Эми Хармон

Любимый незнакомец

Посвящается реальному Майклу Мэлоуну и всем тем, чьих имен никто никогда не узнает

Любимые не могут умирать, Мбо любовь – бессмертие.

Эмили Дикинсон

Это выдуманная история.

Все имена, личности, места, события и факты в ней – вымысел или плод воображения автора.

AMY HARMON

The Unknown Beloved

Перевод с английского Марины Бендет

Оригинальное название: The Unknown Beloved

Text Copyright © 2022 by Amy Sutorius Harmon

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon

Publishing, www.apub.com in collaboration with Synopsis Literary Agency.

Cover design by Laywan Kwan

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2023

Пролог

ЯНВАРЬ 1923 ГОДА

Мама спала, чуть слышно похрапывая, словно в горле у нее что-то тихо вскипало. Дани погладила ее по щеке. Мама устала, потому что они с папочкой ругались всю ночь напролет. Ссорились, обнимались, целовались, дрались, снова ссорились. В последний раз папочка слишком долго не возвращался, и мама тревожилась, без конца мерила шагами комнату и до крови сгрызла кожу вокруг ногтей. Ногти она никогда не грызет. Ногти у нее красивые, она их красит для папочки. И губы тоже. Мама любит папочку. Папочка любит маму. Тетка Зузана говорит, что они слишком любят друг друга. Зато сама тетка Зузана папочку не любит. Она говорит: «Он дурак».

Папа не нравился ни одной из маминых теток. Тетка Ленка говорила, что он слишком красивый, а тетка Вера – что от него одни неприятности. «Бери Даниелу, Анета, и возвращайся в Кливленд», – убеждали они маму. Тетки вырастили маму, и она привыкла их слушаться. Но когда они говорили такие вещи, она лишь мотала головой:

– Я выбрала Джорджа Флэнагана, тэты. Я хочу быть рядом с ним. И я не позволю вам плохо о нем отзываться. Я жена Джорджа. Даниела – дочь Джорджа. – Мама звала ее Даниелой, только когда говорила с тетками.

Тетки сказали, что ребенка нужно назвать в честь прадеда Даниеля, самого первого Коса, осевшего в Кливленде, и мама с папочкой почему-то согласились.

– Даниела Флэнаган – идеальное имя, – любил повторять папочка.

– Я не идеальная, – возражала ему Даниела.

– Совершенно идеальная. Такая же, как твоя мама. У нее тоже идеальное имя.

– Анета – значит жалостливая, – заученно отвечала Дани. Тетушки вечно твердили ей об этом.

– Вот именно. Ты у меня умница. Твоя мать сжалилась надо мной… и вышла за меня замуж.

– Но тетушкам ты пришелся не по душе?

– Да. Тетушкам я пришелся не по душе.

– Я люблю тебя, папочка.

– Я тоже люблю тебя, Дани Флэнаган.

Ей нравилось, как все ходило ходуном, когда папочка возвращался домой. Нравились его тяжелые шаги, его смех, его запах, неспособность тихо себя вести. Папочка все делал громко – кричал, хохотал, топал, храпел.

Мама сейчас тоже похрапывала, но только совсем неслышно. Мама устала.

Дани высвободилась из ее объятий и собрала книги, которые они купили у О’Брайана. Несмотря на усталость, мама весь день пыталась чем-то себя занять. Они сходили в собор Святого Имени и поставили за папочку свечку. Потом заглянули в цветочную лавку Шофилда на другой стороне улицы и понюхали розы, купили у уличного разносчика хот-дог, а под конец зашли в свой самый любимый магазин – в книжный, к О’Брайану. Мама любила книги, но еще больше любила, когда Дани рассказывала ей о них, даже не открывая.

Большая книга в обтрепанной по углам синей матерчатой обложке прежде принадлежала болезненному, сильно кашлявшему мальчику с длинными, тонкими руками. В книге о нем не было ни слова… но он когда-то ее любил. Читая, он тихонько произносил вслух каждое слово, а его голос походил на голос мистера О’Брайана. Мама говорила, что мистер О’Брайан из Ирландии, прямо как папочка… может, мальчик, который читал эту книгу, тоже приехал из Ирландии. А может, ее привез из-за океана в свой чикагский магазин сам мистер О’Брайан.

Другие книги, которые мама купила, никто уже очень давно не читал. Коснувшись одной из них, Дани хихикнула – ее клали под попу непоседливому малышу, потому что иначе он не доставал до обеденного стола. От последней книги, совсем новой, голову Дани заполнил серый туман. Эту книгу еще никто не открывал, не любил, не ненавидел, даже в руках не держал. Ни ткань обложки, ни бумага страниц еще не впитали в себя ничьих историй.

Дани всегда пересказывала маме все, что видела, а мама говорила, что Дани истинная рассказчица. Но рассказчицей Дани не была. Ни одной своей истории она не выдумала. Обычно она не могла придумать даже, что бы нарисовать. Правда, она нарисовала котенка, которого ей хотелось забрать домой. Чарли. У мистера О’Брайана на заднем дворе стояла коробка с котятами – он их раздавал. Дани хотела котенка. Страшно хотела. Она нарисовала с десяток котят, похожих на Чарли, и развесила рисунки по всему дому.

Маме не слишком нравилось, что Дани хочет взять в дом котенка. Но папочка обещал ее уговорить. Пусть Дани подождет, пока он снова вернется домой, и тогда они вместе пойдут и заберут Чарли.

Можно навестить Чарли сейчас, пока мама спит. Мама ни о чем не узнает.

Дани решила вынести башмаки и пальто в прихожую. Если одеваться в комнате, мама услышит, как она возится. Обычно мама спала очень чутко. Но теперь, когда Дани осторожно потянула на себя дверь, мама даже не шелохнулась. Она спала крепким сном.

Дани сунула ноги в башмаки. Уже маловаты. Папочка говорит, что всякий раз, когда его не бывает дома, она умудряется вырасти. Мама отвечает, что ему вообще не стоит от них уезжать. Зато пальто еще впору. И шляпка тоже. Дани потянула за поля, прикрывая уши, чтобы не слишком замерзнуть. На улице уже сгущались сумерки. Если ей хочется поглядеть на котят, нужно спешить. А потом она сразу вернется домой. Но Дани слишком увлеклась возней с Чарли. И напрочь забыла о времени.

Свернув обратно, к своему дому, Дани услышала вой полицейских сирен. Она побежала, решив, что мама уже проснулась, рассердилась, перепугалась. И вызвала полицейских, и теперь они ищут ее, Дани.

Прямо перед их домом улицу перегораживали две полицейские машины. На крышах мелькали сирены, дверцы были распахнуты. Подъехала еще машина, из нее вылезли еще трое. Они двинулись во двор, где уже стояли двое других полицейских. Папочкина машина тоже стояла у дома.

Входная дверь в доме Дани стояла настежь. Соседка, миссис Терстон, разговаривала с полицейскими. Она яростно жестикулировала, ежась от холода.

– О нет! – вскрикнула Дани. Они и правда ищут ее. Теперь мама ни за что не позволит ей взять котенка.

Ее никто не видел. Пока никто. Дани прокралась через соседский двор к задней двери своего дома – той, что вела в кухню. Сейчас мама увидит ее и сразу же велит полицейским уйти.

Но полицейские уже вошли в дом. Один из них стоял в дверях, между гостиной и кухней. На его большой голове красовалась лихо заломленная кепка, длиннополое пальто было расстегнуто, и медные пуговицы двумя ровными рядами сбегали вниз по толстому животу. Из-под лацкана пальто выглядывала золотистая звездочка.

Кто-то включил лампы. Все лампы в доме. И теперь всюду ярко горел свет. Маме не понравится, что горит так много ламп, а входная дверь распахнута настежь. Весь жар от печки уйдет в вечернюю январскую стужу.

Полицейский смотрел вниз, на пол, так что козырек от кепки закрывал ему половину лица. Когда она вошла в кухню, он не поднял головы. Сирены у дома выли так громко, что наверняка оглушили целый район. Где же мама?

Дани шагнула вперед и вытянула шею, оглядела гостиную, входную дверь, перевела взгляд за стоявший теперь прямо перед ней кухонный стол – туда, куда смотрел полицейский. Тогда-то она их и увидела. Мама была не в постели, но еще спала. Они оба спали – и мама, и папочка, – разметавшись по кухонному полу. Мама так обрадуется, что папочка уже вернулся. Ведь она говорила, что его долго не будет.

Мама была босиком, а папочка даже не снял пальто и шляпы – словно он вбежал в дом, и подхватил маму, и закружил ее по комнатам, и целовал, и качал, пока оба не повалились на пол. Может, это папочка не закрыл за собой входную дверь.

Он лежал поверх мамы, и Дани не видела его лица. И маминого лица не видела. Видела только красивые голые мамины ноги и подол красного платья. Юбка разлетелась по полу, большим красным сердцем легла вокруг них с папой.

Полицейский поднял глаза.

– Вот черт. Ребенок нашелся! – заорал он. – Мэлоун, сюда!

Другой полицейский, моложе, смуглее, но в точно такой же форме, показался у него из-за спины и прошел через кухню, обогнув алое сердце и спавших в нем родителей Дани. Он положил руку ей на плечо, увлекая прочь от загадочной картины на полу кухни.

– Держи ее подальше отсюда, пока мы не закончим, – велел толстый полицейский и указал на заднюю дверь. – И разузнай, что ей известно!

Через переднюю дверь в дом вошли еще несколько полицейских: она услышала их шаги.

– Идем, малыш, – сказал молодой полицейский. Голос у него был тихий и добрый. Правда, он так и не снял у нее с плеча своей большой, тяжелой ладони.

Порой папочка тоже говорил ей малыш. Но голос у полицейского, которого толстый назвал Мэлоуном, был не таким, как у папы. Он был мягким. А еще хриплым, словно Мэлоун им мало пользовался. Словно не пел во все горло и не кричал во всю глотку. Еще он был сильно моложе папы, но почему-то казался старше. У него был серьезный рот и темные, грустные глаза, прямо как у Регги, пса миссис Терстон.

– Мне нужно предупредить маму, – сказала Дани. Голос ее прозвучал гулко, как когда кричишь в пустой церкви. – Я ведь ушла, не предупредив. Не сказала, где буду.

Мэлоун опустился перед ней на корточки, так что ей больше не нужно было запрокидывать голову. Но он все равно отгораживал ее от всего происходившего в доме. Она увидела, как он изумился, заметив ее глаза. Все всегда реагировали одинаково.

– Как тебя зовут, детка? – мягко спросил он.

– Дани Флэнаган. – Голос опять прозвучал гулко, а еще она больше не чувствовала пальцев на ногах. Ступни заледенели, зато в груди разгорался жар.

– Дани, я офицер Мэлоун. Мы далеко не уйдем. Мы будем за дверью, во дворе. Чтобы не путаться под ногами.

– Вы скажете им, что я здесь? – спросила она и зажала ладонями уши. С ней что-то не то. С мамой и папочкой что-то не то. Жар из груди разлился до самых глаз, а боль из ступней поползла вверх по ногам. Она не знала, сможет ли идти.

– Бог мой, Мэлоун, да уведи ты ее, – рявкнул первый полицейский.

Офицер Мэлоун плотно сжал губы. Толстяка он явно недолюбливал.

– Идем со мной, Дани, – велел он.

Она попыталась сдвинуться с места, но не смогла.

– Мэлоун!

Мэлоун молча подхватил ее на руки и вынес на задний двор. Огляделся, выбирая, куда бы ее усадить.

– Вот так, Дани Флэнаган, – сказал он и опустил ее на скамейку, где обычно курил папочка.

Снаружи она будто обледенела, но пламя внутри горело, щелкало и шипело, словно дрова в печи. Она задрожала, и тогда Мэлоун сел рядом с ней, снял пальто и укутал ее. Он не стал говорить ей, что все будет хорошо. Не похлопал по спине, не потрепал по волосам, как делал папочка, когда она огорчалась. Но пальто у него было большое и теплое, и оно отвлекло ее от тьмы, что сгущалась теперь во дворе и у нее внутри.

– Где ты была? – спросил он. – До того, как вернулась домой. Куда ты ходила?

– Я б-была у О’Брайана. Но в маг-газин не зах-хо-дила. У н-него за д-домом коробка с к-котятами. Они такие м-милые. Я хотела посмотреть на них всего минутку, но задержалась. Мама, наверное, волнуется, к-куда я пропала. Наверное, она б-боится. Она т-те-перь всего боится.

– Когда ты уходила… где была твоя мама?

– Она спала.

– А папа? Где был твой отец?

– Его не было дома. Утром он уехал с дядей Дарби и обещал вернуться через несколько дней. Он знал, что пропустит мой день рождения. Но обещал, что, когда вернется, я смогу взять домой котенка. Он обещал уговорить маму.

– Когда у тебя день рождения?

– Завтра. Мне исполнится десять.

Ей показалось, что он выругался. Правда, она не была уверена, потому что толком не расслышала его слов.

– Ты уже выбрала себе котенка? Решила, какого возьмешь?

– Да. Я возьму мальчика. Папа сказал, девочек брать нельзя, ведь нам нужен всего один кот. У мальчиков не бывает детей. Но он и так понравился мне больше других. У него глаза как у меня. Один коричневый, другой голубой. Папа говорит, такое встречается очень редко. Говорит, что я особенная.

– Как ты его назовешь?

– Чарли.

– Хорошее имя.

– Они ведь умерли? – спросила она. Ей не хотелось говорить о Чарли. Ей хотелось к маме. Хотелось, чтобы папочка вышел из дома и велел Мэлоуну и другим полицейским убираться восвояси.

Мэлоун снова чертыхнулся, и на этот раз она расслышала его слова. Он перекрестился и взглянул на нее. Глаза у него блестели, а губы дрожали.

– Да, Дани. Они умерли. Мне ужасно жаль.

* * *

Люди умирали. Их сердца переставали биться. Последний вдох срывался с губ, и свет угасал. Смерть не походила на заглохший мотор, на моргнувшую и погасшую лампочку, хотя по-своему была им сродни. Движение, присутствие, бытность… а потом ничего. Грязная перчатка на мостовой, отлетевший в сторону сапог обезножевшего солдата. За свою жизнь Майкл Мэлоун повидал слишком много безруких, слишком много безногих людей. Смерть была так беспощадна. Так неумолима. От нее никому не удавалось уйти.

Душа отлетала быстро. Если душа – или то странное нечто, которое именуют сознанием, – вообще существовала, то подле тела она не задерживалась. Она мчалась прочь. А плоть немедленно переходила во власть смерти, серолицей, дурно пахнувшей смерти. Он видел это тысячи раз.

В детстве он воображал, что видит души. Он даже рассказывал матери о разноцветных, словно написанных акварелью тенях, что порой окружали головы и плечи людей. Тени были розовыми и лиловыми, белыми и желтыми, он видел их вполне четко, а еще видел свечение, исходившее от него самого, когда уголком глаза ловил в зеркале свое отражение. Мать верила ему, говорила, что у него дар. Когда-то его свечение было теплым, но он уже много лет его не видел. От его матери тоже шел теплый свет, и он видел, как этот свет угасал. Быть может, мать, умерев, забрала его дар с собой.

Он не знал, что происходит с душой, когда человек умирает не вмиг, а постепенно. Мать умирала постепенно. Он всегда считал, что душа подобна жаркому пламени, которое ярилось и ревело, пока все вокруг не обращалось в угли, уже не способные зажечь новое пламя. Человеку, и мужчине, и женщине, лучше было бы умирать сразу, в одночасье, чтобы душа не вилась возле тела, а отрывалась и улетала прочь.

Он боялся, что медленное умирание сгубило дух его матери. Он до сих пор этого боялся. Но теперь ведь она свободна? Он на это надеялся. Сам он свободным не был. Но надеялся, что свободна она. И малышка Мэри. И крошка Джеймс. Быть может, теперь его мать и его дети были вместе. Мысль об этом утешала его, когда больше ничто не могло утешить.

Но теперь он не знал, как утешить Дани Флэнаган.

– Они ведь умерли? – спросила Дани. И в ответ он сказал ей правду. Да, Джордж и Анета Флэнаган действительно умерли.

Он думал об этой странной девочке. Свой невозможный, невыносимый вопрос она задала так тихо и мягко, словно все знала заранее. От ее спокойного самообладания, от этого бесстрастного утверждения у него волосы встали дыбом. Но потом глаза у нее заблестели, и слезы тихо побежали вниз по щекам. Устыдившись собственных мыслей, он выудил из кармана Зайчика и всучил ей. Он даже задуматься не успел. Позднее он клял себя за то, что отдал ей эту ценность, но тогда ему просто хотелось дать девочке хоть что-то. Был канун ее дня рождения. Ей исполнялось десять, и она была еще более одинока, чем он. Так что он отдал ей розового зайчика своей Мэри.

Зайчик был небольшой. Помещался в кармане. В последние полгода он всюду носил его с собой. Дани взяла игрушку и крепко, чуть не с отчаянием, вцепилась в нее обеими руками.

Она подняла на него полные слез глаза и смяла пальцами тряпочную игрушку. Утерла мокрые щеки. Потом она отвернулась, не выпуская его подарок из рук, и на лице у нее появилось другое, отсутствующее выражение. Шок. Бедная девочка потрясена.

– Зайчик, – пробормотала она.

– Да. Это зайчик. Он приносит удачу. Обними его, а мы пока разберемся, что тут случилось. Ладно?

– Но ведь это зайчик Мэри, – тихо сказала она.

– Что… что ты говоришь? – прошептал он.

Она не ответила.

Конечно, он ее неправильно понял. Во всем виновато его собственное безумие. Его собственная тоска. И вина. Она снова подняла на него пустые глаза. Глаза, которые так поразили его там, в кухне. Левый был светлый, бледно-голубой, а правый – карий, как у него. Теперь, в полутьме, он не различал цветов и лишь видел, как мерцают ее глаза – один куда светлее другого.

– У вас есть д-дочка? – спросила она.

Сердце замерло у него в груди. Так случалось каждый раз. То же чувство. Та же внезапная пустота внутри, тот же ком в горле.

– Нет, – тихо ответил он. – Больше нет.

– Хорошенький зайчик, – сказала она, вновь сминая потертую ткань. Она поднесла зайчика к груди, словно он мог ее утешить, прижала его к себе обеими руками и закрыла глаза.

– Мэлоун, соседка говорит, что присмотрит за ней. С семьей уже связались, – рявкнул Мерфи с порога задней двери.

Мэлоун и Дани Флэнаган вздрогнули от неожиданности. Она взглянула на него широко распахнутыми глазами:

– Мистер Мэлоун, я хочу посмотреть на папу с мамой. Пожалуйста.

– Нет, детка. Прости, нельзя.

– Прошу вас.

Ему нужно было задать ей еще пару вопросов, но он не понимал, насколько сильно можно давить.

– Дани, ты видела, что случилось?

– Нет. Но вы здесь. А они там, внутри. Они бы позвали меня, если бы могли. Стали бы меня искать. Но они просто лежат там, и все. Вы же видели.

Долго они там не пролежат. Едва шагнув за порог, Мерфи заявил, что это убийство и самоубийство, а соседка, некая миссис Яна Терстон, подтвердила, что Флэнаганы частенько ссорились.

Джордж Флэнаган был грубиян. Он водился с парнями из Килгоббина. Их вроде называют бандой с Норт-Сайда. Жили они плохо, вечно ругались да дрались. Анета не раз прибегала ко мне в слезах. Я слышала выстрелы. Так, значит, он ее убил?

– Я отведу тебя к миссис Терстон, – сказал он. Он был простым полицейским. Ему всегда доставались самые дрянные задания. Правда, сегодняшнее дело оказалось худшим из всех, что ему поручали.

– Не хочу к миссис Терстон, – ответила Дани. – Она не любит ни меня, ни маму.

Он нахмурился:

– Это еще почему?

Миссис Терстон обставила все так, словно они с Анетой Флэнаган очень дружили. Ей было что порассказать о случившемся. Правда, сам Мэлоун пока не видел ровным счетом никакого смысла в том, что случилось в этой кухне.

– Она завидовала маме, – прошептала девочка. – Говорила ей гадости и однажды попыталась поцеловать папочку. Не верьте тому, что она говорит. Она плохая.

Вот же черт. Мэлоун примерно так и решил, едва эта миссис Терстон раскрыла свой накрашенный рот.

– Есть у тебя родня? Найдется к кому поехать? – спросил он у Дани. Он надеялся, что родня есть. Господи, пусть у нее будет родня.

– У меня есть дядя Дарби и мои тэты, – мягко отвечала она. – И еще дедушка, но он странный.

– Тэты? Что это значит? – Он знал иностранные языки, но это слово слышал впервые.

– Мамины тетки. Тетка Зузана, тетка Вера и тетка Ленка.

Семья ее матери. Восточноевропейские имена.

– Твои тетки тебя любят? – брякнул он и сам смутился своего вопроса. Но ему нужно было знать.

– Да. Они меня любят. – Этот уверенный ответ чуть унял точившую его тревогу. Ему не хотелось, чтобы девочка оказалась у типа вроде Дарби О’Ши. Он подумал, что дядей Дарби она называла как раз его.

– Значит, у миссис Терстон ты не задержишься, – заверил он. – Мы позвоним твоим теткам.

Он провел девочку вокруг дома, к парадному входу, и стоял рядом с ней, пока из дома на носилках выносили накрытые простынями тела ее родителей – коронер как раз велел их увезти. В битве на Сомме Мэлоун повидал немало смертей, но эта сцена показалась ему куда более душераздирающей.

Девочка кинулась к телам и стала молить санитаров, чтобы те дали ей проститься. Мужчины, которые как раз собирались грузить носилки в кузов кареты скорой помощи, застыли в неловком молчании.

– Какого черта, Мэлоун? – рявкнул Мерфи, но Мэлоун даже не обернулся. Его мать умерла, когда ему было двенадцать – почти столько же, сколько теперь Дани. И ему позволили с ней проститься.

Мэлоун подошел к девочке. Мысленно перекрестившись, он осторожно отогнул покрывавшую носилки материю и открыл лицо Джорджа Флэнагана, а следом лицо его жены.

Дани Флэнаган, укутанная в его пальто, поцеловала каждого из родителей в щеку. Слезы струились у нее по лицу, но она больше не всхлипывала. Потом она отошла и, крепко сжимая в руках Зайчика, молча смотрела, как их тела погрузили в машину и увезли.

1

ЯНВАРЬ 1938 ГОДА

Майкл Мэлоун не был в Чикаго с тех пор, как в тридцать первом помог упрятать за решетку Аль Капоне. Бедный великий Аль. Теперь он сидит в камере в Алькатрасе. Мэлоун подумал, что даже в Алькатрасе он теперь, в первый день нового года, оказался бы с большей охотой, чем здесь, на чикагском кладбище.

Почти весь прошлый год Мэлоун провел на Багамах, расследуя дело об офшорных счетах и отмывании денег, и загорел дочерна, зато сегодня мерз так, как никогда прежде. Он отвык от чикагской погоды. Но к тому, что Айрин больше нет, он был готов. Они слишком давно жили врозь.

Его сестра Молли написала ему через пару дней после Рождества:

Лирин умерла. Что мне делать?

Он вернулся в дом в южном районе Чикаго, туда, где вырос. Правда, теперь это место уже не казалось ему родным домом. Молли ему обрадовалась. Ее дети выросли, а они с мужем, Шоном, поседели и исхудали.

– Ты совсем не стареешь, младший братишка. – Молли обняла его и расцеловала в обе щеки. Но оба они знали, что он здорово изменился.

Он смотрел, как купленный им гроб, белый с нарисованными по углам розами, опустили в землю рядом с маленьким надгробием Мэри и плитой в память о Джеймсе. Молли плакала, но Майкл подозревал, что то были слезы облегчения. У Молли своих хлопот хватало, и Айрин была для нее обузой. Он следил за тем, чтобы у Айрин всегда имелась крыша над головой и деньги на банковском счете, но заботилась о ней Молли. И ей это было нелегко.

На похороны пришли отец Кэрриган, Шон и Молли. Больше никого не было. А Майкл чувствовал лишь, что страшно замерз.

Ему придется снова уехать. И очень скоро. Нельзя задерживаться в старом доме, даже если у Чикагской организации теперь новые главари, а бутлегерские войны двадцатых годов остались в прошлом. Ему не нравилось жить в доме у Молли. Из-за него – и неважно, надолго ли он приехал и насколько осторожно себя вел, – в доме делалось небезопасно. А не наоборот.

Слух о его приезде разлетелся по городу, но он все равно изумился, когда спустя два дня в дверь постучал Элиот Несс. Под голубыми глазами Несса набрякли мешки. В руках он держал коробку с бумагами.

– Я слышал об Айрин, Майк. Мне очень жаль. – И Несс в знак уважения снял шляпу. Он, как и прежде, носил волосы на прямой пробор, и, хотя ему уже минуло тридцать четыре, в его облике до сих пор сквозило что-то мальчишеское – черта, из-за которой одни его недооценивали, а другие обожали.

Мэлоун кивком ответил на соболезнования и отступил в сторону, приглашая Элиота войти. Молли выскочила из кухни поприветствовать знаменитого борца с бутлегерством. Она спросила, как поживает его жена Эдна, выросшая в доме по соседству, посетовала о кончине его матери Эммы – та умерла с месяц назад. Задерживаться Молли не стала. Она принесла им стаканы, бутылку солодового виски и плотно прикрыла за собой дверь в гостиную. Она знала, чем они оба занимаются. Или занимались. Несс больше не работал на министерство финансов.

– Слышал, ты теперь в Кливленде, – сказал Мэлоун, наполняя стаканы.

– Да. Перебрался туда в августе тридцать четвертого, еще до того, как ушел из министерства. Где-то через год мне предложили стать главой общественной безопасности, – отвечал Элиот, приняв стакан, который ему протянул Мэлоун, и с благодарностью сделав глоток. Раньше он не пил. Не хотел прослыть лицемером. Но сухой закон уже давно отменили.

– Что еще за глава общественной безопасности? – спросил Мэлоун. Он пристально разглядывал янтарную жидкость в своем стакане. Виски ему не хотелось. Если он сейчас начнет пить, то вряд ли сумеет остановиться.

– Мне подчиняются полиция и пожарные. Я вроде как… отвечаю за безопасность в городе.

– Начальствуешь над начальством?

– Что-то в этом роде. – Элиот отвечал неторопливо – точно так, как помнил Мэлоун. Эта манера говорить, всегда казавшаяся Мэлоуну располагающей, делала Несса старше, чем он был на самом деле, а собеседника принуждала внимательно и терпеливо следить за беседой.

– Когда я слышал о тебе в последний раз, ты ловил контрабандистов в Кентукки, – заметил Мэлоун.

– Было дело. Но туда я не вернусь. – Несс поставил на стол пустой стакан.

Мэлоун плеснул ему еще виски.

– Настолько ужасно?

– Против головорезов из Кентукки Аль Капоне и его ребята – все равно что домашние канарейки.

– И в Кливленде тоже банды?

– Да. Они везде. Но у меня теперь новая беда. Слыхал, что творится в моем городе?

Мэлоун вскинул брови:

– В твоем городе? Так значит, Кливленд теперь твой город? А я-то думал, твой город Чикаго.

– Я работаю на жителей Кливленда. А у них там по улицам бродит какой-то полоумный и режет глотки.

– Я в Кливленде не бывал в последнее время, – отвечал Мэлоун. – Но если ты про убийства говоришь, я что-то такое слышал. Правда, без подробностей.

– Его называют Расчленителем. Безумным Мясником из Кингсбери-Ран. Я еще никогда такого не видел. Ни здесь. Ни в Кентукки. Нигде и никогда. – Несс вздохнул. – Просто… Аль Капоне я понимал. В его преступлениях был смысл. Все крутилось вокруг грязных дел. Денег. Власти. Контроля. Но этого типа я не понимаю. Кромсает людей на куски. Бросает раздетые трупы там, где придется. Убивает всех, и мужчин, и женщин. Словно ему плевать.

Несс глотнул еще виски, словно надеясь, что спиртное придаст ему сил.

– И эти трупы находят дети. Такое не забудешь до конца жизни! Вот решил ты прогулять школу, пошел порыбачить и увидел под деревом сверток, а в нем – человеческая голова, обернутая в штаны. Как ребенку от такого оправиться? Или другая история – мальчишки гоняли мяч у ручья, на склоне холма, который там называют Ослиным. Мяч укатился со склона, они побежали следом и нашли двух мужчин, без голов, без гениталий. Зато один из трупов был в носках.

Мэлоун поморщился.

– Дальше – больше, – продолжал Элиот. – Третью жертву, женщину по имени Фло Полилло, он разрубил на куски и разложил в две корзины. Корзины нашла женщина и решила, что это парное мясо. – Он скривился. – Мэлоун, народ нынче голодает. Хорошо, что та женщина была честнее других. Она зашла в мясную лавку через дорогу и сказала мяснику, что его вроде как обокрали. Представь, каково ей было, когда выяснилось, что в корзинах лежит человечина. Вот какое дерьмо творится в Кливленде. Нет там подпольных винокурен. Никто больше не поставляет контрабандное спиртное. Нет старых добрых полицейских и воров, нет гангстеров и спецагентов. Это все мне по плечу.

– Ясно, почему ты скучаешь по Аль Капоне, – пробормотал Мэлоун.

– Да, я скучаю по нему. Скучаю, черт меня дери, – признал Несс. – В Кливленде, как и всюду, стоят очереди за продуктами, работы почти нет, и везде, куда ни глянешь, страшная бедность. Но… эта бедность мне понятна. Она мне не по нутру, но все-таки она мне понятна.

Мужчины немного помолчали, задумавшись.

– Чего я совсем не могу понять, так это зачем какой-то псих режет людей на куски безо всякой причины, – продолжал Несс и прибавил: – Я даже не знаю, с какой стороны подступиться к этому делу.

– Если ты этого не понимаешь, это не значит, что в происходящем и правда нет смысла, – парировал Мэлоун. Так сказала ему когда-то одна мудрая девочка. И он не забыл ее слов.

– Думаешь? – фыркнул Несс. – Что ж… Пока что его не может понять никто из моих парней. Мы себе уже головы сломали. К этим убийствам не применяется ни одно из известных мне правил.

– То есть?

– Жертвы связывает друг с другом только одно – все они жили в Кингсбери-Ран или где-то поблизости. В газетах писали, что все они бродяжничали, но это не правда. Не совсем правда. Они были бедны, но не беднее многих. Бывали не в самых благопристойных заведениях. Но это касается лишь тех, кого нам удалось опознать. Остальные вполне могут оказаться ангелами во плоти.

– Думаешь, Мясник был с ними знаком? – спросил Мэлоун.

– Ты ведь знаешь, как все устроено. Убийство почти всегда совершает тот, с кем жертва знакома.

– Но ты считаешь, что тут другое дело.

– Да. Сейчас у нас нет никаких зацепок среди тех, кто был знаком с первой жертвой. Его звали Эдвард Андрасси. Не то чтобы он был славным парнем, но родные его любили. Его родители по нему горевали. Им здорово досталось – их допрашивали без конца, пытались хоть что-то вызнать, отыскать хоть какой-то след, связать его убийство с другими, расставить все точки над «и».

– Сколько уже погибло?

– Десять человек. Не считая убийства в сентябре тридцать четвертого. Тогда на берегу озера Эри нашли торс женщины. Ее так и не опознали. И потом, нельзя было сказать наверняка, что ее убили. Следователи решили, что она упала за борт и утонула, а ее тело изрубило на куски корабельным винтом.

– Дева озера. – Мэлоун припомнил эту историю. Объяснение, которое дали тогда полицейские, сразу показалось ему бредовым. Женщина утонула в озере Эри, но в полицию об этом никто не сообщил? Полная ерунда.

– Так ее прозвали газеты. Слишком уж красивое имя для жутких с виду останков. Какой-то парень собирал дрова, которые прибивает к берегу, и нашел ее среди плавника.

– И ты считаешь, что она – первая жертва Мясника?

– Не совсем так. Долгое время мы о ней вообще не думали. Но теперь… изучив всех, кого он убил с тех пор… я понял, что, возможно, она была его первой жертвой.

В комнате вновь воцарилась тишина. Мэлоун встал и подбросил дров в камин. Несс подождал, пока тот вернется на свое место.

– Может, он просто бравирует, – задумчиво проговорил Мэлоун, усаживаясь.

– Кто? – нахмурился Несс.

– Твой Мясник.

– Лой Мясник? – буркнул Элиот.

Мэлоун пожал плечами и подвинул бутылку поближе к товарищу:

– Город твой. И Мясник тоже твой.

– И перед кем же он бравирует? – поинтересовался Элиот. Он взял со стола бутылку, но откупоривать не стал.

– Перед тобой.

– Передо мной?

– Ну да. Трупы ведь стали появляться после того, как ты перебрался в Кливленд?

Элиот мрачно уставился на него и с грохотом водрузил бутылку обратно на стол:

– Что?

– Трупы стали появляться примерно в то же время, когда ты перебрался в Кливленд. Ведь так? Ты сказал, что переехал в августе тридцать четвертого. Деву озера нашли в сентябре тридцать четвертого.

– Черт с тобой, Мэлоун. – Несс потер глаза. – Со мной это не связано. Я приступил к работе в декабре тридцать пятого. – Но голос его звучал устало, словно он и сам себе больше не верил.

– Газетчики любят тебя, Элиот. Молодой, красивый, прямой как стрела. Засадил самого Аль Капоне. Может, этот Мясник решил устроить тебе проверку. Я повидал много разборок между бандами, когда головы резали направо и налево. С чего ты взял, что тут не то же, что было в Чикаго?

– Хотел бы я, чтобы в Кливленде было то же, что и в Чикаго. Но… там другое. Я долго не брался за это расследование, отдал его на откуп полицейским. Но мэр, Гарольд Бертон, велел мне вмешаться.

– Он хочет, чтобы все знали, что расследование ведешь ты.

– Да. Говорит, меня взяли на эту работу как раз потому, что люди в меня верят. Верят, что я сумею навести порядок. Но я не думал, что наводить порядок означает копаться в отрезанных головах и конечностях. – Эти слова прозвучали так беспросветно, что Мэлоун протянул Нессу свой стакан. Он все равно не собирался из него пить.

Элиот поднял на Мэлоуна свои голубые глаза, словно ожидая, что тот подхватит нить разговора. Мэлоун пристально смотрел на него:

– К чему все это, Элиот? Я думал, ты пришел из-за Айрин.

– Так и есть. Но ее смерть… дала мне шанс. Я понимал, что нужно действовать быстро, иначе ты снова уедешь.

– Нет, – произнес Мэлоун. Внезапно он понял, что сейчас скажет Элиот. Он знал, что не согласится. Ни за что.

– Ты всегда был внимателен к деталям. Ты знаешь свое дело, а мне нужен свежий взгляд. Пойми, ты первый связал меня с этой историей. Не могу сказать, что твоя мысль мне приятна, но все равно, это версия. Больше никто до такого не додумался. Вот о чем я толкую.

– Наверняка у тебя в Кливленде полно хороших копов.

Несс помолчал, и Мэлоун тяжело вздохнул, догадавшись. Так вот в чем дело. Дело всегда в этом. Коррупция. Несс не доверяет своим кливлендским подчиненным.

– Хорошие люди всегда найдутся. Как и хорошие копы, – рассудительно отвечал Элиот.

