных и обожженных, которых лечил до этого, вспомнил смерть, хаос и поклонение Локи. Он сорвал у Квикки с пояса тяжелый секач, подбежал и разрубил главный трос. Змей дернулся, стал набирать высоту. Человек, державший бечеву управления, попытался наклонить его для плавного снижения, но перестарался и сразу вытравил трос, чтобы аппарат не сорвался в пике. Хунд полосовал остальные тросы, люди едва успевали отскочить от ножа. Через несколько мгновений осталась единственная бечева, она тянула змей за угол и опрокидывала его, ведь тяга уже не компенсировалась другими тросами. Пришлось отпустить и этот конец.

Змей задрал нос, неуклюже завалился в крен и поплыл прочь, уносимый ветром в пригородные поля, постепенно теряя высоту, в то время как неопытный пилот пытался восстановить управляемость машины.

Под пение труб воины императора хлынули к стенам, оборона которых держалась теперь только на мечах и топорах.

Глава 34

Когда внизу возникла заваруха и Шефа стало швырять в разные стороны, он испытал тошнотворный страх падения, инстинктивный страх пустого пространства под собой. А потом воздушный поток снова ударил в плоскости, подхватил змея, словно ласковое море – пловца. В тот же миг Шеф понял, что его несет вверх и в сторону. Стены Рима удалялись, обращенные к нему лица людей уже превратились в белые точки.

При свободном полете, вспомнил король, нужно развернуться лицом по направлению ветра, а не навстречу ему. Толман умеет… умел это делать. Нервы Шефа не выдерживали даже мысли о подобном маневре. Не лучше ли так и планировать по ветру задом наперед? Может быть, его унесет далеко, прочь от войны и нескончаемых страданий…

Ничего не выйдет. Ветер изменится, сбросит его на пашню или в какое-нибудь ущелье, оставит со сломанным позвоночником умирать от жажды. Нужно сейчас же повернуть. Толман говорил, это похоже на быстрый разворот корабля на веслах. С помощью крылышек один бок поднять, другой опустить, наклониться всем телом вместе со змеем и заложить вираж, а в конце разворота выйти из крена. Преодолевая страх, Шеф работал рукоятками управления, старался двигать ими плавно и согласованно. Змей незамедлительно завалился набок, тело летуна инстинктивно попыталось наклониться в другую сторону, избавиться от головокружительного крена.

«Держи себя в руках. Делай то, о чем говорил Толман».

Шеф попытался с помощью мышц спины и живота развернуться в нужном направлении. Змей быстро снижался, по-прежнему кренясь на бок.

«Выправи полет, работай боковыми крылышками, разворачивай зажатый между лодыжек рычаг хвоста».

Несколько мгновений аппарат ястребом пикировал на склон, усеянный крапинами вилл; его тень скользила впереди, уносясь прочь от Рима и восходящего солнца. Летим! Шеф стал небесным человеком, сбежавшим от врагов Вёлундом, парящим в потоках воздуха кузнецом, который отомстил своим мучителям. В порыве восторга Шеф выкрикнул строки из «Баллады о Вёлунде», которую часто вспоминал Торвин, горестные слова злобного конунга Нидуда, бессильного отомстить своему хромому, но недосягаемому врагу:

Где тот, столь высокий,

что с коня тебя ссадит,

где лучший лучник,

что стрелою достанет,

когда ты плаваешь

в поднебесье![67]

Земля приближалась слишком быстро, в пикировании Шеф набрал скорость и не знал теперь, как погасить ее. Задрать нос змея, как лыжник на мягком снегу поднимает носы лыж? Он развернул оба крылышка; нос вздернулся и закрыл от него землю. Начался ли подъем? Или вздыбившийся змей по-прежнему падает?

Хвост задел землю и подскочил. Шеф увидел впереди каменный уступ расположенного на террасах поля, попытался…

Удар отшиб дыхание, и Шеф почувствовал, что скользит куда-то в мешанине холстов и сломанных жердей. Попытался выдернуть руки, чтобы прикрыть голову. Что-то хлестнуло по лицу. Потом все остановилось.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, пребывая в сознании, но ошеломленный. Как бы то ни было, он на земле. И жив. Насколько сильно он разбился? Шеф медленно повел во рту языком, пересчитал зубы. Высвободил левую руку и ощупал нос. Пока повреждений не заметно. Высвободив вторую руку, достал острый поясной нож. Разрезать веревки и кожу седла… Теперь, по крайней мере, понятно, где верх. Шеф лежит ничком за стенкой, через которую, должно быть, перелетел кувырком. Что ж, попробуем выбраться.

Шеф понял, что у него вывихнута левая лодыжка. Ступня торчала под неестественным углом. Боли нет, нет вообще никакой чувствительности, но травмированную конечность нельзя трогать, чтобы не повредить еще больше. Шеф перевалился на правый бок, выбрался из обломков, стараясь не зацепиться больной ногой, и откинулся на спину.

Вот теперь пора. Ему случалось видеть, как это делает Хунд. Быстро и решительно вправить кости, пока пациент не успел завопить и сжать мышцы. Вытянув ногу перед собой, Шеф согнулся и сразу ощутил резкую боль в ребрах. Но он набрался мужества, ухватился за направленную вбок под прямым углом ступню и резко дернул вперед.

Боли по-прежнему не было, но он услышал жуткий скрежет в глубине сустава. «Будь здесь Хунд, сделал бы разрез, вправил умелыми пальцами кости, промыл рану Уддовым зельем, который арабы называют аль-кухль. Возможно, после этого я смог бы идти. А сейчас придется сползать по склону холма. Но по крайней мере я жив».

Шеф приподнялся на руках. Он дотянется до верха стенки и доковыляет вдоль нее до оливы. Там из ветки сделает костыль. Постарается выйти на дорогу, добыть лошадь или телегу. И прямиком направится в гавань, к кораблям, где ждет Фарман с отрядом охраны. Его война окончена.

Едва Шеф протянул руки к стенке, по другую ее сторону появились люди. Шлемы. Кольчуги. Два человека перепрыгнули через ограду, подошли к королю с обеих сторон, вытаскивая мечи. Какое уж тут сопротивление – он не смог бы даже оторвать руки от стены и устоять без опоры. Возможно, это итальянцы, сторонники низложенного папы. Удастся ли подкупить их золотыми браслетами?

– Wir haben den Heidenkuning gefangen, – сказал один из них, – den Einooger.

Достаточно похоже на английский, чтобы понять. «Мы схватили языческого короля, одноглазого». Нижненемецкий. Братья ордена.

Шефа отведут к императору. Если император все еще жив. Шеф совершенно справедливо полагал, что каждой противоборствующей стороне редко бывает известно о слабости противника.

* * *

Когда занялся рассвет и Бруно подсчитал свои потери, он понял: хотя враги скоро окажутся не в состоянии удерживать занятый ими участок городской стены, ему самому едва ли хватит сил, чтобы реализовать преимущество. Он начал это сражение, имея при себе три тысячи воинов. Сейчас их меньше двух тысяч – не только из-за боевого урона, но и из-за тайного ночного дезертирства.

И все же он хорошо понимал, что надо делать. Пока гигантские катапульты Эркенберта вели беспокоящий обстрел, Бруно расставил полукругом у городской стены, с внешней ее стороны, менее ценные войска: греческих моряков, франкских лучников, баккалариев из Камарга. Если люди Пути решат отступить от города, они заплатят кровавую дань, встречая засады и отражая атаки на пересеченной местности.

Лучшие войска находились внутри города. Часть из них перегородила прочными баррикадами проходы по верху куртины с обеих сторон от обороняемого северянами участка. Император не хотел, чтобы враги прорвались вдоль по стене влево или вправо. Остальные войска группировались вне зоны прямой видимости, ожидая приказа идти по двум широким каменным лестницам на засевшие за парапетом остатки армии Пути, чтобы навсегда покончить с ними и с их королем-вероотступником. Здесь собрались все братья и риттеры ордена, за исключением небольшого отряда, охраняющего поблизости в городе Святой Грааль и его святейшество папу. Среди монахов были оставшиеся в живых и готовые снова идти в бой франкские рыцари. Всего порядка шестисот человек.