– Вот пусть они и делают свою работу.

– Прошло уже больше двух лет, а расследование так и не сдвинулось с мертвой точки. Дело полная дрянь.

– Как и любое дело. Плохой парень всегда не таков, каким хотят видеть его политики. А хороший парень всегда с гнильцой.

– Поэтому-то мне и нужен ты. Местные предприниматели собрали денег и решили нанять на это дело независимых следователей. Ничем не связанных с полицией. Мы поступили так же, когда взяли Капоне.

– Я только что похоронил Айрин.

Несс помолчал, глядя Мэлоуну в лицо:

– Зато теперь ты свободен.

– Свободным я никогда не буду. Не с этой работой. – Он решил сменить тему. – Как Эдне в Кливленде?

Несс снова помолчал, и Мэлоун все понял сам. Значит, в браке у Несса по-прежнему неладно.

– Пока ей там нравится больше, чем в Кентукки, – ответил Элиот. – Но она одинока. Детей у нас нет. Моя работа ей не по нутру.

– Ах вот как. Тут я с ней солидарен.

– Еще бы, – вздохнул Элиот. – Она сейчас у матери. Передает тебе соболезнования.

– Значит, ты примчался в Чикаго из самого Кливленда, когда узнал насчет Айрин?

– Нет. Мы приехали на Рождество. Завтра возвращаемся. Ты мне нужен, Мэлоун.

– Несс, у меня уже есть работа.

– Я поговорил с Элмером Айри. Перед тем, как пришел.

– Ты поговорил с моим боссом?

– Он сказал, что у тебя пока нет новых заданий. Он может на время тебя отпустить. Говорит, что может даже все оформить официально. Конечно, с министерством финансов тут связи никакой, по крайней мере, мы ни о чем подобном пока не знаем, но вашингтонское большое начальство хочет поскорее с этим покончить. Это дело всем мешает. Немецкие газеты используют его в своей пропаганде. Дикие американцы. Жестокие американцы. «Если американцы не в силах остановить одного человека, разве они остановят немецкий танк?»

Мэлоун вздохнул. Плакали его мечты о возвращении на Багамы.

– Айри сказал, что ты как раз расквитался с очередным делом, – прибавил Элиот. – Я слышал, ты поработал и над похищением сына Линдбергов. Кошмарная история.

Мэлоун не ответил. История и правда была кошмарная. Малыша ради выкупа выкрали из его собственной кроватки, а потом убили. Бросили на обочине дороги. Но мерзавца они все же поймали. Угробили на это два мучительных года, но поймали. Все те два года Мэлоуну каждую ночь снилась Мэри.

– Айри считает, что отдых будет тебе на пользу, – продолжал Несс.

– Отдых? В Кливленде? Мне не показалось, что ты зовешь меня отдыхать.

– Никто не будет на тебя давить. Задание у тебя неофициальное. И потом, ты и сам сказал, что здесь тебе оставаться нельзя. И ты это понимаешь. В Чикаго ты под прицелом. Если тебя кто-то узнает… тебе не жить. Может, Капоне и сидит в Алькатрасе, но его люди до сих пор здесь, Мэлоун.

– Почему я, Несс?

– Ты идеально подходишь для этой работы.

Мэлоун недоверчиво фыркнул:

– Откуда ты знаешь?

– Ты ничего не боишься. Ты терпелив. Знаком с работой полиции. У тебя множество источников. И сейчас тебе больше нечем заняться.

– Иными словами, если что-то пойдет не так и Мясник решит со мной разделаться, ты мало что потеряешь. К тебе на порог не прибежит безутешная вдова с оставшимися без кормильца детишками.

Несс пожал плечами:

– Точно так же было с «Неприкасаемыми», и тебе это отлично известно. Ты сам там был, Мэлоун. Если б тебя тогда поймали, ты бы сейчас был мертв.

– В том-то и дело, Несс. Я уже давно мертв. И потому я так хорошо делаю свою работу. Мне на все плевать.

– Не пори ерунды, Майк. Если б тебе было на все плевать, ты бы сюда не вернулся. Ты пятнадцать лет содержал женщину, с которой не жил.

Мэлоун взял стакан, который предлагал Нессу, и залпом выпил. Виски обжег ему горло. Он чуть не закашлялся. Вот стыд-то. За работой он не пил, а некоторые дела длились годами. Пора возвращаться в форму.

– Сколько тебе лет, Майк? – мягко спросил Элиот.

– Почти сорок. – Он чувствовал себя двадцатипятилетним юнцом. И девяностолетним старцем.

– Сорок лет. Ни лысиной, ни животом так и не обзавелся. Глядишь по-прежнему хмуро, но женщины, я уверен, по-прежнему тебя обожают, хотя внешность у тебя совсем не приметная. И ты теперь совершенно свободен. Поезжай со мной в Кливленд, Майк. Помоги мне поймать этого гада.

– У меня нет ни единой причины ехать в Кливленд, Элиот. Оставь мне бумаги. Ты ведь принес мне бумаги по делу? Я их просмотрю. И скажу, что думаю.

– Нет уж. Бумаги я тебе, конечно, оставлю. Но, глядя на них, ты ничего не распутаешь. Ты и сам знаешь, как все работает. Детектив Мерайло, которого назначили на это дело, считает, что Мясник ездит на грузовых поездах: в них теперь полно бродяг и беспризорников, и якобы он там выбирает себе жертвы. Никто лучше тебя не умеет слиться с толпой. А в Кливленде тебя никто не узнает и не разоблачит. Мы уже посылали на задание пару тамошних копов, но их вмиг раскрыли.

– Сколько ты платишь? – Это была первая уступка, и Несс с готовностью принялся отвечать:

– Я возьму на себя расходы на твое жилье и питание – я уже подыскал тебе местечко – и буду платить двадцатку в неделю, пока ты – либо кто-то еще – не приведешь ко мне подозреваемого. Или пока Айри не назначит тебя на другое дело.

– Перед кем я буду отчитываться? В Кливленде я никого не знаю.

– И потому сумеешь добыть сведения, которые никто другой не может добыть. Начальник полиции, Матовиц, назначил на это расследование двух своих лучших парней. Снял их с других дел. А на следующий день о них написали во всех газетах. На первом развороте. – Несс тяжело вздохнул.

– И теперь все в городе видят их за версту, а репортеры не дают им шагу ступить, – закончил за него Мэлоун.

– Вот именно. У газетчиков свои цели. И я это понимаю. Но мне нужен кто-то, о ком они ничего не знают. Кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, кого никто и ничто не связывает с Кливлендом. Мне дал работу мэр от республиканцев. Поэтому в городе многие считают меня врагом и все время стараются мне подгадить.

– Ненавижу политику. 11 политиков.

– Тебе не придется с ними общаться. Никто не будет знать о твоей работе. Или, по крайней мере, о том, ради чего ты приехал. Буду знать только я и Дэвид Коулз. Помнишь Дэвида? Он теперь в Бюро научных расследований. Помогает нам с этим делом. Но тебе не придется работать по-старому.

– По-старому я уже наработался. – Он вдруг почувствовал, как что-то переменилось. В нем вспыхнула искра, блеснул слабый огонек, которого он уже давненько не ощущал. Интерес. Он понял, что это дело его зацепило.

Несс сразу подметил, что Мэлоун сдался, и его лицо разом утратило напряженное выражение.

– Имей в виду, Несс, я ни с кем больше работать не буду, – проговорил Мэлоун, предупреждающе тыча в него пальцем. – Не буду возиться со всяким местным ни на что не годным полицейским сбродом.

– Тише, тише. Это тебе не «Неприкасаемые»… не совсем они. Мне предложили именовать тебя и других ребят «Незнакомцами». Вы не знакомы с городом и друг с другом. Отчитываетесь только передо мной – но обо всем, что найдете. И больше ничего.

Если только Айри не потребует, чтобы ты еще и перед ним отчитывался.

– «Незнакомцы». Просто восхитительно. – Горстка до смерти заскучавших богатеев придумала для своего карманного проекта чудненькое название. «Незнакомцы». И Несс говорит, что «Неприкасаемыми» тут даже не пахнет.

– Мы сняли тебе комнату в доме к югу от Кингсбери-Ран. Прямо напротив больницы Святого Алексиса, в чешском квартале. Дома там просторные, роскошные. Когда-то были. Теперь их в основном переделали под магазины, с жилыми комнатами на втором этаже. Но улица чистая и спокойная и комната что надо. – Несс пожал плечами. – Комнаты быстро расходятся, отдельное жилье теперь многим не по карману. Но рядом с Кингсбери-Ран никто не хочет селиться. Так что цена не взлетит. Я уже внес залог.

– Ты был так уверен, что я соглашусь?

– Нет. Я был почти уверен, что ты откажешься. Но мне слишком понравилась комната, да и место самое подходящее. Если бы не ты, то кто-то другой с радостью бы в ней поселился.

– Я не могу тебе ничего обещать. Сначала позвоню Айри, потом решу.

Несс кивнул, но оба они понимали, что Мэлоун уже согласился.

– Тебе нужно приехать в Кливленд не позже десятого января. До этого времени комнату никому не сдадут. Позвони мне, когда устроишься. – Несс постучал пальцем по листку, лежавшему в коробке, поверх стопки папок. – Здесь адрес, под ним телефон. – Он склонил голову к плечу: – Кстати, ты все еще Мэлоун? Или взял новое имя?

– От старого отказался, а новое пока не выбрал.

– Тогда… пользуйся любым именем. Комнатой занималась девчонка с работы, я с этим делом никак не связан. Залог внесен от ее имени. Есть еще письмо из мэрии, правда, не от меня лично, но, думаю, оно откроет перед тобой многие двери.

– Я еду в Кливленд в январе, – пробормотал Мэлоун.

– Повеселимся, Мэлоун.

– Это вряд ли, – парировал тот, и Несс удовлетворенно хмыкнул.

– Да, вряд ли. Но сделать это нужно. А ребята вроде нас с тобой в таких делах не новички. Мы делаем то, что должно быть сделано. – Он снова надел шляпу, застегнул пальто на все пуговицы. Щеки у него раскраснелись, а глаза заблестели от выпитого. – Не думай слишком много. Иначе сам себя запугаешь. Помнишь, ты сам однажды дал мне этот совет?

– Помню.

– Это хороший совет.

2

– Знаю, прошло слишком мало времени. Но нам нужно взять квартиранта.

Даниела Кос завела разговор, который ее старым тетушкам совсем не хотелось вести.

– Нельзя пускать в дом чужого человека, Даниела. Не теперь, пока мы еще скорбим, – отвечала Зузана.

– Тетя, скорбеть мы будем всегда, – мягко возразила ей Даниела. Она была на полвека младше своих двух теток, но не хуже их знала, что скорбь никуда не уходит. Она лишь отступает на задний план.

У Ленки задрожал подбородок. Плотно стиснув морщинистые губы, она вытащила из пояса платья, которое как раз сметывала, три булавки и зажала в зубах, чтобы скрыть волнение.

Какое-то время женщины работали молча. На протяжении долгих дней заказов у них вовсе не было – теперь никто не шил себе новых платьев, не просил ничего подогнать по фигуре, – и они радовались праздникам, которые наполнили жизнью их мастерскую. В прежние времена, когда в ателье Косов шили великолепные платья и дорогие костюмы, а заказов было столько, что с ними едва справлялись, перешивать здесь вообще не брались. Но теперь здесь соглашались на все. Теперь Косы торговались из-за расценок, которых, как твердила Зузана, в ателье не видели с тех самых пор, когда Даниель Кос открыл свой первый магазин в их прежнем районе, на Кротон-стрит. Правда, ни Даниеля, ни Элишки, ни Павла, ни Анеты, ни Веры Кос уже не было в живых.

Особняков, прежде тянувшихся вдоль Евклид-авеню, тоже больше не было. Танцевальные залы снесли. Богачи, которые прежде в них танцевали, давно позабыли о танцах. Когда-то Марк Твен назвал эту улицу одной из самых изысканных в Америке. Но теперь Ряд Миллионеров мало чем отличался от других улиц в центре Кливленда. Всюду царили бедность и запустение.

Семейство Кос никогда не жило на Евклид-авеню, но зарабатывало, обшивая ее обитателей. Тяжелым трудом Косы сумели скопить денег и выстроить большой дом на Бродвее, неподалеку от Восточной Пятьдесят пятой и церкви Богоматери Лурдской, прямо напротив больницы Святого Алексиса. В этом районе селились, хранили деньги, молились и становились американцами зажиточные чешские иммигранты. И вот теперь правнучка Даниеля и две его дочери жили в этом доме, поддерживая на плаву дело, которому наверняка суждено было сгинуть вместе с ними.

– Комната большая, светлая… Мы можем выручить за нее хорошие деньги, – снова начала разговор Даниела. – Если назначим цену повыше, сможем привлечь приличного человека, врача, например. Доктор Петерка всю жизнь сдает комнаты над своей клиникой и всегда легко находил съемщиков. Мы живем совсем рядом с больницей. Комнату снимут за пять минут, – убеждала Даниела. Она не стала говорить тетушкам, что уже нашла квартиранта. Ей нужно было приучить их к этой мысли до десятого января.

– Нас разделают на кусочки в собственных постелях, – бросила Зузана, даже не поднимая глаз от шва, который старательно распарывала.

Ленка застонала – словно взвыла и смолкла сердитая кошка. Булавки по-прежнему торчали у нее изо рта, и она не могла ничего сказать.

– Тетя, – взмолилась Даниела, – прошу, не говори так.

– У нас по соседству похоронное бюро. Если Мясник поселится у нас, сможет бросать тела своих жертв прямо к Раусу на крыльцо. И избавит всех от лишних хлопот, – пробурчала Зузана.

Даниела знала, что уговорить тетушек будет непросто.

– Хотя нет. Беру свои слова назад. Он будет их бросать по частям. Сначала руку. Или сразу парочку, – бормотала Зузана. – Или обернет голову несчастной жертвы в ее же штаны. Или распилит туловище пополам и сунет в корзину, как было с бедняжкой Фло Полилло.

– Ты говоришь о ней так, словно была с ней знакома, – вздохнула Даниела.

– Просто я знаю, что ей точно не понравилось бы, что он отрубил ей голову, – фыркнула в ответ Зузана.

– Ее голову так и не нашли, – прибавила Ленка, горестно цокая языком. – Знать бы только, что он с ней сделал!

– Нам нужны деньги, тэти — взмолилась Даниела.

– Еще больше нам нужно спокойствие, – отрезала Зузана.

– В газетах писали, что он крепкого сложения, высокий и сильный. Иначе как он сумел бы приволочь тела к подножию Ослиного холма? Может, нам просто сдать комнату кому-то хилому… и невысокому? – с надеждой в голосе предложила Ленка.

– Думаю, он скатил трупы вниз со склона холма, а сам спустился следом и устроил весь этот театр, – парировала Зузана.

– В газетах писали, что вряд ли все было именно так. Трава на склоне не была примята, кусты не поломаны. Да и по самим трупам нельзя было сказать, что их тащили или бросали, – возразила ей Ленка. За последние пару лет они вслед за местными газетами обсудили это не меньше тысячи раз.

– Мне было бы куда спокойнее, если бы он убивал только мужчин, – призналась Ленка, и Даниела почувствовала, как ее губы сами собой сложились в улыбку. Ее восхищала эта прямолинейность.

– Судя по всему, старых дам он не убивает, – сказала Даниела. – Так что тебе ничего не грозит.

– Но ты-то не старая, Даниела, – возразила ей Ленка. – А я больше всего на свете боюсь за тебя.

– Да, я не старая. Но я не в его вкусе. И ты знаешь об этом.

– Ты не бродяга, – подхватила Ленка.

– Нет, не бродяга.

– И не живешь в Кингсбери-Ран, – продолжала Ленка.

– Но очень близко, – вмешалась Зузана.

– И не бываешь в сомнительных заведениях, – продолжала Ленка.

– Нечасто, – кивнула Даниела.

Тетушки разом уставились на нее, от изумления забыв про шитье, но Даниела широко улыбнулась им, и они вмиг успокоились.

– Но если мы так и не сдадим нашу пустую комнату, мне, возможно, придется бывать в них чаще, – предостерегла Даниела.

Зузана резко хлопнула себя по ноге:

– Немедленно прекрати. Мы уже все обсудили. Ты молода и красива, и, пока ты живешь в этом доме, мы не можем взять квартиранта.

– Я всегда буду жить здесь, тетя.

– Ох, Даниела, дорогая моя. Не говори так. Не надо, – запричитала Ленка. – Тебе еще встретится мужчина. И очень скоро. Я это знаю.

– Тогда ему придется переехать сюда, – ответила ей Даниела. – Потому что мой дом здесь.

– Мужчина в доме… только подумать, – зашептала Ленка. И они снова вернулись к тому, с чего начали разговор.

* * *

У Айрин в гараже стоял «Линкольн-К» 1935 года выпуска. Мэлоун вполне мог поехать в Кливленд на нем. Он был бы рад заполучить новый, сверкающий чистотой автомобиль, которого никогда не касалась ее рука. Но смирился с тем, что ему достался чуть подержанный.

– Ты ведь сам купил его, Майкл. Так пользуйся, – сказала Молли.

Он подумывал отправиться поездом, но решил, что собственный транспорт может ему пригодиться. Он не будет играть определенной роли, не станет никем притворяться. Для начала он просто осмотрится. Его босс, Элмер Айри, ждал от него новостей и регулярных отчетов – хотя присутствие Мэлоуна в Кливленде и не считалось заданием. Официально у него начался оплачиваемый отпуск.

Молли сберегла часть вещей, которыми он обзавелся в годы работы с Капоне. Пара шелковых костюмов, белая фетровая шляпа, блестящие черно-белые туфли, которые он очень любил. Правда, они совсем не годились тому, кому не стоило выделяться. Мэлоун прожил много лет с одним чемоданом, покупая вещи по мере надобности, а последний год провел на Багамах, так что теплой одежды у него совсем не было. Но с этим он решил разобраться после приезда в Кливленд. Если ему придется рыскать среди обитателей трущоб, новые вещи ему не понадобятся. На всякий случай он все же взял с собой костюмы и разные мелочи. Они могли пригодиться. Хороший шелковый костюм мог открыть перед ним определенные двери, а он понятия не имел, в какие двери ему нужно будет стучаться.

Он рассчитывал, что поездка из Чикаго до Кливленда его развлечет. Водить он любил, но попал в снегопад и был вынужден пережидать его у Двадцатого шоссе, в придорожном мотеле, где было холодно и бесприютно, как в каком-нибудь Тимбукту. Он так замерз, что лег спать прямо в плохо сидевшем на нем шерстяном костюме и пальто, которые купил к похоронам, завернувшись вдобавок в поеденное молью и крысами покрывало. Он уехал, как только расчистили дороги, но все равно провел в этом мотеле чересчур много времени.

Когда он в конце концов добрался до Кливленда – днем позже, чем намеревался, страшно усталый, в дурном настроении, – то совсем не обрадовался сумеркам, которые стали сгущаться уже в четыре часа пополудни. Евклид-авеню сияла праздничными огнями, но город показался ему изнуренным, а немногочисленные прохожие, которых он заметил на улицах, шли быстрым шагом, не глядя по сторонам, сунув руки в карманы.

Отовсюду веяло тоской и отчаянием.

Он свернул к югу, на Восточную Пятьдесят пятую улицу, следуя по маршруту, который проложил, когда в последний раз смотрел в карту. Маршрут был не самый короткий, но зато он давал возможность оценить атмосферу района. Мэлоуну она пока что совсем не нравилась. Бродвей пересекал Пятьдесят пятую под острым углом, и он снова свернул направо, изучая район, делая заметки в уме. Банк, театр, библиотека. Он проехал еще несколько кварталов. Нужный дом стоял на южной стороне улицы. Он проехал мимо и развернулся на перекрестке, чтобы подъехать прямо ко входу.

Особняки здесь были красивые, как и говорил Элиот, но прямо под окнами грохотали трамваи, лишая трехэтажных викторианских дам былого величия, так что те напоминали теперь картонные дома с привидениями, которые потехи ради строят на ярмарках.

Целый квартал прямо напротив дома занимала больница Святого Алексиса, с крестами на крыше и тремя одинаковыми голландскими щипцами, делившими здание на три равные части. Сбоку к зданию больницы было пристроено небольшое кафе, лишь подчеркивавшее, что в районе не нужны больше старые, величественные викторианские здания, в которых, однако, по-прежнему теплилась жизнь.

В одном из трех особняков, занимавших квартал напротив больницы, помещалась частная клиника, в другом – похоронное бюро, а на третьем попросту значилось «Кос». К дому вела широкая, пустая подъездная дорожка, но он на нее не свернул. Он остановился у тротуара, прямо напротив входа, и хмуро уставился на вывеску. Фамилия показалась ему знакомой, но он никак не мог припомнить откуда.

Он снова сверился со своей картой и с записями Элиота.

Адрес верный: дом 5054 по Бродвею. Элиот говорил, это швейное ателье. Фамилия скорее подошла бы нотариусу. Когда живешь рядом с похоронным бюро, куда разумнее заниматься оформлением завещаний.

Он поправил галстук и взглянул на свое отражение, отметив, что тени под глазами превратились в мешки, а на щеках слишком заметна щетина. Заметив движение у пассажирской дверцы, он повернулся и увидел, что к входной двери дома подошла женщина. Двигалась она быстро, и потому он решил, что она молода, хотя сказать наверняка было сложно: на ней было слишком широкое пальто с подвернутыми рукавами, толстый коричневый шарф и вязаная, плотно прилегавшая к лицу шляпка, из-под опущенных полей которой лишь чуть виднелись довольно светлые локоны.

Зазвенели больничные колокола, и женщина обернулась, замерла, словно ей нравилось слушать их перезвон, предоставив Мэлоуну возможность рассмотреть кусочек ее щеки и раскрасневшийся кончик носа. Потом она снова отвернулась и открыла парадную дверь: та радостно скрипнула в ответ, словно подтверждая, что здесь будут рады всякому посетителю.

Он решил подождать, пока женщина выйдет из ателье. Ему не хотелось расспрашивать про комнату при любопытных клиентах. Правда, быть может, она здесь живет. Или работает. Он взял листок бумаги, на котором значились подробности о залоге, оставленном за жилье, сунул его в нагрудный карман и, оставив все вещи в машине, зашагал к дому.

Ателье, пахнувшее кожами и крахмалом, все было заполнено старательно расставленными манекенами, зеркалами, стойками для одежды, призванными создать ощущение большого пространства и изобилия – хотя на деле здесь не было ни того ни другого. У стены выстроились стеллажи с рядами шляп, и мужских и женских. Напротив тянулись стеклянные витрины с пуговицами, мотками лент и образчиками тканей. Портновский табурет и ширма стояли без дела, но за стеклянной витриной, служившей также прилавком, слышалась какая-то возня. Когда он вошел, звенькнул висевший у дверей колокольчик, и почти сразу из-за прилавка выглянула женщина, которую он только что видел на улице. Кажется, она убирала свои вещи под стойку, но еще не успела снять ни пальто, ни шарф.

– Извините, сэр, я сейчас же вас обслужу, – сказала она, водружая на нос круглые очки с желтоватыми стеклами. Это лишь усилило ее сходство с совой, взъерошившей от холода перья. Она снова нырнула под прилавок, и ему показалось, что он услышал, как она стаскивает с ног сапоги.

– Я насчет комнаты, – сказал он, снял пальто и перекинул его через руку. Шляпу он тоже снял – подумал, что невежливо будет стоять посреди ателье с покрытой головой и в верхней одежде. Но, услышав ответ, он решил было, что поторопился.

– Ах да. Понимаю. Мне очень жаль, сэр, но я уже сдала комнату.

– Даниела? – донеслось откуда-то из глубин ателье, и к прилавку, опираясь на трость, приблизилась старуха в платье, пошитом еще в прошлом веке. Ее волосы были стянуты на затылке так туго, словно она хотела тем самым вернуть былую гладкость морщинистым щекам. У старухи были живые, цепкие глаза, высокие скулы и прямая спина.

– Я здесь, тэтка, – отозвалась молодая женщина и снова вынырнула из-под прилавка. Пальто она до сих пор не сняла, но Мэлоун подумал, что она наверняка успела переобуться. Старуха ахнула:

– Даниела, нельзя выходить из ателье в таком виде! Мы шьем одежду. Ты шьешь одежду. Люди не станут тебе доверять!

– На улице холодно. – Девушка, которую называли Даниелой, задрала подбородок и принялась разматывать шарф. Мэлоун, сам того не ожидая, сразу отметил, что у нее красивые губы. Ему нечасто выпадало удовольствие отвлечься, созерцая красивый женский рот.

После шарфа пришел черед пуговиц на пальто, а затем она сняла и отбросила в сторону шляпку. Волосы, доходившие ей до плеч, цветом напоминали новенькие пенсовые монетки. Под шляпкой медные локоны наэлектризовались и липли к щекам.

Старуха сердито оглядела ее, но девушка с мягкой улыбкой провела руками по волосам и поправила очки, сдвинув их ближе к переносице. Теперь Мэлоун мог разглядеть ее с ног до головы: он признал, что она хороша собой. Темно-синее платье оттеняло ее нежную кожу, подчеркивало высокую грудь и гибкую талию. Он прочистил горло, призывая обратить на него внимание.

– Извините, – сказал он. – Надеюсь, я пришел по верному адресу.

Девушка вдруг застыла, словно успела забыть, что в ателье кто-то есть, а старуха еще сильнее нахмурилась.

– Чем мы можем помочь вам, сэр? – осведомилась старуха.

– Я пришел насчет комнаты, – повторил он.

Девушка ахнула:

– Я вас знаю.

– Знаешь? – переспросила старуха.

– Я почти уверена, что знаю вас, – прошептала Даниела.

– Не думаю, что это возможно, – возразил он. Странно было услышать такое от незнакомки, но она казалась настолько ошеломленной, что он решил не обращать внимания на ее неожиданную прямоту.

Старуха сунула в глаз монокль, висевший на шнурке у нее на шее, и воззрилась на него, словно желая получше изучить:

– Что до меня, Даниела, то я никогда прежде его не видела, – возразила она. – Ему нужен костюм по фигуре. Возможно, сэр, вы пришли заказать костюм?

Он опустил глаза, оглядывая свой костюм, купленный в магазине готового платья, и признал, что, пожалуй, мог бы одеться и поприличней. Нынче многим нужна была новая одежда, но он полагал, что мало кто может ее себе позволить. Интересно, подумал он, как эти бедные женщины умудряются сводить концы с концами.

– У вас широкие плечи и хорошая фигура. В конце концов, можно и этот костюм подогнать, – пробормотала старуха.

– Конечно… вот только я пришел насчет комнаты, – настойчиво повторил он.

Старуха насупилась:

– Какой еще комнаты?

– Я уж-же сдала ее, сэр, – запинаясь, выговорила девушка.

Она по-прежнему не сводила с него глаз. Ему вдруг захотелось взглянуть на нее без очков. Желтые стекла не давали рассмотреть ее глаза. Если бы он увидел ее глаза, то, может, тоже узнал бы ее, подумалось вдруг Мэлоуну. Он вытащил из нагрудного кармана листок бумаги и сверился с ним:

– Женщина по имени Инес Стэйли внесла залог за месяц. Вы ничего не напутали? – спросил он.

Девушка не ответила. Она продолжала смотреть на него так, словно не слышала ни единого его слова.

– Но вы-то не Инес, – сказала старуха. Она говорила с легким восточноевропейским акцентом, но вела себя как истинная американка.

– Я не Инес. Вы правы. Но залог она внесла за меня. От моего имени. Мне сказали, что комната будет готова к сегодняшнему дню. Точнее даже, к вчерашнему. – Он уже начал злиться.

– Мэлоун? – произнесла девушка таким слабым голосом, что он едва расслышал ее слова.

– Да, меня зовут Майкл Мэлоун. – Ему казалось, что секретарша Несса не должна была называть его имени. Но, может, и к лучшему, что она сообщила им, как зовут их квартиранта.

Девушка вдруг резко осела, словно почувствовав, что вот-вот потеряет сознание, и почти исчезла за прилавком. Наверное, у нее там стоит табурет, подумал Мэлоун.

– Да что на тебя нашло, Даниела Кос? – отрывисто бросила старуха. – Ты больна?

Девушка, которую звали Даниелой, снова поднялась. Лицо у нее было белым как снег.

– Я в порядке, Зузана. Все верно, Инес Стэйли. Да. Так ее звали. – И она вышла из-за прилавка. – Я покажу вам комнату, мистер… мистер… – Она оборвала фразу, словно ожидая, что он подскажет ей свое имя, хотя сама только что его назвала.

– Мэлоун.

– Да-да. Мэлоун. Майкл Мэлоун, – словно сама себе не веря, повторила она.

Что за странная девушка.

– Даниела! Что ты натворила? Нам нужно все обсудить! – крикнула старуха.

– Что-то не так? – спросил он. Он говорил ровным голосом, но уже готов был немедленно развернуться и уйти.

– Нет, все в порядке, – заверила его Даниела, энергично мотая головой. – Я ждала вас вчера. И не знала… я не знала… что это будете вы. – Она шагнула к нему, взяла у него из рук пальто и шляпу. Он отдал их ей с большой неохотой, но она не оставила ему выбора.

– Ты не знала, что это будет кто? Кто, Даниела? Кто этот мужчина?

– Зузана, мистер Мэлоун – наш новый квартирант. Он будет жить в комнате внизу. Как мы и договаривались. Залог уплачен. И сумма по договору, за следующие шесть месяцев. Мы ведем себя очень… невежливо.

Старуха смотрела на Даниелу так, словно у той выросла еще одна голова. Мэлоун ее вполне понимал. Все здесь казалось ему крайне странным.

– Следуйте за мной, мистер Мэлоун, – произнесла Даниела, не выпуская из рук его пальто и шляпу.

Старуха – Зузана – пропустила Даниелу вперед, а Мэлоуну преградила путь своей тростью.

– Сэр, нам нужна рекомендация, – величественно произнесла она. – Кто вы такой и чем занимаетесь?

– Как я уже сказал, меня зовут Майкл Мэлоун. Я… консультант.

– И кого же вы консультируете, мистер Мэлоун?

Он помедлил. Он не знал, о чем им уже сообщили, и не хотел наговорить лишнего.

– Он из полиции, – мягко ответила за него Даниела. – Ведь так, мистер Мэлоун?

– Да, – признал он. – В некотором роде. – Наверное, Инес Стэйли ей что-то такое сказала.

– Ты жульничаешь, Даниела, – возмутилась старуха. – Я хочу услышать обо всем от мистера Мэлоуна, а не от его одежды.

Жульничаешь? Мэлоун уставился на женщин, совершенно не понимая, что происходит.

– И вы не женаты? – продолжала допрос Зузана.

– Я… недавно… овдовел.

Это известие явно смягчило старуху. По всей видимости, вдовцы ей нравились больше, чем холостяки. Особенно холостяки его возраста.

– Бог мой. Как ужасно. Мне так жаль Айрин, – выпалила Даниела.

– Даниела, – осадила ее старуха, – ты слишком многое себе позволяешь!

Даниела уставилась в пол, залившись густым румянцем. Значит, Инес Стэйли включила в рассказ о будущем квартиранте даже имя его покойной жены. Это уже никуда не годилось. Мэлоун был страшно недоволен Нессом. И всем, что здесь творилось.

– Дамы, я очень устал, – строго сказал он женщинам. – Я приехал издалека и хочу попасть в свою комнату. Если мне сейчас придется уйти, то я не вернусь. И я рассчитываю, что в таком случае вы вернете мне залог.

– Мэлоун – ирландская фамилия. Но вы на ирландца не слишком похожи, – бросила Зузана, пропустив его угрозу мимо ушей. Правда, трость она опустила, словно разрешая ему пройти в дом. – С виду вы прямо цыган. Но цыгане мне больше по нраву, чем ирландцы.

Да боже ж ты мой.

– Прошу вас, мистер Мэлоун, идемте, – обратилась к нему Даниела и потянула его за рукав. – Я покажу вам комнату.

Она так и держала в руках его шляпу и пальто, держала крепко, словно боясь, что он уйдет. Ему отчаянно хотелось уйти. Но он пошел за ней через магазин и дальше, по длинному коридору, чувствуя, что старуха так и смотрит им вслед.

– Ваша комната здесь, внизу, – на ходу проговорила Даниела, обернувшись через плечо. – Это единственная спальня на первом этаже, она расположена в задней половине дома, в стороне от мастерской, зато рядом с выходом во двор, к нему ведет вон та лестница. Уборная здесь. – Она указала на дверь по правой стороне коридора, ровно напротив комнаты, где громоздились швейные машины и манекены, а посреди стоял стол, заваленный рулонами ткани.

Дверь в ванную была открыта. Он заглянул внутрь и увидел тяжелую ванну на львиных лапах, стойку с раковиной, а выше – их общее отражение в зеркале: изможденный ворон и жизнерадостная канарейка.

Она опять не сводила с него глаз.

– Мисс Кос? – обратился он к ней, намекая, что можно следовать дальше.

– М-м… да. Здесь прачечная. – Она указала на последнюю дверь по правой стороне коридора. – Мы охотно возьмемся стирать ваши вещи, это войдет в стоимость комнаты. Я заметила, что у вас есть машина. Если хотите, можете переставить ее в старую конюшню за домом. Там достаточно места. Но если боитесь застрять из-за того, что клиенты перегородят выезд, оставляйте машину перед домом или на подъездной дорожке. Как вам будет угодно. – Быстро и нервно проговорив все это, она провела его в последнюю дверь по левой стороне коридора.

Комната оказалась просторной, в два окна, выходивших на запад. Раздвинув тяжелые занавеси, он обнаружил, что из них открывается вид на боковой фасад похоронного дома. Тянувшаяся между домами длинная подъездная дорожка оканчивалась чем-то вроде пандуса, уводившего в подвал похоронного дома. Разумно. Покойников не принято заносить через парадную дверь.

Он вновь задернул занавеси, с одобрением отметив, что на их плотных складках совсем не было пыли. Комната выглядела опрятно. У южной стены имелись камин и письменный стол, напротив – резной шкаф и широкая кровать, накрытая покрывалом в тон занавесям. Деревянный пол, лепнина на потолке, мягкий ковер на полу. Обстановка была не новой, но очень хорошо сохранившейся.

– Мы с тетками, Зузаной и Ленкой, живем наверху. Думаю, вы заметили лестницу наверх? Она прямо за дверью.

Он кивнул.

– Кухня и гостиная тоже находятся наверху, и вы можете ими пользоваться. Если хотите, можете есть вместе с нами, по крайней мере утром и вечером. В ином случае мы будем приносить вам на подносе завтрак и ужин. Обедают все в разное время, так что тут вы останетесь без нашего общества. В доме есть прислуга, Маргарет, готовит и убирает в основном она. Вы можете класть свое белье в корзину с крышкой, она стоит возле двери. Тогда Маргарет и его постирает.

– Я пока точно не знаю, сколько пробуду у вас, – предупредил он.

– Мы не будем сдавать комнату понедельно. – Теперь она словно защищалась, по-прежнему сжимая в руках его шляпу и пальто. – Только помесячно. Когда будете съезжать, предупредите нас хотя бы за месяц. Залог мы тоже оставим. За уборку и… и… – совсем тихо закончила она.

Она этим раньше не занималась, сразу видно. Он подошел и забрал у нее из рук свои вещи.