«Последний резерв христианского мира», – подумал Бруно.

Но этот последний резерв он бросит в битву, которая станет последней.

Облаченный в боевые доспехи император обходил ряды. Святое Копье по-прежнему торчало из-за щита, закрепленное рядом с его центральной лямкой. Братья и рыцари ордена тянулись к наконечнику копья, а проходящий император благосклонно им улыбался. При звуке колокола все войско встало на колени, каждый затолкал в рот щепотку травы, соломы, а то и грязи, и проглотил ее в качестве последнего причастия перед смертельной битвой, а священники провозгласили коллективное отпущение всех грехов, назначили епитимью – храбро сражаться – и обещали райское блаженство павшим в бою за веру.

Затем армия поднялась с колен и разбилась на две колонны, каждая предназначалась для штурма одной из каменных лестниц, имевших восемь футов в ширину и тридцать в высоту. Оставшиеся у императора лучники выстроились в ряд и принялись стрелять из слабых луков. Им поручалось только мешать арбалетчикам, не давать им прицельно бить в идущую на штурм пехоту.

Несколько мгновений стрелы и арбалетные болты порхали вверх и вниз, потом стрельба со стены прекратилась: большинство арбалетчиков опустошили свои колчаны еще ночью, а вражеские стрелы не годились на замену болтам. Трубы христиан сыграли атаку.

Император не пошел в первых рядах и приказал Агилульфу точно так же держаться позади колонны, штурмующей вторую лестницу. На острие атаки находились самые молодые из риттеров, жаждущие славы, мечтающие погибнуть за Спасителя и императора. Тяжеловооруженные пехотинцы проворно взобрались по ступеням, и мечники викингов вышли им навстречу, по пять человек против пяти на каждой из двух лестниц. Первый тупой клин возглавлял шведский вице-король Гудмунд, а второй – Стирр, родич Бранда. Когда рыцари ордена приблизились, Стирр, не обращая внимания на цокающие по камням стрелы, вышел вперед с топором, держа его широко расставленными руками. И вдруг прыгнул, подтягивая колени к подбородку, перескочил через рукоять так, что она оказалась за спиной, а потом снова прыгнул, обратно. Викинги захохотали, а Стирр высоко подкинул топор и небрежно поймал.

Передний рыцарь рванулся через последние ступени, чтобы добраться до бородатого шута во время его ужимок. Меч стремительно ударил снизу, направляясь прямиком в бедро. Стирр, двумя ступеньками выше, снова высоко подпрыгнул, перемахнул через клинок, приземлился и со всей силой рубанул топором. Рыцарь принял удар на щит, как и ожидал викинг, но лезвие пробило насквозь кожу, дерево и металл и глубоко вонзилось в руку. Стирр рванул топор назад едва ли не раньше, чем закончился удар, ведь при слишком глубоком проникновении оружие могло застрять. Затем викинг парировал рубящий удар меча рукояткой топора по плоской части лезвия, ударил слева направо, увидел на плече молодого рыцаря новую рану. Ложный выпад, еще один, и на третий раз топор вошел между мечом и щитом, сокрушив грудину противника.

Критическим оком следивший за схваткой Бранд одобрительно кивнул. Он потратил немало времени, обучая своего двоюродного брата, как биться против меча с боевым топором, имеющим слабую деревянную рукоять, зато позволяющим нанести очень мощный завершающий удар. Стирр хорошо усвоил урок. Зазвенело оружие, викинги поднажали и сбросили врага с верхних ступеней, затем отступили. Промежуток между противниками был теперь заполнен убитыми и отползающими в обе стороны, к своим товарищам, ранеными.

Император смотрел то в одну сторону, то в другую. Он убедился, что обе колонны остановлены, а лучники бессильны против находящихся высоко над ними людей в кольчугах. Пора самому вступить в бой. Бруно хотел было вынуть Святое Копье из зажима на щите, но передумал и оставил как есть. Сегодня он служит Господу, и, возможно, это будет самая главная в его жизни служба. Пока с ним Копье, он непобедим.

Император прошел через ряды воинов к подножию лестницы.

Бранд сразу узнал его по размаху могучих плеч, из-за которого фигура Бруно при среднем росте казалась приземистой, обезьяноподобной. Викинг ощутил холодный спазм в животе, в том месте, куда вошел меч Ивара. Такого страха великан не испытывал в схватках с более слабыми воинами. Сейчас к нему идет настоящий богатырь. Пусть лучше Стирр примет вызов. Стирр унаследовал нечеловеческую силу их общего предка, в его жилах тоже кровь Барна, сына троллей. Он никогда не получал серьезных ранений; он молод и уверен в себе, тогда как Бранду уже давно недостает этой уверенности.

Бруно сначала перепрыгивал через ступени, как леопард, потом преодолел завал из трупов с такой легкостью, словно находился на ровной площадке и его доспехи ничего не весили. Стирр спустился на пару ступенек навстречу, а его товарищи чуть подались назад, чтобы не мешать поединку. Император запрыгнул на ступеньку, на следующую, а Стирр раскрутил свой топор и ударил в сторону щита.

«Слишком быстро, – подумал Бранд, – слишком торопливо».

Он стал проталкиваться через толпу наблюдающих за схваткой викингов, спеша на выручку родичу.

Бруно принял удар на щит, развернутый так, чтобы топор пошел в сторону, не смог вонзиться. Прежде чем Стирр успел сгруппироваться, вперед метнулся меч императора. Викинг отбил его железным умбоном щита, уже замахиваясь топором от левого плеча. На протяжении десяти ударов сердца топор и меч под аккомпанемент звенящих щитов мелькали во всех направлениях. У Стирра текла кровь из ран на руке и голени, оба раза ему удалось отбить удар прежде, чем клинок дошел до кости, но в любой момент его сопротивление могло быть сломлено. Стирр отступил назад, чем вызвал шумное разочарование викингов. Император ринулся вслед, чтобы не дать противнику передышки…

Стеффи, с самого утра возившийся со своими драгоценными огненными веществами, а также с глиняными горшками и кружками, позаимствованными в ближайшем караульном помещении, кинул изготовленный им зажигательный снаряд в голову императора. Бруно с легкостью подставил щит, шар ударился о кожаную обивку, свалился на ближайший труп и запрыгал со ступеньки на ступеньку. Стеффи заскрипел зубами от возмущения. Если просто уронить снаряд на землю, оболочка расколется и горящий фитиль воспламенит содержимое… А сейчас, когда так нужно, чтобы снаряд разбился, он выдерживает сильнейшие удары, словно железный.

Стирр кинул свой круглый щит в лицо императору и вдогонку с неимоверной силой ударил топором снизу. Его противник, словно танцор, прянул на узкой ступеньке в сторону, дождался, когда не встретивший сопротивления топор на миг нарушит равновесие гиганта, и аккуратно кольнул Стирра прямо в рот, выбив зубы, пронзив нёбо и мозг. Затем шагнул назад, чтобы изящным поворотом кисти направить падающее тело вниз по лестнице.

При виде этого все на мгновение притихли, а потом рыцари ордена с ревом бросились вперед, нетерпеливо отталкивая друг друга. Вне себя от ярости, Бранд протолкался, размахивая «Боевым троллем», на верхние ступени, чтобы отомстить за родственника.

Стеффи, не придавая значения ни начинающемуся поединку, ни неписаным законам чести, повторил свою попытку. На этот раз он швырнул глиняную кружку, заткнутую сверху тряпкой, и целился уже не в человека, а в каменную ступеньку под ним. Кружка разбилась, тлеющий фитиль упал на смесь серы, селитры и нефти. Вспышка – и под ногами императора взвились языки пламени. Он перепрыгнул через огонь, ринулся с мечом на Бранда, отбил встречный удар. И вдруг отступил назад, выронил меч, еще отпрыгнул, железными рукавицами принялся сбивать охватившее ноги пламя.

Бранд наседал с топором, забыв о кодексе дренгскарпа. Взорвалась еще одна пивная кружка, на этот раз у его ног, потом третья, четвертая… Команда Стеффи, воодушевленная первым успехом, стала закидывать глиняными снарядами каждую свободную полоску камня на обеих лестницах.

Рыцари ордена окружили своего императора, принялись тушить на нем одежду рукавицами и голыми руками. На второй лестнице Агилульф, который в подражание императору вышел на поединок с Гудмундом, недолго думая, повернулся и побежал, сбив по пути с дюжину своих воинов. Ему уже доводилось побывать на краю геенны огненной, и один вид пламени приводил его ужас. Викинги двинулись было вперед, но, почувствовав жар, остановились.

Противоборствующие стороны теперь медленно расходились. Слышался только рев пламени – призрачного пламени, которое выбрасывало клубы черного дыма и, казалось, ничего не сжигало. Арбалетчики, все утро выпрямлявшие и затачивавшие свои поврежденные стрелы, прицелились и дали последний залп, пронзив щиты и тела братьев ордена.

– Отпустите меня, – процедил император, обращаясь к людям, которые тащили его подальше от выстрелов. – Облейте водой, и мы попытаемся еще раз.

– В этот раз неудача, кайзер, – сказал баварец Тассо. – Ты свалил здоровяка, но и нас угостили на славу. Пока нам хватит.

Через ряды воинов проталкивался какой-то человек. Это был рыцарь из охраны Грааля, он не имел права покинуть свой пост, разве что в самом худшем случае. Но рыцарь улыбался.

– Эркенберт… я хочу сказать, его святейшество просит немедленно прийти к нему. Он нашел кое-что, нужное тебе. Вернее, кое-кого.

* * *

Онемение в лодыжке прошло, и возникла пульсирующая боль; каждый удар сердца отдавался в воспаленном суставе. Голая ступня покраснела и распухла. Шеф держал ее над землей, пока не свело мышцы. Его мутило от одной мысли, что придется коснуться больной ногой чего бы то ни было. Он все еще старался стоять прямо и выглядеть спокойно, как и подобает воину перед лицом смерти, но все тело дрожало от боли и изнеможения. Подумают, что он боится. Как говорил Бранд? «Воин не должен хромать, пока ноги у него равной длины». Шеф постарается.

Стражники прекратили болтовню, и Шеф, подвешенный за ручные оковы к торчащему из стены крюку, попытался расправить плечи.

И перед ним появился император, сопровождаемый Эркенбертом.

Они не стояли лицом к лицу со времени битвы при Бретраборге, хотя не проходило дня, чтобы не вспомнили друг о друге. Теперь они пытливо всматривались, напрягали память, чтобы определить, какие следы оставило время.

Император тоже ранен, понял Шеф. Его суровое невыразительное лицо то и дело невольно подергивалось от боли. От Бруно пахло кровью и гарью, и морщины на лице прорезались глубже.

А император видел перед собой мужчину, не достигшего тридцати лет, с сединой на висках и со взглядом, свойственным людям на двадцать лет старше. Вокруг пустой глазницы усохла плоть. Шеф шатался от слабости, на ногах его удерживали только оковы.

Каждый из двоих однажды уже сохранил другому жизнь. Каждый видел в другом приметы решительности и тяжкого бремени ответственности.

– Ты вероотступник и бунтовщик против Бога, – сказал Бруно.

– Нет, не против бога, – ни против твоего, ни против любого другого. Только против твоей церкви. В Англии ни один священник не подвергается гонениям, ни один христианин не пострадал за свою веру.

Голос императора стал резче:

– Ты прятал от меня Святой Грааль. Выкрал с помощью обмана.

– Я добыл тебе Святое Копье. Без моей помощи оно никогда бы не оказалось в твоих руках.

Казалось, император не знает, что сказать. Его растерянность прервал голос фанатичного Эркенберта:

– Ты изготовил ложные Евангелия и распространил их по всему христианскому миру!

– Почему ты думаешь, что они ложные? – спросил Бруно.

– Вот видишь! – крикнул Эркенберт императору. – В своей доброте ты готов простить его даже сейчас. Задумайся же вот о чем. Другие еретики грешны тем, что борются против нашей веры, а этот человек – если он человек – порочит все религии сразу. Коли он добьется своего, все книги станут просто скоплениями слов, которые можно толковать и так и этак. Верить в них – все равно что в клятвы барышника или обещания шлюхи.

– Книги и есть просто скопления, – вяло сказал Шеф, уже теряя сознание. – Ведь не спросишь же у написавшего Евангелие, поведал ли он правду. Не заглянешь ему в глаза.

– Он усомнился в Слове Божьем, – решительно заявил Бруно. – Это его грех перед Святым Духом. Как он должен умереть, твое святейшество?

– Мы в Риме; поступим как римляне: распнем его.

– Разве он заслуживает такую же смерть, как та, что принял Спаситель?

– Святой Петр был распят вверх ногами, поскольку не дерзнул подражать Спасителю. Этого прибьем с высоко поднятыми руками.

«Только не трогайте мою ногу», – подумал Шеф.

Напрасная надежда. Ноги тоже проткнут гвоздями.

С каждой минутой все больше его веса приходилось на крюк, все меньше – на здоровую ногу. Чем раньше он потеряет сознание, тем лучше.

– Мы это сделаем на виду у людей? – спросил голос в подступающей к Шефу темноте.

– Нет. Лучше, если не будет никаких легенд о нем, если он просто исчезнет. Уведите его куда-нибудь в сад. Пусть рыцари Грааля сторожат его, пока не умрет.

Оковы с рук сняли; Шеф наступил на больную ногу и рухнул ничком. Император поглядел вслед тащившим его рыцарям.

– Он мог бы стать великим воином рати Господней, – сказал Бруно.

– И Сатана некогда был Люцифером, светлейшим ангелом небес, – напомнил Эркенберт.

* * *

Его руки были вытянуты вверх, а ноги вниз. Он не ощутил, как в запястья вбивали гвозди. Как только стальное острие коснулось больной лодыжки, Шеф до крови закусил губы, чтобы не закричать, но после первого же удара полностью утратил чувствительность. Палачи прибили под ногами крошечную перекладину, выступавшую от ствола дерева, на котором его распяли, не больше чем на три дюйма; на нее он мог опираться. Когда здоровая нога больше не могла удерживать, он повисал на пробитых запястьях, и боль стискивала ребра. Теряя сознание, Шеф переносил вес на травмированную ногу и снова приходил в себя от пронзительной боли. Солнце медленно поднималось к зениту, и нескончаемой была череда обмороков и прояснений сознания.

* * *

Боги взирали из Асгарда без жалости и сочувствия, но с расчетливым интересом. Здесь был его отец Риг, с лисьим лицом и коварным взглядом, и Вёлунд, чье место однажды занял Шеф, хромой кузнец, некогда бывший человеком, но взятый в Асгард за свое искусство. Впереди всех стоял одноглазый Один, враг Шефа и покровитель его врагов. Рядом с Одином еще кое-кто; да, на его лице можно различить следы страданий и змеиного яда, но складки уже разгладились, язвы почти зажили. Из всех лиц меньше всего враждебности выражало лицо Локи. Но в нем было и меньше всего человеческого. Неспроста Локи был отцом, а также матерью чудовищного отродья. Из-за Шефа в мире тоже появились чудовища.

– Он висит, как однажды ты висел, отец, – сказал Локи. – Ты провисел девять дней, чтобы обрести мудрость. Ему уже слишком поздно становиться мудрым.

– Он не может обрести мудрость, – сказал Риг. – Он сеет семя мудрости в других.

– Как ты сеял семя в Эдду, Амму и Модир, мать, бабку и прабабку? – спросил Локи, лояльный, но острый на язык. – Ты обманул их мужей, улучшил породу. Но семя этого умрет вместе с ним. Что в том хорошего?

– Может быть, не совсем с ним, – сказал Риг.