– Хорошо, мисс. Плату за шесть месяцев вы оставите себе, даже если я съеду через неделю. И я заранее предупрежу вас, что уезжаю.

– Вы очень добры, – выдохнула она. – Но… надеюсь, вы съедете не слишком скоро. – Щеки у нее снова порозовели. Она сняла очки и убрала их в карман платья. – Это хорошая комната, – продолжала она, не поднимая глаз. – Самая большая в доме. Обычно мы пользуемся нижней ванной, пока работаем в мастерской или в магазине, но теперь, пока вы здесь, мы будем пользоваться уборной наверху. Нижняя ванная будет в вашем распоряжении.

– Разве даме с тростью так будет удобно? – спросил он, бросил на кровать пальто и шляпу и направился в угол комнаты, намереваясь поколдовать над радиатором. Тот шипел и кряхтел, но, кажется, был вполне исправен.

Он страшно закоченел. В камине лежала небольшая вязанка дров, рядом стояла коробка с трутом и огнивом. Все это ему пригодится.

– Зузана очень крепкая, – запоздало ответила Даниела, и он не сразу припомнил, о чем они говорили.

– Прошу вас, продолжайте пользоваться ванной внизу. В течение дня мне не нужна собственная ванная.

– Это очень любезно с вашей стороны. Но по вечерам мы будем наверху.

– Хорошо.

– Вам подойдет эта комната, мистер Мэлоун? – спросила она.

Он кивнул, снова бегло окинув взглядом все вокруг:

– Да. Вполне подойдет. – Вряд ли он сумеет привыкнуть к домовладелицам, но комната ему очень понравилась. Он решил, что постарается избегать общества женщин.

– Я принесу вещи из машины. Если мне что-то понадобится, я дам знать. Но, думаю, вы едва ли будете замечать мое присутствие в доме.

Даниела кивнула и скрестила руки на груди, но даже не попыталась уйти. Он двинулся к двери, надеясь, что она поймет намек и тоже выйдет.

Она пристально изучала его, крепко вцепившись пальцами себе в плечи, плотно сжав губы. Она словно чего-то ждала.

Глаза у нее были разного цвета. Левый голубой. Правый карий.

Она не отвела глаз под его взглядом, позволяя ему смотреть на себя. И он смотрел. Он всего раз в жизни видел нечто подобное… но это уже невежливо. Он отвернулся, смутившись, и взял с кровати пальто и шляпу.

– Мне нужно забрать вещи из машины и переставить ее за дом. Извините меня, мисс Кос.

– Флэнаган, мистер Мэлоун, – ответила она. – А не Кос. Меня зовут Дани Флэнаган. Кос – фамилия моих теток. И девичья фамилия моей матери. Но я – Флэнаган.

– Флэнаган, – прошептал он. Снова взглянул на нее и наконец понял – словно искра осветила его изнуренный мозг. Картинка сложилась. – Дани Флэнаган, – ахнул он.

– Значит, вы меня помните? – В уголке ее губ таилась улыбка, но брови по-прежнему хмурились.

– Да. Помню.

– Прошло пятнадцать лет. Я бы не удивилась, если бы вы забыли.

– Пятнадцать лет, – повторил он.

– Да… ровно пятнадцать. Я познакомилась с вами ровно пятнадцать лет назад, день в день. – Она сглотнула, словно смахивая тень, омрачившую ее лицо. – Теперь вы, надеюсь, не будете считать, что я странная. Ваше появление меня потрясло.

Ровно пятнадцать лет, день в день? Бог мой. Да разве так бывает?

– Вы совсем не изменились, – сказала она.

– В отличие от вас!

Она рассмеялась:

– Еще бы. Мне было десять лет. А теперь мне почти двадцать пять.

– И день рождения у вас завтра, – продолжил он.

– Да. – Лицо ее снова потемнело. Ее день рождения был напоминанием о страшной утрате.

Он никак не мог поверить в реальность происходящего.

– Маленькая Дани Флэнаган, – проговорил он.

– Да. И офицер Мэлоун.

– Так меня никто больше не называет. Я уже давно не патрулирую улицы.

– А я всегда представляла вас патрульным.

Он удивленно вскинул на нее глаза.

– Я часто думала о вас все эти годы. Думала с большой теплотой.

– Не понимаю почему. На вашем месте я бы вообще обо мне не думал.

– Вы отнеслись ко мне по-доброму. Детям легко полюбить того, кто к ним добр.

– Вы были храброй девочкой. – Храброй… и очень необычной. Она говорила невероятные вещи.

И обладала совершенно невероятной способностью. Теперь уже он ощутил, как у него подгибаются ноги, и осел на кровать. – Я очень устал, мисс Флэнаган. Извините меня. – И он провел рукой по лицу.

– Да… вижу. – Она еще раз взглянула на него, а потом наконец отвела глаза. – Надеюсь… я вас не огорчила. Может, нам с вами еще удастся поговорить в ближайшие дни. Мне бы этого очень хотелось.

– Конечно. – Он представить себе не мог, о чем они могли бы поговорить, но все равно кивнул.

– Мы ужинаем в семь. Прошу, присоединяйтесь. Хорошо бы нам всем немного узнать друг друга. Боюсь, мои тетушки чересчур старомодны, к тому же в Кливленде сейчас всякое творится, и все мы сильно напуганы. Думаю, вы уже слышали, что здесь по улицам… бродит… безумный мясник?

Он снова кивнул, и она наконец выскользнула из комнаты, притворив за собой дверь.

3

Мэлоун не хотел ужинать в обществе женщин, но он проголодался, а бродить в зимних сумерках по незнакомому району в поисках пищи ему хотелось еще меньше, чем садиться за стол с чужими людьми. К тому же стоит растопить лед. Если он останется в этом доме, пусть даже совсем ненадолго, лучше сразу покончить со всеми неловкостями.

Он дважды выходил на улицу, чтобы забрать из багажника свои вещи и переставить машину за дом, под сень строения, отдаленно напоминавшего конюшню. Во дворе похоронного дома по соседству не было никаких построек – если они и существовали когда-то, то теперь уступили место объездной дорожке, заворачивавшей на задний двор, и пандусу для разгрузки. У дома, стоявшего прямо за ним, того, в котором помещалась клиника, тоже виднелась конюшня – такая же, как у Косов, хотя стена между участками и загораживала ее почти целиком, так что видна была только крыша. Все три дома, очевидно, строились в одно время – так сильно походили друг на друга и их фасады, и общий стиль.

Держа в руках коробку с бумагами, он распахнул заднюю дверь дома, и к его ногам тут же шмыгнул, протискиваясь внутрь, рыжий кот. Мэлоун неловко отшатнулся, пропуская его, и наступил ему прямо на хвост. Рявкнув от боли, кот кинулся в новое жилище Мэлоуна и исчез под кроватью, явно намереваясь зализать себе раны.

– Неужели это ты, Чарли? – спросил Мэлоун, поставив на стол коробку. Он опустился на корточки у кровати, приподнял покрывало, заглянул в темноту и услышал в ответ громкий, угрожающий хрип. Да, это и правда Чарли.

– Ты меня не помнишь, зато я помню тебя, – прошептал Мэлоун. – Не будь меня, ты бы до сих пор жил в Чикаго и не прятался бы под этой прекрасной кроватью.

Кот зашипел, не сводя с Мэлоуна негодующих разноцветных глаз, и тот вспомнил свою первую встречу с Чарли – так ясно, словно с тех пор прошло не пятнадцать лет, а всего лишь пятнадцать дней.

На следующий день после убийства Флэнаганов, за два часа до начала смены Мэлоун отправился в книжный О’Брайана, находившийся всего в каком-нибудь квартале от дома Флэнаганов, по соседству с цветочной лавкой Шофилда. И Мэлоун, и все в округе прекрасно знали, что цветочной лавкой на самом деле владеет печально известный Дин О’Бэнион, главарь хозяйничавшей в районе ирландской банды. Однако в тот день Мэлоун не задавал вопросов и не искал улик. Он пришел забрать котенка, о котором ему рассказала Дани.

Владелец книжного, Коннор О’Брайан, уже слышал о Флэнаганах. Когда Мэлоун сказал, для кого берет котенка, О’Брайан отдал ему в придачу старую птичью клетку.

– Сгодится, чтобы перевезти кота в новый дом, – сказал О’Брайан, когда они устроили зверька в клетке. – Я слышал, девочку заберет семья Днеты.

Разноглазый рыжий котенок с пушистой мордочкой явно не собирался долго сидеть в птичьей клетке и сердито глядел на них сквозь тонкие прутики стенок.

– Джордж ведь ее не убивал? – спросил О’Брайан Мэлоуна, когда тот уже двинулся к выходу. – Все говорят, что убил он. Но я не верю. Джордж Флэнаган был негодяем, но убийцей не был. Он боготворил землю, по которой ступала его Лнета. И не зря. Она была слишком хороша для него. Я в это просто поверить не могу.

Нэлоун в ответ лишь кивнул и еще раз поблагодарил хозяина книжной лавки. Джорджа Флэнагана он не знал, да и ни к чему это было. Все произошедшее казалось ему страшной, гнусной нелепицей.

О’Брайан поджал губы, словно наговорил лишнего, но все же решился задать последний вопрос:

– Что станет с малышкой Дани?

– Не знаю, – ответил Нэлоун. Но сегодня у нее день рождения, и поэтому она получит своего котенка.

Он принес котенка к дому миссис Терстон и постучался, опасаясь, что эта дамочка засыплет его вопросами, но дверь открыла Дани – словно ждала, что он придет. Нэлоун сразу увидел, что она всю ночь не спала. Вокруг глаз пролегли лиловые тени, шок еще не прошел. Скоро ему на смену придут скорбь и тоска.

Она выглядела непричесанной, буйные локоны золотисто-медных волос беспорядочно рассыпались по плечам. Прошлой ночью он не заметил, что волосы у нее рыжие. Тогда она была в низко надвинутой на лоб шапочке, из-под которой лишь чуть торчали отдельные прядки.

– Волосы у тебя почти такого же цвета, как мех у Чарли, – сказал он вместо приветствия. Она бросила быстрый взгляд на клетку с рыжим котенком, и все ее лицо вмиг сморщилось. Он сам чуть не расплакался.

– Теперь он мой? – спросила она, стараясь сдержать слезы.

– Да. Он твой.

Кот, за прошедшие пятнадцать лет потяжелевший килограммов на пять, снова зашипел на Мэлоуна, возвращая его к действительности.

– Давай-ка без грубостей, Чарльз. Мы с тобой давно знакомы. Ты все правильно понял, я буду звать тебя Чарльзом. Из Чарли ты уже вырос.

Кот не двинулся с места, и Мэлоун, оставив его под кроватью, направился в ванную. Он собирался вымыться и побриться и рассчитывал, что в его отсутствие Чарли покинет свой пост.

Он разобрал два своих чемодана – в одном лежала одежда, в другом разные мелочи, накопившиеся за годы работы под прикрытием. Он не знал, что ему может понадобиться в Кливленде, но любил иметь при себе хотя бы самое основное. Когда он открыл дверцы шкафа, его окутал аромат роз. Он аккуратно развесил костюмы и рубашки, разложил по благоухающим ящикам белье и пижамы. Интересно, кто жил в этой комнате до него. Явно не мужчина. Он попытался вспомнить подробности о семье Дани, но не смог. Скоро он обо всем узнает.

Он сменил одну белую рубашку на другую. Решив, что на ужин с домовладелицами вряд ли следует идти при параде, он все же – на всякий случай – надел подтяжки и галстук, но от пиджака отказался. Когда он поднимался по лестнице, у него под ногами, высоко подняв хвост, проскользнул Чарли – с таким видом, словно не просидел целый час у него под кроватью.

Мэлоун пошел вслед за котом, на звуки и запах еды, и оказался в небольшой столовой, соседствовавшей с кухней. Три женщины – Дани, Зузана и третья, с которой он еще не встречался, – уже сидели за столом. Для него подготовили место во главе стола, но Чарли опередил его, вспрыгнул на стул и с презрением оглядел Мэлоуна. Дани вскочила, согнала нечестивца на пол и увела на кухню, а там принялась отчитывать, словно мать – непослушное дитя:

– Чарли, будь вежлив. Ты здесь не гость.

Зузана представила Мэлоуну свою сестру Ленку, низенькую, пухлую версию самой себя. Но если Зузана показалась Мэлоуну резкой и неприветливой, то Ленка, напротив, лучилась улыбкой и дарила ласковым взглядом. Обеим сестрам, старухам с густыми седыми волосами и яркими голубыми глазами, было лет по сто, не меньше. Обе не сводили с него глаз на протяжении всего ужина – горячего и сытного, но все же не стоившего того, чтобы сносить их взгляды или подавлять собственное раздражение.

Трех женщин объединяло несомненное сходство. Кожа у Зузаны и Ленки была того же жемчужного цвета, что и у Дани. Обе они сморщились и согнулись под гнетом прожитых лет, но их кожа оставалась по-прежнему безупречной. Мэлоун решил, что когда-то обе женщины были красавицами. Может быть, даже такими же, как Дани.

Он украдкой поглядел на нее через стол, и взгляд ее разноцветных глаз встретился с его взглядом, но тут же скользнул обратно к тарелке. Кожа у нее была ровной и гладкой, будто взбитые сливки. Он решил было, что все дело в возрасте, но тут же напомнил себе, что ей теперь столько лет, сколько было ему, когда они встретились. Когда они встретились, он уже побывал на войне. Он успел похоронить собственных детей и уйти от жены.

Когда они встретились, Дани была ребенком. Теперь она стала взрослой.

Течение лет вдруг представилось ему странным водоворотом. Скачок от десяти лет к двадцати пяти вмещал в себя целую жизнь. Шаг от двадцати пяти к сорока годам походил на затянувшийся отпуск. Мэлоун почувствовал себя так, словно застрял в одном из романов Жюля Верна.

Он заметил свое отражение в большом зеркале, висевшем над длинным буфетом у стены, – точно так же, как заметил его в зеркале ванной, когда Дани показывала ему дом, – и, стараясь скрыть растерянность, постарался придать лицу жесткое выражение.

Он не выглядел молодо, но в юности всегда казался старше своих лет, и потому годы не изменили его так сильно, как обычно меняют людей. Глубоко посаженные глаза с опущенными книзу уголками всегда смотрели словно из тени бровей. Кожа лица, никогда не обгоравшая на солнце, казалась очень плотной, а сейчас, после целого года на ярком солнце, он загорел почти до черноты.

Глаза у тебя были такими темными, а волосы – такими черными, что мы решили было, что ты подменыш. Но потом ты улыбнулся, и отец сразу увидел, что ты его копия. Благодарение господу, что так вышло, а не то тебя отдали бы на воспитание отцу Мак Доноху.

Молли всегда рассказывала об этом с большой любовью, но Майкл в детстве всерьез беспокоился о том, не подменыш ли он. У его отца кожа всегда отливала розовым, а глаза были бледно-голубые. Как же он, Майкл, мог быть сыном Мартина и Кэтлин Мэлоун, если совсем на них не походил?

Видел когда-нибудь целый помет щенков, где один весь в пятнышках, а все остальные – нет? Или у одного шерстка коричневая, а у других белая? Бот и с тобой так же вышло.

У Молли всегда и на все был готов ответ. Но Майкл считал свою внешность особым знаком. Он был аутсайдером. Паршивой овцой.

– Расскажите нам о себе, мистер Мэлоун, – попросила Ленка, возвращая его мысли обратно к тому, что происходило с ним прямо сейчас. – Откуда вы? И что привело вас в Кливленд?

Он был готов отвечать на вопросы, хотя и понимал, что теперь ему придется говорить куда откровеннее, чем он собирался. Но Дани знала его, и это меняло дело.

Он коротко рассказал о своей жизни. Вырос в Чикаго. Побывал на войне. Детей нет. Жена умерла. Служил в полиции. Теперь сотрудничает с министерством финансов.

– И что же вы делаете в министерстве финансов? – спросила Ленка.

– В основном я занимаюсь налогами. Консультирую местные органы власти, слежу за тем, чтобы они соблюдали требования федерального правительства, – ответил он и продолжил долго и занудно распространяться о бюджете и общественном благосостоянии, рассчитывая, что им после этого уже не захочется ни о чем его расспрашивать.

– Как увлекательно, – заметила Ленка, но не задала больше ни единого вопроса. Ни у одной из женщин вопросов больше не было.

Даниела почти все время молчала, Зузана тоже не раскрывала рта, лишь однажды заметила, что не любит ирландцев, и в ужасе уставилась на него, когда он назвал Дани мисс Флэнаган. Но он и правда не понимал, как ему ее называть. Они слишком многое знали друг о друге, чтобы вести себя как чужие. И нет, он не мог называть ее мисс Кос. Это имя казалось ему столь же неуместным, как формулы вежливости в окопе.

Он поужинал настолько быстро, насколько позволяли приличия, сразу же попросил его извинить, пожелал дамам спокойной ночи и направился вниз, в свою комнату, зная, что они станут его обсуждать, едва он закроет за собой дверь.

* * *

– Он сказал, что мы можем оставить себе арендную плату за все шесть месяцев, даже если он съедет раньше, – сказала тетушкам Дани. – Он будет хорошим квартирантом.

– В наши дни ни у кого нет таких денег. Во всяком случае, не у приличных людей, – объявила Зузана, бросив скомканную салфетку в свою тарелку.

– Он работает на правительство, – возразила Ленка.

Зузана фыркнула:

– И что с того? Правительству верить нельзя.

– Он хорош собой, – прошептала Ленка. Правда, шептала она громче, чем говорила. – Люблю, когда у мужчины хватает волос на голове.

– Говоришь, он хорош собой? – раздраженно бросила ей Зузана. – Так расскажи нам, Ленка, чем же он так хорош? Ты без очков и пуговиц на своем платье не разглядишь! Может, на самом деле он выглядит как собака, что рыщет у задней двери закусочной!

– Но он ведь не выглядит как та собака! Совсем нет! Он хорош собой. И фигура у него складная. И от него хорошо пахнет. – Ленка шумно втянула носом воздух. – Я до сих пор чувствую его запах. Думаю, он перед ужином принял ванну.

– Ленка, да бог ты мой, – оборвала ее Зузана.

– Хорошо, когда в доме снова есть мужчина, – обиженно отвечала Ленка.

Последним мужчиной в этом доме был их брат Павел, да и тот умер уже лет пятнадцать назад. Он был младшим из четырех детей и единственным, кто завел семью и детей. Правда, ни семья, ни дети долго не продержались. Его жена умерла, когда Анете, матери Даниелы, было три года. С тех пор девочку воспитывали старшие сестры отца, ни одна из которых так и не вышла замуж.

– Ничего хорошего в том, что у нас в доме мужчина, нет, – объявила Зузана. – Не думаю, что ты сильно обрадуешься, когда он разрубит тебя на куски и выбросит в Кайахогу.

– Даниела говорит, что у него на машине чикагские номера, – парировала Ленка. – Мясник орудует в Кливленде уже три года. Не думаю, что мистер Мэлоун из Чикаго и есть Мясник из Кингсбери-Ран. К тому же Расчленитель не убивает старух. Ты сама говорила об этом, сестрица.

– Пока не убивает, – буркнула Зузана так, словно ей нравилось бояться за свою жизнь.

– Он так молод, а уже овдовел, – заметила Ленка.

– Я то же самое подумала! – Зузана воздела палец к потолку. – Может, он и ее убил.

– Зузана! – ахнула Дани.

– Плевать мне на то, что он говорит. Он мне не внушает доверия. Может, он укрывается от правосудия.

– Ты ведь сама слышала, он и есть правосудие! Значит, его присутствие должно тебя успокоить. С ним нам будет безопаснее.

Зузана ненадолго затихла, но тут же вновь оживилась:

– А ты, Даниела, так странно вела себя, когда он пришел. Я уж решила, что у тебя припадок. А потом вдруг повела его осматривать дом и пригласила на ужин.

– Я… действительно не ожидала, – призналась Дани.

– Чего ты не ожидала? – спросила Ленка.

– Увидеть его.

Дани взяла в руку пустой стакан, поставила его обратно на стол. Лучше сразу обо всем рассказать. Тетушки не любят говорить о Чикаго. И о ее родителях. Но ей следует рассказать им про Майкла Мэлоуна – хотя бы ради того, чтобы их успокоить.

– Я познакомилась с ним много лет назад, – начала Дани. – Это тот самый полицейский, который привез меня сюда из Чикаго после того… как умерла мама. Он был ко мне очень добр. Он подарил мне Чарли и присматривал за мной в поезде. Вот почему я так удивилась, встретив его сегодня. Странное совпадение. Странное, но приятное.

Тетушки смотрели на нее, раскрыв рты. Зузана первой пришла в себя и поджала губы.

– Боже милосердный, – выдохнула Ленка. – Какое, должно быть, потрясение для тебя.

– Он знает, кто ты? – спросила Зузана.

– Да. Я рассказала ему, когда показывала комнату. Он сразу вспомнил меня. Конечно, он знает меня как Дани Флэнаган, и вам придется простить ему, что он будет так меня называть. Но… думаю, он удивился не меньше, чем я.

– Невероятно, – произнесла Ленка.

Зузана вновь фыркнула:

– Это еще не значит, что ты его знаешь. Ты была ребенком. Мы не имеем ни малейшего представления о том, чем он теперь занимается, – возразила она. Она никогда и никому не доверяла.

– Нет, тэтка. Ты неправа. Я очень многое о нем знаю. А он… многое знает… обо мне.

* * *

Мэлоун разделся и повесил одежду в шкаф, снова отметив, что из него пахнет розами. Хорошо, что не пахнет котом. Ему показалось, что Чарли считает комнату своей. Но это изменится. От встречи с котом у него по телу поползли мурашки. А может, все дело в доме. Или в женщинах. Или в одной только Дани, в том, какой она была в детстве.

– Бедная Дани Флэнаган. Странная маленькая Дани Флэнаган, – сказал он вслух и тут же устыдился себя самого. Она действительно была странной. Но не только. Слово «странный» сводит человека к одним только странностям. К плоским, бесчувственным явлениям, которые следует изучать и исправлять. Люди заслуживают большего. И Дани Флэнаган тоже заслуживает большего.

Он забрался в постель и выключил лампу, не заботясь о том, что было лишь около восьми вечера. Он смертельно устал и не хотел больше ни о чем думать. Он жаждал тьмы, забытья. Но теперь, в тишине его нового дома, ему вдруг вспомнилось долгое путешествие поездом, когда он вез маленькую Дани Флэнаган в Кливленд.

Ее отправили к родственникам, а ему велели ее сопровождать.

– Она тебя знает, – сказал тогда Мерфи. – Будет правильно, если ты ее отвезешь. На вокзале ее встретит родня. Тебе просто нужно ее довезти.

Дани держала птичью клетку на коленях, и котенок, казалось, был рад своему новому домику. Пассажиры улыбались ей и отпускали комментарии по поводу неуместного обитателя птичьей клетки, но Дани сидела не поднимая глаз и улыбалась в ответ, а когда нужно было ответить, говорила лишь «да» или «нет». Наверное, она слишком устала. Едва поезд тронулся, как она стала клевать носом. Мерный перестук колес отогнал прочь все ее мысли.

Он сложил свое пальто и накрыл им клетку, сделав для Дани подушку. Она опустила на нее голову и проспала часа два, проснувшись лишь оттого, что котенок принялся громко мяукать. Она подняла на Мэлоуна осоловелые глаза, и он вновь изумился их цвету, тому, как сильно они отличались друг от друга.

Он отметил тот миг, когда она обо всем вспомнила. Так будет еще какое-то время – всякий раз, просыпаясь, она будет чувствовать этот ужас, эту непереносимую боль. Но постепенно она привыкнет к тому, что их больше нет. Мэлоун не знал, что хуже – вновь и вновь забывать или все время помнить.

– Можно мне ненадолго вынуть Чарли из клетки? – спросила она.

– Нет, Дани. Сели он убежит, будет хуже.

– Он хочет пить.

– Я больше беспокоюсь о тебе. Хочешь есть?

Она кивнула. Он вытащил купленные на вокзале бутерброды, протянул ей один из них и бутылку лимонада. Еще он прихватил фляжку с водой, для котенка.

– Сложи руку в горсть, вот так. – Он показал Дани, как сложить ладонь в чашечку, и приоткрыл дверцу клетки, чтобы она смогла просунуть ее внутрь. Чарли вылакал всю воду своим крошечным язычком, и Дани радостно рассмеялась.

Вскоре после этого в их купе вошла женщина. Тлазау нее были совершенно пустые. Она поджимала губы и глядела на Дани так, словно та ей не нравилась. Хотя, возможно, все дело было в котенке. Она несколько раз чихнула и попросила проводника пересадить ее в другое купе. Вставая, чтобы уйти, она уронила шаль, прикрывавшую ей плечи, и Дани нагнулась и подняла ее.

– Мэм? – окликнул Мэлоун.

Женщина обернулась и выхватила шаль из рук Дани.

– Мне жаль вашего Джимми, – произнесла Дани голосом, в котором слышалось искреннее сочувствие.

Женщина побледнела, ноги у нее подкосились. Мэлоун придержал ее под локоть, боясь, что она упадет, но женщина почти сразу выпрямилась.

– Что ты сказала, девочка? – вскрикнула она.

– Я сочувствую вашему горю, – произнесла Дани, чуть переиначив свои слова.

– Это дьявол во плоти, – бросила женщина Мэлоуну, словно ставя ему в вину поведение Дани. Когда она медленно выходила из купе, по щекам у нее катились слезы.

Мэлоун недоверчиво взглянул на девочку:

– Дани, почему ты это сказала? Кто такой Джимми? Ты что, знаешь эту даму?

– Нет. Я ее не знаю, – ответила Дани, не поднимая головы.

Он ждал объяснений, но она лишь отщипнула от бутерброда кусочек и просунула его в клетку Чарли.

– Дани, кто такой этот Джимми? – не отставал Мэлоун.

Она тяжело вздохнула:

– Не знаю. Кто-то, кого она потеряла. Она его любила. Он умер. Она злится. И горюет.

– Понятно. Но как ты об этом узнала?

– Мне рассказала об этом шаль.

– Тебе… рассказала об этом… шаль, – без всякого выражения повторил он.

– Да, – подтвердила она.

Он потрясенно молчал.

– Простите, мистер Мэлоун. Мама говорила, чтобы я никому не рассказывала свои истории. Но этой даме было так грустно… и я не сдержалась.

– Твои истории. – Он чувствовал себя полным кретином, машинально повторяя за Дани произнесенные ею слова, но все никак не мог уловить смысл. – Что еще за истории? Ты их сама сочиняешь?

– Я их рассказываю. Но мне кажется, что они правдивы.

– Расскажи мне какую-нибудь историю.

– Я не могу сама их придумать.

– Откуда ты их берешь?

– Мне нужно что-то держать в руках.

– Что, например?

– Ткань. Или что-то еще. Но чаще всего ткань. Материя говорит со мной, потому что я из Косов. – Она сказала что-то вроде «из Кошов», и в ее словах чувствовалось какое-то тайное величие.

– Из Косов? – Ну вот, снова за старое.

– Мой прапрадед Кос шил костюмы для императора.

– Какого еще императора?

– Не знаю. Это было где-то не здесь. Не в Америке.

– М-м. – Он ненадолго задумался, но почти сразу же повернулся обратно к Дани. – Так значит, шаль той дамы рассказала тебе, что она потеряла кого-то по имени Джимми.

– Мне сложно объяснить. – Она подняла на него умоляющие глаза. – Я не хотела ничего говорить. Я знаю, что лучше мне молчать. Но я устала. Когда я устаю, слова иногда сами выскакивают у меня изо рта.

– И ты говоришь то, чего не хотела сказать? – с надеждой продолжил он.

– Нет. Не то, что я не хотела сказать. То, что мне не следовало говорить.

– Почему не следовало?

– Потому что люди меня не понимают. И пугаются.

– Когда я дал тебе Зайчика – маленького тряпичного зайца, – ты сказала, что это зайчик Мэри, – мягко произнес он. Эта история не давала ему покоя.

Она кивнула:

– Поэтому я отдала его вам, когда вы уходили.

Он сунул руку в карман и вытащил зайца. Протянул ей. Она не сразу его взяла.

– Бери, – сказал он, и она повиновалась, сжала игрушку в руке.

– Вы на меня злитесь, Мэлоун? – спросила она.

– Нет. За что мне на тебя злиться?

– Мама говорила, что люди часто злятся, когда им страшно.

– Я не злюсь. И мне не страшно.

Она с сомнением взглянула на него и прикусила губу, словно знала наверняка, что на самом деле ему сейчас страшно.

– Мэри – это моя дочка, – прошептал он. – Ты была права. Это был ее зайчик.

– Она заболела, – сказала Дани. Не спросила. Мэлоуну так хотелось узнать, о чем еще ей расскажет зайчик.

– Да. Она заболела. И умерла. Около полугода назад.

– Мне жаль, – сказала Дани. Он видел, что она говорит искренне.

– Мне тоже ужасно жаль.

– Вы пели ей колыбельные. Но я слышу только одну песню, – пробормотала она, сжимая в руках зайчонка.

– Я всегда пел ей одну и ту же песню.

Она начала напевать его колыбельную.

– Я ее никогда раньше не слышала.

Иисус, Мария, Иосиф. Он соврал. На самом деле ему было до смерти страшно. По спине бежали ледяные мурашки, а в животе разрастался огненный шар. Он взял из рук Дани зайчика, но вместо него дал ей свой носовой платок. Этот платок подарила ему Айрин, когда он отправлялся во Францию. В уголке сплетались их вышитые инициалы.

– Расскажи мне другую историю, – попросил он.

Дани взяла платок и расправила у себя на коленках. Несколько раз провела по нему ладонью, обвела пальцем инициалы.

– Айрин – это ваша жена? – спросила она.

– Какая Айрин? – спросил он мягким и ровным голосом.

– Айрин… красивая женщина, которая вышила эти буквы, – сказала она, коснувшись инициалов.

Ему захотелось вырвать платок из рук Дани и покончить с этим безумным разговором. Но господи, он ей верил. И как же он был потрясен.

– Расскажи еще.

Она сморщила нос и склонила голову.

– Вы уезжали от нее, и она боялась, что вы не вернетесь. – Она поднесла платок к лицу и сделала глубокий вдох. – Она сбрызнула платок своими духами, чтобы вы о ней помнили. Но я не чувствую запаха. Наверное, это было давно.

– Так и есть. – Ему казалось, что с тех пор прошла целая жизнь. Он никогда не пользовался этим платком. Не хотел его пачкать. Несколько дней назад он нашел его на дне коробки с его вещами, которые хранились у Молли, пока он был на войне. Он пытался разобрать все свои вещи. И в порыве сентиментальности сунул платок в карман, к зайчику Мэри.

– Откуда можно все это узнать? – изумленно проговорил он, ни к кому не обращаясь, но Дани решила, что его вопрос адресован ей.

– Я просто знаю, и все.

– В этом нет никакого смысла.

– То, что вы не можете что-то понять, не значит, что в этом и правда нет смысла, – прошептала она, и он не смог ничего возразить.

– Что еще ты видишь? – спросил он.

Она сложила платок в небольшой квадратик и еще с минуту подержала в руках.

– Больше я ничего не вижу. Я только чувствую вас. – Она пожала плечами. – Может быть, это оттого, что платок лежал у вас в кармане. И все.

– Ты чувствуешь меня? Что ты имеешь в виду?

Она снова пожала плечами:

– Просто… ваше присутствие. Как когда вы сидите рядом со мной и мне не нужно смотреть на вас, чтобы это чувствовать. Вы теплый, большой, и от вас пахнет чистотой.

– М-м, – буркнул он. Он вспомнил цвета из своего детства, оттенки, окружавшие разных людей, то, как он пытался описать это матери.

– Вы верите мне, Мэлоун? – спросила она.

– Да, Дани, – прошептал он. – Пожалуй, да.

Она вздохнула, так сладко, словно он дал ей кусок пирога с шариком мороженого в придачу, и закрыла глаза.

– Мама с папой говорили, что мне нельзя никому рассказывать эти истории. И я не рассказываю. Но я все равно знаю разные вещи. Ничего не могу с этим поделать.

– Ты рассказывала об этом кому-то еще?

– Почти никому. Мама отправила меня в школу, но монашки на меня сердились. Мама говорила, что мне нужно ходить в варежках, чтобы ничего не касаться и не попасть в беду, но монашкам это тоже не нравилось. И потом, в варежках сложно писать. К тому же порой истории просто выскакивают у меня изо рта. Монашки сказали маме, что у меня злая душа. И тогда мама забрала меня из школы.

После этого он уже не слишком следил за ходом беседы, но в самом конце Дани взяла с него обещание.

– Вы найдете того, кто их убил? – спросила она.

В первый миг ему захотелось просто потрепать ее по затылку, лишь бы не давать обещаний.

– Не знаю, Дани. Мой начальник считает, что твой папа убил твою маму. А потом застрелился сам. – То была жестокая правда, но Дани была не из тех детей, кому легко можно солгать.

– Но вы думаете иначе. Я ходила в вашем пальто.

Мэлоун потрясенно уставился на нее.

– Вы надели на меня свое пальто, – пояснила она.

– И что?

Она вздохнула – так, словно знала, что ему не понравится то, что она сейчас скажет.

– Человек, решивший покончить с собой, не станет стрелять себе в грудь. Он станет стрелять себе в голову. Вот что вы подумали, когда увидели их… когда увидели папу. Так?

– Бог мой, девочка.

– Папа этого не делал. Это сделал кто-то другой. Найдите его. Никто, кроме вас, не станет его искать.

4

Мэлоун не пришел завтракать, и Дани, собрав для него поднос, постучалась в дверь его спальни. Она знала, что он уже встал. Она слышала, как он выходил в ванную, как вернулся к себе. В коридоре, перед закрытой дверью его комнаты, витали запахи мыла и лосьона после бритья.

Дани постучалась еще раз, одной рукой прижимая поднос к груди:

– Мистер Мэлоун?

Он не откликнулся.

– Мистер Мэлоун? Я принесла вам завтрак. Я оставлю поднос у двери. Я просто хотела сказать, что поставлю его здесь.

Дверь распахнулась, на пороге показался Мэлоун, свежевыбритый, с зачесанными назад темными волосами, открывавшими квадратный лоб. Тени под его глубоко посаженными, грустными глазами почти исчезли. Он приветливо поздоровался с ней, но не улыбнулся. Дани хотелось бы увидеть его улыбку. Она подозревала, что улыбка преображает его лицо. Может, поэтому-то он и не улыбался. Преображение могло оказаться пугающим.

Одет он был так же, как и накануне, – в белую рубашку и серые брюки, с черными, в цвет туфель, подтяжками. Ни галстука, ни пальто на нем не было – по крайней мере пока. Но Дани показалось, что он собирается уходить.

– Не нужно было, – сказал он, взглянув на поднос, но тут же поспешил к столу и сдвинул в сторону стопку папок с бумагами. – Я собирался подняться наверх… но проспал чуть дольше, чем следовало.

– Сон пошел вам на пользу, – заметила она. А еще заметила, что в ее присутствии он по-прежнему чувствует себя неловко.

Интересно, помнит ли он все, что было. Ей казалось, что помнит. Накануне, за ужином, она подметила смятение во взгляде, который он на нее бросил. Ей был знаком этот взгляд. Она много раз его подмечала. Этот взгляд означал, что он считает ее особенной.

Интересно, можно ли ей обращаться к нему по имени. Ей не нравилось называть его мистером Мэлоуном. Произнося это имя, она всякий раз вновь чувствовала себя десятилетней девочкой, что сжимала в руках тряпичного зайчика и ждала от полицейского подтверждения тому, что и так уже знала. Они ведь умерли?

Она кашлянула, разгладила юбку:

– У меня есть одна ваша вещь, мистер Мэлоун. – Лучше сразу покончить с этим. Она достала из кармана его носовой платок и положила рядом с подносом. Платок был аккуратно сложен, в уголке виднелись инициалы. Мэлоун замер.

– Я не собиралась его брать, – объяснила она. – Но в тот день, когда я сошла с поезда, он оказался у меня в кармане пальто.

Он молчал. Просто глядел на маленький белый квадратик, не вынимая рук из карманов.

– Вы все это время его хранили? – спросил он наконец, подняв на нее глаза.

Она пожала плечами:

– Я не могла его просто выбросить. Он ведь ваш.

– М-м.

– Простите меня. Наверное, вы его искали.

– Нет. – Он помотал головой. – Не искал. Это печальное напоминание.

Она не знала, что сказать. Может, ей лучше забрать этот платок? Прошлое затягивало их в водоворот, окружало вопросами и сомнениями, неверием и отрицанием. Она не могла больше терпеть повисшее в комнате мучительное напряжение и повернулась, собираясь уйти.

– Вчера, когда я назвал вас мисс Флэнаган, ваша тетя меня исправила, – заметил он, стараясь ее удержать. – И теперь я не знаю, как мне вас называть.

– Тетушки считают, что мой отец был бандитом и негодяем, который убил мою мать. Они даже имени его не произносят, – мягко пояснила она.

– Я так и подумал. Вряд ли вам стоит на них обижаться. Они верят в то, что им сказали.

– Да, пожалуй. Я зовусь их фамилией, потому что они попросили меня об этом, когда я переехала к ним. Тогда мне нужно было знать, что я принадлежу к ним, что я – часть семьи. Но я с этим до сих пор не смирилась. Я считаю себя Дани Флэнаган. Здесь, в глубине души, – она прижала руку к груди, – я говорю себе, что все это не имеет значения. Мама и папа поняли бы меня. Но все равно я будто бы их предала.

– Как мне вас называть?

– Можете звать меня Даниелой… или Дани. Мне бы хотелось называть вас Майклом… или хотя бы Мэлоуном. Думаю, так будет чуть менее странно.

– Не могу представить себе ничего более странного, чем все это, – сказал он. Но теперь выражение его лица смягчилось. – Вам хорошо жилось, Дани? Я переживал за вас. Думал о вас.

– Я тоже думала о вас. Вы мне поверили. Я не забыла об этом. – Она не стала объяснять, что имеет в виду. Решила, что в этом нет необходимости.

Он немного помолчал, и она подумала было, что он изобразит недоумение. Но он лишь сказал:

– Вы говорили так убедительно. И у вас не было причин лгать.

– Не было. Ни единой. И до сих пор нет. По крайней мере, не вам.

– Почему? Почему не мне?

– Потому что… вы и так все знаете. – Она робко улыбнулась ему, но он по-прежнему смотрел на нее грустным взглядом.

– Как бы там ни было, Дани… я никогда не думал, что ваш отец убил вашу мать. Не верил в это. Но я был простым патрульным. Молодым. Совсем зеленым. И мне велели молчать. Дело закрыто, сказал мне начальник. Но я знал. И все чертово отделение тоже знало.

Она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Странностей у него не меньше, чем у нее. И они, совершенно чужие друг другу люди, говорят друг с другом так откровенно. Без пустой болтовни, без обиняков обсуждают убийство и недобросовестных полицейских. У нее закружилась голова. Она решила, что это от облегчения. Как же хорошо, что они это обсуждают!

– Тетушки говорили, что мой отец был контрабандистом, – сказала она. – Путался с бандой ирландцев. Так им сказали в полиции. Думаю, так все и было на самом деле. Его часто не бывало дома, он работал безо всякого расписания. Мама переживала. Поэтому, думаю, они и ссорились. Но он бы не убил маму. Себя, может, убил бы. Но точно не ее. Он бы с ней так ни за что не поступил. И со мной.

Мэлоун молчал.

– Я была ребенком. Не знала ничего… кроме того, что они без ума друг от друга. Я это видела. Я это помню. 11 теперь воспоминания о том, какими они были, приносят мне утешение. Мало кому из нас дано такое изведать. Многие из нас встречают любовь. Но не такую. – Она сглотнула, пытаясь остановить поток слов, рвавшийся на волю. Ее рассказ звучал так пылко… и так глупо. Но Мэлоун медленно кивнул ей в ответ.

– Мистер О’Брайан сказал мне примерно то же самое, когда я пришел за Чарли.

– Мистер О’Брайан так сказал? – прошептала Дани. Благослови его бог за это. – В полиции моим тетушкам сказали, что отец в спешке бросил машину у дома и вошел – нет, вбежал, – выкрикивая мамино имя. Он злился. Через несколько минут послышались выстрелы. Что из этого правда?

– Думаю, когда ваш отец вошел в дом, там уже кто-то был. Ваш отец и правда был контрабандистом. Может, он перебежал кому-то дорогу. Попытался переманить покупателей, отобрать заказы у поставщиков. Может, попался под ноги кому-то из крупных дельцов. Из гангстеров. Или, может, он решил начать собственное дело, а им не нужны были конкуренты. Честно говоря, я не знаю. Но тогда эта история наделала много шума. Хотя картинка и не складывалась. Но все говорили как по нотам. Соседи. Полицейские. Газетчики. Все рассказывали ровно то, что должны были. И никто больше не пострадал.

– Никто больше не пострадал?

– Никто, кроме вас, – мягко пояснил он. – Я вскоре уехал из Чикаго. Но постарался исправить дело, когда мне представилась такая возможность. Можно сказать, я сумел отплатить за Джорджа Флэнагана.

– Что вы имеете в виду?

Он вздохнул – так, словно ему не хотелось вдаваться в подробности. А потом качнул головой, отказываясь продолжать этот разговор.

Они помолчали. Дани чувствовала, что у нее по-прежнему кружится голова.

– Я с тех пор не бывала в Чикаго, – сказала она. – Не знаю, где их похоронили. Никогда не видела их могил.

– Их похоронили вместе. Недалеко от моей… – Мэлоун помедлил, словно не желая продолжать. Но она ведь знала. И от смущения даже не попыталась это скрыть.

– От Айрин? – спросила она. Вчера, в ателье, она уже упоминала Айрин. Может, тогда он не расслышал ее слов. Зато теперь он все четко расслышал и побледнел.

– Я держала в-в руках в-ваше пальто, – запинаясь, пояснила она. – Вы, наверное, надевали его на похороны? Это ведь были ее похороны… да?

– Да. – Он кивнул в знак согласия. – Это были похороны Айрин. Я похоронил ее в первый день Нового года. Но вы наверняка уже знаете об этом. – Его ответ прозвучал резко и холодно, и Дани вздрогнула, словно от боли.

Слишком много, Дани. Слишком много правды. Ты его пугаешь.

– Нет. Я об этом не знала. Я не все вижу… и редко понимаю, что именно вижу. К тому же я редко допускаю подобные ошибки.

– Какие еще ошибки, Дани?

– Мне не следовало говорить вам об этом. Обычно я молчу о том, что знаю. Но вчера, когда вы внезапно вошли к нам в ателье… спустя столько лет… я была потрясена. И не совладала с собой.

Я и сейчас не слишком собой владею. Извините меня.

Он снова кивнул, но чувство близости и откровенности, объединившее их, уже рассеялось. Они снова были чужими друг другу. Он настороженно глядел на нее. Она скрестила руки на груди. На сегодня им обоим достаточно. Она двинулась к двери.

– Дани?

– Да?

– С днем рождения, – мягко сказал он.

Она молча кивнула, прямо как он минутой раньше, и вышла, оставив его в неловкой тишине, наедине с давно остывшим завтраком.

* * *

Сначала он хотел все отрицать. Его злило, что Дани влезла в то, что касалось его одного, и призналась в этом ему. В конце концов, она могла бы притвориться. Но он не хотел врать насчет Айрин. Айрин умерла, и Дани это было известно. Дани многое было известно.

Она так и не выросла из своих «историй».

Он чувствовал себя уязвимым, словно вдруг оказался под пулями, не имея при себе пистолета, или вошел в помещение, где полно незнакомых людей, а выхода нет. Внутренний голос кричал ему, что надо бежать, но он уже давно выучил, что бегущий человек вызывает подозрения, привлекает ненужное внимание. Вместо того чтобы бежать со всех ног, он не двигался с места – и эта тактика уже много раз спасала его от смерти. Но сейчас он был растерян, ошеломлен. В первый раз за пятнадцать лет он вдруг подумал, что, возможно, не справится. Придется сказать Элиоту, что ему нужно другое жилье, или просто признаться, что это задание ему не по силам.

Он выждал, пока из ателье не послышались голоса женщин – Ленка с Зузаной о чем-то спорили, Дани молчала, но он отметил, что она быстрым, легким шагом спустилась по лестнице и торопливо прошла мимо его двери. Еще один голос, распевавший песню на незнакомом ему языке, слышался от задней двери дома – скорее всего, из прачечной: это прислуга, решил он.

Определив, где находятся все обитательницы дома, он отправился в швейную мастерскую, к телефону, который Дани указала ему накануне. Он позвонил в офис Элиота Несса, и его тут же соединили.

– Мэлоун. Ты устроился?

– М-да, хотя я никак не возьму в толк, где ты отыскал эту комнату.

– Ав чем дело? Тебе там не нравится?

– Нет, комната хорошая. Просто… я знаком с хозяйкой.

– Знаком с хозяйкой? – изумленно переспросил Элиот.

– Да. Она знает меня. С прежних времен. Когда я был патрульным.

Несс молчал, но Мэлоун чувствовал, что тот раздумывает.

– И ты считаешь, что это проблема? – спросил Элиот. – Не понимаю, чем это может нам помешать.

Мэлоун вряд ли сумел бы ему ответить. Так что он просто спросил напрямик:

– Мне любопытно, как ты вышел на нее. Сюрпризы я не люблю. И в совпадения не верю.

– Когда я узнал, что ты, возможно, свободен, то попросил помощницу подыскать жилье. Она увидела объявление в газете и сняла комнату.

– Потому что это рядом с Кингсбери-Ран, – продолжил Мэлоун.

– Ну да. И прямо напротив больницы Святого Алексиса.

– А это тут при чем?

– Я тебе все расскажу. – По его голосу Мэлоун понял, что Элиот не хочет обсуждать это по телефону. – У меня есть время в пятницу. Давай я заеду за тобой, где-нибудь в час. Жди меня возле дома. Не хочу за тобой заходить.

– Почему?

Несс вздохнул:

– Потому что в городе меня знают. Это не слишком удобно, так что, раз мы хотим сохранить все в тайне, будем встречаться в машине. Или приходи ко мне как-нибудь вечером.

– Хорошо. До пятницы.

Мэлоун с озабоченным видом вышел из швейной мастерской и чуть не столкнулся с краснощекой, рыжеволосой женщиной, которая словно вся состояла из одних округлостей.

Завидев его, она взвизгнула, но тут же выпростала ему навстречу пухлую руку и приветственно встряхнула его ладонь:

– Я Маргарет, – с широкой улыбкой объявила она. Акцент у нее был сильнее, чем у Зузаны и Ленки, вместе взятых. – А вы, наверное, мистер Мэлоун. Я о вас позабочусь, не тревожьтесь. Накормлю, обстираю, приберусь. Если вам что-то нужно, зовите Маргарет. – Она кивнула, словно уже обо всем с ним договорилась, и, не дожидаясь ответа, поспешила прочь, но на ходу обернулась поглядеть на него: он заметил ее взгляд, когда входил к себе в комнату. В этом доме за ним все время будут следить.

Было всего десять утра, но его снедала непонятная тревога. Сидеть взаперти не хотелось, хотя он до сих пор так и не коснулся груды бумаг, высившейся у него на столе. Этим можно заняться позже, после того как Несс расскажет ему о том, что нельзя обсуждать по телефону.

Он решил прогуляться, но перед этим перенес бумаги в машину и запер дверцы. Ему вовсе не хотелось, чтобы Маргарет обнаружила фотографии отрубленных рук и ног и побежала к хозяйкам. Придется четко установить для нее границы: ему не хотелось, чтобы она свободно входила в его комнату. Но это вполне могло подождать. Сейчас ему нужно было проветриться.

В бутербродной, лепившейся к частной клинике на углу Бродвея и Першинг, он купил столько сэндвичей, что хватило бы на целую армию. Он не знал, что любят женщины из семейства Кос, но счел, что это не слишком уж важно. Если они не слишком отличаются от других жителей Кливленда – да, собственно, и от прочих американцев, – они оставят на ужин то, что не съедят на обед. Дани принесла ему завтрак, и потому он считал, что должен позаботиться об обеде. Он всегда старался поддерживать равновесие в подобных делах, щепетильно следил за этим.

Он занес сэндвичи в ателье, оставил на стойке у входа и выскользнул обратно на улицу. На звон колокольчика из задней комнаты выглянула Дани, но он лишь махнул ей рукой со словами:

– Я принес вам обед, – и двинулся дальше, по своим делам.

Он свернул к югу и пошел по Бродвею к Восточной Пятьдесят пятой, решив прикупить разных мелочей и осмотреться. Две главные артерии района сходились на элегантном перекрестке. Украшенные арками здания красного кирпича, где помещались театр, бакалея, банк и библиотека, подступали прямо к мостовой. Прямо за театром, на Пятьдесят пятой улице, стояло здание Пятого полицейского участка – надо будет запомнить. Он двинулся дальше к югу, к церкви Богоматери Лурдской, занимавшей соседний квартал, и скользнул внутрь. Вот-вот должна была начаться полуденная месса.

Он не был истово верующим, но знал, что многие сочли бы его таким. Вера давала ему прочный фундамент, была якорем, державшим его на плаву. Именно в этом он и нуждался. Ему нужны были правила, четкая структура. Нужен был покой, чувство облегчения, которое даровала исповедь.

Выходя из церкви, он всегда чувствовал себя лучше, чем когда входил. Не потому, что церковь давала ответы на все вопросы, но потому, что ответы, которые давала она, устраивали его больше, чем его собственные. Церковь удерживала его от того, чтобы пустить себе пулю в лоб. Раз или даже два раза в жизни он был к этому близок. Пятнадцать лет назад, когда ему встретилась Дани Флэнаган, он даже разработал подробный план действий.

Перед сменой он почистил оружие. Обычно эти действия – разобрать пистолет, снова его собрать – его успокаивали. Но в тот день все было иначе. В тот день они его словно подначивали. Это так просто. Он не боялся. Он знал, что ничего не почувствует. Тот, кто больше совсем ничего не чувствует, обретает мир и покой. Решение казалось единственно верным. Нажать на курок и со всем покончить.

При мысли об этом он испытал блаженство.

Все его дела были в полном порядке. Айрин получит его армейское пособие и небольшую выплату от полицейского профсоюза. Она так и жила с родителями. Она была их единственной дочерью, и они в ней души не чаяли. И в Мэри тоже. Когда он вернулся из Франции, они и с него пылинки сдували. Ему хотелось обзавестись собственным домом – маленьким домиком, где жила бы его маленькая семья, – но этому так и не суждено было сбыться. Жизнь рассудила по-своему. Поначалу родители Айрин твердили, что в доме достаточно места, а у них, у молодых, достаточно времени.

Но ни того ни другого у них не оказалось.

Когда родителей не станет, Айрин унаследует их дом – через три дома от Молли и Шона, у которых он прожил последние пару месяцев. За Айрин будет кому присмотреть. Его присутствие не потребуется.

Он отправился на работу, зная, что идет туда в самый последний раз. Он упивался этим знанием. Всю смену он игнорировал Мерфи, не обращал внимания на его придирки. Всего через пару часов жирный Мерфи перестанет иметь значение. Ему никогда больше не придется ни на что закрывать глаза, не придется слушаться указаний напарника. Мэлоун сохранял бодрый настрой вплоть до последнего вызова, поступившего в самом конце смены. Стрельба в жилом доме на Дирборн, близ пересечения с Чикаго-авеню.

Они прибыли, когда все уже закончилось. Мерфи даже не удивился. Он знал, что они не успеют. Подъехал прямо к дому, припарковался и сразу отправился к соседке. На место преступления он не пошел, не стал проверять, есть ли раненые, нужна ли кому-то помощь. Соседка рассказала Мерфи ровно то, что ему было нужно. Наплела о том, что видела своими глазами, сдобрив рассказ подходившими к случаю сплетнями и злословием.

Мэлоуну просто хотелось домой. Он хотел поскорее со всем покончить. Не хотел думать, не хотел переживать. Но потом Мерфи велел ему присмотреть за ребенком. За той бедной девочкой. И он не смог о ней не позаботиться. И потому переменил планы.

Он все отложил. До тех пор, пока не заберет для нее котенка по кличке Чарли. Потом отложил снова. До тех пор, пока не доставит девочку и котенка поездом в Кливленд.

Но Дани Флэнаган взглянула ему в глаза и сказала: «Никто, кроме вас, не станет искать». И тогда весь его план развеялся, а его место заняла странная, совершенно новая цель. Сама того не понимая, Дани Флэнаган спасла ему жизнь.

5

В пятницу, ровно в час, Мэлоун ждал Несса на подъездной дорожке. Элиот не опаздывал. Мэлоуну это в нем всегда нравилось. Перед домом затормозила обычного вида черная машина, Мэлоун сел в нее, хлопнул дверцей, и Несс тут же снова тронулся с места, плавно встроившись обратно, в непрерывный поток машин.

Мэлоун указал на приборную доску, на вмонтированное справа от руля радио, похожее на панель управления космическим кораблем:

– Мы в космос летим?

– Это двусторонняя радиосвязь, – гордо объяснил Несс. – Я пытаюсь оснастить ими все машины. Вот оно, будущее полиции. – Он ткнул пальцем в радиопередатчик. – Никаких больше телефонных автоматов, никаких сирен на перекрестках. Стоит оно до черта – больше, чем сама машина. Но теперь у нас в каждом участке есть хотя бы одна машина с таким передатчиком. – Он покрутил ручки настройки, переключил несколько рычажков, чтобы продемонстрировать, как все работает, а потом, когда радио зашипело и забормотало что-то бессмысленное, выключил его.

Они ездили с час – кружили по улицам, минуя мосты и железнодорожные переезды. Несс хотел показать Мэлоуну места, представлявшие интерес для расследования, и районы, где всегда стоило ждать беды. На одной из улиц им попалась очередь на полквартала – сплошь мужчины, почти все в рабочих комбинезонах и кепках.

– За супом стоят? – спросил Мэлоун.

– Нет. За пособием. Вроде дела идут на лад. Я на это надеюсь. Но полгорода до сих пор сидит без работы, а заработков, которые они все же умудряются получить, не хватает, чтобы платить за жилье. Поэтому в Кингсбери-Ран и растут трущобы. Многие из тех, кто там живет, на самом деле работают, но не могут себе позволить жить в другом месте.

– Я думаю сходить туда, оглядеться. Проехаться на поездах. Поговорить с местными. Но мне нужна другая одежда. И потом, прямо сейчас мне не слишком хочется кататься на поездах. За последний год я здорово разнежился. Не люблю холод и грязь – а там меня ждет и то и другое разом.

– Есть одно место, откуда можно взглянуть на Кингсбери-Ран с высоты, не выходя из машины. Сейчас ты поймешь, что это за место.

Миновав несколько кварталов, Несс свернул с мощеной дороги на грунтовку. Если бы земля не промерзла, дорога была бы непроезжей, но Несс явно знал, куда ему нужно. Когда он остановил машину, прямо перед ними, внизу, раскинулся кратер Кингсбери-Ран – высохшее русло реки, где пересекались бесчисленные железнодорожные пути и высились горы мусора.

– Мне говорили, что тут раньше был настоящий оазис, – сказал Несс. – По тенистым дорожкам, прямо как в каком-нибудь Центральном парке, гуляли дамы под кружевными зонтиками, целые семьи с детьми в колясках, влюбленные парочки.

– Хм-м. Что-то не верится.

– А теперь тут рельсы, палатки да жестяные лачуги. И это еще не самые страшные трущобы. – Несс невесело хохотнул. – Все эти ряды ящиков и картонных коробок образуют отдельный город. Я много раз думал, что надо просто прийти туда и сжечь все до основания. Так жить нельзя. И нельзя просто закрывать на это глаза.

– Прежде чем решишь все это сжечь, подготовь для них новое жилье, – заметил Мэлоун.

– Да я понимаю, – вздохнул Элиот. – Там полно хороших людей. И гадких людей. И разных оригиналов.

– Оригиналов?

– Там есть до ужаса странные люди, Майк. Их повсюду достаточно, но там, внизу, скрывать свои странности куда сложнее. Мне докладывали о человеке, который живет под мостом Лорейн. У него целая коллекция обуви. Сотни пар. И он их не продает. Просто расставляет, будто их носят его невидимые друзья. И говорит с ними. Мы пару раз пытались его допросить, просто потому, что он до чертиков странный. Но всякий раз, когда мы приходим, он успевает все убрать.

– В любви к обуви нет ничего преступного. Я знаю нескольких женщин, повинных в том же грехе. И множество гангстеров.

– Да. Понимаешь… мы думали, вдруг среди этой обуви есть башмаки наших жертв.

– И как же вы собирались искать эту обувь? Вы ведь даже не знаете имен большинства жертв, – парировал Мэлоун.

– Майк, я просто хочу отыскать убийцу. И все тут.

– Версии у тебя есть? Хоть какие-то?

– С полтора года назад мы устроили «Конференцию по Расчленителю». Собрали психологов, коронеров, специалистов из Бюро научных расследований, криминалистов, патологоанатомов и, конечно же, следователей, которые работают над этим делом. Даже пару журналистов позвали. Тогда мы все вместе сумели составить портрет Мясника.

– У вас есть его описание?

– Не внешности, нет. Научное описание черт характера, присущих безумцу, который это творит.

– Надо полагать, это вовсе не один из оригиналов, населяющих Кингсбери-Ран, – заметил Мэлоун.

– Нам было бы проще, если бы он там жил. Но нет. Не думаю, что он оттуда. Мы пришли к выводу, что этот человек либо мясник – то есть он правда работает мясником, – либо врач. Либо есть еще какая-то причина, в силу которой он обладает схожим опытом. Он знает, что делает, когда расчленяет трупы. Знает, где суставы, умело режет плоть вокруг них. И все в этом духе.

– Ты поэтому не хотел ничего мне рассказывать по телефону? Боишься, что твой Мясник обладает определенным положением в городе?

– Это одна из причин. Дело в том, что телефоны прослушивают. Я не говорю по телефону ничего, что не хочу увидеть в газетах. Этот урок я усвоил во времена Капоне, он вечно прослушивал мой телефон.

– До чего еще вы додумались на своей конференции?

– Он умный. Сильный. Скорее всего, мужчина. С этим все согласны, хотя у многих вызвало вопросы то, что он оскопил несколько трупов.

– У меня это тоже вызвало вопросы.

Несс поморщился:

– В частной клинике рядом с похоронным бюро Рауса работают пять врачей. Кстати, в списке вероятных профессий Мясника есть и гробовщик. Так что ты в своей комнате на Бродвее очутился в самой гуще событий. К тому же у тебя через дорогу больница Святого Алексиса. За всеми ее сотрудниками мы тоже следим. – И он указал большим пальцем себе за спину, на коробку, стоявшую на полу между передним и задним сиденьями.

Мэлоун вскинул брови:

– Полагаю, это все мне?

– Сегодня в городе нет ни единого врача, мясника, санитара или могильщика, на которых у нас не собрано хоть что-нибудь. – Указательным пальцем Несс очертил в воздухе круг. – Он здесь охотится, здесь разбрасывает трупы. Значит, наверное, и живет он здесь же. Пусть не в самом Кингсбери-Ран, но где-то поблизости. Ему здесь все знакомо. Он знает все входы, выходы и тайные тропки. Знает, как что устроено и как что работает. Знает людей, которых никто не станет искать. Возможно, сам он человек небезызвестный… но жертвы его безымянны.

– То есть ты хочешь, чтобы я шнырял по району вокруг больницы, вынюхивал, кто и когда дежурит, пытался найти закономерности, следил, не случится ли что-нибудь необычное.

– Да. Этим ты и займешься. А еще тебе придется побывать там. – Несс кивнул на лежавшие впереди, под ними, трущобы. – Думаю, тебе захочется посмотреть, что там к чему. У тебя в бумагах собраны все зацепки, которые детективы, работающие над делом, отмели за последние пару лет.

– Я просмотрел бумаги. Но пока не читал внимательно. Хотел сначала осмотреться, а потом уже перейти к подробностям.

– Ну что ж, у тебя все впереди. Просто чтобы ты знал, мы уже проверяли наводки на храм вуду, абортарий, тайную секту и пожирателя душ – он, кстати, сам себя разоблачил. Мы допрашивали горбуна, который вместо ножа и вилки в разные дни недели пользуется то средневековым мечом, то секирой. На одну дамочку с Карнеги-авеню, которая живет недалеко от дома Жертвы Номер Три, донесли из-за коллекции безголовых кукол. Ее навестили мои детективы. Куклы у нее разные. У некоторых просто нет головы, других она режет на куски и складывает в тряпичные мешочки. Мы узнали множество увлекательных подробностей, – не скрывая сарказма, продолжал Несс. – Она продает их в качестве сувениров на пляже Евклид-бич. Называет их Расчлененными Куклами. И люди их покупают. Так что она продолжает их кромсать.

– Послушай… времена нынче тяжелые, – без всякого выражения заметил Мэлоун. – Дамочке надо на что-то жить.

– Мы решили было, что напали на след, когда получили жалобу на одного негра по прозвищу Однорукий Вилли. Он был знаком и с Фло Полилло, и с Роуз Уоллес – с Жертвами Номер Три и Номер Восемь. Послужной список у него ого-го какой длинный, и начальство уже обрадовалось, почуяв развязку. Но у него, черт дери, всего одна рука. Справляется он неплохо, тут я ничего не скажу, но все-таки я ни за что не поверю, что он и есть Безумный Мясник из Кингсбери-Ран. Он на такое не способен физически.

– М-да. Вот она, беда козлов отпущения: вроде бросил их за решетку, а убийства-то продолжаются.

– Ага. И потом, перед людьми неловко. – Элиот горько усмехнулся, но вдруг как-то осел, словно от усталости. Снял шляпу, запустил пальцы в свою соломенную шевелюру.

– Несс, ты в порядке?

– Я в порядке, Мэлоун. Просто давненько не спал по-человечески. В последнее время я сплю на диване, у себя в кабинете.

– Эдна тебя выгнала? – Мэлоун спросил об этом лишь потому, что понял: Несс ему все выложит.

– Нет. Она ушла. Так что по вечерам я не вижу смысла возвращаться домой.

– Совсем ушла?

– Ну да. Осталась у матери после Рождества. Я вернулся сюда один. Она не хочет больше здесь жить.

– Не хочет здесь жить? Почему? – Мэлоун обвел рукой трущобы, что лепились друг к другу внизу, в лежавшей перед ними котловине. Он прищурился, и тогда беспорядочное нагромождение лачуг и камней стало походить на грязное, изорванное лоскутное одеяло. Лоскутное одеяло на свалке.

Несс молчал.

– Мне жаль, Несс, – буркнул Мэлоун. Проявлять сочувствие он не умел.

Элиот со вздохом обхватил ладонями руль, не отводя глаз от лабиринта трущобных тропок.

– Да, мне тоже. Но с другой стороны… мне так легче.

– Понимаю. – Он и правда понимал Несса. Когда Айрин попросила его уйти, ему тоже стало гораздо легче. Быть в ответе за счастье другого человека – та еще мука.

– Она сказала, что будет приезжать на официальные мероприятия, если мне это поможет. Чтобы газетчики ничего не пронюхали. Мне-то плевать на газеты. Но конгрессмен Суини не дает мэру Бертону покоя с этим Мясником. Да ты и сам знаешь, демократы вечно собачатся с республиканцами. Вечно ищут, как бы выставить противника в дурном свете. А я не хочу создавать лишних поводов для болтовни.

– Да, приличия нужно соблюдать, – сухо заметил Мэлоун. Элиот всегда умел соблюсти приличия, хотя сам в политику не лез. Даже в Бюро научных расследований политика и служение обществу сводились в основном к соблюдению приличий. Но Мэлоун давно усвоил, что личина, которую большинство людей надевают на публике, очень далека от реальности. При мысли об этом он по неведомой причине вспомнил о Дани Флэнаган. У нее был собственный способ поиска правды.

– Как тебе кажется, шестое чувство… правда существует? – вдруг спросил он, отвлекая Элиота от мыслей о развалившемся браке.

Тот хмуро уставился на него:

– Ты об умении предвидеть, что произойдет?

– Нет. Не о нем. Скорее… о способности видеть то, чего другие не видят. Но, может, «видеть» не совсем правильное слово. Пожалуй, это что-то вроде обостренного осязания. Ты берешь что-то в руки и знаешь… где раньше была эта вещь. – Он не знал, действительно ли Дани чувствует что-то подобное, но не хотел усложнять.

– Никогда о таком не слышал. Хотя… дай-ка подумать. Возьмем, например, мою мать, она всегда точно знала, где я болтался.

Мэлоун вздохнул.

– Ты это к чему вообще?

Мэлоун махнул рукой:

– Да ни к чему.

– Ты что же, видишь всякое, Майк? – Несс приложил ему ладонь ко лбу, словно проверяя, нет ли у него жара. Мэлоун оттолкнул его руку, но Элиот уже снова заулыбался.

– Не я. Нет. Правда, в детстве я видел, что от людей исходит цветное свечение. Иногда тусклое, иногда яркое. Я тогда думал, что вижу, какого цвета душа у этих людей.

– Да неужто? И какого же цвета моя душа? Как тебе кажется?

– Зеленая. Ярко-зеленая, с говнисто-коричневыми вкраплениями.

– Ха! – весело прыснул Несс.

На самом деле его свечение было голубым, под цвет глаз. Мэлоун несколько раз видел его вокруг Элиота – что-то вроде тени. В разные годы он порой замечал исходившее от людей свечение, но тут же спешил отвернуться.

Вот и теперь он отвернулся к окну, но не смог забыть о том, что его тревожило.

– Думаю, Несс, я просто пытаюсь разобраться, чему я верю, а чему – нет.

Несколько мгновений они молчали, погрузившись в размышления о своей вере.

– У Капоне был один парень, математик, который здорово считал в уме, – задумчиво продолжал Мэлоун. – Он умел складывать огромные числа. Просто выдавал результат, и все тут. И в карты здорово играл. В этом не было ничего сверхъестественного. Никаких магических пассов руками. Он просто… умел делать то, чего не умеют все остальные.

– Его ведь прозвали Графом, так? – спросил Несс. – Теперь я его вспомнил. Но я бы не стал исключать сверхъестественное. Он был тем еще мерзавцем. Может, он и правда продал душу дьяволу. Кажется, он сидит. Надеюсь, что сидит.

– Продал душу дьяволу? Ты что же, Несс, веришь в дьявола?

– В нашем деле в него нельзя не верить.

Мэлоун кивнул:

– Я верю в зло.

– Если ты веришь в зло, то и в добро должен верить. Одно без другого не бывает.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Мэлоун.

В Даниеле Кос – в Дани Флэнаган – не было зла. И он знал об этом. Так что, кем бы она ни была на самом деле и что бы он ни думал о ее даре, со злом это связано не было. Ком в груди, не дававший ему покоя с тех пор, как Дани на днях вышла из его комнаты, в один миг рассосался.

– Мне пора назад, Мэлоун, – сказал Несс и снова завел мотор. Перевел взгляд со стелившихся перед ними трущоб на зеркало заднего вида. – Но давай снова встретимся через неделю, в это же время. Будем встречаться, пока не покончим с нашим делом.

* * *

Дани оформляла витрину магазина, когда перед домом остановился черный форд-седан и из него вылез Мэлоун. Он, не оборачиваясь, захлопнул дверцу, и машина сразу же снова тронулась с места. Дани не разглядела, кто был за рулем, заметила лишь, что это мужчина в фетровой шляпе. Мэлоун уезжал на этой же машине на прошлой неделе. И за неделю до этого. Всегда в один и тот же день, примерно в одно и то же время. Он почти не разговаривал с обитательницами дома и даже за столом был немногословен. Он попросил Маргарет не убирать в его комнате. Сказал, что будет делать это сам. Белье для стирки он оставлял в коридоре, в корзине, и Маргарет совала ему под дверь записку, когда можно было забрать из прачечной выстиранные вещи.

Дани вполне его понимала: Маргарет была настоящим сокровищем, но вечно за всеми шпионила. Дани была уверена, что Мэлоун и ее саму тоже считает шпионкой. Она и правда шпионила. Но не нарочно. Она еще ни разу не уступила соблазну подержать в руках его вещи. Точнее… всего один раз.

Однажды он оставил у задней двери пару ботинок. Они все были в грязи – непонятно, где только он нашел столько грязи, – так что он отмыл их под краном во дворе и оставил сушиться у двери.

Дани не сумела сдержаться. Она внесла ботинки в дом, объясняя себе самой, что иначе они ни за что не высохнут: стоял морозный, влажный февраль. Но когда она сунула руки внутрь башмаков и прижала ладони к стелькам, то почувствовала лишь, как Мэлоун досадовал на мороз и скучал по яркому солнцу, как думал о череде убийств, совершенных в этом районе. Он не мог думать ни о чем, кроме этих убийств. Весь город только о них и думал.

А еще у него в шкафу висели шелковые костюмы. Она не собиралась исследовать его шкаф, но Мэлоун случайно запер у себя в комнате Чарли. Бедный Чарли был совсем ни при чем. Он просто перепутал комнаты. Ему нравилось подолгу спать под ее прежней кроватью, и однажды днем, когда Мэлоун ушел, Чарли оказался взаперти.

Хорошо, что у нее был при себе запасной ключ. Она услышала, как Чарли жалобно мяукает из-за двери, и выпустила его. Осмотрела комнату, пытаясь понять, не нашалил ли в ней кот – кто знает, сколько времени он там просидел, – и заметила на столе у Мэлоуна открытые папки с бумагами, а на стене над столом большую карту Кливленда. Часть бумаг валялась на полу. Она не знала, кто их раскидал, кот или сам Мэлоун, но решила, что Чарли, потому что в комнате царил безупречный порядок. Она поспешила собрать бумаги, уложила их в папку и сунула на стол, к остальным. И замерла, заметив внутренним взором какой-то дом и знакомое лицо.

Элиот Несс.

Майкл Мэлоун был знаком с Элиотом Нессом. Несс пользовался в Кливленде большой популярностью. Газеты следили за каждым его шагом, на все лады склоняли каждое его слово. Она выпустила бумаги из рук и отошла от стола. Ничего удивительного в этом нет. Мэлоун говорил, что работает на местные власти.