– В любом случае, Локи, – вмешался Вёлунд, Безжильный, изобретатель крыльев, – его настоящее семя не из тела. Его сыновья – это рабы, ставшие свободными. Стальных дел мастер Удд и моряк Ордлаф. Воздушных дел мастер Квикка, который теперь носит мой амулет. Косоглазый Стеффи, гордящийся твоим знаком. Ты должен быть благодарен нашему парню, Локи. Ты освободился, и окреп, и станешь еще сильнее, но ты бы так и безумствовал внизу от змеиного яда, если бы он не дал людям повод поверить в тебя.

– Все равно не будет сыновей Шефа, Шефингов, как были сыновья Скьёльда, Скьёльдунги, – произнес Один.

Риг ничего не сказал, но Хеймдалль услышал его мысль, и умирающий человек тоже услышал ее. «Ваши Скьёльдунги проиграли, когда умер Сигурд, – подумал Риг. – Мой сын направил мир по дороге Шефингов. Не по дороге мира и не по дороге войны, но по такой дороге, где наши сыновья и дочери будут свободны в своем выборе, смогут делать себе богов по своему подобию. Будут сами выбирать меж добром и злом».

«Может быть, у Вёлунда найдется для меня место в кузнице, – подумал Шеф, не обращая внимания на беззвучную мысль Рига. – Там мне будет лучше, чем в лисьих норах отца моего, Рига».

* * *

Видение исчезло, Шеф снова вернулся в мир палящего зноя и мучений. Солнце больше не светило в лицо, оно поднялось высоко над головой, но жгло даже через шапку побелевших волос. «Дадут ли мне воды? – подумал Шеф. – Римские солдаты дали воду Иисусу, я это видел. И что же с Белым Христом? Я не верю в него, но теперь он должен быть моим врагом».

* * *

В следующий раз к нему пришел его бывший государь – король Восточной Англии Эдмунд. Десять лет назад летней ночью они вместе ждали казни. Король покинул сей мир раньше его, умер под ножом и долотом Ивара, который сделал «кровавого орла». Эдмунд являлся, когда Шеф тоже страдал от боли, лишившись правого глаза; ему тогда казалось, что он висит на Хлидскьялве, троне Одина, прибитый через глазницу, как сейчас он прибит через лодыжки и запястья.

Но куда ушел король? Он сражался и умер за христианскую веру, даже под пытками отказался от нее отречься. Если Белый Христос мог кого-то спасти, то почему он не спас Эдмунда?

Король больше не держал в руках свой позвоночник. Казалось, он смотрит сверху, с места, находящегося гораздо дальше Хлидскьялва, откуда боги Асгарда с таким интересом следят за делами людей. У короля и мученика Эдмунда теперь другие интересы. Он ушел куда-то дальше.

– В начале было Слово, – проговорил он, и звуки падали, как крыльчатки ясеня на ветру. – И Слово было у Бога[68]. – Голос изменился. – Но Слово не было Богом. Слово создали люди. Библия, Заветы, Талмуд, Тора, хадит, Коран, комментарии. Все они придуманы людьми. И это люди превратили свои творения в Слово Божье.

«Труд ценится больше, чем пустые слова», – мысленно ответил Шеф, вспомнив английскую пословицу.

– Это верно. И поэтому ты можешь быть прощен. Сделанное тобой обесценивает слова, лишает их силы, как лишает власти тех, кем эти слова сказаны; они теперь простые смертные, обыкновенные люди. Та же сила и власть, что проистекает от веры, – она может остаться. Тот, кому угодно верить в христианское Спасение, в мусульманский Шариат, в Закон иудеев, по-прежнему свободен в своем выборе. Но он не вправе утверждать, что эти учения священны и неизменны.

Любое толкование может быть оспорено. Ты доказал это своему другу Торвину. Твоя подруга Свандис доказала это тебе. В Слове есть истина, но не единственная истина.

– Могу ли я верить твоим словам? – обратился Шеф к тающему силуэту. – Есть ли истина в моих видениях?

– Спроси Фармана, – донесся голос короля на высокой удаляющейся ноте. – Спроси Фармана.

* * *

«Фарман около кораблей, – подумал Шеф. – Около воды. Есть ли здесь вода?»

Солнце уже светило ему в скулу. Он попытался крикнуть охранявшим его рыцарям, чтобы дали воды или поскорее прикончили. Но вместо слов вырвался только хрип, как воронье карканье. Рыцари разговаривали, не слыша его.

– Если Бруно в этот раз не разобьет их, то будет разбит сам.

– Он победит.

– Итальянцы собираются, чтобы защищать своего антипапу.

Лающий смех.

– Итальяшки!

– Говорят, в море показался арабский флот…

– Греки его потопят. Где же твоя вера?

Молчание. Сомневающийся голос произнес:

– Хотел бы я, чтобы мы сражались вместе с императором.

– Мы здесь, чтобы охранять Грааль. И этого еретика.

– От кого? – буркнул скептик.

* * *

Шеф знал, что смерть близка, и жажда перестала его мучить. Чего он хочет? В последний раз увидеть Годиву? Нет, ей предстоит счастливая жизнь и счастливая смерть; она так же далека от него, как король Эдмунд. Тогда, может быть, он хочет увидеть ребенка, который был бы у них со Свандис? Если ребенок родится, такая мать сумеет его защитить. Шеф жалел, что ударил Квикку. Он был бы не прочь снова увидеть Дом Мудрости и все, что Удд успеет изобрести за предстоящее мирное лето.

* * *

Он увидел не Дом Мудрости, а его главу Фармана, жреца Фрейра. Странно. Шефу случалось встречать в снах других знакомых людей, но только один человек видел его, отвечал ему, словно в самом деле был там, и этим человеком был Фарман – в кузнице богов. И сейчас Фарман снова появился, чтобы настойчиво расспросить Шефа.

– Где ты?

– Я не знаю. В каком-то саду.

– Рим от тебя на востоке, – сказал Фарман. – Акведук на юге. Посмотри на тени.

Шеф открыл глаз, нашел тень от дерева, на котором он висел, сейчас уже довольно длинную. Будь у него проволока с костяшками, он бы сосчитал…

– Этого достаточно.

* * *

Нога соскользнула с крошечной перекладины, приделанной не из жалости, а ради продления страданий. Вес тела сместился на запястья и больную ногу. На этот раз боль не заставила очнуться – она милосердно опустила его ниже всех уровней сознания.

Глава 35

Император собирал оставшиеся у него войска у подножия лестницы, от которой его, обожженного, недавно увела свита. На этот раз стороны не прибегали к обману, не пытались застать врасплох. Сейчас это было похоже на любимую игру воинов. Двое садятся друг против друга, сцепляются руками, и каждый старается положить руку противника на стол. Побеждает сильнейший – или более волевой, если соперники равны по физическим данным. Когда воины пьяны, они вбивают гвозди, чтобы торчащее из стола острие прокололо кисть проигравшего. Это чрезвычайно стимулирует силу воли.

Именно так дела обстояли сейчас. Весь день циркулировали разнообразные слухи, часто поднималась паника: восстали итальянцы, с берега замечен арабский флот, король язычников улетел на своих волшебных крыльях, чтобы привести новую армию.

Все это не имело значения. Король язычников мертв или скоро будет мертв. От его армии к завтрашнему утру ничего не останется. После этого Бруно уйдет в горы, отступит до самой Германии, где можно собрать силы для нового похода. Но нынешнюю войну нельзя оставлять незаконченной, нельзя давать пищу для легенд о победе над императором.

После полудня Бранд чистил свои доспехи и размышлял. Большинство его уцелевших воинов превратились в простых зрителей из-за ранений или нехватки оружия и боеприпасов. Он рассчитывал, что войско противника находится в таком же состоянии. Та часть императорской армии, что находилась с внешней стороны городской стены, постоянно таяла – из-за дезертирства и оттого, что надежные отряды перемещались в город для каких-то неотложных задач. «В конце концов все дело решит стычка нескольких воинов, – подумал Бранд. – Может быть, только двоих».