Она быстро оглядела комнату, не поддаваясь соблазну внимательнее осмотреть бумаги у него на столе, подошла к шкафу, чтобы его закрыть – дверца чуть приоткрылась, – и тогда увидела великолепные шелковые костюмы, один светлый, из щегольской ткани с белым рисунком, другой темно-синий, глубокого, драгоценного оттенка. Она коснулась их, восхищаясь и тканью, и кроем. Такие костюмы стоили столько, сколько простому человеку и за год не заработать.

То был единственный раз, когда она не сдержалась.

Она старалась не вторгаться в его личное пространство, старалась изо всех сил и отдельно попросила перед уходом проверять, не прячется ли Чарли под кроватью у него в комнате.

И вот теперь Мэлоун стоял перед домом, слегка ссутулившись, и руками придерживал шляпу. На нем был все тот же костюм темной шерсти, в котором он впервые появился у них в магазине. Он стоял так, что казалось, пальто у него на спине вот-вот разойдется по швам, но Дани не понимала, из-за чего он так склонился вперед – то ли из-за холодного ветра, то ли из-за бремени, что давило ему на плечи. Казалось, он никак не может решить, стоит ли ему войти в дом или лучше отправиться на прогулку. Он очень часто гулял, уходил на долгие часы. Порой он куда-то уезжал на машине, но чаще всего шел пешком. Он утверждал, что работает с местными органами власти и консультирует по налоговым вопросам, но работал безо всякого расписания. Она понимала, что он не сказал им всю правду, когда тетушки расспрашивали его о работе, потому что шелковые костюмы Мэлоуна никак не вязались с его рассказом, но ее это не удивляло. Никто никогда не отвечал на расспросы о жизни или о прошлом правдиво и во всех подробностях. Особенно если эти вопросы задавали ему незнакомцы.

Полы его пальто разлетелись в стороны, когда он перескочил через лужу, легко, словно юноша, хотя юношей давно не был. Он был уже не тем, кого она помнила. Он так и не начал седеть или лысеть, но лицо избороздили морщинки, а под глазами пролегли темные полукружия – словно он плохо и мало спал. Или всему виной было нынешнее состояние дел. Им выпало жить в не самые счастливые времена – а может, счастливых времен вообще никогда и не было. Весь мир не мог всегда жить безмятежно и счастливо. Она знала, что в жизни бывают мгновения покоя и радости, смеха и беззаботности, но такие мгновения никогда не выпадали на долю тех, кого она знала. Прежде, когда-то давно… ей самой выпало жить в таком мгновении. Но потом Майкл Мэлоун заглянул ей прямо в глаза и сказал ей правду, и та навсегда изменила всю ее жизнь.

Она никогда ни в чем его не винила. И даже напротив – она искренне любила его, пока они не расстались. То была детская любовь, глубокая, искренняя. Но теперь она повзрослела и, глядя на него новыми глазами, не могла не признать, что Мэлоун – не самый примечательный человек и уж точно никакой не герой.

Он был поджарым, как кот, широкоплечим и узкобедрым. По сравнению с длинным телом ноги казались коротковатыми. Шагал он легко, словно всегда точно знал, куда наступать.

А еще он был безрадостным и угрюмым. По-настоящему мрачным. Дани казалось, что нет слова, которое могло бы лучше его описать. Но мрачность Мэлоуна не слишком походила на мрак, который принято связывать со смертью. Тот мрак Дани слишком хорошо знала. Нет, мрачность Мэлоуна наводила на мысли о глубоких и темных водах, о долгих ночах. Ей казалось, что эту мрачность рождает его одиночество и что это роднит его с ней.

Тогда, в детстве, он казался ей чуть не гигантом. Крепким, могучим. Теперь он был всего лишь мужчиной, слишком худым и чуточку слишком старым… по крайней мере для нее.

Он двинулся за дом, к задней двери – к этому решению его явно подтолкнули внезапные раскаты грома и первые капли дождя. В следующий миг он уже скрылся из вида. Она услышала, как несколько мгновений спустя открылась и снова закрылась – заскрипела и быстро щелкнула – выходившая во двор дверь, как тихо прошлепали по полу мокрые подошвы ботинок.

Ей нужно держаться как можно дальше от этого человека, проговорил у нее в голове голос, слишком похожий на голос Зузаны.

Но она боялась, что это ей уже не удастся.

Боялась, что уже не сможет держаться от него в стороне.

Ведь она уже слишком хорошо его знала.

6

Ужин прошел в неловком молчании – так же, как каждый вечер на протяжении последнего месяца. Мэлоун почти не поднимал глаз от тарелки. Дани подозревала, что все дело в ней, хотя, возможно, и ошибалась. Ее старые тетушки, дожив до преклонных лет, утратили способность вести застольную беседу. Они бросали на Мэлоуна полные тревоги или исполненные злобы взгляды. Она не удивилась бы, если бы он забрал поднос и отправился ужинать к себе в комнату, но он этого ни разу не сделал. Каждый вечер он поднимался в столовую и ужинал вместе с ними, вежливо демонстрируя сдержанное удовольствие от еды, и говорил лишь тогда, когда тетушки прямо обращались к нему.

Несмотря на их возражения, он всегда помогал убрать со стола. Он говорил, что привык убирать за собой и не любит, когда это делают за него.

– Ваша жена не слишком хлопотала вокруг вас, мистер Мэлоун? – спросила Ленка.

– Нет, не хлопотала.

– А ваша матушка? Наверняка она с вас пылинки сдувала.

– Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. С тех пор ни единая женщина не сдувала с меня пылинки.

То было самое сокровенное из всего, что он им рассказывал, и Ленка грустно оглядела его и цокнула языком:

– Бедный мальчик.

– Мне сорок лет, мисс Кос. Я давно уже не мальчик.

– По вечерам мы обычно слушаем по радио «Дика Трейси». Если хотите, слушайте с нами, – предложила Дани. – Или, может, вы любите другие программы? Прошу, приходите их послушать.

Он помедлил, словно обдумывая ее предложение, но потом покачал головой. Ленка огорченно понурилась, а Зузана, напротив, словно воспряла духом.

– Мне нужно работать. Я лучше пойду к себе. Спокойной ночи, – сказал он подчеркнуто вежливо и подчеркнуто отстраненно.

Но не успел он спуститься по лестнице, как все лампы в доме вдруг замигали. Ленка что-то забормотала себе под нос и перекрестилась. Подавив желание последовать ее примеру, Дани кинулась доставать фонари – на случай, если электричество совсем пропадет. Зузана сердито крутила ручки приемника. Она собиралась послушать любимую передачу и знать не хотела ни о ненастье, ни о перебоях с электричеством, но радио лишь монотонно шипело.

– Радиомачты ветшают, прямо как мы с тобой, – объяснила Ленка, словно Зузана сама не сумела бы догадаться, почему не работает радио. Потом лампы снова моргнули и погасли совсем. Ленка снова запричитала, Зузана заворчала громче прежнего. Дани услышала, как Мэлоун поднимается обратно по лестнице.

Он развел в камине огонь и остался в гостиной, подбрасывал дрова, следил, чтобы пламя горело ровно и жарко, слушал, как они обсуждали швы, и кромки, и строчки. Наверняка он остался лишь потому, что у него в комнате царили холод и мрак, но они были рады его обществу.

Ленке для работы требовалось куда больше света, чем могли дать фонари. Она с трудом управлялась даже в очках, при хорошем освещении, и в такой обстановке совсем не могла работать. Зато Зузана, никогда не жаловавшаяся на зрение, теперь доделывала модель для весенней коллекции.

Перед Дани лежала целая гора вещей, которые нуждались в починке. Пришить пуговицы, залатать дыры, поставить заплаты. Они брались за любые заказы, хотя на ремонт одежды уходило много драгоценного времени, а денег он приносил совсем мало. Когда-нибудь Дани будет сама управлять ателье. Тетушки не вечны. Когда этот день наступит, ей придется решать, на что тратить силы и время, и, быть может, тогда она больше не станет латать и перешивать вещи, которым давно пора на свалку.

Мэлоун сидел у огня, поглядывая на поленья. Казалось, ему приятна их болтовня, но Дани подумала, что ему просто не хочется разводить огонь еще и в своем камине и совсем не хочется сидеть одному в темноте, у себя в комнате.

– Хватит горбиться, Даниела, – велела Зузана. – Фигура у тебя эффектная, но ты так сутулишься, что никто этого не замечает.

Не отрываясь от работы, Дани выпрямилась и расправила плечи. Зузана говорила так почти каждый день.

– Каждая твоя черточка удивительно хороша. Ты так напоминаешь Анету. И Веру, когда она была помоложе, – вмешалась Ленка, стараясь сгладить Зузанину резкость.

Дани бросила быстрый взгляд на Зузану. Голубые глаза тетки наполнились слезами. Дрожащей рукой она вытащила платочек, который всегда держала за манжетой, и принялась их утирать.

Даниела не стала возражать против Ленкиных комплиментов и обижаться на придирки Зузаны. Тетку это только расстроит. Зузана еще не оправилась после смерти Веры. Даниела боялась, что она вообще никогда не оправится и будет мучительно скучать по сестре до тех самых пор, пока они снова не встретятся на небесах.

– Расскажи нам что-нибудь, Даниела, – нахохлившись, попросила Ленка и зевнула так, словно лишь Даниелины истории могли помешать ей заснуть, не сходя с места.

– Не сегодня, Ленка, – ответила Дани.

– По-моему, ты говорила, что мистер Мэлоун все о тебе знает, – сухо заметила Зузана.

– Простите, о чем вы? – не понял Мэлоун.

– О том, что у Даниелы есть чувство ткани. Ткань с ней говорит. Она сказала, что вы об этом знаете, – отвечала Зузана.

Дани вздрогнула, но так и не подняла глаз от работы. Она не примет вызов, который ей бросила Зузана. Тетка всегда всем строит козни. Она ни о чем не забывает, ничего не прощает и не упускает.

– У нашего отца, Даниеля Коса, тоже был такой дар, – сказала Ленка, предостерегающе взглянув на Зузану. – Но папа не был таким прекрасным рассказчиком, как Даниела. А наша сестра Вера всегда знала, на что пустить ткань, как раскрыть все ее возможности. Она сразу видела, что выйдет из ткани – будь то костюм или даже парус.

– Покажи свои способности нашему постояльцу, Даниела, – сказала Зузана. – Или он решит, что мы плетем небылицы.

– Я не могу показать неосязаемое, – тихо проговорила Дани. – К тому же в моих историях обычно нет ничего интересного.

В неверном свете пламени тени, пролегшие под глазами Мэлоуна, и его впалые щеки казались еще темнее. Он молча смотрел на Дани, прислонившись плечом к стенке камина, сжимая в правой руке кочергу.

– У меня сегодня нет никаких историй, – сказала она. Она соврала. Юбка, которую она как раз держала в руках, хранила волнующую тайну. Ее владелица ждала ребенка, но не была уверена в том, что его отец – ее муж.

Зузана хмыкнула. Она точно не поверила Даниеле. Ткань всегда что-то скрывала, если только не была совсем новой. А порой даже новой ткани уже было что рассказать. Семейные трагедии, тайны, вина, любовь и утрата. Ткань всегда что-то хранила, и, хотя Дани старалась не раскрывать чужих тайн, рассказывала она с большой охотой. Но сегодня все было иначе. Зузана может хмыкать сколько ее душе угодно, но Дани не станет развлекать Мэлоуна.

– Расскажите мне о своей семье, – мягко попросил Мэлоун, ни к кому конкретно не обращаясь. – Мне бы хотелось услышать историю семьи Кос.

Ленка, лишенная возможности работать и, в отличие от Зузаны и Дани, не проявлявшая в отношении Мэлоуна ни недоверия, ни особой сдержанности, охотно ответила на его просьбу. Она в самых живописных подробностях поведала ему об исходе Косов – Даниеля, Элишки и трех их дочерей – из Богемии. Павел родился в Америке, и о нем она – как, впрочем, частенько бывало с беднягой Павлом – упомянула лишь вкратце.

– Наш дед, отец Даниеля, тоже был портным. Его звали Кристоф Кос. Он обшивал самого Франца-Иосифа Первого.

– Ах да, императора. Это я помню, – заметил Мэлоун.

Дани, отвлекшись от дыры, которую латала, подняла на него изумленный взгляд. В ответ Мэлоун чуть заметно ей улыбнулся.

– Он был императором Австрии, королем Богемии, Венгрии и Хорватии, – резко, словно желая его одернуть, вставила Зузана. – Мы всегда вращались в высших кругах. А что у вас за семья, мистер Мэлоун?

– Мои предки были крестьянами. В Ирландии императоров не водится. Одни католики да протестанты. Порой заезжает какой-нибудь английский лорд, хотя, думаю, нынче лордов здорово поубавилось.

– А сам вы кто? Католик? Или протестант? – спросила Ленка.

– Меня воспитали католиком, – ответил Мэлоун.

– И вы до сих пор практикуете? – не унималась Ленка.

– Можно и так сказать.

– Благодарение господу за его милости, – фыркнула Зузана.

– У нас в семье были – и есть – и католики, и вольнодумцы, – вмешалась Дани, желая перевести разговор на другую, менее острую тему.

– А разве нельзя быть сразу и тем и другим? – спросил Мэлоун.

– Нет, – бросила Зузана. – Нельзя. Вы явно ничего не смыслите в богемской политике.

– Конечно. С другой стороны, мои родители были ирландцами. Так что во внутрисемейных разногласиях я разбираюсь неплохо.

– Расскажите нам о своих родителях, – взмолилась Дани, отвлекая Зузану, уже готовившую для Мэлоуна презрительную отповедь.

– Мой отец родился в Белфасте. Мать – в Дублине. Они прибыли в Америку на одном корабле. Тогда они были еще подростками. Акцент у отца был такой сильный, что его с трудом можно было понять. Он от него так никогда и не избавился.

– А ваша мать? – спросила Дани. – У нее тоже был акцент?

– Акценты в Ирландии разные, все зависит от того, откуда ты родом. От Дублина до Белфаста и ста миль не будет, но акценты в них разные. В Белфасте говорят как в Шотландии, а в Дублине – скорее как в Англии.

– Я ни о чем таком не знаю. Как по мне, все ирландцы говорят одинаково, – отрезала Зузана.

Мэлоун повторил ее слова, в точности изобразив и ее акцент, и ее сардонический взгляд. Он говорил с точно таким же, как у Зузаны, отсутствием всякого выражения на лице, рот у него почти не двигался, а в горле, где-то в глубине, что-то булькало.

Зузана потрясенно уставилась на него. Ее бледные губы дрожали от ярости.

– Вам это кажется смешным, мистер Мэлоун?

– Нет, мэм. Я просто демонстрировал свои способности, – отвечал он уже без следа восточноевропейского акцента, но по-прежнему не сводя с нее глаз. – Акценты – мое хобби. – Дани предположила, что он просто устал сносить Зузанины колкости.

– Он говорил прямо как ты, Зузана, – хихикнула Ленка и замахала платочком, словно сдаваясь. – А можно еще, мистер Мэлоун?

– Я иду спать, – объявила Зузана, поднялась на ноги и, величественно опираясь на трость, высоко задрала подбородок и гневно раздула ноздри.

– Спокойной ночи, тэтка, – сказала Дани.

– Спокойной ночи, мисс Кос, – откликнулся Мэлоун.

– Спокойной ночи, Зузана, дорогая, – весело произнесла Ленка, но, едва Зузана вышла из комнаты, поднялась и тоже двинулась к двери. Проходя мимо Дани, она погладила ее по склоненной голове:

– Я тоже пойду, Даниела. Побереги глаза. Работа может подождать до завтра. – Ленка взглянула на Мэлоуна и подмигнула ему так, словно у них был какой-то секрет. – Спокойной ночи, мистер Мэлоун, – игриво прибавила она.

– Спокойной ночи, мисс Кос.

– Прошу вас, зовите меня Ленкой, – с заговорщицким видом попросила она. – Я ведь уже не девочка.

– Спокойной ночи, Ленка, – покорно повторил Мэлоун.

Он встал, словно и сам тоже думал уйти, но задержался перед камином, сунув руки в карманы, с задумчивым выражением на лице. Дани отложила штопку и с облегчением выдохнула. Получилось гораздо громче, чем она хотела. Мэлоун встретился с ней взглядом.

– Ну и парочка, – сказал он.

– О да. Я нежно люблю их, но порой они меня изматывают. Вера, средняя из сестер, умела их уравновесить. Она была связующим звеном между ними. Теперь эта роль перешла ко мне, и не могу сказать, что мне она нравится.

– Вы о ней никогда не говорите. Почти не вспоминаете ее.

– Пожалуй… что так. Думаю, дело в том, что нам еще слишком больно. Прошло совсем мало времени. Она умерла в октябре.

– Значит, я занял ее комнату. – Он не спрашивал, а утверждал.

– Нет. Мою. Когда Вера умерла, я перебралась наверх, в ее бывшую комнату. Хотела быть поближе к тетушкам. Они слабеют на глазах. Теряют и силы… и обходительность. – Она улыбнулась, показывая, что шутит. – К тому же отдельную комнату на нижнем этаже удобнее сдавать.

– Я занял вашу комнату? – ахнул он.

– Это меня никак не стеснило, мистер Мэлоун. Мне нравится моя новая комната, – заверила она, но его это явно не успокоило. Он смущенно потер подбородок.

– Но ведь… вам нелегко… жить в ее комнате… в комнате вашей тетушки.

– Нет. Меня это не смущает. Я сменила шторы и покрывало, они теперь у вас, внизу. Так меня не слишком донимают воспоминания о ней. – И она взмахнула рукой, словно это не имело значения.

– Иначе они бы вас донимали? Воспоминания?

– Да. Конечно. Хорошо держаться на расстоянии от людей – даже от тех, кого любишь. Вы ведь знаете легенду о царе Мидасе?

– Он обращал в золото все, к чему прикасался?

– Да. То же и с моим даром. – Она произнесла это слово с нажимом. – Золото прекрасно… воспоминания прекрасны… но если их слишком много, их красота теряет всякую ценность.

Он сложил руки на груди, словно обдумывая услышанное. Он не попросил ее пояснить, хотя она и видела, что ему не все ясно.

– Ленка сказала, что это семейное… ваше чувство ткани.

– Так мне всегда говорили. Хотя у моей матери этого дара не было. Она была хорошей портнихой, умела перешивать и чинить одежду. Нам она тоже шила, но не хотела обшивать богатых и знаменитых. Вращаться в высшем обществе она не хотела. – Она тоже неплохо пародировала Зузану.

– А остальные члены семьи?

– Мой дед и прадед якобы тоже обладали похожим даром, но описывали его по-разному. И Вера тоже. Она всегда говорила, что ткань рассказывает ей, на что ее пустить. Указывает фасон и размер. Она говорила: «Ткань знает, чем хочет стать. И сама делает выбор».

– Но она не чувствовала… людей.

– Нет. Зато мой прадед, Даниель Кос, был как я. Вера говорила, он знал, где побывала ткань, видел это и потому предпочитал работать с новыми, только с фабрики, отрезами ткани.

– Почему она умерла? Вера? – спросил он. Странно, но говорить с ней о смерти было куда легче, чем о ее способностях. Возможно, и ей тоже проще было говорить с ним о смерти, потому что она тут же ответила:

– Ее сердце просто перестало биться. Она сидела вот в этом кресле, с платьем в руках, и вдруг словно задремала. Все случилось так быстро. И тихо. Это была легкая смерть. Нам пришлось нелегко. А ей – нет.

– Надеюсь, вам не слишком тяжело оттого, что я живу в вашем доме, – сказал он. – Мне бы этого не хотелось.

– Нет, нам так легче. Нам нужны деньги, – призналась она. – В наши дни никто не покупает дорогую одежду. Мой дед одевал Рокфеллеров, и мы до сих пор пользуемся репутацией, которую он заслужил. У нас осталось несколько богатых клиентов. Благодаря этому у нас есть крыша над головой и еда на столе. Но даже богачи теперь живут скромнее, чем раньше, а Рокфеллеры вовсе перестали бывать в Кливленде. Большинство домов в Ряду Миллионеров пустует, многие заброшены. Все эти красивые дома, все красивые наряды… все кануло в лету.

Казалось, он не знал, что на это сказать, а ей не хотелось говорить слишком много. Правда, это была ее любимая тема, и, когда ее слушали, ей сложно было остановиться. А Мэлоун слушал очень внимательно. Его внимание пьянило. Она не привыкла к такому и потому очень скоро заговорила снова:

– Кливленд знаменит своими швейными кварталами. Фабрики, где стоят сотни швейных машин и гладильных прессов, каждый день производят сотни дешевых костюмов. Мы не можем конкурировать с ними. Тетушки всю свою жизнь много работали, но вести дела они не умеют. Они никогда этим не занимались, к тому же у них есть гордость. А у меня нет.

– Нет?

– Нет. Думаю, они бы скорее умерли, чем стали заниматься тем, чем порой занимаюсь я. – Она тихо рассмеялась. Ей не было стыдно. Совсем нет. К тому же она совсем не пыталась оправдываться. И все же ее слова повисли в воздухе, и теперь Мэлоун с серьезным вниманием смотрел на нее. Она надеялась, что он уйдет, распрощается, но он явно решил остаться.

– Расскажите мне о том, чем вы занимаетесь, – попросил он.

– В свое время я обошла все фирмы в городе. Все фирмы, где носят униформу. И предложила им то, что было им по карману. Я шила рубашки с логотипами, нагрудными знаками и бесчисленными рядами пуговиц. Шила фартуки, шапочки, сетки для волос. Это скучно, но совсем не трудно. Мне не стыдно шить униформу. Ее шьют из новой ткани. Мне так легче.

– Ткань не рассказывает историй? – тихо спросил он.

– Не рассказывает, – подтвердила она. Оттого, что он ее понимал, у нее что-то сжалось в груди. Стараясь успокоиться, она вновь опустила глаза и принялась разглядывать свои колени. Но он все не уходил.

– Соседи приносят мне одежду, которую нужно починить, – прибавила она. – И церковь тоже порой присылает работу.

– Но после того, как вы получили заказ, тетушки забывают о гордости и берутся за дело наравне с вами?

Дани снова принялась за штопку. Она не знала, чем занять руки.

– Есть одно дело, с которым тетушки помогать отказываются. Оно их пугает. Но, к несчастью… это постоянный источник заработка.

Он вскинул брови, ожидая продолжения. Она прикусила губу, не понимая, как сумела загнать себя в этот угол. Она вовсе не собиралась рассказывать ему обо всех подробностях своей безотрадной жизни. Но он словно сумел повернуть кран, что прятался у нее внутри.

– У нас по соседству похоронное бюро. Вы ведь заметили? – осторожно начала она.

– Конечно. А за ним частная клиника.

– Нелепо, правда? – спросила она.

– Зато удобно. Если врачи бессильны, вас просто отправляют в дом по соседству. Может, просто перекидывают через забор? – Его слова прозвучали бесстрастно, и она рассмеялась:

– Вы говорите прямо как Зузана.

– Только не это, – проворчал он, и она снова хихикнула.

– Но в похоронное бюро попадают только те, кому оно по карману, – продолжала она. – В этом городе умирает множество бедняков. Порой их имен никто не знает. Но даже если имя установить удалось, на похороны нужны деньги, и семьи, чтобы не тратиться, часто попросту не забирают своих покойников. Это так печально.

Пока она рассказывала об этом, он все сильнее хмурился, и от этого она заговорила быстрее, опасаясь, что ему ее рассказ кажется скучным.

– В городе есть небольшой фонд, который тратят на погребение таких покойников. У мистера Рауса, который владеет похоронным бюро, есть еще одно здание, на Мид-авеню. Туда их и свозят. Я их мою, привожу в порядок одежду и записываю в журнал. После этого их хоронят на кладбище для бедняков или передают в медицинский университет для исследований.

Мэлоун потрясенно раскрыл рот, не веря тому, что услышал.

– Вы работаете с трупами? – выдохнул он.

– Я с ними не работаю. Нет. Просто веду учет и… одеваю их… для погребения.

– Бог мой, Дани.

Теперь уже она раскрыла рот от изумления. Она не ожидала от него такого ответа.

– Это честная раб-бота, – запинаясь, выговорила она. – А я портниха. Я занимаюсь одеждой. Одежда нужна даже мертвецам.

– Да… но… – Казалось, он не знает, как ей ответить. – Так вот откуда эта гора потрепанной одежды? Груды вещей, которые вечно стирает бедняжка Маргарет?

Дани внимательно взглянула на него:

– Бедняжка Маргарет тоже рада тому, что у нее есть работа. Если бы не этот заработок, мы бы не смогли ей платить.

– Ясно. Что ж… тогда… получается, все в порядке. – Он явно не мог подобрать слова, и Дани потянулась к коробке с пуговицами, ругая себя за то, что не смогла промолчать. Всякий раз, когда им выпадала возможность поговорить, она делала неверный шаг и все портила.

Мэлоун в последний раз пошевелил кочергой в камине и повесил ее на крючок. Теперь он точно собрался уйти.

– Спокойной ночи, Дани, – сказал Мэлоун и взял фонарь, который она для него приготовила.

– Спокойной ночи… Майкл, – ответила она. Она заставила себя произнести его имя, хотя ей и показалось, что это прозвучало нелепо. Ей страшно хотелось сблизиться с ним, а близкие люди зовут друг друга по имени. Но, несмотря на всю свою храбрость, она так и не сумела поднять на него глаза.

7

Буря ревела и выла всю ночь напролет. Стекла в спальне Мэлоуна тряслись так, словно какой-то злодей, стоя снаружи, безуспешно пытался выдавить их и пробраться в дом.

Когда он проснулся, в спальне было так холодно, что от дыхания шел пар. Чувствуя, что вот-вот утратит всякое желание выжить, он поскорее натянул две пары носков, надел друг на друга всю одежду, которая нашлась у него в шкафу, сунул ноги в ботинки, а руки в перчатки и развел огонь у себя в камине. Потом поспешил наверх и разжег камин, у которого они провели вечер накануне.

Дани, еще не причесанная, укутанная во все мыслимые одежки, выскочила из своей комнаты и принялась его благодарить.

– В конюшне есть еще дрова. Я запираю их в задней комнате, чтобы они не отсыревали и чтобы никто их не украл. Бог мой, ну и буря! Электричества по-прежнему нет. Трубы пока не замерзли, но в котле нет ни капли горячей воды.

В конюшне нашлись две лопаты для уборки снега и дрова или, точнее, аккуратно сложенный плавник, какие-то палки, поленья, доски от упаковочных ящиков. Наверное, Дани копила все это на всякий случай. Интересно, понимают ли ее тетки, как им с ней повезло.

Он принес в дом охапку дров и принялся чистить подъездную дорожку, шаг за шагом, раскидывая снег по сторонам.

Дани позвала его обедать, но ему не хотелось уходить и потом начинать все заново. Разгребать снег было нелегко, но зато он хоть чуточку согрелся.

Через двадцать минут Дани вышла к нему, волоча за собой вторую лопату. Он велел ей возвращаться обратно в дом.

– Я сам справлюсь, – сказал он.

– А я вам помогу, – весело ответила она и тут же взялась за дело. Она двинулась в противоположную сторону, и теперь они разгребали снег от входа в дом к разным краям дорожки. Она явно занималась этим не в первый раз.

– Обычно вы сами тут все расчищаете? – спросил он.

– Нет. Обычно я зову Генри Рауса и плачу ему за работу. Но он уехал учиться, а замену ему я еще не нашла.

Мэлоун протянул руку, словно они только познакомились, но Дани стояла слишком далеко и не смогла бы ее пожать.

– Майкл Мэлоун, ваш новый снегоуборщик. Приятно познакомиться.

Спустя несколько минут она, словно извиняясь, заметила:

– С такой скоростью вы толком не согреетесь. – Дыхание обращалось в пар и зависало в воздухе у ее лица, не давая забыть о том, какой сильный стоит мороз.

– Да, вы правы. И все же, пока я работаю, мне довольно тепло.

– Наверное, вам непросто привыкнуть к Кливленду. Скажите, а на Багамах красиво? Когда-то мне попалось в руки несколько фотокарточек оттуда. Не могу представить себе, как там на самом деле. Я никогда не видела океан. И пальмы. И розовый песок. Это правда, что песок на Багамах розовый? – Она проговорила все это мечтательным голосом, но он тут же перестал разгребать снег.

– Как вы узнали, что я был на Багамах? – Об этом не знал никто, кроме его начальника, Элмера Айри. И, может, Молли, хотя они никогда об этом не говорили. Но больше никто.

– Наверное, вы сами обмолвились, – ответила Дани, не прекращая раскидывать снег.

Он ни о чем таком не мог обмолвиться. Ни при каких обстоятельствах.

– Мое пальто вам рассказало? – ошеломленно спросил он.

Она утерла нос, не глядя ему в глаза:

– Возможно.

– Возможно, – шепотом повторил он и снова принялся за работу. Он был так потрясен, что забыл о холоде.

– Зачем министерству финансов отправлять вас на Багамы? – спросила она, когда они расчистили еще с полметра дорожки. – Так далеко от Вашингтона?

– Я отдыхал, – буркнул он.

– А-а.

Он подумал, а вдруг она чувствует даже, что он соврал, но она ничего больше не сказала. Чувство сообщничества, возникшее было между ними, рассеялось. Через несколько минут она, красная от усердия, отставила лопату и спросила, сможет ли он сам все закончить.

– Я не просил вас о помощи, мисс Флэнаган, – сказал он тоном строгого учителя. Ну и баран же он. Но она застала его врасплох. Причем не впервые.

– Не просили, вы правы. Спасибо вам. – Она скрылась в доме, но почти сразу вышла снова, неся за спиной огромный матерчатый мешок для белья. Она прошла мимо него, словно не замечая, и, добравшись до тротуара, повернула на запад.

– Куда вы? – крикнул он ей вслед.

– Не ваша забота, мистер Мэлоун, – отвечала она таким же ледяным тоном, каким он говорил с ней.

Он отставил лопату и поспешил за ней.

– Давайте помогу, – настойчиво предложил он, чувствуя, что ему пора извиниться за свое поведение.

– Нет… спасибо. Я справлюсь, – выдохнула она.

Он все же забрал у нее мешок, закинул его себе на плечо и изумленно отметил, что он страшно тяжелый. Как же она его несла, подумалось ему.

– Что там?

– Одежда. Много одежды. Я никогда не знаю заранее, что мне понадобится.

– Понимаю. – На самом деле он ничего не понял, но это не имело значения. Он мог ей помочь. – Ведите меня, – попросил он. Но она не двинулась с места.

– Обычно я беру тележку, – сказала она. – Но сегодня так много снега. Идти совсем близко, всего два квартала и еще один, в сторону.

– Тогда пойдем. – И он двинулся в направлении, которое она указала. Она с перепуганным видом поспешила следом за ним.

– И все же, сэр. Я сама справлюсь, – проговорила она и зашагала рядом с ним, на каждом шагу глубоко увязая в снегу. Господи, ну и дыра этот Кливленд. Она что, сказала ему «сэр»?

– Кажется, вы планировали звать меня Майклом, – заметил он.

– Планировала. Но… мне нелегко называть вас по имени.

– Да. Всем нелегко. – Одна лишь Молли звала его Майклом.

– Может, поэтому у вас было так много имен?

– Бог мой, да откуда вы все это знаете? – рявкнул он и резко остановился, так что мешок качнулся и чуть не свалился на тротуар.

Дани помолчала, не сводя глаз со своих сапог. Счистила снег, приставший к юбке. А потом с виноватым видом подняла на него глаза и объяснила:

– От вашей шляпы. В тот первый день, когда вы вошли в ателье, вы, наверное, решали, каким именем вам лучше назваться. Когда я взяла ваши вещи, все эти имена цеплялись за поля вашей шляпы, словно игрушечные обезьянки.

Маленькие пластмассовые обезьянки. Он живо представил себе этих обезьянок, вообразил, как они примеряют его личины.

– Ну хорошо. Какие там были имена? – спросил он, отказываясь ей верить.

– Вы меня проверяете?

– Да.

– Попробую вспомнить. Патрик О’Рурк. Майк Лепито. Майки… или Микки? Микки Монахан? Самую большую обезьяну звали Майклом Мэлоуном.

Не будь он так ошарашен, он бы расхохотался.

– То есть это было самое громкое из всех имен, – торопливо исправилась она. – Наверное… вы долго не снимали шляпу… пока думали, кем бы назваться, – пояснила она.

Он брел рядом с ней, не разбирая дороги, чувствуя, что и сам превращается в игрушечную обезьянку.

– Куда мы идем? – спросил он через пять минут, когда она свернула к невзрачному зданию, и двинулся вслед за ней к задней двери, стараясь наступать прямо в следы, которые она оставляла на нетронутом снегу.

– Вчера вечером я говорила вам… что готовлю тела бедняков к похоронам.

– Здесь? – ахнул он и от неожиданности не удержал на плече мешок с тряпьем.

– Да. Здесь. – Она принялась отпирать дверь рядом с узким помостом для выгрузки. Неприметное, хмурое, безотрадное здание снаружи походило на один из множества складов, занимавших всю короткую улочку.

Он последовал за ней, но остановился в дверях и принялся стряхивать с мешка налипший снег.

Помещение освещал лишь тусклый свет дня – электричества по-прежнему не было. Но Дани, готовая к этому, зажгла два фонаря, что стояли на рабочем столе прямо у входа.

Пространство справа от входа занимали два стола для бальзамирования, оснащенные разными трубками и стоками. К счастью, они были пусты.

Слева, вдоль стены, тянулось около дюжины металлических столов. Только два из них пустовали. На остальных лежали трупы.

На крючках висели хирургические халаты. Дани натянула халат прямо поверх одежды, завязала его на талии и у шеи.

– Просто положите вещи вон там. – Она указала на стол слева от двери. На столе уже громоздилось несколько аккуратных стопок вещей – мужская одежда отдельно от женской, разные размеры тоже отдельно. Мэлоун опустил мешок на стол, но словно не решался пройти вглубь насквозь продувавшегося помещения.

– Если вы останетесь, Майкл, вам тоже нужно переодеться. Я не делаю ничего особенно грязного… но они мертвы. Там есть резиновые перчатки. – Она сняла с головы вязаную шапочку и повязала волосы белым шарфом. Теперь она стала походить на монашку, вроде тех, что обходили пациентов в больнице Святого Алексиса.

Он подошел к крючкам, на которых висели халаты. Наверное, выглядел он до крайности неуверенно – по крайней мере, чувствовал он себя именно так, – потому что она мягко прибавила:

– Не переживайте, все эти вещи каждый раз кипятят и хлорируют.

– Я лучше подожду снаружи, – сказал он. Слабонервным он не был – на его работе слабонервные не задерживались, – но в том, чтобы готовить тело к похоронам, ему чудилось что-то донельзя интимное. Ему не хотелось на это смотреть.

– Там страшно холодно.

– Здесь тоже холодно. Зато на улице нет мертвецов.

– В этом я не уверена. В конце концов, мы ведь в Кингсбери-Ран, – тихо заметила она.

Он буркнул в ответ что-то неопределенное, в который раз не понимая, что именно ей известно. Он не понимал, стоит ли рассказать ей обо всем, что теснилось у него в голове, просто затем, чтобы больше об этом не думать. Знает ли она, для чего он приехал в Кливленд? И как проводит здесь время? Знает, что он без конца ходит по барам, кружит по улочкам, исподтишка рассматривает местных жителей? Знает, что он уже много недель корпит над бумагами Элиота, но до сих пор ни до чего не додумался? Может, спросить у нее? Он не стал. Он повернулся к двери. Ему пора уйти.

– Вам нужно будет что-то отнести обратно домой? – спросил он.

– Да. Я забираю грязные вещи в стирку. Но сегодня я оставлю их здесь. Подожду, пока смогу прийти сюда с тележкой.

Он снова заколебался. Ему не хотелось бросать ее здесь одну.

– Идите, Майкл. Все в порядке. Я не рассчитывала на вашу помощь. Это не самая приятная работа. Правда, зимой куда лучше, чем летом.

– Смерть все равно к вам пристанет.

– После работы я тщательно моюсь. Вся моя одежда закрыта. Вам не нужно мне помогать. Я занимаюсь этим много лет.

– Много лет?

– Да.

Он поморщился. На жаре трупы быстро разлагаются. Мороз действительно куда лучше. Он не был уверен, что смог бы войти сюда в июле. Он потопал ногами, стараясь согреться, но не ушел.

Видя его нерешительность, Дани пожала плечами, подошла к раковине, наполнила водой ведро. Она отнесла ведро к столам с мертвецами, вернулась, взяла блокнот, учетный журнал, фонарь и принялась за работу. Она ходила между столами и осматривала тела, быстро оценивая, что ей понадобится, и разговаривая, то ли с ними, то ли сама с собой.

– Нужны рубашка и брюки. И ботинки получше. – Она записала это с легким вздохом, словно понимая, что будет непросто, и тут же двинулась дальше, продолжая называть предметы одежды, которые ей предстояло подыскать, или решая, что сгодится и та одежда, которая уже была на мертвецах. Когда она, сняв перчатки, принялась стаскивать с одного из трупов пальто, Мэлоун рявкнул:

– Господи, Дани, не смейте снимать перчатки!

– Я не звала вас сюда, мистер Мэлоун, – тихо отвечала она, переворачивая труп на бок и пытаясь высвободить пальто. Она явно занималась всем этим не в первый раз, но ей было бы куда легче, если бы он ей помог, а не просто стоял и смотрел.

Он снял пальто, сдернул с крючка халат, нетерпеливыми пальцами завязал тесемки и вместо варежек сунул руки в самые холодные резиновые перчатки, которые ему когда-либо доводилось носить.

– Значит, я теперь снова мистер Мэлоун? – пробурчал он, подходя к ней.

– В такой обстановке мне сложно вести себя непринужденно, – сказала она, но ее голос прозвучал странно. Он повернулся к ней и увидел, что у нее по щекам текут слезы. Неужели это из-за него?

– Вам не стоит снимать перчатки, – виновато сказал он.

– Обычно я их не снимаю, но в них неудобно работать, все выходит гораздо медленнее. К тому же в перчатках я не слышу историй.

– Зачем вам их слышать? – спросил он.

– Потому что… никто другой не станет.

– Вы всегда здесь плачете?

– Нет. Обычно не плачу. – Она шмыгнула носом. Он вытащил из кармана платок – непростая задача для человека, на котором надето так много, – и, словно медбрат, ассистирующий хирургу, промокнул ей щеки. Он не хотел, чтобы она сама утирала себе лицо руками, к которым пристала смерть.

– Так отчего вы расплакались? – спросил он.

– Оттого, что этот бедолага… Иван, его звали Иван… он был влюблен. Его любимая умерла, и он… был рад отправиться следом за ней. Он хотел умереть. Но его любовь к ней осталась здесь.

– Здесь?

– Да, в этой ткани.

– М-м. – Пальто мертвеца – если этот предмет еще можно было именовать пальто – было так сильно перепачкано сажей, что никто ни за что в жизни не угадал бы, какого цвета оно было прежде. Мэлоун убрал свой платок обратно в карман, надеясь, что он ему больше не понадобится.

– Женщину, которую он любил, звали Джоанной, – сказала Дани, чуть повысив голос, словно ей во что бы то ни стало нужно было, чтобы он ей поверил. – У нее… была милая улыбка, а еще она носила на шляпке мак. Такой бумажный цветок, их часто продают прямо на улицах. Он подарил ей его. Когда цветок изнашивался, он всякий раз покупал ей новый.

– Ясно, – сдержанно проронил он, и она, вздохнув, снова взялась за записи. Почерк у нее был изящным, разборчивым, рука скользила по бумаге так, словно Дани подписывала приглашения на прием, а не составляла описания мертвецов. Наконец она отложила блокнот со своими записями и вписала несколько строк в книгу, которую Мэлоун счел официальным реестром.

Он ни о чем не спрашивал – решил, что ему совсем не обязательно знать все в подробностях. Но когда они наконец сняли с «Ивана» его пальто и обрядили в чистые штаны и рубашку, Дани вырвала из своего блокнота верхний листок и сунула мертвецу в нагрудный карман.

– А это зачем? – нахмурился Мэлоун.

– Я записываю их истории – без лишних подробностей – и кладу им в карман.

– Для чего?

– Никто не скажет ни единого слова над их безымянными могилами. Это их надгробная речь.

– Это часть вашей работы?

– Нет. Мистер Раус и его работники, которые забирают тела для погребения, наверняка считают меня сумасшедшей. Может, они выбрасывают листки, которые я прячу мертвецам в карманы. Но мне так легче. Я веду записи, так что если однажды… кто-то станет их искать, их можно будет найти.

– Бог мой, Дани.

– Вы только это и говорите, Майкл.

– Да. Действительно. Не знаю, что тут еще сказать.

– Придется ему остаться в этих старых ботинках. Тут я ничем не могу помочь. Только взгляните на его несчастные пальцы, – печально проговорила она.

Ему совсем не хотелось смотреть на пальцы мертвеца, торчавшие сквозь дыры в его башмаках, но он повиновался, взглянул и тут же проклял себя за это.

– Давайте продолжим, – предложил он, и Дани послушалась.

Она пришивала недостающие пуговицы, смывала грязь с мертвых обледеневших лиц, приглаживала спутанные волосы. Они перекатили на бок еще одного мужчину, такого же грязного, как и первый, Иван, одну за другой сняли с него все одежки, надели взамен чистую рубашку, застегнули ее на все пуговицы и заправили в чистые штаны.

– Кажется, его звали Уолли. Вряд ли это его фамилия или имя. Он любил регтайм и вечно его насвистывал. Уолли-свистун. – Она сделала запись в своем блокноте, сунула в нагрудный карман Уолли его надгробное слово и двинулась дальше.

Несчастный Уолли, в отличие от Ивана, не имел даже плохонькой обуви, и Мэлоун как мог старался не смотреть на его босые ноги.

Следующей оказалась женщина с седыми жидкими волосами и без единого зуба. На ней было так много одежды, что Дани и Мэлоун лишь с огромным трудом сумели ее раздеть. На ней осталось лишь голубое платье с поблекшим узором из лилий – под ним больше ничего не было.

– Оставим ее в нем. Это самый красивый ее наряд. Поэтому она и надела его в самый низ. Так платье не слишком пачкалось и не слишком занашивалось. Она его любила. В нем она снова чувствовала себя молодой. – Дани проговорила это медленно, словно повторяла слова, которые кто-то шептал ей на ухо.

– А что вы делаете с остальной одеждой? Со всей одеждой, которую снимаете с них?

– Она им больше не нужна. Проверьте карманы, вдруг в них остались какие-то вещи. Если я нахожу что-то маленькое, фотографию или безделушку, то обычно оставляю при них, чтобы их с ней похоронили.

Он сделал, как она велела, стараясь не дышать. Так было чуточку легче. В карманах у женщины не было ничего, кроме окурка сигары, который она, вероятно, берегла для особого случая. Он показал Дани находку. Она положила ее в карман голубого платья.

Он не понял, что его так задело в этом простом движении, в возвращении мертвой женщине того, что она при жизни берегла и ценила, но у него вдруг резко и больно перехватило горло. Он подхватил кипу вонючих отрепьев и отвернулся, гадая, не пригодится ли ему снова его чертов платок.

– Можете сложить грязные вещи возле стола с одеждой, – сказала Дани. – То, что еще можно починить, я использую снова. Порой сюда привозят тела в лохмотьях. А мне не хочется, чтобы людей хоронили в лохмотьях.

– Куда вы деваете то, что уже нельзя починить? – Ему нужно было поддержать разговор. Разговор не давал ему думать. Что бы Дани делала с жертвами Мясника? От этой мысли он замер… и содрогнулся.

– На Сковилл-авеню есть бумажная фабрика, владелец платит по несколько пенни за фунт тряпья. Лишними эти деньги не будут.

Он подошел к груде тряпья и принялся встряхивать и аккуратно складывать каждую вещь, выгадывая немного времени на то, чтобы прийти в себя. Когда он вернулся обратно к Дани, она уже вымыла женщине лицо и руки, пригладила волосы. После этого она разгладила ее платье и сложила ей руки на груди.

– Как ее звали? – спросил он.

Ничего не ответив ему, она взяла блокнот, карандаш и приготовилась писать, но слова явно не шли, и она на миг замерла.

– Не знаю, как ее звали. Не могу сказать. Ее свет кажется мне совсем… тусклым. Она болела и сильно устала от жизни. Не знаю, что мне написать.

– Напишите, что она любила хорошие сигары, лилии и голубой цвет, – предложил он, собрав все свои наблюдения и проанализировав их – так, как всегда поступал.

– У вас хорошо получается, – с улыбкой сказала она.

Он снова прочистил горло, ощущая неловкость, а потом протянул ей пару носков для Уолли.

– Где вы взяли эти носки?

– На дне мешка, – не задумываясь ответил он.

– Неправда.

– Правда.

– Я сама собирала этот мешок. Там не было носков. Они у меня закончились. Я не очень люблю штопать носки или вязать. На это уходит чересчур много времени. – Она нахмурилась, пристально осмотрела носки, а потом взглянула на него с подозрением: – Майкл, вы решили отдать Уолли свои носки?

– Конечно нет.

Она наклонилась и задрала ему брючину, проверяя.

– Бог мой, Дани! – вскрикнул он, не зная, куда деваться от смущения, и отскочил от нее. – Этим утром я надел две пары носков.

Она уставилась на него, широко распахнув глаза и разинув рот.

– Майкл Мэлоун, у вас доброе сердце. В этом вы совершенно не изменились.

Когда они покончили с работой, гора грязных вещей сильно выросла, а дневной свет за окном погас. Оба вымыли руки по локоть в маленькой раковине, сняли хирургические халаты и бросили их поверх всей прочей собранной ими за день и нуждавшейся в стирке одежды. Дани настояла, что они заберут вещи позже, когда сумеют вернуться сюда с тележкой. Надев пальто, шарфы и шапки, они вышли из неприметного здания.

– Их заберут завтра утром, – сказала Дани, имея в виду мертвецов. – А через несколько дней привезут новых.

– В следующий раз я привезу вас сюда на машине. – Он уже жалел, что расстался со второй парой носков.

– Не нужно меня возить. С тележкой я прекрасно справляюсь. Не стоит вам брать эту одежду к себе в машину. Но в любом случае большое спасибо.

Снег, скованный коркой льда, звонко хрустел у них под ногами, предупреждая улицу об их приближении. Мэлоун расправил плечи, радуясь, что слева под мышкой у него висит кобура. Он бы не успел выхватить пистолет, потому что не видел ни зги, но все равно чувствовал себя спокойнее, зная, что он при оружии. В Чикаго бывало так же промозгло и ветрено, как сейчас в Кливленде. Но так темно там никогда не бывало.

– Не стоит вам ходить одной по ночам, даже всего за пару кварталов, – сказал он Дани. Точнее, ей просто не стоит ходить одной по ночам. Тем более так близко к Кингсбери-Ран.

– Зимой мне не всегда удается закончить дела до захода солнца. А кто-то ведь должен этим заниматься. Никто, кроме меня, этим заниматься не станет.

Никто, кроме вас, не станет искать.

– Никому нет дела до этих людей… или до их историй, – прибавила она.

– М-да. Что ж… просто у них голова на месте. Газетам нынче есть дело только до безголовых. Но я хочу понять, почему вы-то о них так заботитесь?

– Не знаю. Может… потому, что могу. Сложно заботиться о том, кого не знаешь.

– Но вы их знаете?

– Я знаю их, но еще знаю, что о них никто никогда не узнает.

Он не нашелся что ответить на эти слова. И даже замедлил шаг. Как же это печально – быть тем, о ком никто никогда не узнает.

– Я буду ходить туда с вами, когда смогу, – вдруг предложил он и сам удивился своим словам. Дани удивилась не меньше.

– Правда? – ахнула она. – Но почему? Вы уже стали моим новым снегоуборщиком. А теперь хотите вместе со мной прибирать мертвецов?

– Прибирать мертвецов? Звучит хоть куда.

Она помотала головой, все еще не веря своим ушам. Наконец-то и ему удалось ее огорошить.

– Получается, ваши тетушки знают, куда вы ходите с этой тележкой и с мешками одежды? – уточнил он, меняя тему.

– Конечно, знают, хотя сами ни за что бы туда не вошли.

– И они ничего вам не говорят?

– Ну что вы, говорят, и беспрерывно.

Он чуть не рассмеялся. Да уж, наверняка они об этом все время квохчут.

– Это было самое странное из всего, что я делал в жизни, а я ведь знавал Аль Капоне, – заметил он.

– Надеюсь, вы мне об этом еще расскажете, – сказала она. Но он снова не понимал, что из его жизни ей на самом деле уже известно. Он чувствовал лишь, что это уже не тревожит его так сильно, как прежде.

В нем что-то переменилось. Он отдал дань уважения тем, у кого ничего не было. Все, что он делал в этом морге, было ему отвратительно, но в то же время ему понравилось. Понравилось то, что он чувствовал, глядя, как Дани заботится о тех, о ком, быть может, мало заботились при жизни. О тех, кто никогда не поблагодарит ее за заботу. Ему понравилось ей помогать. Понравилось быть с ней рядом.

Ему нравилась Дани.

8

Спустя две недели после снежной бури Мэлоун бродил по улицам близ Суини-авеню, неподалеку от Восточной Пятьдесят пятой, там, где Ослиный холм спускался к Кингсбери-Ран. На этот раз он ни с кем не заговаривал и не заглядывал в бары, хотя именно так обычно проводил почти каждый день с тех пор, как в январе прибыл в Кливленд.

Он уже успел побывать во всех притонах и злачных местах, где собирались самые отпетые представители низов и рабочего класса. Прилежно обошел все питейные заведения близ Кингсбери-Ран, рассыпанные по району с названием Кливленд-Флэте. Заведений было много. Мэлоун составлял списки.

Обычно он просто сидел один и потягивал пиво, прислушивался, приглядывался. Пару раз при нем заговаривали о Мяснике, выдвигали теории, но убийств давно не было, и потому об убийце теперь говорили меньше. Пару раз ему делали непристойные предложения, еще пару раз угрожали, но до сих пор ему всякий раз удавалось вернуться домой без лишних хлопот. Хвоста он тоже ни разу не замечал.

Теперь он знал центр Кливленда куда лучше, чем ему бы того хотелось, но никаких результатов пока не достиг. Все, что он делал, казалось ему бессмысленным – он словно ждал, когда мышь пробежит по комнате дома, в стенах которого живут целые полчища грызунов. К тому же… ему была нужна всего одна, та самая мышь, которую манили только самые неприметные хлебные крошки.

Сегодня он решил поближе взглянуть на места, где нашли первые тела. У него были фотографии, были отчеты, было описание мест, но сам он там пока что не побывал и потому мог опираться лишь на чужие впечатления, на пересказ чужих слов.

Район был не из благополучных. Повсюду безо всякого присмотра слонялись кошки, собаки и дети. О крысах он предпочитал не вспоминать. Хотя он и остерегался скорых оценок, но на первый же взгляд ему показалось, что все обитатели этих улиц едва держатся на плаву. Никто не смотрел ему прямо в глаза, но он чувствовал, как все прохожие окидывали его взглядом с головы до ног, точнее, до самой обувки. Обувка о многом могла рассказать. Работает ли ее владелец? Много ли ходит? Есть ли у него время начистить себе башмаки? Если есть, значит, в Кингсбери-Ран он чужой. Мэлоун был в черно-белых лаковых туфлях, которые украшали любой костюм и отвлекали внимание от лица. Мэлоуну это нравилось – одеждой он пользовался с ловкостью умелого костюмера. Правильная одежда безо всяких трудов откроет перед тобой нужные двери.

Сегодня одежда на нем была неправильная. Он собирался встретиться с Нессом и проехаться с ним в машине. Но Элиот не приехал – наверное, помешали дела, – и тогда Мэлоун по привычке отправился бродить по району. Сегодня он был одет так, что его могли запомнить или, хуже того, загнать в западню и задать хорошую трепку.

Он вернулся тем же путем, которым пришел: двинулся к северу по Пятьдесят пятой, прошагал еще квартал до Прага-авеню и, снова свернув на запад, добрался до Сорок девятой улицы. Если память ему не изменяла, то мальчишки, гонявшие мяч, обнаружили трупы Эдварда Андрасси и второго мужчины – Жертвы Номер Два, чье имя так до сих пор и не установили, – где-то здесь, в начале Сорок девятой, у путей на Шейкер-Хайтс. Земля промерзла, но его нынешний наряд совсем не годился для прогулок по пересеченной местности, так что он просто стоял и разглядывал довольно крутой склон холма. Теней нигде не было видно: день стоял унылый, а для теней нужно яркое солнце. Газетчики и прочие комментаторы наперебой изумлялись дерзкому бесстыдству убийцы, который «вершил свои преступления у всех на глазах», но на самом деле место он выбрал безлюдное: поодаль виднелось лишь несколько домов, внизу тянулись рельсы, холм весь порос деревьями. Убийцу здесь вряд ли могли заметить, особенно ночью.

– Эй, мистер! – крикнул кто-то. – За пару монет я покажу вам окрестности.

Он обернулся и увидел мальчишку лет четырнадцати-пятнадцати, в клетчатой кепке и комбинезоне. Куртка у него была чересчур тонкой, а лицо – чересчур грязным для того, кому следовало прямо сейчас сидеть за школьной партой. Паренек осторожно приблизился к нему и остановился, не дойдя метров трех.

– Что-то вы припозднились, мистер. Тут уже не на что смотреть, ничего не осталось, – сказал он. – Но я с радостью расскажу вам о том, что знаю. Даже скидку вам сделаю. Всего десять центов за весь рассказ.

– Ну и ну! А кто ты такой? – осведомился Мэлоун.

– Стив Езерски. – Паренек произнес свое имя с надеждой, словно ожидал, что Мэлоун его узнает. Но Мэлоуну его имя не показалось знакомым, и мальчишка вздохнул. – Обо мне года два назад писали в газетах. Вы, похоже, все пропустили. Но вообще, тогда все внимание досталось Вагнеру и Костуре.

– А почему о тебе писали в газетах?

– Я увидел одного из мертвяков, вторую жертву, с вершины холма. Мы вниз не пошли. Пит с Джеймсом спустились вон туда. – Он махнул рукой. – А мы дернули домой. Леонард мне не дал спуститься.

– Леонард?

– Мой брат. Он старше. Думает, что может мною командовать.

– А кто такие эти Костура и Вагнер? – Мэлоун знал, кто они такие. Он узнал имена, но притворился, что ни о чем таком не слыхал.

– Это те парни, которые увидели первый труп. Джеймс Вагнер и Питер Костура. Они полицию вызвали.

– Кажется, я что-то такое припоминаю.

Парень фыркнул:

– Ну еще бы. Иначе зачем бы вы сюда явились?

Мэлоун выудил из кармана десятипенсовик и бросил Стиву:

– Расскажи мне обо всем, что ты видел.

Монета исчезла в кармане Стива Езерски, и он радостно заулыбался, словно вытянул козырь.

– Одно время тут болтались разные люди, всем хотелось разгадать эту тайну. Я со всех беру деньги за рассказ… но всегда говорю правду.

Мэлоун в ответ промолчал.

У мальчишки была заготовлена целая экскурсия: он указал места среди зарослей и кустов, где были найдены первые две жертвы Безумного Мясника из Кингсбери-Ран, описал, что они с Леонардом успели заметить, прежде чем кинулись домой и обо всем рассказали матери. Ничто в рассказе паренька не противоречило полицейским отчетам, которые читал Мэлоун. Но и нового паренек ему тоже не рассказал.

– Тот, кто это сделал, не пытался припрятать трупы. Найти их было совсем не сложно. Я думаю, Мясник хотел, чтоб люди увидели, – закончил Стив и задумчиво кивнул, словно не повторял те же самые слова уже в тысячный раз.

– Хм-м, – только и выдал ему в ответ Мэлоун.

– Он гордился своей работой.

– Прекрасно. Что ж, спасибо, что уделил мне время, Стив Езерски, – сказал Мэлоун и повернулся спиной к тропинке, уводившей вниз, в Кингсбери-Ран.

– Никакой вы не репортер… и не детектив, – сказал Стив и зашагал рядом с ним.

– Нет?

– Не-а.

– А может, я и есть Мясник? Пришел поглядеть на место своего преступления?

– Не, на Мясника вы тоже не тянете. Я думал об этом. Мясник… он себя считает потешным. Он такой весельчак. Еще он думает, что он самый умный, но веселье у него на первом месте. А вы не похожи на того, кто много смеется. Вы бы, может, могли убить человека. Но без особого удовольствия.

– Интересная мысль. Но ты прав. Мне бы это не доставило удовольствия.

– Вы на гангстера похожи.

– Ах вот как? И что же меня выдало?

– Лицо. Здесь вокруг одни поляки, венгры да чехи. А вы весь такой прилизанный. И эти туфли… и шляпа. Могли бы сойти за банкира, но это вряд ли. Скорее вы все-таки гангстер.

– Понятно. Шляпами обменяемся?

Мальчишка задумался. Это удивило Мэлоуна. У Стива на голове была видавшая виды клетчатая кепчонка. Мэлоун носил новехонькую шляпу черного фетра, с лентой в тон.

– Да что уж там. Давайте, – ответил Стив.

Сунув за ленту шляпы карточку со своим телефоном, Мэлоун отдал ее пареньку:

– Поглядывай по сторонам, Стив. Ты умный малый. Если что вспомнишь или заметишь, что кто-то тут шныряет, позвони мне и спроси Майка. Я живу на Бродвее, дом 5054.

– А вы заплатите?

– Заплачу.

Мальчишка отдал ему клетчатую кепку, и Мэлоун ее надел.

– Так-то лучше, – осклабился Стив. – Теперь вы прямо как местный.

– Ха, – хмыкнул Мэлоун. – Давай сюда куртку.

– Вы серьезно? – ахнул Стив.

– Нельзя, чтоб меня на улицах принимали за гангстера.

Стив проверил карманы, сунул несколько монет и книжечку спичек себе в комбинезон и передал свою старенькую куртку Мэлоуну. Вытаращив глаза, он принялся дрожащими пальцами застегивать пальто на все пуговицы.

– Великовато, но я дорасту. Леонард с отцом оба высокие.

– Какой у тебя размер ноги? – спросил Мэлоун. Он был готов на полный обмен.

Стив, не веря своим ушам, рассмеялся и помотал головой:

– Не знаю… но мне нужны мои башмаки. В таких на работу не ходят. – И он указал на лаковые туфли Мэлоуна.

– Где ты работаешь?

– На мануфактуре Харта, на углу Двадцатой и Центр ал-авеню. Отец и Леонард тоже там. Я стану слесарем, буду мастерить инструменты. Это хорошая работа. Мне с ней повезло.

Но Мэлоун уже не слушал. Мануфактура Нарта. Откуда ему знакомо это название?

– Знаешь что, парень, куртка твоя мне маловата. Оставь ее себе. И пальто тоже оставь. Но кепку я возьму. Тогда на меня вряд ли нападут среди улицы. – И он бросил куртку обратно мальчишке. Тот подхватил ее с той же легкостью, с которой ловил монетки.

– Мать решит, что я кого-то ограбил, – сказал он, и улыбка мигом пропала с его лица.

– Да ну. Ты ведь всегда говоришь правду, забыл? Скажешь, что помог одному любознательному туристу.

– Туристу? В Кливленде?

– Да, тут ты меня подловил, – усмехнулся Мэлоун и зашагал прочь. Шагал он быстро. Без пальто было холодно, к тому же он наконец вспомнил, где слышал про мануфактуру Харта.

* * *

Мэлоун подошел к парадному входу в ателье без четверти четыре, дрожа от холода. В своей клетчатой кепке он был похож на курьера. Дани как раз оформляла витрину и высунулась поздороваться с ним из-за спины манекена.

– Мне нужно пальто. И новая шляпа, – сказал он и сунул ладони под мышки.

– Да. Это я вижу. А что случилось со старыми?

– Я их променял.

– По собственной воле? – задорно уточнила Дани, и он в ответ чуть растянул губы в мимолетной улыбке. Однажды он ей улыбнется по-настоящему.

– Да. Просто мальчишке они были нужнее, чем мне.

Он не стал объяснять, какому такому «мальчишке» и почему на нем теперь была надета клетчатая кепка, но Дани подошла к манекенам и сняла с одного из них пальто с меховым воротником, на теплой подкладке, и шляпу-федору в тон.

– В нем вы ни за что не замерзнете. И с этой шляпой оно будет прекрасно смотреться, – сказала она, протягивая ему обновки. Он помотал головой:

– Слишком приметные. Я не хочу мерзнуть… и не хочу, чтобы меня замечали.

Она снова надела на манекен пальто и шляпу:

– Ясно. У нас на складе, кажется, есть одно серое пальто. Оно ко всему подходит. Хороший, нейтральный цвет. Когда вы в коричневом, его тон словно теплеет, а когда надеваете одежду более холодных оттенков, оно не желтит. А эта шляпа подойдет к вашей форме лица. – И она сняла с крючка темно-серую шляпу.

– Интересно, какой же формы у меня лицо?

– Угловатое. Хомбург – хороший вариант, если не годятся ни федора, ни котелок.

– Вы говорите так, будто всю жизнь этим занимались.

– Да. Вы же знаете… в одежде вся моя жизнь.

Он передал Дани клетчатую кепку и надел новую шляпу.

Шляпа ему подошла, он действительно хорошо в ней смотрелся. Но Дани отвлеклась на грязную кепку, которую держала в руках.

– Я возьму шляпу, – сказал Мэлоун. – И пальто со склада, если вам кажется, что оно мне сгодится. Еще я хотел бы порыться в вашей кипе вещей из морга. Я вам за них заплачу. Мне нужна одежда для работы… такая, чтоб было не жалко.

Она кивнула в ответ, не вникая в смысл того, что он говорил. Кепка, которую она держала в руках, перекрикивала все прочие звуки. Она потерла пальцами ленту изнутри кепки, там, где тулья соединяется с козырьком. В этом месте обычно собирается весь пот – и все мысли.

– Дани?

– Это не его кепка, – прошептала она.

– Не чья?

– Не мальчика. Он нашел ее в тот день, когда обнаружили трупы, но не рядом с ними, а выше, у вершины холма. И никому не сказал. Не сказал даже Леонарду. Он сам не знает почему. Когда он ее надевает… у него будто бы есть своя тайна. И потом, теперь уже поздно об этом рассказывать.

Она выпустила кепку из рук, словно та обожгла ей пальцы, и тыльной стороной ладони поправила очки. Ей вдруг показалось, что она вся испачкалась. Ей захотелось вымыться.

Мэлоун нагнулся и поднял кепку.

– Я принесу пальто, – сказала она.

– Дани, о ком вы говорили? – Он глядел на нее безо всякого выражения на лице, но ей показалось, что ему и так все понятно. Что ему известно гораздо больше, чем ей.

– Не знаю. Он не думал о своем имени, когда ходил в этой кепке. Он думал… о том, кому она прежде принадлежала. Где вы ее достали? – спросила она, стараясь говорить таким же бесстрастным тоном, каким часто говорил он.

– У паренька по имени Стив. Он говорил, что у него есть брат, Леонард.

Она медленно кивнула.

– Но вы говорите, что кепка не его. Тогда чья она? – Мэлоун снова протянул ей кепку, и она взяла ее с той же охотой, с которой ребенок подставляет ладони под линейку учителя. Но Мэлоун ее попросил, и ее это тронуло. Правда, ей совсем не нравилось то, что она чувствовала на кепке.

Она выдохнула и снова прислушалась:

– Его запах почти совсем стерся.

– Запах? – переспросил Мэлоун.

– Того мужчины, который носил кепку до мальчика.

Мэлоун ждал, что она расскажет еще что-нибудь.

– Он ездил на автомобиле. Чужом. Он был водителем.

– Чьим-то шофером?

– Да. Думаю, он сотни раз носил эту кепку. Его присутствие, – ее всегда смущали слова, которые ей приходилось использовать, чтобы описать то, что она чувствовала, – скрыто за присутствием того мальчика.

– Стива?

– Да. Это имя кажется мне подходящим. Стив. – Стиву эта кепка не давала покоя. А ей не хотелось больше держать его кепку в руках. Ей не нравился запах. Но Мэлоуну нужно было знать больше. Она поняла это по его неподвижности, по наклону головы.

– Кем он был? Я про шофера. Вы знаете его имя? – спросил он.

– Он называл себя Эдди. – В запахе смешались нотки грязи, машинного масла и пыли, лука и повседневности. Если попробовать снова, чуть позже, она может увидеть что-то еще.

– Вот и все, – сказала она и отдала Мэлоуну кепку. Тот хмуро ее оглядел и снова поднял глаза на Дани:

– Он называл себя Эдди. Что это значит?

Она пожала плечами, подбирая слова.

– А как вы себя называете? – спросила она. – Когда говорите сам с собой?

Теперь уже он недоуменно пожал плечами:

– Не знаю. Кажется, я называю себя Мэлоуном – если вообще называю. Иногда, если я натворил дел, то говорю себе «Майкл Фрэнсис». Но это имя всегда звучит голосом моей матери.

Она улыбнулась:

– А я зову себя Дани. Или Даниелой, если я собой недовольна. Порой я Кос… или Флэнаган, но непременно с отцовской интонацией. Но у всех бывает по-разному. Кто-то зовет себя «мать». Или «отец». Или «милочка», «дорогой». Думаю, все дело в голосе, который звучит у них в голове, тут вы правы.

– Значит, вы не всегда можете узнать имя по ткани. – Мэлоун говорил так, словно лишь уточнял, не спрашивал.

– Нет, не всегда. Не всегда это будет настоящее имя. Фартук женщины, к которой всегда обращаются «мама» и которая мало с кем общается, помимо членов семьи, вряд ли подскажет мне ее имя, я услышу одно только слово – «мама». А галстук мужчины, который работает в банке, порой прямо вибрирует от въевшегося в него слова «сэр».

– Разумно. – Эти слова он произнес чуть удивленно.

– Не думаю, что мое умение так уж сильно отличается от того, что умеют другие. Разве у вас в голове целыми днями не мелькают мысли, воспоминания и идеи? Это и есть разум. Мы постоянно наблюдаем, делим на категории, оцениваем, раскладываем по местам, но едва ли осознаем, что и правда это делаем. Думаю, мои чувства просто чуть больше обостряются, когда я что-то… – Ей так хотелось подобрать верное слово для того, чем она занималась. «Вижу», «чувствую», «слышу» – все это казалось слишком банальным.

– Когда вы имеете дело с одеждой, – закончил он за нее.

– Пожалуй что так. В большинстве случаев все это… бессмысленно. Это просто угасшие воспоминания. Я будто подслушиваю… но не знаю, что именно. Не знаю, за кем я украдкой подсматриваю и ради чего. – Она пожала плечами. – Наверное, это самый бессмысленный из всех талантов, которыми может обладать человек.

Он неопределенно хмыкнул, не желая высказывать свое мнение, а она порадовалась, что ей больше не нужно продолжать этот разговор.

Он прошел за ней за прилавок, через помещение магазина, и оказался на складе. Там она сняла с одной из стоявших вдоль стен стоек с одеждой серое пальто. Он надел его, одернул рукава, проверяя, хорошо ли оно сидит, и кивнул:

– Сгодится.

За шляпу и пальто он заплатил сразу, деньгами, которые лежали у него в нагрудном кармане. Он отдал деньги, когда они вернулись в магазин.

– Если вы захотите отдать какие-то вещи или если вам самому что-то понадобится, прошу, берите из тех вещей, которые мы… собираем. – Слово «собирать» не слишком точно описывало то, чем она занималась, но после того, как улеглась снежная буря, Мэлоун еще дважды ей помогал и вполне заработал все, что она могла ему предложить.

– Возможно, я так и сделаю. Спасибо.

– Я снова иду туда завтра утром, сразу после завтрака, если у вас… найдется время. – Она чуть не рассмеялась оттого, что пригласила его составить ей компанию в морге. – Прошу, не чувствуйте себя обязанным. Я вас зову лишь потому, что вы сами об этом просили.

Он кивнул:

– Я пойду с вами.

Приподняв на прощание шляпу, он поблагодарил ее за помощь с одеждой и, по-прежнему сжимая в руке грязную клетчатую кепку, исчез в коридоре, уводившем вглубь дома.

* * *

За ужином Мэлоун снова мрачно глядел в тарелку, почти ничего не говорил и едва ли слушал. Он явно был чем-то встревожен, и Дани решила, что это может быть как-то связано с той самой клетчатой кепкой.

– По четвергам мы обычно слушаем Кливлендский оркестр, они играют в Северанс-холле. Присоединяйтесь к нам, мистер Мэлоун. – Настойчивое предложение Ленки вывело его из задумчивости.

– Может, мистер Мэлоун не любитель симфонической музыки, – заметила Зузана. – Многим она не интересна, Ленка. Она требует хорошего вкуса. Кажется, ирландцы всему предпочитают волынку.

– Что за глупости. Кто ваш любимый композитор, мистер Мэлоун?

Мэлоун помолчал, и Дани решила, что он наверняка отговорится.

– Несколько лет назад я слушал в Балтиморском оперном театре Сергея Рахманинова, – тихо произнес он. – Это было замечательно.

Ленка ликующе захлопала в ладоши, словно дитя, а Дани неожиданно для себя самой расплылась в широкой улыбке.

– Это любимый композитор Дани! – воскликнула Ленка. – Она говорит, его музыка сводит ее с ума.

– Его «Рапсодия на тему Паганини» – самое прекрасное, что я слышала в жизни, – сказала Дани, стараясь сдержать нахлынувшие чувства. – Лучше только «Адажио состенуто».

– В тот вечер как раз была премьера его «Рапсодии». Пожалуй, я с вами соглашусь, – заметил Мэлоун, а Дани уже не смогла сдержаться:

– В детстве я впервые услышала его на «Виктроле», – выдохнула она, отдаваясь воспоминаниям. – Думаю, это было незадолго до того… до того, как я сюда переехала. Мы слушали новую пластинку, ее выбрала мама. Папа как раз был дома. Музыка звучала так чудесно, что, когда пластинка закончилась, мы все захлопали, а папа вскочил, подхватил маму на руки и поцеловал.

Мэлоун ласково смотрел на нее своими грустными глазами.

– Вы знаете, как я себя чувствую, когда в моем доме заходит разговор об этом человеке, – бросила Зузана, и счастливое воспоминание лопнуло, точно воздушный шарик, который проткнули булавкой. Дани потупилась, многоцветный образ ее счастливого детства разом исчез.