Каким оружием сражаться – вот вопрос. Бранд не ожидал, что Бруно окажется так же стремителен, как Ивар, или так же силен, как он сам. Но император определенно ловчее, чем Стирр или сам Бранд, и сильнее, чем Ивар.

Великан решил не брать свой «Боевой тролль». В поединке с таким искусным мечником топор не даст преимуществ. Бранд взял меч у Гудмунда, повертел в руках и со вздохом вернул. Он решил полагаться на голую силу, которой превосходил любого человека. Холугаландский богатырь позаимствовал у английского коротышки алебарду и отпилил половину древка. Никто иной не смог бы управляться с таким массивным подобием топора одной рукой – это и будет преимуществом Бранда. С одной стороны лезвие, с другой – шип, впереди – острие, как наконечник копья. Бранд также отказался от своего щита, взял щит убитого товарища и, обкорнав его до половины диаметра, накрепко привязал к левому предплечью, так что кисть руки оставалась свободна. Поверх кольчуги он надел кожаную куртку с другого мертвеца, у нее на левой стороне слой кожи был двойным – хоть и пустяковая, но все же защита для той области, которая должна быть прикрыта нормальным щитом.

Когда в стане неприятеля опять затрубили трубы, набычившийся Бранд вышел на верх лестницы. Ему было жарко и хотелось пить – враги давно перекрыли поток в акведуке. Зато Бранд уже ничего не боялся.

Император стоял во главе своих отборных тяжеловооруженных пехотинцев. В первых рядах у германцев появились какие-то непонятные устройства.

– Это что же такое у них? – спросил Бранд у Стеффи, взявшего в руки зажигательный снаряд, один из последних трех.

– Вроде шланги, – сказал Стеффи. – Небось для воды. Какие-то насосы. Наверное, чтобы тушить пламя.

И действительно, люди Бруно разыскали в городе пожарных и заставили их принести снасти для тушения огня.

– Эти штуки ни к чему! – крикнул Бранд по-норвежски.

Он знал, что Бруно поймет его, тот выучил язык, пока искал Святое Копье. Бранд развернул Стеффи, легонько пихнул к своим.

– Эй, здоровяк, дай я поднимусь, и подеремся! – крикнул Бруно.

– Я спущусь сам.

– Если я тебя побью, твои люди сдадутся?

– Если ты победишь, спроси их сам. А если победа будет моя, я спрошу твоих.

Бруно подошел к подножию лестницы, а его германцы отступили, освободив участок в двадцать футов шириной.

Но не все взгляды были устремлены на выбранное для поединка место. Наверху за парапетом шептались Квикка и Озмод.

– Как думаешь, что случилось с хозяином?

– Он ражбилша! И его жахватили.

– Мертвого? Как считаешь?

– Пошмотрим, – прошепелявил в ответ Квикка. – Кто б там внижу ни победил, я намерен, как только штемнеет, шкинуть шо штены веревки – шделал полдюжины крепких иж ошнаштки жмея, – и мы вше шможем шпуштитьша. По крайней мере, вше англишане. Прорвемша и будем ишкать гошударя.

– В чистом поле нас порежут на кусочки. Арбалеты теперь бесполезны.

– У этих парней то же шамое, што и у наш. Многие иж них уже шиты по горло. Как ни крути, наш три шотни, жлющих и ш ножами, – пробьемша. Направимша туда, где утром штояли проклятые машины, авошь поймаем там кого-нибудь.

– Я слышала вас, – вмешалась в их перешептывания Свандис. – Я тоже пойду.

Внизу раздался звон оружия.

* * *

Правильный поединок мечников обычно основан на ударах и блокировке, на использовании меча и щита одновременно, на скорости реакции и силе запястий. Бранд не собирался драться таким способом. Он неизбежно проиграл бы.

Сталь зазвенела, когда император, без салюта и иного предупреждения, проскочил через разделяющее соперников пространство и снизу ударил в не прикрытый щитом бок. Бранд едва успел отбить клинок железным наконечником алебарды и тут же поднырнул под удар обратной стороной меча. А потом он затанцевал на цыпочках, все время смещаясь вправо, подальше от меча императора и поближе к его щиту, над которым виднелся наконечник Святого Копья.

После первого удара Бранд не пытался парировать клинок, только уклонялся, держался на расстоянии. На дальней дистанции у него было преимущество даже перед длинноруким и широкоплечим императором. Бранд потихоньку отступал, каждые несколько секунд делая выпад своим громоздким оружием. Когда император приготовился еще раз неожиданно прыгнуть на него, Бранд сам шагнул вперед и взмахнул алебардой. Он хлестнул двадцатифунтовым отточенным наконечником так, как мальчишка бьет хворостиной по головке чертополоха. Император принял всю силу удара на щит, отшатнулся, споткнулся, но выправился. Мгновение он встревоженно глядел на внутреннюю сторону своего щита, где крепилось Святое Копье. Оно было на месте, хотя теперь по нему текла кровь из рассеченной руки Бруно; так восемь столетий назад по нему текла кровь Спасителя.

– Теперь реликвия тебе не поможет, – прорычал Бранд, у которого заметно участилось дыхание.

Двигался он все еще с легкостью, но, готовясь к новому удару, опустил алебарду на правое плечо.

– Богохульник! – воскликнул император и попытался кольнуть в пах.

Бранд уклонился от прямого выпада, рубанул с прицелом в лицо и снова наткнулся на щит. Но щит императора уже принял два мощнейших удара, он был расколот и в двух местах пробит. Еще пара ударов – и Бруно останется без двойной защиты. Без щита и своей реликвии. Левой рукой император отпустил лямку щита и попытался нащупать Копье, чтобы подхватить его, даже если щит развалится. Бранд уловил заминку и ринулся вперед, рубя алебардой то от левого, то от правого плеча, то поверху, то понизу, так что массивное оружие только посвистывало в его медвежьих лапах. Теперь наступила очередь императора отскочить назад; его руки были высоко, а сталь просвистела у самого живота. Бруно почти уперся в шеренгу своих воинов, и Бранд отступил, насмехаясь над бегством противника и стараясь выманить его на открытое место.

И опять не все взгляды были обращены на поединок. Начинались короткие итальянские сумерки, и Хунд принялся за дело. Он тоже услышал перешептывания Озмода и Квикки. Лекарь украдкой взял одну из приготовленных Квиккой веревок. Свандис, наблюдавшая за схваткой из толпы сгрудившихся у парапета воинов, почувствовала руку на своем плече. Хунд поманил женщину, и она молча ушла вместе с ним. В подступающей темноте они прокрались на цыпочках до акведука, по которому отряд шел прошлой ночью. Он не охранялся, часовые переместились в другую сторону. Хунд махнул Свандис, чтобы встала на четвереньки. Маленький лекарь начал торопливо спускаться по акведуку, укрываясь за его четырехфутовыми стенками. Через несколько ярдов Свандис спохватилась и шепнула:

– На другом конце будут часовые!

Хунд показал ей веревку:

– Мы переберемся через край, прежде чем акведук упрется в землю. Спрячемся за опорой. Нас не увидят. Лучшие люди императора сейчас вместе с ним, по ту сторону стены.

Заходящее солнце мешало теперь обоим соперникам, но императору больше. Бранд стоял спиной к тому месту на западе, где солнце коснулось городских стен. Его руки и плечи были освещены, а туловище уже покрылось тенью. Алебарда то невидимкой скользнет в тени, то ослепит солнечным бликом – и от чужого щита вскоре остались только щепки. Одна лямка оторвалась, даже Святое Копье болталось в зажиме. Но Бранд заметно устал, а император двигался так же быстро и ловко, как вначале.

Зрители первое время безмолвствовали, тревожась за исход поединка, потом возбужденно загомонили на разных языках:

– Пользуйся своим щитом, Бранд!

– Коли острием, герра!

– Не останавливайся!

– Ударь его копьем!

Эркенберт тоже понял, что приближается решающий момент. По его собственным представлениям, именно он предопределил исход событий в день уничтожения королевского дуба в языческой Упсале, своевременно накинувшись на необъятное дерево с топором. Когда придет пора составлять его агиографию – описание жития святого, – было бы неплохо, чтобы легко нашлась деталь, подчеркивающая присутствие Эркенберта и при втором великом посрамлении язычников.