Мэлоун отложил вилку и пристально взглянул на Зузану.

– Джордж Флэнаган не убивал ни себя, ни свою жену. Я в этом уверен, – ровным тоном произнес он. – Кем бы он ни был и чем бы ни занимался, этого он точно не делал.

– Это наше личное дело. Семейное дело, мистер Мэлоун. Прошу вас, не вмешивайтесь, – отрезала Зузана.

– Мистер Мэлоун расследовал это дело. Он считает, что это была бандитская разборка, – сказала Дани, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

– Нам говорили другое, – произнесла Зузана. Губы у нее гневно дрожали.

Мэлоун ответил ей спокойным, открытым взглядом:

– Я знаю.

– Они до безумия любили друг друга, – не выдержала Ленка. Если бы здесь была Вера, она бы вела себя так же, как Зузана. Вера поклялась, что в жизни не произнесет имени Джорджа Флэнагана.

– Я в это не верю, – бросила Зузана.

– Правда не зависит от того, верите вы в нее или нет, – сказал Мэлоун. Он снова опустил глаза и продолжил есть.

– Ваше общество меня утомило. Желаю всем спокойной ночи. – Зузана встала из-за стола и зашагала прочь, оглушительно стуча тростью по деревянному полу.

– Думаю, нынче вечером мы уберем со стола, не прибегая к помощи мадам Зузаны, – беззаботно улыбнулась Ленка. – Расскажите еще, мистер Мэлоун. Я уверена, вам нравятся многие вещи. Расскажите, что вас сводит с ума, делает вас счастливым. От чего вы испытываете истинное блаженство.

Мэлоун взглянул на Ленку так, словно случайно оказался в дамской уборной.

– Я сегодня испытала настоящее блаженство, – вмешалась Дани, решив во что бы то ни стало спасти Мэлоуна от Ленки.

– Расскажи нам, – потребовала Ленка.

– Мне попалось идеальное яблоко. Не слишком твердое, не слишком мягкое. Оно так приятно хрустело, было сочным и кисло-сладким.

– И от этого вы испытали блаженство? – насмешливо уточнил Мэлоун.

– Да. Особенно когда откусила первый кусочек.

– В день по яблоку съедать и болезней не видать, – вставила Ленка. – Моя дорогая, что еще доставляет тебе блаженство?

– Носки, – ответила Дани.

– Носки? – переспросил Мэлоун.

– Теплые носки на замерзших ногах.

– Вас сводят с ума носки? – не унимался Мэлоун, уже явно валявший дурака.

Она рассмеялась. Конечно, он знал, какие именно носки сделали ее счастливой.

– А вы можете себе представить жизнь без носков? – парировала она.

Он вытер рот салфеткой:

– Нет.

– Ваш черед, мистер Мэлоун. – Ленка не собиралась сдаваться, и Мэлоун откинулся на спинку стула.

– Мне нравятся хорошие сигары, – медленно произнес он. – Люблю первую затяжку. Ее запах, то, как ее вкус разливается во рту. Если курить слишком часто, то этого уже не замечаешь. Так что я лишь изредка позволяю себе сигару и наслаждаюсь ею.

Ленка глядела на него во все глаза, так, словно перед ней стоял первый ученик в классе.

– Продолжайте, – потребовала она.

Он немного подумал и продолжил, внезапно почувствовав, что готов о многом им рассказать.

– Я терпеть не могу мороз, но люблю, когда в январе светит солнце. Когда от холода щиплет кожу, но солнечные лучи согревают верх шляпы и кончик носа. Люблю, когда простыни пахнут морем. Люблю запах жареного бекона. Люблю, когда после бритья на лицо кладут горячее полотенце. Люблю теплые носки, – он бросил взгляд на Дани, – и мятные леденцы. Я вообще сладкоежка. К еде я скорее равнодушен, но если дать мне кулек конфет, я их все съем.

– Мы это запомним, – вставила Ленка.

– На меня нагоняют тоску марширующие оркестры и сочинения Джона Филипа Сузы, но я испытываю приступ острого счастья, заслышав гром. Господни цимбалы, говаривал мой отец, – прибавил Мэлоун.

– Великолепно! – Ленка захлопала в ладоши. – А что еще?

– Люблю пустые церкви и больших собак. Маленьких не люблю. Они слишком похожи на крыс, а крысы мне противны. Карие глаза нравятся мне больше, чем голубые, но лучше всего, когда есть и тот и другой.

– О боже, – ахнула Ленка, а Дани почувствовала, как по щекам у нее разливается жар. Он просто решил ее порадовать – но взгляд у него был совершенно серьезный. Он не подмигнул ей и даже не улыбнулся, но просто встал, давая понять, что закончил рассказ, и начал собирать со стола посуду.

– О боже, – повторила Ленка. – Это было замечательно! – Но в ее взгляде теперь читалось множество занимательных мыслей.

9

Мэлоун провел все утро в морге вместе с Дани, которой нужно было подготовить к погребению пятерых мертвецов, одеть их и написать для них надгробные слова. На это ушло три часа – с момента, когда вышли из дома, таща за собой тележку, и до момента, когда вернулись обратно, закончив дело. Он принял ванну, потому что от этой работы у него мурашки по коже бегали, а потом до конца дня просидел в своей комнате, заперев дверь на ключ и внимательно изучая документы.

Благодаря своим долгим прогулкам и ночным вылазкам он постепенно прореживал список «подозрительных лиц», работавших в этом районе. В списке были сотни имен. Он начал с больницы Святого Алексиса – просто потому, что она была совсем рядом. Он сопоставлял имена с лицами, людей с их занятиями. Он часами просиживал в вестибюлях, бродил по коридорам, ел в больничной столовой, подслушивал сплетни и собирал данные.

Но сегодня он вновь перебирал бумаги, искал обрывки информации, делал пометки.

Он читал и перечитывал показания и свидетельства, откладывал их в сторону и, прежде чем перейти к следующей папке, исписывал целые страницы идеями. Писал он не слишком складно – он не обладал литературным даром, явно не был ни Шекспиром, ни Диккенсом. Но он верил, что, записывая все, о чем ему было известно, – все факты, впечатления, даже простую последовательность событий, – он тем самым четко обозначал, чего еще не знает, и составлял себе план на будущее.

Покончив с записями, он на всякий случай снова сверился с документами, желая убедиться, что все им записанное действительно было в бумагах, что он все понял правильно и ничего не забыл. Неверно воспринятые факты могли завести в тупик или, хуже того, в дебри, в которые вообще не стоило забираться.

Он хорошо умел составлять разные списки. Даже такие, которые могли понравиться Ленке, – это он выяснил накануне.

Если он в какой-то момент начинал путаться в деталях, то вновь начинал с самого начала, сводя свои списки к самому минимуму. Он брал чистый лист и ставил себе ограничение: одномерные описания, никаких домыслов. Он записывал только то, что было известно и зафиксировано, старался писать четко и очень кратко.

Он начал с Жертвы Номер Один – с Эдварда Андрасси, человека, к которому вновь и вновь возвращались все детективы, работавшие над делом. Андрасси был двадцатидевятилетним красавцем, высоким, стройным, с темными волосами и голубыми глазами. Выходец из рабочей семьи, сын венгерских эмигрантов, он был хорошо известен в Ревущей Трети – череде баров и многоквартирных домов, тянувшихся между Кингсбери-Ран и Восточной Пятьдесят пятой до самой Проспект-авеню. В Ревущую Треть совали нос лишь отчаянные искатели приключений.

Андрасси как раз и был отчаянным искателем приключений. У него имелись судимости, его хорошо знали местные полицейские, он постоянно менял место работы.

Его оскопили и обезглавили, но сделано это было вовсе не у подножия Ослиного холма – не там, где обнаружили тело. Его останки бросили – скорее, выложили – на склоне холма. На трупе были лишь черные носки. Голову закопали в землю, так что волосы торчали наружу. Гениталии валялись поблизости. И его, и Жертву Номер Два нашли 23 сентября 1935 года. К тому времени с его смерти прошло уже два или три дня. В последний раз его видели близ дома его родителей, на Фултон-роуд. Это было 19 сентября.

Мэлоун выдернул из блокнота страницу, отложил ее в сторону и начал составлять новый список – для второй жертвы.

Жертва Номер Два: невысокий мужчина крепкого сложения, от тридцати пяти до сорока лет, кастрирован. Обезглавлен. Поблизости от тела также найдена его закопанная в землю голова и незакопанные гениталии – их выбросили вместе с гениталиями Андрасси. Левое яичко так и не нашли.

Жертва Номер Два погибла не меньше чем за неделю (в отчетах имелись разные сроки, вплоть до тридцати дней) до Андрасси, но их тела обнаружили одновременно, метрах в десяти друг от друга. Второй мужчина тоже был убит в другом месте, но, в отличие от Андрасси, его кожу чем-то обработали, так что она покраснела и загрубела. В более позднем отчете указывалось, что второй труп на самом деле как бы обжарили на масляном факеле, вроде тех, какими пользуются железнодорожники. Масло в десятилитровом ведре нашли неподалеку от трупов. Поблизости также обнаружились белые брюки и белая рубашка, предположительно принадлежавшие второй жертве. Его личность до сих пор не была установлена.

Мэлоун отложил в сторону второй список и взялся за третий.

Жертвой Номер Три была Фло Полилло, которую удалось опознать по отпечаткам пальцев на изуродованной правой руке. Слегка за сорок, вес – под семьдесят пять килограммов. Ее арестовывали несколько раз, в Кливленде и в Вашингтоне, за то, что она торговала спиртным у себя дома и занималась проституцией.

В ее деле лежал ее фотоснимок. Она казалась усталой, но чуть улыбалась какой-то совершенно неуместной улыбкой, и от этого ее фотография казалась скорее неумелым фотопортретом, чем снимком из полицейского досье. Она выглядела так, словно арест ее совершенно не огорчил; Мэлоун знал по опыту, что все преступники делятся на две группы – те, кто получает удовольствие от своих преступлений, и те, кто считает, что у них нет выбора. Фло Полилло, вероятно, принадлежала ко второй группе, но Мэлоун в своем списке не стал об этом упоминать. Вместо этого он написал о корзинах для провизии, в которых лежали части ее расчлененного тела, и о том, где и когда ее обнаружили: 26 января 1936 года, за зданием мануфактуры Харта – той самой, где работал вместе с отцом и старшим братом тот паренек, Стив Езерски.

Вероятнее всего, это лишь совпадение, пусть и довольно любопытное. Интересно другое – на пареньке была кепка, раньше принадлежавшая «Эдди». Мэлоун почти не сомневался, что Эдди – это Эдвард Андрасси, Жертва Номер Один. Он еще не решил, какие выводы из этого сделает, но, если Дани все правильно поняла, мальчишка не совершил ничего противозаконного. Он просто не стал ни о чем рассказывать и не отдал полиции кепку. Мэлоуну все равно предстоит еще раз наведаться в тот район и снова поговорить со Стивом.

Часть обезглавленного тела Фло Полилло, включая левую руку и левую ногу, выбросили в другом месте – позади пустовавшего дома на Ориндж-авеню. Их обнаружили 7 февраля 1936 года. Голову до сих пор не нашли.

В этой связи еще более интересным представлялся тот факт, что 5 июня 1936 года двое мальчишек обнаружили только голову Жертвы Номер Четыре. Голова была обернута в штаны: мальчишки решили проверить карманы в поисках мелочи, тогда-то она и выкатилась наружу. Обезглавленное, но в остальном нетронутое тело мужчины – и гениталии, и конечности были на месте – нашлось на следующий день к востоку от моста на Пятьдесят пятой улице. Судя по пятнам крови, он лежал, когда наступила смерть. Зачем убийца решил перенести его голову и одежду в другое место, оставалось загадкой.

Жертву Номер Четыре прозвали «татуированным мужчиной». Установить его настоящее имя так и не удалось. Он был хорош собой – насколько это возможно было определить по его отрубленной голове. Длинные, как у ребенка, ресницы, мужественное, с четкими чертами, лицо, густые темные волосы с рыжеватым отливом. Коронер переснял шесть татуировок, имевшихся на теле этого человека, и снимки напечатали во всех газетах. Но до сих пор никто так и не заявил, что был с ним знаком.

Он убивает тех, о ком никто не вспомнит.

От жертвы к жертве списки Мэлоуна становились все длиннее: его подводило желание перечислить все, даже самые малозначительные подробности. Он устоял перед желанием описать в своем списке все татуировки Жертвы Номер Четыре и указал лишь его возраст, рост и вес – от двадцати до двадцати пяти лет, метр восемьдесят, семьдесят пять килограммов, – после чего перешел к Жертве Номер Пять.

Жертва Номер Пять, еще один мужчина, с довольно длинными темными волосами, – около сорока лет, рост метр шестьдесят пять, вес шестьдесят пять килограммов, – была обнаружена примерно через полтора месяца после татуированного мужчины. Тело нашла во время прогулки по лесистой местности семнадцатилетняя девушка. Это случилось 22 июля 1936 года. Судя по времени смерти, Жертва Номер Четыре и Жертва Номер Пять погибли более или менее одновременно. Возможно, их убили вместе, но останки затем разделили. Судя по документам, и полицейские, и коронеры отказывались искать ответ на этот вопрос.

Идентифицировать пятую жертву не представлялось возможным. Снять отпечатки пальцев не получалось из-за того, что тело сильно разложилось – более или менее сохранились только спина, ноги и ягодицы мужчины. Судя по фотографиям с места преступления, по виду они напоминали пережаренные хот-доги. Он лежал на животе, но не лицом вниз, так как головы у него не было. Ее обнаружил один из детективов. Она была задорно пристроена метрах в пяти от тела, на стопке одежды, вероятно принадлежавшей погибшему: серый двубортный костюм, голубая рубашка, носки того же оттенка.

Мужчина, подбиравший носки в тон рубашке, явно заботился не только о пропитании. Жертва Номер Пять вовсе не походила на какую-нибудь Фло Полилло, которая пыталась свести конца с концами в мутном алкогольном бреду. Мэлоун уже отмечал это раньше, в другом своем списке.

Полицейские пришли к выводу, что этот человек погиб на месте – так же, как Жертва Номер Четыре.

Гениталии и все конечности также были при нем. Это была единственная жертва, которую обнаружили в Вест-Сайде, за городской чертой Кливленда. Мэлоуна это завораживало. Вест-Сайд считался чуть побогаче Кливленда, и все же обнаженное тело жертвы нашли среди остатков костров, которые разводили бездомные. Так или иначе, складывалось впечатление, что Мясник оставляет тела своих жертв в местах, которые, по его мнению, им больше всего подходят, и обращается с одними куда более жестоко, чем с другими. Жертвы Номер Четыре и Номер Пять были обезглавлены, что едва ли могло показаться гуманным, однако их не расчленили и не кастрировали, и это уже было ново. Последнее наблюдение Мэлоун счел ничем не обоснованным и встал из-за стола. Пора было сделать перерыв.

Он взглянул на стенные часы. До ужина, который подавался в семь, оставалось пятнадцать минут. Время еще есть. Он принял душ и поднялся по лестнице, но за столом его встретила одна Ленка.

– Садитесь, мистер Мэлоун. У Даниелы поздняя примерка. Зузана в дурном настроении. Так что ужинать мы с вами будем вдвоем.

Он постарался не показать, что не рад этому. Если бы знать заранее, он остался бы у себя. Ленка была ему гораздо более симпатична, чем Зузана, однако теперь он предпочел бы ее живой заинтересованности в нем холодное Зузанино презрение.

Он был рад, когда у стола появилась Маргарет, но та лишь суетливо подала ужин и ретировалась в кухню.

– Мисс Ленка, я пойду домой, – сказала она минутой позже, снова появившись в столовой. – До завтра.

– Доброй ночи, милочка.

– Я не оставила вам записки, мистер Мэлоун. Но белье ваше я постирала, оно висит в прачечной.

– Спасибо, Маргарет, – ответил он, а Ленка махнула ей рукой, отпуская ее восвояси.

– Нравы у нас чересчур свободные, не правда ли? – Ленка цедила с ложки суп, отставив мизинец в сторону, словно на самом деле присутствовала на чаепитии в королевском дворце. Мэлоун прочистил горло. – Мы обсуждаем стирку за ужином. – Ленка вздохнула. – Когда я была молода, каждый ужин в нашем доме походил на официальный прием. За подобные разговоры матушка рассчитала бы Маргарет прямо на месте. Но я предпочитаю обо всем говорить прямо. А вы, мистер Мэлоун?

Он ни о чем не хотел говорить прямо. По крайней мере, не с любопытной старухой, которая явно преследовала свои цели.

– М-мм, – отвечал он, не поднимая глаз от тарелки с супом.

– Не сомневайтесь в ней, мистер Мэлоун.

– М-мм? – произнес он.

– В Даниеле. Не сомневайтесь в ней.

Он кивнул и сунул в рот большой кусок хлеба, надеясь, что Ленка Кос оставит его в покое.

– Она ведь красотка, правда?

Хлеб застрял в горле. Мэлоун торопливо потянулся за чашкой с кофе, но напиток перелился через край и обжег ему ладонь. Мэлоун ругнулся, и Ленка потупилась, давая ему время прийти в себя.

Он сделал глубокий, не обремененный хлебными крошками, вдох и извинился за то, что выругался.

– Ухажеров у нее было немного. Мужчины глупы. А возможности ограниченны.

– Понимаю, – ответил он. Но он не понимал. Не до конца. Ему совсем не хотелось обсуждать с Ленкой мужчин, ухлестывавших за Дани. Он постарался жевать быстрее.

– Мой муж был на тридцать лет меня старше, – продолжала Ленка.

Он снова поперхнулся. Намек показался ему совершенно недвусмысленным.

– Бога ради, мистер Мэлоун, – упрекнула его Ленка. – Не спешите. Наслаждайтесь пищей.

– Я и не знал, что вы были замужем, – сказал он.

Ее губы чуть тронула улыбка.

– Он довольно скоро умер. Официально мы так и не вступили в брак. Этого я ему до сих пор не простила.

Бог мой.

– Пожалуй, как раз поэтому юным девушкам не следует выходить замуж за стариков, – заметил он.

– М-м, – пробормотала она, не найдя что еще ответить, и, к удовлетворению Мэлоуна, надолго стихла. Но все же не удержалась и снова вернулась к тому, что ее занимало: – Вы хотите завести детей, мистер Мэлоун?

Он со вздохом отправил в рот очередной кусок и тщательно его прожевал. Она ждала, не меняя позы, держа в поднятой руке вилку, не сводя глаз с его лица.

– Когда-то хотел.

– Но больше не хотите?

– У меня было двое детей. Оба умерли. Жена тоже умерла. И у меня нет никакого желания кем-то ее заменить. – Лучше сразу расставить все по местам, раз уж они говорят с ней начистоту.

– Бедняжка. – Она снова вздохнула. – Но вам ведь нравится Даниела? Вы считаете ее красавицей. Я видела это у вас на лице, в самый первый день.

Неужели? Если так, это унизительно. Он-то привык гордиться тем, что умеет скрывать свои чувства.

– Я здесь по работе, мисс Кос, – сказал он, бросил на стол салфетку и отодвинул стул. – Вот и все.

– И что у вас за работа такая, мистер Мэлоун? Я так и не смогла разобраться. Думаю, Даниела знает. Она такая проныра. Но ее вины в этом нет.

– Кажется, это у вас семейное, – ответил он самым невинным тоном.

Ленка удивленно уставилась на него, но, поняв, тихо захихикала.

– Вы мне нравитесь, мистер Мэлоун, – сказала она. – Очень нравитесь. Думаю, вы как раз то, что доктор прописал.

– Как скажете. А теперь прошу меня извинить, но меня ждет работа. Скучная, монотонная работа, которую мне хотелось бы закончить. И чем раньше, тем лучше.

– Конечно, мой дорогой, – сказала Ленка, вся лучась добротой и радостью. – Вы только не слишком спешите. И не сбрасывайте со счетов Даниелу. Иначе упустите что-то важное.

Спускаясь по лестнице, он столкнулся с Дани, которая поднималась ему навстречу. Она сдержанно поздоровалась с ним. Он ответил ей в той же манере. На этом они разошлись.

* * *

Первое доказательство того, что существует Жертва Номер Шесть, появилось, когда в заболоченном пруду, который бродяги из Кингсбери-Ран именуют рекой, всплыли бледные куски тела мужчины. Их обнаружил бездомный по имени Джерри Харрис, пришедший на берег пруда, чтобы запрыгнуть в проходящий поезд. Дело было 10 сентября 1936 года.

В течение месяца власти крюками обшаривали грязный пруд в поисках других частей тела. Из воды выловили бедра – правое, затем левое. Ни руки, ни голову так и не нашли.

В пруд даже запускали военного водолаза.

Мэлоуна это восхитило – особенно после того, как он прочел комментарий самого водолаза. Его слова были напечатаны в статье, которой предшествовал фотоснимок: на берегу пруда рядами выстроились зеваки.

«Мы мало что видим, – якобы заявил водолаз. – Но работа в реке Кайахога нас к этому уже приучила. Мы действуем на ощупь».

Перечитывая статью, Мэлоун подумал о Дани. Что бы она сумела узнать, если бы подержала в руках одежду, которую детективы обнаружили в траве у пруда?

При этой мысли сердце у него гулко забилось. Он уже не впервые об этом думал. Пожалуй, Дани могла бы рассказать ему вещи, о которых он никак иначе бы не узнал – точно так же, как в случае с клетчатой кепкой. Ему просто нужно получить доступ к уликам. Несс мог бы с этим помочь. Может, он сумел бы на пару часов открыть для них сейф с вещдоками.

Мэлоун вновь просмотрел список предметов одежды, обнаруженных вместе с Жертвой Номер Шесть. Его нетерпение росло. Часть вещей была обернута в газету – так, словно это был подарок для полицейских. Фетровая шляпа, залатанная рабочая рубашка, фрагмент нижнего белья с меткой «ДВ» – из тех, что пришивают, прежде чем отдать вещи в прачечную. Жертву Номер Шесть кастрировали – так же, как Андрасси и Жертву Номер Два. Судя по отчету коронера, худощавый мужчина двадцати пяти – тридцати лет, ростом около метра восьмидесяти, был еще жив, когда преступник начал его расчленять.

Радостное нетерпение Мэлоуна разом исчезло, словно его смыло потоком ледяной воды.

Нет, он не позволит Дани касаться его одежды. Он вообще не подпустит ее к этому делу. Она плакала от того, что какой-то бродяга в грязном пальто помнил о своей погибшей возлюбленной. Нет, Мэлоун не хотел, чтобы ей пришлось увидеть – или ощутить – что бы то ни было связанное с жертвами Мясника или с ним самим.

Мэлоун вздохнул и, внезапно почувствовав, что к горлу подступает тошнота, выдрал из блокнота очередной листок и взялся за новый список.

Двадцать третьего февраля 1937 года на пляж в конце Восточной Сто пятьдесят шестой улицы вынесло нижнюю половину женского туловища. Окружной патологоанатом предположил, что женщине было от двадцати пяти до тридцати лет, у нее были русые волосы, весила она около пятидесяти пяти килограммов, а ее рост составлял от метра шестидесяти пяти до метра семидесяти сантиметров. Но все это были только примерные оценки и предположения, не основанные на фактических измерениях, поскольку в распоряжении властей имелась лишь половина туловища – ни рук, ни ног, ни головы.

Пятого мая 1937 года, почти три месяца спустя, волны выбросили на берег верхнюю половину туловища. Она лежала в полосе прибоя, в нескольких метрах от пляжа. Холодные воды озера Эри сохранили плоть: когда останки забрали в морг, выяснилось, что они идеально подходят к нижней половине уже хранившегося там женского торса. Имя той женщины так и не установили. О ее пропаже никто не заявлял. На этот раз у жертвы не было даже одежды, которая могла бы хоть что-то подсказать. Дани в этом случае оказалась бы столь же беспомощной, как и все остальные.

Однако коронер не захотел включить эту женщину в список жертв Мясника, обосновав это тем, что ее обнаружили за пределами Кингсбери-Ран и обезглавили уже после смерти, причем куда менее аккуратно и тщательно, чем других жертв. Это вызвало у властей законные сомнения.

Но они не хотели признать очевидного: первую Деву озера нашли ровно на том же месте и примерно в таком же состоянии – ее тело было разрублено пополам. А значит, у полиции появилась не одна только седьмая, но еще и восьмая жертва: все указывало на то, что первая Дева озера, обнаруженная в тридцать четвертом, тоже погибла от рук Мясника.

В газетах Деву озера начали называть Нулевой жертвой – чтобы не менять нумерации других жертв. В большинстве случаев у властей не было ничего, кроме собственно номеров, и Мэлоун был согласен с этим решением.

Останки официальной Жертвы Номер Восемь – Роуз Уоллес – вновь обнаружил ребенок. Дети болтались по городу. Дети всюду совали свои носы. Дети играли там, где не задерживались взрослые. Туловище женщины – скорее напоминавшее скелет – лежало в мешке из грубой ткани, наполовину закопанном в землю под мостом Лорейн-Карнеги. Сверху на мешке красовался череп. Внимание мальчишки, слонявшегося по заваленному мусором участку земли под мостом, привлекли три золотых зуба жертвы, сверкавших в лучах закатного солнца.

Коронер установил, что смерть наступила примерно за год до этого – но со времени исчезновения Роуз Уоллес, по словам тех, кто виделся с ней перед тем, как она пропала, прошло всего десять месяцев. Однако и рост, и вес, и внешний вид останков совпадали с описанием пропавшей Роуз Уоллес. Сорокалетняя Роуз была крошечная темнокожая женщина, ростом не больше полутора метров и весом чуть больше сорока килограммов. Согласно ее медицинской карте, у нее имелись три золотых зубных коронки. В полицейских отчетах говорилось об «останках, предположительно принадлежавших Роуз Уоллес», но это явно была она. Коронер просто неверно определил время смерти. Возможно, всему виной было быстрое разложение плоти: вместе с телом в джутовом мешке обнаружили известь, которая способствует разложению.

По официальной версии, Роуз Уоллес стирала у себя дома белье, когда к ней зашел ее знакомый и сообщил, что в баре по соседству ее кто-то спрашивает. Уоллес бросила стирку и отправилась в бар. В тот вечер Роуз видели с несколькими мужчинами, однако никто не мог назвать их имен. С тех пор ее больше никто не видел.

Она пропала в августе 1936 года. Ее останки нашли 6 июня 1937 года. Власти считали, что она погибла не среди мусора, устилавшего землю под мостом, но не могли установить, когда именно туда попал мешок с ее телом.

Ровно месяц спустя, 6 июля 1937 года, в Кайахоге всплыло еще одно тело, и все внимание следователей переключилось с Роуз Уоллес на мужчину, о котором было известно лишь, что он стал Жертвой Номер Девять.

Подобно обнаруженной в пруду Жертве Номер Шесть, Жертву Номер Девять тоже вылавливали по частям. Сначала из воды достали тряпичный мешок, в котором прежде хранился корм для домашних кур. Теперь в нем лежал шелковый женский чулок и верхняя половина мужского туловища, завернутая в газеты трехнедельной давности. Нижнюю часть туловища выудили всего через несколько часов – какой-то мужчина заметил ее в воде, когда смотрел, как буксир проходил под мостом на Западной Третьей улице.

На следующий день нашлись оба предплечья с кистями рук, еще через несколько дней – верхняя часть правой руки, а 14 июля обнаружили нижнюю часть правой ноги. И все. Ни головы, ни одежды, ни других вещей, которые могли бы помочь с установлением личности. Отпечатки пальцев, которые удалось снять с останков, не совпали с отыскавшимися в картотеках.

По имевшимся у полиции фрагментам тела удалось составить общее описание: белый мужчина, возраст – около сорока лет, рост – от метра семидесяти двух до метра семидесяти пяти, крепкого телосложения, гениталии в сохранности. Однако в отчете коронера говорилось о том, что эту жертву расчленили иным, прежде не встречавшимся способом. У мужчины вырезали сердце. И органы брюшной полости. Причем не аккуратно. Патологоанатом употребил слово «вырвали». Разрезы на шее и на суставах тоже выглядели совсем не так аккуратно, как прежде, и казались сделанными второпях. Несс предположил, что Мясник перестал себя контролировать.

Пусть так. Но теперь стоял март 1938-го, и за последние восемь месяцев не появилось ни единого нового трупа. Пусть Безумный Мясник из Кингсбери-Ран и перестал себя контролировать, но не настолько, чтобы совершить грубый просчет и выдать себя.

Мэлоун разложил на полу своей комнаты десять листов с составленными им краткими описаниями, встал над ними, сунув руки в карманы, и принялся их изучать.

Одна из сложностей с делами, где имелось так много неустановленных жертв, состояла в том, что полиция не могла отследить перемещения этих людей. Когда что-то теряешь, самый верный способ найти пропавшее – восстановить всю последовательность событий до самого момента пропажи. Но никто не знал, где именно бывало большинство жертв Мясника.

Считалось, что Роуз Уоллес в последний раз видели в баре на углу Сковилл и Восточной Девятнадцатой улицы, неподалеку от ее дома. По словам квартирной хозяйки, Фло Полилло вышла из своей съемной комнаты в доме на Карнеги-авеню в половину девятого утра, накануне того дня, когда обнаружили ее останки. Обе женщины вели похожий образ жизни. Алкоголь, множество адресов, множество сомнительных мужчин. Однорукий Вилли – тот самый подозреваемый, о котором упоминал Несс, – водился с обеими, но от подонка все же далеко до убийцы.

К несчастью, даже обнаруженные полицией сходства между двумя женщинами не помогли отыскать подозреваемого, которого можно было бы привлечь к ответственности за все совершенные убийства.

Преимущество – Мэлоун использовал это слово в чисто техническом его значении – работы над десятью убийствами одновременно заключалось в том, что возникали закономерности. Самой яркой закономерностью оставалось то, что преступник обезглавливал каждую свою жертву. Он оскоплял и расчленял далеко не всех мужчин – но расчленил каждую женщину. Зато обезглавил всех до единого.

Мэлоун вписал в список сходств еще одну строчку. Все жертвы были обнажены – правда, на Эдварде Андрасси оставались носки.

Все жертвы были разного возраста, пола, цвета. Роуз Уоллес выделялась среди жертв, поскольку была темнокожей. В то же время среди жертв не встречалось ни стариков, ни детей: всем жертвам было от двадцати до сорока лет. Еще одна закономерность, пусть и не самая значимая.

Почти всех – но не всех без исключения – обнаружили в окрестностях Кингсбери-Ран.

Последняя закономерность, объединявшая всех десятерых мертвецов, состояла в том, что все они были одиноки. Можно было бы возразить, что у Андрасси имелась семья, что родители его любили и по нему горевали, однако и он тоже был одиночкой – пусть и в силу привычек или образа жизни.

Но прежде всего – к этой мысли Мэлоун возвращался снова и снова – в убийствах не было ничего личного. В них, безусловно, была жестокость. Это были чудовищные убийства. Но Мэлоун был уверен, что совершались они не из-за жертв. Жертвы не имели имен, они были никем. Убийца выбирал их как раз поэтому: потому, что у них не имелось имен.

Мясник убивал именно их, потому что мог. Потому что исчезновения выбранных им людей никто не замечал. После Андрасси он больше не попадался на ту же удочку: он больше не убивал тех, у кого оставалась семья, родня, которая могла поднять шум, начать поиски, даже попросту заявить о пропаже.

Нет, убийства совершались не ради жертв. Мэлоун был уверен в том, что Мясник совершал убийства исключительно ради себя.

10

Мэлоун отложил свои списки – ему нужно было время, нужна была перспектива, – но спать ему не хотелось. Он вытащил пистолет и винтовку, которую привез с собой из Франции, после войны. Она хранилась у Молли, вместе с его костюмами, и он, ни о чем таком не думая, взял ее с собой в Кливленд. Мэлоун снял и повесил в шкаф свою белую рубашку, не желая ее запачкать, и, сидя в штанах и в майке, принялся разбирать, чистить и опять собирать оружие. Револьвер он сразу убрал на место, но винтовку снова взял в руки и еще раз разобрал, а затем снова собрал, в этот раз уже быстрее, чем в первый. Этим они занимались в армии. От этих действий у него обострялось внимание, а в голове пустело: так он переваривал факты, не думая, и расслаблялся без единого глотка спиртного. Он уже несколько лет не держал винтовку в руках и с радостью отметил, что ничего не забыл.

Щёлк, хлоп, хлоп, щёлк. Цок, щёлк, бам, бабах. Он снова и снова повторял все сначала, пока его внезапно не сбил с мерного ритма стук в дверь. Он опустил винтовку и, хмурясь, взглянул на стенные часы.

Полночь.

Снова раздался стук. Он встал, подошел к двери и неохотно ее открыл. Подтяжки не давали штанам упасть, но майка все же выглядела чересчур по-домашнему и не располагала к приему гостей.

За дверью стояла Дани, с ног до головы закутанная в бледно-голубой халат. Выглядела она еще более по-домашнему, чем он сам. У нее на руках сидел кот Чарли, чертяка с разномастными глазами – под стать хозяйке.

– Простите, вы скоро закончите? – неуверенно спросила она. Ее медные локоны спутались, и Мэлоун мгновенно вспомнил ту девочку, которая приветствовала его наутро после смерти родителей. Тогда ее разноцветные глаза глядели на него так же устало, как и теперь, и ему стало неловко. Ее спальня находилась ровно над его комнатой, а он даже не старался вести себя тихо.

– Я мешаю вам спать? – спросил он. – Простите, я забылся, совсем не подумал об этом. Больше такого не будет.

Она кивнула в знак того, что извинения приняты, и, развернувшись, двинулась обратно к лестнице. Но у кота имелись другие планы. Он выпрыгнул из ее рук, скользнул за открытую дверь и исчез под кроватью Мэлоуна.

– Чарли, – охнула Дани, безвольно опуская руки.

– Я его вытащу, – сказал Мэлоун. Он встал на колени и заглянул под кровать, но не смог разглядеть ни зги – кот, словно нарочно, не шевелился. Когда Дани опустилась на колени рядом с ним и попыталась выманить глупое существо, нежно называя его по имени, Чарли не обратил на нее никакого внимания.

– Он лезет, куда ему хочется. Простите, – со вздохом заключила Дани. – Если сейчас его не забрать, он через несколько часов будет мяукать у вас под дверью, чтобы вы его выпустили.

Это известие не обрадовало Мэлоуна. Он ни на миг не сомкнет глаз, если у него под кроватью будет сидеть этот кот. В чем-то Чарли очень походил на Зузану.

– Вы можете лечь и оставить дверь открытой, – предложила Дани. – Тогда он просто уйдет, когда ему захочется.

Нет. Этого не будет. Он представил себе, как утром явится Маргарет и будет смотреть, как он спит – если он вообще сумеет заснуть. Он не ложился спать, не заперев дверь в комнату. Никогда. Он снова попытался выудить из-под кровати кота. Когда и это не удалось, он взял винтовку, сунул ее под кровать и принялся шарить в темноте. Дани протестующе вскрикнула. Никакого результата он не добился, зато теперь у него страшно болела шея.

– Я не собираюсь стрелять в него, Дани. Просто хочу выгнать его из комнаты.

Дани ушла и вскоре вернулась с блюдцем сметаны. Поставив блюдце на пол возле кровати, она постучала по нему ложечкой, пытаясь приманить кота лакомством, но тот предпочел проигнорировать и ее доброту, и упорство Мэлоуна и не двинулся с места.