Схватив знамя Грааля с алтаря, Эркенберт выскочил из толпы, поднял его и гаркнул во всю силу легких:

– In hoc signe vinces! С этим знаком победишь!

Бранд увидел, что император отвлекся на крик, и впервые за все время боя взялся за рукоять алебарды обеими руками. Он яростным взмахом отбил удар в голову, сделал два шага вслед отступающему противнику, снова прижав того к краю площадки, и полным махом рубанул от плеча в туловище. Слишком высоко, чтобы перепрыгнуть, слишком низко, чтобы поднырнуть, а отскочить уже некуда.

Император шагнул внутрь описываемой алебардой дуги и ударил мечом из лучшей испанской стали не по оружию, а по запястью держащей его руки. Мгновение казалось, что удар Бранда не встретил препятствия, алебарда ткнулась в разбитый щит императора и выбила его вместе с Копьем. Затем она покатилась по земле, зажатая в отсеченной руке. Кровь мгновенно хлынула из запястья, товарищи великана издали громкий стон.

Император опустил меч. Он понял, что лишился щита, и встревоженно обернулся к Святому Копью, лежащему рядом с отсеченной кистью. В этот момент Бранд снова шагнул вперед. Его изувеченная правая рука бессильно повисла, но к левой руке был привязан маленький щит-кругляш, которым он еще ни разу не воспользовался. Сжав кулак, Бранд ударил левой сверху вниз. Край щита угодил прямехонько в шею императора, нагнувшегося за своей реликвией. Кость сломалась с треском, от которого меж стен пробежало эхо. Затем в наступившей гробовой тишине император рухнул, его голова вывернулась под неестественным углом.

Бранд стремительно нагнулся и вырвал Святое Копье из мертвой руки. С дюжину рыцарей ордена инстинктивно подались вперед, протягивая руки к священному предмету. Бранд отступил в нахлынувшую толпу викингов, размахнулся и зашвырнул Копье на стену; заходящее солнце последними лучами высветило инкрустированные на наконечнике золотые кресты.

– Ваш бог вас обманул! – выкрикнул Бранд, а заботливые руки уже бинтовали его запястье и накладывали жгут на предплечье.

Некоторые из рыцарей поняли его слова, а некоторые нет. Но всех охватил один и тот же мистический ужас. Больше они не будут сражаться. Сначала им требуется осознать, что произошло. Риттеры и брудеры ордена потянулись в подступающие к крепостной стене улочки, желая поскорее добраться до своих лошадей и покинуть злосчастный город.

Двое из них, баварец Тассо и бургундец Йонн, задержались, чтобы поднять с земли своего императора. Тассо закинул тело на плечо, а Йонн обнажил меч и попятился в арьергарде, готовый отразить любой враждебный выпад. И тут взгляд его упал на знамя Грааля, воткнутое в землю. «А где же наш жалкий дьякон, которого император сделал римским папой?» – с гневом и отчаянием подумал Йонн. Эркенберт обманул, и его знак тоже был обманом! Йонн ударил мечом по древку, и с последним лучом солнца знамя рухнуло на землю.

* * *

Шеф понимал, что умирает; вокруг померк свет. Он не знал, ночь ли наступила, или его подводит единственный глаз. Но все еще различал звуки. Из темноты доносился знакомый голос. В первый раз Шеф услышал его много лет назад, в Йорке, когда началась его подлинная жизнь, в день смерти Рагнара. Это был голос Эркенберта, и он выкрикивал: «Император убит!» Но как такое могло случиться?

Внизу раздавались голоса многих людей. Рассудок Шефа сделался напоследок пронзительно ясным, стало легко разобрать, о чем говорят. Рыцари Грааля спорили между собой, не в силах поверить, что их император потерпел поражение, что его священная миссия провалена. Раздавались обвинения в вероломстве и предательстве, потом началась свара из-за золотого ларца, в котором хранился Грааль, посыпались удары. Шеф не узнал, кто победил.

Через некоторое время он понял, что залитая ночной темнотой полянка опустела. Его стражники ушли. Но разве они не должны были напоследок проткнуть распятого копьем? Впрочем, удалились не все. Шеф открыл глаз и увидел силуэт под его деревом. Каким-то образом нога снова оказалась на перекладине, которая до сих пор не дала королю умереть; он способен был видеть и думать. Внизу стоял дьякон Эркенберт, Шеф узнал его тонзуру и черную сутану. Тщедушный человечек, подобрав чье-то копье, теперь неумело им замахивался. Хотел пронзить грудную клетку, как это сделал с Христом германский центурион в давнем видении, ниспосланном Шефу в норвежском фьорде.

– Лжепророк! – шипел голос внизу. – Лжемессия!

Позади Эркенберта во мраке появились другие тени – Хунд и Свандис, далеко опередившие остальных людей Пути, которые в данный момент по настоянию Квикки покидали город, чтобы разыскать своего вождя. А эта пара, привлеченная раздорами рыцарей из-за Грааля, подобралась среди деревьев и кустов. У Хунда не было оружия, а у Свандис – только длинная стальная заколка для волос. Для дочери Ивара и внучки Рагнара этого было достаточно. Когда бывший дьякон замахнулся обеими руками, тонкое жало вонзилось ему между шейными позвонками. Он упал к комлю дерева лицом вниз.

– Как нам его снять? – спросил Хунд.

Свандис молча указала на старый деревянный Грааль, когда-то давно использованный для такой же цели, а теперь небрежно отброшенный в сторону рыцарями, поделившими золотые украшения из реликвария.

Хунд приставил лесенку к дереву, взобрался, высоко над своей головой и над головой Шефа увидел длинный гвоздь, пробивший оба запястья.

– Мне нужны инструменты, – сказал он. – Они есть у Торвина.

– У меня есть все, что нужно, – раздался новый голос.

Свандис обернулась в прыжке, выставив заколку. Из мрака показались еще двое. К своему удивлению, Свандис узнала провидца Фармана, про которого все думали, что он находится на стоянке флота, и еврея Соломона, исчезнувшего предыдущей ночью во время боя.

– Я встретил Соломона на дороге, – сказал Фарман. – Прячась, он увидел многое из того, что произошло за сегодняшний день. Но я уже и так знал, что Шеф здесь, и знал, что с ним сделали. Не все видения лишь игра разума, Свандис. Вот, я приготовил клещи.

Через несколько минут Шефа уложили прямо на землю. Хунд послушал его сердце и поднес воды к пересохшим губам. Понюхал почерневшую рану на распухшей ноге.

– Я пойду за Торвином и остальными, – сказала Свандис. – Ему нужны кров и защита.

Фарман, подняв руку, остановил ее:

– Он получит и то и другое. Но не от Торвина и не от Пути. Если мы сейчас выходим его и вернем к власти, подумай, что станут говорить. Одноглазый король, распятый вне городских стен, хромой кузнец, восставший из мертвых. Из него сделают живого бога. Нет. Пусть он исчезнет в темноте, и пусть мир получит передышку. Он повернул историю на другой путь, и этого достаточно.

– Ты оставишь его умирать?

– Отдайте его мне, – сказал сидящий рядом с Шефом Хунд. – Когда-то мы были друзьями. Он часто говорил, что мечтает завести хижину в низине, ловить угрей, выращивать ячмень, жить тихо и спокойно. Если вдруг Шеф выживет, я отвезу его на наши болота. Вряд ли он выдержит операцию, без которой мне не обойтись, но мало ли…

– До норфолкских болот отсюда тысяча миль! – вскричала Свандис.

– Септимания все-таки поближе, – сказал Соломон. – Я могу спрятать его там на время. Мой народ не хочет, чтобы новый мессия будоражил мир.

– Вы трое, берите его, – сказал Фарман. – У него остались браслеты, и вот еще золото, что было на корабле. – Он бросил на землю мешок. – Спрячьтесь здесь, пока не уйдут все люди императора и люди Пути, пока не вернутся местные жители. Если выживет, отвезите его домой, но пусть об этом никто не знает. Пути он больше не нужен. – Фарман склонился над королем, снял с него амулет Пути. – Я куда-нибудь подброшу амулет, чтобы его обязательно нашли. Тогда подумают, что король мертв.

– Но люди не узнают правды, – сказала Свандис.

– И подменят ее вымыслом. Будут рассказывать, как верные друзья унесли Шефа с поля битвы и больше их никто не видел. Все попали в Асгард, в Валгаллу, в Трудвангар. Боги приняли их, сделали равными себе. Он не бог, который стал человеком, а человек, который стал богом. Это хорошая легенда для грядущих времен.

Фарман повернулся и безмолвно исчез в темноте. Неподалеку раздавались крики, мелькали факелы. Люди Пути во главе с Квиккой и Торвином искали своего пропавшего короля.

– Нам пора уходить, – сказал Соломон.

– Как мы его понесем?

– Снова возьмем Грааль. Пусть сослужит последнюю службу, а ночью сожжем его на костре, чтобы он больше никого не погубил.

Мужчины стали привязывать израненного Шефа к лесенке, и тут он зашевелился, забормотал.

– Что он сказал? – спросила Свандис.

– Я не расслышал, – ответил Соломон.

– Я расслышал, – сказал Хунд. – Его разум блуждает далеко отсюда.

– Так что же он произнес?

– «Вверх по лестнице к свету». Но я не знаю, из какой тюрьмы он считает себя выходящим.

Двое мужчин и женщина двинулись со своей ношей в темноту, прочь от факелов.

Эпилог

Медленно вращалось колесо смены времен года. Миновала пятая зима, жестокие морозы сменились оттепелью. Стояла ранняя весна. Пахари провели первые борозды на зеленеющих полях Англии, в живых изгородях зацвел боярышник.

Король восточных саксов Альфред Милосердный гулял с женой в своем саду, неподалеку под присмотром нянек резвились их дети.

– Сегодня принимаю послов, – отрывисто сказал Альфред. – От папы. Наконец-то.

– От папы римского? – спросила Годива, удивившись и слегка встревожившись. – От которого?

– От настоящего. От Иоанна Восьмого, так его титулуют, кажется. Которого пытались заменить англичанином. Он наконец-то вернулся, и вечные распри в Вечном городе поутихли, по крайней мере на время. Последний претендент на папский престол не то изгнан, не то убит. Трудно сказать. Первым официальным актом нового папы было предложение снять с Англии интердикт, отлучение. Вернуть нас в лоно церкви.

– Ты откажешься?

– Я отвечу ему, что мы не будем платить налоги, не вернем церковного имущества, что у людей Пути останется право проповедовать и обращать в свою веру. Если после всего этого он согласится считать, что мы вернулись в лоно церкви, для нас ничего не изменится. Думаю, это добрый знак. Церковь научилась смирению. И думаю, это только начало.

– Что ты имеешь в виду?

– Что власть меняется в лучшую сторону. Судя по вестям, приходившим в последние годы, от империи не осталось и следа. Никто даже не помышляет о ее восстановлении. Христианский мир разделился на мелкие государства, в каждом свой правитель. Угрозы с юга, от приверженцев пророка, уже не существует. Греки также не представляют опасности. Больше нет необходимости в великих империях и в армиях завоевателей.

– Но ведь и наша империя, та, что была, разделилась. С тех пор как мы лишились…

– С тех пор как мы лишились единого короля, – согласился Альфред. – Это верно, наш договор с ним более не действителен. Гудмунд и прочие ни за что мне не подчинятся, как и я не подчинюсь никому из них. И все же за эти годы мы научились ладить. Думаю, наша дружба выдержит испытание временем. Не будет войн и набегов викингов. Мы слишком хорошо знаем силы друг друга. И опять же, ветераны армии единого короля не станут сражаться между собой. Все они теперь говорят на своем языке, их никто посторонний не понимает. Они сохранят мир и остальных заставят беречь его. В память о своем повелителе.

Последовала долгая пауза. Годива вспоминала о том, чье имя не произносилось.

– По-твоему, он мертв? – спросила она. – Тела так и не нашли.

– Думаю, да. Многие пропали без вести. Змей упал на землю, а его схватили безоружным и убили на каком-нибудь поле. Был найден его амулет с порванной цепочкой. Ты слишком часто об этом спрашиваешь, – мягко добавил Альфред. – Предоставим мертвым покоиться с миром.

Годива не слышала его… а может, не хотела слышать. Она все еще бередила свои воспоминания, как языком бередят больной зуб.

– Хунд тоже не вернулся, – сказала Годива.

Она лучше других знала, как крепко дружили эти люди.

– Мы уже много раз об этом говорили. Считается, что он сбежал с городской стены, по-видимому, из-за угрызений совести. Скорее всего, Хунда убили какие-нибудь мародеры. Ты же знаешь, Бранд, Квикка и остальные долго искали его. Они тоже чувствовали себя виноватыми. Когда Квикка отказался стать моим ривом, он объяснил, что не будет больше служить ни одному государю. Он вернулся на свою ферму, как и многие его товарищи.

– Но Бранд служит тебе в Йорке в качестве ярла Нортумбрии.

– Уж лучше он, чем кто-нибудь из наследников прежних королей. Нужно время, чтобы северные земли Англии приняли мою власть. Мне нравится наша новая столица – Лондон. Он ближе к сердцу Англии, чем был Уинчестер. Ну а Стамфорд, подобно Квикке, не примет никакого другого короля. Он навсегда останется городом Шефа, городом Пути. Пути, который все набирает силу. Неудивительно, что папа почувствовал необходимость в союзниках!

Годива не ответила. Она думала о Квикке, отказавшемся признать другого повелителя. Ей вспомнилась старая поговорка: «Первая любовь – любовь последняя». Для Квикки это так. А для нее?

– Надеюсь, что он мертв, – сказала Годива едва слышно, – а не бродит где-то один как перст и не выпрашивает милостыню.

* * *

Весна. Утро погожее, ласковое; бриз прохладен, но все же не сравнить со студеными английскими ветрами. Ночной шторм почти кончился, волны уже без прежней ярости разбивались внизу об утес. Высокий человек, кутающийся в плащ под редким теплым дождем, сидел на постаменте обрушившейся колонны и глядел на море. Его левая нога была вытянута вперед, чтобы деревянный протез не давил на культю; нога была ампутирована до самого колена. Дождь кончился, и выглянуло солнце. Над заливом раскинулась яркая радуга, упираясь концом в самую вершину дымящего вулкана. Человек стянул с головы влажный капюшон, поправил повязку, которая закрывала пустую глазницу.

Со стремительностью бойца он обернулся, заслышав треск валежника. И улыбнулся при виде грациозной фигурки, приближающейся к нему между сосен.

– Мальчик уснул, – сказала Свандис. – Если он проснется, за ним присмотрит Хунд.

– Посиди со мной, – попросил Шеф. – Помнишь, тогда был такой же шторм, как сегодня ночью. Нашу лодку принесло сюда и чуть не разбило о скалы.

– Пять лет прошло. А ты никогда не думал… о том, чтобы вернуться?

– Сначала думал. А сейчас очень редко.

– А я каждое утро просыпаюсь и вспоминаю Север. Зимний морозец, белые снега…

– Хочешь возвратиться?

– Иногда. А потом вспоминаю, как счастливы мы были в первую зиму, когда вместе с нами прятался Соломон. Мы поняли, что ты выздоровеешь, и страшно обрадовались.

– Может, надо было отправиться с Соломоном к нему на родину.

– Кто знает? – Свандис колебалась. Она не изменила своего мнения насчет богов, но теперь верила и в удачу, и в промысел неких высших сил. – Но мне кажется, на этот козий остров нас занес счастливый ветер. И здешние жители, крестьяне… Ох, иногда они так меня бесят! Но здесь тепло, вино хорошее и… ты счастлив.