– Простите, – повторила она. – Все это так ново для нас. Его всю жизнь баловали. Он мог гулять по всему дому, безо всяких ограничений.

Мэлоун встал, спрятал винтовку, прибрал в комнате и направился в ванную, решив приготовиться ко сну. Когда он вернулся, умывшись и надев свежую майку, но так и не сняв подтяжек, Дани по-прежнему сидела возле его кровати, скрестив ноги и склонив голову вбок. В своем голубом халате и босиком она показалась ему поникшей, усталой и чересчур юной, так что ему стало неловко.

Он повернул стул, стоявший у письменного стола, и сел к ней лицом, уперев локти в колени и сцепив руки.

– Идите, – сказал он. – Я его выпущу, когда он захочет уйти.

Прежде она уже видела Мэлоуна в нерешительности и потому не поверила, что он говорит искренне.

– Вы ведь собирались еще работать? – спросила она. – Я посижу здесь, пока вы работаете. Или… если вы устали, я вернусь через час или около того и проверю Чарли. Я просто чуть приоткрою дверь, а если он не выйдет, то попробую снова, еще через час.

– Вы ведь понимаете, что это просто смешно?

– Мне правда очень жаль, – сказала она, но не двинулась с места. В комнате на миг воцарилась полная тишина.

– Почему вы все еще здесь, Дани? – мягко спросил он.

Она взглянула на него, хмуря брови, не понимая, что он имеет в виду, и он постарался ей пояснить:

– Почему вы живете с тетушками? Разве вам не хочется обзавестись своим домом? Вы красивы. Чарли не может оставаться единственным вашим мужчиной. Я уверен, что за ваше внимание боролись десятки достойных мужчин.

– Нет.

– Нет, не боролись? Или нет, вам не хочется обзавестись своим домом?

– Нет, не боролись. И мой дом здесь.

– И у вас никого нет? – настойчиво спросил он. Он просто не мог в это поверить.

– Я странная… и обычно не проявляю интереса к мужчинам. Судя по всему, это не самое удачное сочетание.

Он рассмеялся от удивления. Она сказала правду. Как же верно подмечено. Мужчинам нужно поощрение. Им нелегко даже с обычными женщинами. Но если прибавить к красоте еще и странность. то большинство мужчин сразу пойдут на попятный. Отчасти из уважения. Отчасти из самосохранения. Он снова рассмеялся, радуясь ее откровенности и трезвости ее оценки.

Дани изумленно уставилась на него, и он перестал смеяться.

– В чем дело? – спросил он.

– Я так и думала.

– О чем вы?

– Когда вы смеетесь, у вас совершенно меняется лицо. Словно солнце проглядывает сквозь облака или… или полено в камине занимается пламенем. Вжжух. – И она в такт словам взмахнула руками. – Прошу, улыбнитесь еще.

– Я не могу улыбаться по заказу.

– Конечно, можете. Я уверена, вы тысячу раз улыбались по заказу.

– Когда же?

– Когда играли какую-то роль… а вы их много сыграли. Майкл Лепито не раз улыбался Аль Капоне. Улыбка – это ведь отдельный язык.

Он хмуро глядел на нее.

– Вы говорили мне, что когда-то работали на Аль Капоне, – пояснила она.

– Да. Но я не припоминаю, чтобы говорил вам про Майкла Лепито, хотя, помнится, он был одной из тех пластмассовых обезьянок.

– Я касалась вашего костюма. Ваших… костюмов. Они прекрасны. Мой дед шил шелковые костюмы для Джона Рокфеллера, но ваши… ваши костюмы так хороши.

Он взглянул на свой шкаф. Он забыл закрыть дверцу, когда готовился ко сну.

Он откинулся на спинку стула, потер глаза.

– Я не пыталась за вами шпионить… честное слово.

Если бы кто-то другой любовался его дорогим костюмом, ничего страшного бы не случилось. Но это сделала Дани, и теперь ему казалось, что она тайком прочитала его дневник – хотя он нарочно не вел дневник.

– Что вы видели? – спросил он. – Лучше сразу расскажите мне обо всем.

– Можно мне снова на них посмотреть?

Он приглашающим жестом указал ей на шкаф:

– Сделайте одолжение.

Она бодро поднялась и широко распахнула шкаф. Сняла пиджак с вешалки и скользнула ладонями в рукава, так что он повис у нее на руках.

– Крой идеальный и цвет просто потрясающий, – восхищенно проговорила она. – Ничто не сравнится с шелком. Ничто в целом мире.

– Дани. – Ему не нужно было мнение профессиональной портнихи. Ему хотелось услышать провидицу и оценить масштабы ущерба. Он подошел к ней, встал рядом. – Расскажите мне.

Она помолчала, глядя прямо ему в глаза, но не видя его. Зрачки у нее расширились так, что голубой радужки почти не было видно. Карий глаз просто потемнел. Он впервые смотрел ей в лицо, впервые стоял так близко, когда она занималась своим колдовством. Мурашки поползли у него по коже.

– Вы велите себе спокойно сидеть и читать газету. Но на самом деле вы не читаете. Вы наблюдаете. Вы говорите себе, что пора перевернуть страницу. Есть прикрытия получше газеты. Они тоже за вами следят. Вам нужно вести себя естественно. И терпеливо. Вы так терпеливы. – Она замолчала, сглотнула. – Вам нравится этот костюм. В нем вы чувствуете себя в безопасности. Хорошая одежда на это способна. Она дарит ощущение безопасности. В ней мы заметны, но на самом деле невидимы. Это истинное волшебство. – Голос ее звучал мечтательно, словно она рассматривала картину в музее, описывала ее. – Пахнет типографской краской. – Она глубоко вдохнула. – И сигарами. Вы их по-настоящему любите. Считаете, что это лучшая часть вашей работы.

– Вы чувствуете запах воспоминаний? – ахнул он, не сдержавшись.

– Благодаря этому я так четко все вижу. А эти воспоминания… очень… четкие. Наверное, вы много раз сидели в своем костюме в этой гостинице, курили и читали газету.

– И в этом костюме, и в других. Что за гостиница?

Она несколько раз моргнула, задумавшись, а потом отдала ему пиджак:

– Это все, что я… сейчас вижу.

– Что вы имеете в виду?

– Я вижу только части. Фрагменты. Слои. Чем дольше я держу в руках ткань, тем меньше чувствую. Войдя в комнату, вы сразу чувствуете, как в ней пахнет, но чем дольше в ней остаетесь, тем меньше замечаете запах.

Он пристально посмотрел на нее. Он терпеть не мог, когда она делала совершенно разумные выводы на основе самых нелепых деталей. Он повесил пиджак обратно в шкаф.

– Костюм мне этого не подсказал, но я, кажется, знаю, где вы были. Об этом месте писали во всех газетах. Аль Капоне жил в гостинице «Лексингтон», – сказала она.

– Именно так.

– Расскажите мне об этом, – попросила она, словно ребенок, который просит рассказать ему сказку на ночь.

– Что ж, если вам этого хочется, – шумно выдохнув, согласился он.

Она мгновенно взобралась на его кровать и уселась, скрестив босые ноги, положив руки на колени. Он счел, что ему в таком случае надлежит сесть обратно на стул, но, откинувшись к спинке, понял, что не знает, с чего начать. Проще было сразу в этом признаться.

– Я не такой… хороший рассказчик… как вы.

– Почему вы начали работать на Аль Капоне? – спросила она, словно указывая ему путь.

– Думаю, потому, что я так выгляжу. – И он провел ладонью по своему лицу.

– Глаза у вас не ирландские.

– Да.

– И кожа тоже.

– Да. Я смуглый. У моего отца кожа на солнце краснела, а волосы побелели уже к сорока годам. Мне сейчас как раз сорок. – Он покачал головой, словно осознавая это. – Не будь у меня отцовского носа и упрямого подбородка, меня бы выгнали из дому еще раньше.

– Вас выгнали из дому?

– Нет. Но моя сестра Молли вечно так говорила. Я сам ушел. Записался в армию, когда мне исполнилось восемнадцать. Мать умерла, когда мне было двенадцать. После этого отец будто бы потерял всякий вкус к жизни. Молли была старшая, она всегда за мной приглядывала, но она и сама еще была ребенком. Так что армия меня выручила.

– А где теперь Молли?

– Разве моя одежда не поведала вам о ней? – спросил он.

– Нет, Майкл, – сказала она, с обычным самообладанием пропуская мимо ушей его саркастическое замечание. – Ни о Молли, ни о ваших родителях, ни о вашей жизни.

– Молли истинный ангел. Она так и живет в Чикаго. К счастью, мы с ней совсем не похожи.

– Она с виду ирландка?

– Да. Настоящая.

– Значит, Капоне вас нанял, потому что решил, что вы итальянец?

– Он меня… не нанимал.

– Тогда давайте сначала.

Начало. Он даже не знал, где оно, это начало.

– Капоне решил, что я итальянец… но я и хотел, чтобы он так решил. Я заставил его так думать. У меня ушло много времени на то, чтобы он в это поверил.

– Вы вели себя очень терпеливо. Об этом мне рассказал шелк.

– Да. Что ж, – он кашлянул, – выгляжу я так, что могу быть кем угодно. Или никем. Еще я хорошо знаю языки. В армии я изображал разные акценты. Кто-то здорово шутит. Кто-то поет. Кто-то умеет поддержать разговор и может любого разговорить. Я такого никогда не умел. – Он покачал головой. – Говорить я не умею. Я слушаю. Уши у меня неплохо работают. И к тому же я могу изобразить кого угодно.

– Это вы нам уже доказали. – Она ободряюще улыбнулась ему.

– Парням это нравилось. Они называли мне акцент, а я его изображал. Идиш, Филадельфия, Бронкс, Бостон. Если я чего-то не знал, то быстро запоминал. Солдаты там были отовсюду. Я заставлял их говорить, а сам прислушивался. Моя мать говорила на гэльском, так что при случае я и этим пользовался. Я мог бы сойти за грека и потому выучил греческий. Я говорю на итальянском, на испанском и на идише.

– И всему этому вы научились в армии? – изумилась она.

– Нет. Языки были до… и после. Это часть моей работы. – Он был уверен в том, что получил эту работу как раз из-за своей склонности к языкам.

– В Кливленде много поляков, венгров – больше венгров, чем где бы то ни было в мире, за исключением Будапешта, – и чехов, – заметила Дани. – Придется вам подучить восточноевропейские языки.

– Возможно, я не останусь здесь так уж надолго, – ответил он.

По лицу Дани скользнула тень – словно это ее расстроило. Ему понравилось, что это ее расстроило. Но, поймав себя на этой мысли, он расстроился сам.

– Вы правда работаете на министерство финансов? – спросила она.

– Да.

– И вы правда… налоговый агент?

– Нет. Не совсем… но что-то вроде того.

– А раньше служили в полиции.

Он кивнул:

– Мне нравилось служить в армии. Нравилось выполнять приказы. Нравилось даже воевать, хотя я и не получал такого же удовольствия, как многие Другие ребята. Когда я вернулся назад, мне показалось, что теперь мне прямая дорога в полицию. Я уже был женат. Надо было содержать семью.

– Значит, вы женились совсем молодым.

– Я женился на Айрин через полгода после того, как ушел в армию. Нам было по восемнадцать. Мы вместе выросли. Жили по соседству. Когда я уехал во Францию, она осталась жить со своими родителями. Потом я вернулся назад… и тоже поселился у них. – Как странно было рассказывать об этом.

Порой ему казалось, что он совершенно не знает Майкла Мэлоуна – героя его собственных воспоминаний. Словно он разделился надвое – или оставил себя прежнего в своем старом районе, на улице, где они жили. Той самой, на которой Айрин прожила всю свою жизнь.

– Мы поженились, а через три дня я уехал во Францию и пробыл там больше двух лет. Когда я вернулся домой в начале 1919-го, Мэри было уже почти полтора года, – продолжал он. Было что-то нереальное в том, как он впервые встретился с собственной дочерью, в том, какой хорошенькой малышкой она была. Глаза у нее были голубые, как у Айрин, но светлые материнские волосы Мэри не унаследовала. Мэри была темноволосой – прямо как он.

– Вы потеряли не одну только Мэри. На кладбище, когда вы хоронили Айрин, было еще одно маленькое надгробие, – произнесла Дани, словно оправдываясь. Словно признавалась в том, в чем совсем не хотела признаться.

– Я не хотел об этом рассказывать, – пробормотал он.

– Я знаю.

Он не хотел об этом рассказывать, но в его жизни все было связано. В его жизни не было бы Аль Капоне, не будь у него армии, Айрин, и Мэри, и Джеймса… и Дани. Пожалуй, проще всего выложить все начистоту. Три смерти и рождение того человека, которым он теперь был.

– Айрин снова забеременела где-то через год после того, как я вернулся из Франции. До самого конца все было в полном порядке. Не знаю, что там пошло не так, но ребенок, мальчик, родился мертвым. Когда Мэри через полтора года после этого умерла от воспаления легких, Айрин как будто сломалась. Она всегда была довольно чувствительной, но это ее разбило. И она так и не пришла в себя. Она говорила, что рядом со мной ей только хуже. Что из-за меня она нервничает и расстраивается. Мы так и не развелись… но последние пятнадцать лет жили врозь. – Как хорошо он ей все рассказал. Так кратко. Безо всяких эмоций. Он ощутил гордость. Ему даже удалось ни разу не отвести от нее взгляд. Но, конечно, у нее возникли вопросы.

– Как она умерла?

– Она пристрастилась к лаудануму. Думаю, он ее и добил. Или она его с чем-то смешала. Мы не знаем, нарочно ли она это сделала. Она лежала в постели. Молли говорит, что выглядело все так, словно она умерла во сне.

– Мне жаль.

– Я ничего не почувствовал. И до сих пор ничего не чувствую. – Он сунул руки в карманы и спокойно взглянул на нее. Он не заслуживал сострадания и совсем не желал его.

– Когда озеро замерзает, оно не промерзает до самого дна, – сказала Дани.

– Что?

– Замерзает поверхность воды. Лед может быть очень толстым… но под ним всегда есть незамерзшая вода. Вы что-то чувствуете. Просто это где-то внутри, под слоем льда, – мягко сказала она.

– Может быть. – Он пожал плечами.

– Как все это связано с Аль Капоне? – спросила она, возвращая его к первоначальной истории.

– Чтобы ответить на этот вопрос, мне придется вспомнить о вас.

– Обо мне? – ахнула она.

– О вас. И о вашем отце.

Она не спускала с него потрясенных глаз.

– Ваш отец ходил по тропкам, которые уже были исхожены до него. В те годы все только начиналось, нужно было поделить территорию. Пролезть в двери. Заграбастать поставки. Подмаслить полицейских и судей, заплатить всем, кому следовало, чтобы потом спокойно делать свои дела. Не знаю, состоял ли ваш отец в банде О’Бэниона. Может, и состоял, с такой-то фамилией. Но Джонни Торрио – он был боссом до Аль Капоне – отправил всем ясное послание.

– Мой отец и был этим посланием.

– Да. И полицейские все правильно истолковали. Убийство, самоубийство, дело закрыто. Позже я снова и снова сталкивался с такими делами. Но остались вы – маленькая разноглазая девчушка, которой нужно было правосудие. И я понимал, что никакого правосудия вы не добьетесь. Его не получите ни вы, ни ваша мать, ни отец, каким бы негодяем он на самом деле ни был.

– И что вы сделали? – шепотом спросила она.

– Я слышал о работе, которую вели парни из министерства финансов. Их еще называли «Неприкасаемыми». Я подумал, что, может, тоже на что-то сгожусь. Мне не хотелось становиться очередным плохим парнем, а всюду вокруг были одни сплошные плохие парни, и никто даже не думал их остановить. А мне… больше нечем… было заняться.

– Потому что у вас больше не было семьи, – грустно проговорила она.

Он коротко кивнул:

– Да. Так что я подался к ним.

– Это было так просто?

– Нет. – Он рассмеялся, но лицо его осталось серьезным. – Это было совсем не так просто. Но я не стану пересказывать вам все подробности. Давайте сразу перейдем к Аль Капоне. Дело было в двадцать девятом.

– Хорошо.

– Нашей группе понадобился информатор.

– Похожий на итальянца и хорошо имитировавший акценты?

– Да. Они решили, что я со временем войду в ближний круг Капоне. Я притворился бандитом из Филадельфии. Меня якобы звали Майклом Лепито, и я как раз был вынужден залечь на дно в чикагской гостинице «Лексингтон», пока мои юристы выбивали для меня сделку с судом, чтобы я мог вернуться домой.

– Где вы добыли костюмы? – спросила Дани. Конечно, ей это важно знать.

– Мне их дали. Я должен был выглядеть соответствующе, а крупные бандиты не ходят в дешевых костюмах. В дешевых костюмах ходят полицейские. У Капоне не должно было быть никаких сомнений.

– И он купился?

– Думаю, да. Хотя, когда он понял, что я не макаронник – это его слово, не мое, – то не мог в это поверить.

– А он это понял?

– Когда было уже слишком поздно. Я полтора года был под прикрытием. Он узнал обо мне на суде. Увидел, как я вышел из лифта вместе с прокурором. – Он полтора года поддерживал свой образ. Слушал, играл роль и ни разу себя не выдал. Но потом попался на такой мелочи прямо в здании суда.

– Наверное, вы тогда испугались.

– Да, после этого я уехал из города. Но Капоне теперь в Алькатрасе. Его организация была разрушена до самого основания. И до этих самых пор… никто так и не выследил Майкла Лепито.

– Или Майкла Мэлоуна?

– Только вы одна, Дани. Только вы.

– Это была замечательная история, – медленно произнесла она, явно обдумывая все услышанное, снова и снова возвращаясь к тому, что он рассказал.

– И очень долгая. – Он взглянул на стенные часы.

Дани приподняла покрывало и снова заглянула под кровать. Чарли вышел оттуда с таким видом, словно только того и ждал. Он уселся прямо посреди комнаты и принялся умываться.

Дани с победным видом подхватила его, а Мэлоун только покачал головой.

– Какая же он зараза, – проворчал он, вставая со стула.

– Если бы он не был таким, я бы его так не любила.

– А я бы, напротив, ценил его куда больше.

Она хихикнула, не выпуская Чарли из рук, и вышла из комнаты.

– Спокойной ночи, Майкл, – сказала она.

Он вздохнул, чувствуя себя так, словно только что пережил самый доскональный и полный досмотр.

– Спокойной ночи, Дани.

11

К концу марта потеплело настолько, что, когда Мэлоун и Дани, тянувшие за собой тележку, шли в морг утром в четверг, в воздухе уже явственно пахло весной.

Заметив это, Майкл подставил лицо под лучи теплого солнца и расстегнул пальто. За зиму между ними установилось полное взаимопонимание, которое Дани очень ценила. Майкл вел себя с демонстративной сдержанностью и даже шутил с бесстрастным выражением на лице, но при этом был с ней мягок и обходителен. И даже добр, хотя она чувствовала, что он самого себя считает суровым парнем.

Казалось, он очень следит за тем, чтобы держаться на расстоянии, ни при каких обстоятельствах не проявлять физического влечения, – и все же она видела, что он искренне ею интересуется. Она, со своей стороны, тоже старалась держать руки при себе и контролировать свой талант, но всегда с нетерпением ждала тех двух дней в неделю, когда он целое утро проводил с ней одной – точнее, с ней и с ее мертвецами. Мертвецы ее здорово отвлекали.

В то утро их единственным «клиентом» оказалась совершенно голая женщина, завернутая в пестрое лоскутное покрывало. На бирке, свисавшей с большого пальца ноги, был записан адрес, по которому ее обнаружили. Если бы она была жертвой убийства, то не оказалась бы в морге для бедняков. Она была достаточно молодой и худенькой, с сильно спутанными, но ровно остриженными волосами до плеч – значит, ей было не наплевать на то, как она выглядела.

Дани выбрала ей одежду, провела щеткой по тусклым прядям волос. Лишь после этого они развернули покрывало, укутывавшее ее серое тело.

– Что с ней случилось? – проворчал он. Подсказок не имелось: труп обнаружили без одежды, повреждений на теле тоже не было видно.

– Не знаю, Майкл. Я не коронер, – напомнила Дани.

– Что рассказывает покрывало? – не колеблясь, спросил он. Он успел привыкнуть к ее таланту.

Покрывало казалось оборванным, но не грязным, и Дани сжала в руках его складки, выжидая, пока ее разум опустеет, а глаза начнут видеть.

– Если это ее покрывало… то ее зовут Нетти. Покрывало было у нее с самого детства. – Она помолчала, следя за мелькавшими перед ней образами. Слезы, крики, тайные убежища, объятия, любовь. Отчуждение. Женщина забрала покрывало с собой из одного времени, из одной жизни в другую, а до того пестрые лоскутки, которые аккуратно сшила между собой веснушчатая рука, успели вобрать в себя сотни разных историй.

– Его шили с любовью. Оно очень умело сделано. – Глаза многое подсказывали Дани. Ей даже не нужно было держать ткань в руках. – Когда вокруг темно, Нетти, гляди на яркие лоскутки, – прошептала она, повторяя чужие слова, эхом звучавшие у нее в голове и адресованные маленькой девочке.

Мэлоун кашлянул, и Дани выпустила из рук покрывало. Она верила, что тот, кто подарил Нетти это покрывало, теперь с радостью приветствовал ее на небесах.

Дани взяла свой журнал и принялась аккуратно делать в нем записи. Ее охватила печаль, частая спутница таких мимолетных видений.

– Она совсем голая. Она этим зарабатывала на жизнь? – тихо спросил Мэлоун.

– Думаю, да. Да. – Она проглотила стоявший в горле ком. Будь она здесь одна, она бы сейчас расплакалась, но Майкл уже видел, как она оплакивала слишком многих умерших, и всякий раз огорчался. Правда, стараясь скрыть свое волнение, он чаще всего принимался ее распекать.

– И это ее убило? – мрачно спросил он.

– Не знаю. И она не знала.

– Она не знала, почему умирает?

– Мне так кажется. Кажется, что не знала. Она… словно уплывала.

Он тяжело вздохнул:

– Что ж, так даже лучше.

– Когда мы ее оденем, нужно свернуть покрывало и дать ей в руки. Ей нужно забрать его с собой.

Они закончили работу в молчании. Дани составила надгробное слово и спрятала листок в складки покрывала, которое Мэлоун положил на грудь умершей. Только когда они снова вышли на улицу и зашагали обратно домой, Дани заговорила вновь.

– Отец иногда называл маму Нетти, – сказала она.

– Ну конечно. Ее ведь звали Анетой, – отозвался Мэлоун.

– Да. Анета Кос Флэнаган. Анета и Джордж. Ну и парочка.

Он ничего не ответил. Он просто слушал, а она чувствовала, как словно раскрывается в лучах его внимания. Он всегда так действовал на нее.

– Это имя ей не годилось. Нетти. Она была слишком величавой для этого имени.

– Ах вот как. Значит, у вас это от нее, – мягко заметил он, и у нее потеплело в груди.

– Спасибо. Не думаю, что тетушки с вами согласятся. Мне кажется, они считают, что я слишком многое унаследовала от отца.

– Что, например?

– Он был неистовым. И крепким, дюжим – наверное, это самое правильное слово. Громким. Веселым и… пылким.

– Глаза у него были как у вас?

– Только один, – мгновенно парировала она и тут же скривилась в самокритичной улыбке, а он расхохотался, откинув назад голову. Его смех вмиг развеял мрачное настроение. Ей нравилось его смешить.

– Ох, Дани. Да, это вышло смешно, тут вы меня подловили. Так какой глаз у вас от отца?

– У него были голубые глаза. А у мамы карие, хотя она была светловолосой. Мне кажется, это очень красивое сочетание. Получается, глаза мне достались от них обоих.

– Это не такое уж редкое явление, как кажется, – сказал он. – Я кое-что почитал.

– Неужели? И вы уже раньше видели такие глаза? – насмешливо осведомилась она.

– Нет, – признался он. – Таких глаз, как у вас, я не видел.

– Ирландия – волшебная, заколдованная страна. Отец говорил, что во мне течет кровь фей. Мама всегда говорила, нет, в ней кровь Косов.

– Вы говорили, что у него был акцент. Когда он приехал в Америку?

– Он родился в Ирландии и приехал сюда, когда ему было четырнадцать, но он соврал, что ему уже восемнадцать. Он рассказывал про город Корк. Но о семье никогда не говорил. По крайней мере мне. Мы с мамой были его семьей. Я не знала никаких его родственников, только дядю Дарби.

Мэлоун поднял брови, словно приглашая ее продолжать.

– Дарби. Дарби О’Ши. Его мать, кажется, тоже была из Флэнаганов, но я не уверена. Его всегда звали дядей Дарби, хотя на деле он был отцу не дядей, а двоюродным братом. Они с папой приплыли в Америку вдвоем. Помню, мама его не любила, считала, что от него одни беды. Но папа и Дарби были очень близки. Папа говорил, что они с Дарби всегда друг за другом приглядывали.

– Дарби О’Ши, – задумчиво повторил Мэлоун. Что-то в его тоне подсказало ей, что ему это имя знакомо и что он не слишком жалует дядюшку Дарби. Но она Дарби всегда любила.

– Он пришел в ателье через несколько месяцев после того, как я оказалась в Кливленде. Принес мне медальон со святым Христофором и фотографию, на которой сняты они с отцом. Но тетушки не позволили ему повидаться со мной. Они стали угрожать, что вызовут полицию, и тогда он ушел. А я бы хотела его повидать. Думаю, он любил моего отца, и потому мне сложно теперь не любить его самого. Он время от времени присылает мне открытки, так что я знаю, что он еще жив.

– Из Корка в Чикаго в четырнадцать лет, – восхищенно заметил Мэлоун, вновь возвращаясь к ее отцу.

Она кивнула:

– Папа и Дарби жили в Килгоббине. Знаете Килгоббин?

– Конечно, знаю. Его не зря называют Маленьким Адом. Дыра дырой.

– Бойся парней из Килгоббина, – запела Дани. – Они берут все, что им глянется. Сверкнут глазами, блеснут ножом, прощайся с жизнью, красавица.

– Парней из Килгоббина еще называли бандой с Норт-Сайда, – проговорил Мэлоун. – Странно, что вы знаете эту песню.

– Папа ее все время пел. У него на каждый случай была своя песня.

– Как он познакомился с вашей матерью? Ирландский парнишка из чикагского Килгоббина и чешская девушка из Кливленда вряд ли могли так уж легко столкнуться посреди улицы.

– Они с Дарби зашли в ателье, чтобы купить себе шляпы. Она как раз стояла за прилавком.

– И они сразу полюбили друг друга?

Она подняла на него глаза. Тень от шляпы закрывала его лицо, но он остановился.

– Думаю… да. Они вышли прогуляться, к вящему неудовольствию моих тетушек. Потом папа каждый день заходил повидать ее. Так прошла неделя, но ему пора было возвращаться в Чикаго. Мама уехала с ним… и никогда не жалела об этом.

* * *

В четверг вечером они, как обычно, поставили на стол прибор для Мэлоуна, но он не пришел. Зузана заметила, что невелика потеря, Ленка надулась, а Дани удивилась. Чарли свернулся пушистым клубком на стуле Мэлоуна и мгновенно уснул, радуясь, что вновь занял свое законное место.

В пятницу Мэлоун не явился ни к завтраку, ни к ужину.

– Он не всегда с нами ужинает, Ленка, – утешала Дани свою тетушку: та беспокоилась, что квартиранту придется есть ужин холодным, а ведь Маргарет как раз состряпала его любимое блюдо.

– Но ведь его нет в комнате… И весь день не было! Не знаю даже, приходил ли он вчера ночевать, – беспокоилась Ленка.

Он не ночевал дома. С утра Дани первым делом проверила его комнату.

– Он взрослый человек, – заявила Зузана. – И ему не нужно, чтобы вы над ним квохтали. Можно подумать, он нам родня.

Он не обязан был предупреждать Дани или что-то ей объяснять. Он не рассказывал ей о своих планах на ближайшие дни – но и никогда прежде он этого тоже не делал. Она не видела, как он вышел из дома, – наверное, была занята и проглядела его. Правда, его машина так и стояла в каретном сарае.

Порой он уходил после ужина, а когда возвращался, от его одежды пахло куревом и дешевым спиртным. Маргарет трепалась об этом, но Дани никогда не видела его пьяным или даже навеселе. Она была почти уверена в том, что его вечерние вылазки – не развлечение, а часть работы. Но он всегда возвращался. С тех пор как он больше двух месяцев тому назад поселился в их доме, он каждое утро бывал у себя.

Возможно, его куда-то увез Элиот Несс. Обычно они встречались по пятницам. По крайней мере, она верила, что мужчина, с которым регулярно встречался Мэлоун, и был Элиот Несс. Но на самом деле она никогда его толком не видела. Он ни разу не вышел из машины, а Майкл ни разу о нем не упомянул. Он вообще не рассказывал о своем нынешнем задании, хотя она довольно хорошо понимала, чем он занимается.

Она успокаивала себя тем, что наверняка все именно так и обстоит и что они с директором по безопасности куда-то уехали вместе. Но когда Мэлоун не вернулся в субботу, она встревожилась, что с ним случилось что-то дурное. Она совершенно не знала, что ей теперь делать.

Ленка считала, что нужно обратиться в полицию.

– В городе орудует мясник, который режет головы красивым молодым людям, – причитала она.

– Он не красив и не молод, – бросила ей Зузана.

– Я уверена, что с ним все в порядке, Ленка, – заверила Дани, отмахиваясь от собственных страхов и стараясь утешить Ленку. Но ей и самой в это не верилось.

Она отыскала листок бумаги, который оставила Инес Стэйли, когда вносила залог за комнату. Набрав телефонный номер, записанный на этом листке, Дани дозвонилась прямо в мэрию, и, как ни удивительно, на звонок ответила сама Инес. Судя по голосу, это была опытная, но довольно раздражительная особа; впрочем, возможно, ей просто не нравилось отвечать на звонки по субботам.

– Офис директора Несса, говорит мисс Стэйли. Чем я могу вам помочь?

– О! М-м. Я бы хотела поговорить с мистером Нессом, – заявила Дани, опешив от неожиданности. Офис директора Несса!

– Мистера Несса сейчас нет на месте. Не могли бы вы назвать свое имя?

– М-м… мистер… мистер Мэлоун.

– Мистер Мэлоун? – переспросила Инес Стэйли. В ее голосе явно звучал гнев.

– Мистер Мэлоун хотел бы переговорить с мистером Нессом, – поправилась Дани. – Это срочно.

– Извините, но мистера Несса здесь нет.

– Не могли бы вы передать ему, что Майкл Мэлоун хотел бы как можно скорее связаться с ним? Полагаю, у мистера Несса есть его номер, но на всякий случай запишите, пожалуйста… – И Дани медленно продиктовала свой телефонный номер.

– Я передам ему ваше сообщение, мисс. Но я не знаю, когда он вернется.

Дани опустила трубку на рычаг и уставилась на телефон, надеясь, что он сразу же зазвонит. Но звонка все не было, и она неохотно вернулась к работе. Весь день она молчала, прислушивалась, шикала на тетушек, когда те начинали болтать, и едва уделяла внимание посетителям. За день им позвонили пять раз, и каждый раз Дани кидалась к телефону так резко, что Зузана бранилась, а Ленка ахала. Но Элиот Несс так и не позвонил.

Лишь когда они сели ужинать вечером в воскресенье, Дани услышала, как в швейной мастерской затрещал телефон. Она кинулась вниз по лестнице и схватила трубку еще до того, как телефон звенькнул в четвертый раз.

– Ателье Кос, – ответила она с тем же сильным волнением, которое не оставляло ее уже несколько дней.

– Это Элиот Несс. Позовите мистера Мэлоуна, пожалуйста.

– Мистер Несс, меня зовут Даниела Кос. Это я вам звонила. Мистер Мэлоун снимает комнату в моем доме.

– С ним все в порядке? – Голос Элиота Несса звучал очень резко.

У Дани упало сердце.

– Я надеялась задать вам тот же вопрос, мистер Несс. Он ушел в четверг – я думала, что вы, возможно, заедете за ним в пятницу, – и с тех пор не возвращался. Его не было дома. Он не взял машину. Я хотела заявить о его пропаже в полицию, но решила сначала поговорить с вами.

Трубка молчала.

– Мистер Несс?

– Мэлоун в порядке. Я вам это гарантирую.

– Значит, вы знаете, где он?

– Нет, мэм. Но я не удивлюсь, если узнаю, что он просто сел в поезд и уехал по делам в Вашингтон.

– Но… вы уверены? Я беспокоюсь. Если у него какие-то неприятности, ему никто не поможет.

– Как, вы сказали, вас зовут? – мягко спросил Элиот Несс.

– Даниела Кос… Дани.

– Дани, – повторил он. – И вы… хозяйка дома?

– Да, сэр. Думаю, что так.

– Понятно. И мистер Мэлоун говорил вам о том, что знаком со мной?

Дани не хотелось врать этому человеку, но она не знала, как правильно объяснить, откуда ей все известно.

– Да, все верно, – отвечала она. – Он ссылался на вас, когда мы попросили рекомендацию.

– Хм. – Слово повисло в воздухе, словно рыболовный крючок в реке.

– На нас это произвело сильное впечатление, м-мистер Несс. Очень с-сильное, – запинаясь, проговорила она.

– На вас?

– На меня и моих теток.

Она чувствовала в телефонной трубке незаданные вопросы, но он колебался, словно не знал, как правильно их задать.

– Мэлоун упоминал, что уже был с вами знаком много лет назад. Это действительно так, мисс Кос? – спросил он крайне вежливым и обходительным тоном. Но Дани не попалась на его удочку. Он ей не доверял.

– М-м, да, сэр. Это так. – Ее удивило, что Мэлоун об этом упоминал.

– Удивительное совпадение, – заметил он.

– Да, сэр. Действительно.

– Он тогда работал патрульным.

– Да.

– Он работал в вашем районе?

– Не совсем так. Его приставили ко мне… назначили на мое дело… после убийства моих родителей. – Ей показалось, что об этом вполне можно рассказать.

– Мне очень жаль. Но как же странно. Я в те годы работал в Чикаго. Не помню дела, в котором бы фигурировал кто-то по фамилии Кос.

– Кос – девичья фамилия моей матери. Моего отца звали Джордж Флэнаган.

– Флэнаган, – медленно повторил он, словно рылся в закутках своей памяти. – Возможно, я что-то такое припоминаю. Вы говорите, что Майкла тогда назначили на это дело?

– Да, сэр.

– И вы тогда были ребенком?

– Да. Мне было десять лет. – Она не понимала, как это может быть связано с пропажей Мэлоуна, и прямо сказала ему об этом.

– Никак не связано, вы правы. Мне просто стало любопытно. Такое странное совпадение.

– Мы тоже сочли это странным, ведь мы снова встретились ровно через пятнадцать лет, день в день. – Она не знала, зачем рассказала ему об этом.

Это не имело никакого отношения к делу, но его манера медленно говорить и обходительно задавать вопросы ее раздражала. Она выбалтывала ему все подряд. Интересно, он на всех оказывает такое влияние? Наверное, на допросах ему нет равных.

– Хм-м, – пробормотал он. И еще несколько секунд