– Думаю, да. Я снова работаю руками и знаю, что мне лучше быть кузнецом, чем королем. А если сделаю в кузнице что-то новое и необычное – что ж, мы найдем, кому это приписать. Никто не спрашивает, что сталось с Вёлундом после того, как он смастерил себе крылья и улетел. Может быть, он вернулся к жене-лебеди, к своей Свандис[69], и где-то жил себе счастливо.

– И если так… что, по-твоему, было главной его радостью после всех страданий, сражений и побед?

– Его искусство? – предположил Шеф.

– Его дети, – сказала Свандис.

– И то, и то. Но представь, что он наблюдает, как другие распоряжаются его наследством. Смотрит, примостившись у кузнечного горна или у камелька. Я уже говорил и снова повторю: пусть теперь другие имеют дело с Локи и Одином, с Бальдром, Христом и Ригом.

– Но раньше у тебя была власть, ты правил страной.

– С этим покончено – да и не все я утратил. – Он показал на обломки колоннады, на остатки мозаичного пола. – Ты знаешь, когда-то это был дворец. Один из двенадцати, построенных на этом острове древним римским императором, настолько ему тут нравилось. Это было лет восемьсот назад, а местные жители рассказывают так, словно все происходило вчера. По словам Хунда, настоящее имя императора было Тиберий, но здесь его зовут Тимберио, будто своего родственника.

– Хочешь, чтобы и о тебе сохранилась такая память?

– Пожалуй. Но это не самое главное, правда? Если мир пошел по другой, лучшей дороге, как сказал Фарман, по дороге, уводящей прочь от христианского мира Скульд, тогда я счастлив. Но больше всего, – Шеф похлопал по своей грубой рубахе, – я счастлив, что ничего не ношу. Ни рабского ошейника, ни монаршьей короны, ни амулета богов. Для меня этого достаточно.

– И для меня тоже. – Свандис взяла его за руку, прижалась к нему. – Даже Хунд, кажется, умиротворен. Слава о лекаре-чудотворце дошла до Неаполя и окрестностей. Со всех концов к нему тянутся недужные. И он много пишет. Говорит, что решил изложить все свои познания в виде трактата. Мечтает когда-нибудь увидеть его напечатанным.

Шеф, вспомнив что-то при упоминании о печати, достал из-под полы плаща сложенный лист бумаги.

– Хунд жаден до новостей, предпочитает брать плату газетами, а не золотом. Все прежние были на разновидности латыни, трудной для его понимания. Но взгляни-ка на эту.

Свандис улыбнулась, тронула амулет Эдды Прабабки, который носила по-прежнему.

– Я изучаю старинные предания, а не римские новости и неаполитанские сплетни.

– Но это газета на английском языке, отпечатана в Лондоне. В ней рассказывается о серьезных вещах, о важных событиях…

– О войне, что ли?

– Нет. Повсюду мир.

– Тогда мне больше ничего знать не нужно. У нас здесь тоже мир и покой. Наш сын подрастает с каждым днем. В кои-то веки прекратились войны, и для меня этого достаточно. А для тебя?

Шеф не ответил. Может быть, просто не мог. Он посмотрел на шлейф дыма, тянувшийся по ветру от Везувия. Потом кивнул.

Перед ними, грациозно паря над морскими волнами, первый аист возвращался из Африки в Европу, возвещая конец зимы.

Примечания

1

Перевод А. Смирнова.

2

Полностью Dominica in Ramis Palmarum – Вербное воскресенье (лат.).

3

Эстуарий рек Уз и Трент.

4

Представитель английской королевской власти на местах; также управляющий средневековым имением.

5

«Беовульф». Перев. В. Тихомирова.

6

Букв.: северная речь (ст. – норв.).

7

Право, основанное на обычаях и традициях.

8

Bale-worker – злодей (англ.).

9

Правящие династии Ирландии и Шотландии, потомки Ниалла Девять Заложников, полумифического короля Ирландии.

10

Англичанин (др. – сканд.).

11

Династия, правившая в англосаксонском королевстве Восточная Англия. Название рода пошло от имени раннего восточно-английского короля Вуффы.

12

Слово «champion» пришло из старофранцузского языка, в котором имело значения «боец», «силач», «победитель».

13

Ирландская идиома. Букв.: «Сын Богородицы жив!»

14

У англичан, в изложении Торвина, – «Scyld Sceaving, Shield (щит) with the Sheaf (сноп)».

15

Вождь язычников-англов и основатель королевства Восточная Англия в середине VI в.

16

Отчаянный малый, сорвиголова (др. – сканд.).

17

Друзья, товарищи (др. – сканд.).

18

Перев. В. Тихомирова.

19

В кельтской мифологии дух, призрак, нечисть. В разговорной речи – олух, деревенщина.

20

Единица длины, равная 66 футам, или 20 метрам.

21

«Восемь и шесть… получается четырнадцать. И еще… двадцать три. И семь» (лат.).

22

40 и 8, 50 и 9.

23

«Сорок и тридцать будет семьдесят. И пятьдесят. Сто двадцать» (лат.).

24

Две тысячи четыреста девяносто (лат.).

25

Древненорвежский наследуемый дворянский титул.

26

В скандинавской мифологии прекрасная великанша, дочь ётуна (великана) Хюмира.

27

Йоркский, от Eboracum – Йорк (лат.).

28

Круг земной (др. – сканд.).

29

Денежное возмещение за убийство свободного человека.

30

«Прорицание вёльвы». Перев. В. Тихомирова.

31

Хоровое пение, в котором попеременно звучат два хора.

32

Принц, князь в англосаксонской Англии.

33

Название Мерсия произошло от слова «марка», т. е. «граница». До начала VIII в. эта местность отделяла земли Восточной Англии от Средней Британии.

34

Фенленд – местность в Кембриджшире и Линкольншире. В описываемое время была сильно заболочена.

35

Высадка на берег (др. – сканд.).

36

То есть для Тора, сына Одина, – Шеф называет их на английский лад.

37

Мера земельной площади, равная 100 акрам.

38

2 Петр. 3: 10 (искаж.).

39

Монета Святого Петра (лат.).

40

То есть «деревянный мост».

41

Богини судьбы в скандинавской мифологии.

42

«Песнь о Гротти». Перев. А. Корсуна.

43

Надгробный камень.

44

Народное собрание в англосаксонский период истории Англии.

45

«Ныне отпущаеши».

46

«Бог в помощь» (фр.).

47

Британская единица объема, равная 35,2393 л.

48

Во Франции до XVII в. одно из высших должностных лиц – командующий армией.

49

Один из европейских драконов, его имя меняется в различных европейских районах: например, Линдворм, Линдвурм и т. п.

50

Мы видели. Мы расскажем. Королю (лат.).

51

Воин легкой конницы: от слова «hobby» – легкая и резвая лошадь.

52

Перевод В. Гаврилова.

53

Страндхуг (др. – сканд. Strandhöogg) – высадка викингов на берег с целью отдыха или принудительного изъятия продовольствия у крестьян.

54

Северяне в эпоху викингов называли Христа Hvítakristr – Белый Христос. По одной из гипотез, из-за того, что новообращенные христиане обязаны были в течение недели после крещения носить белые одежды.

55

Смело, доблестно (др. – сканд.).

56

Перев. В. Тихомирова.

57

Перевод В. Гаврилова.

58

Ин. 3: 4.

59

Перев. А. Корсуна.

60

Рисунки древних. Наших предков (исп.).

61

Это священник. Не понимает латыни? Для нас позволительно… (лат.)

62

2 Кор. 3: 6.

63

Мф. 7: 9.

64

«Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Мк. 15: 34.

65

Мы христианки. Рабыни на чужой земле (др. – англ.).

66

«Тебя, Боже, хвалим» (лат.).

67

Перев. В. Тихомирова.

68

Ин. 1: 1.

69

Имя Свандис созвучно с английским и скандинавским названиями лебедя.

Content

Гарри Гаррисон, Джон Холм
Молот и крест. Крест и король. Король и император

Молот и крест

Книга 1 Трэлл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Книга 2 Карл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Книга 3 Ярл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Крест и король

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Король и император

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечания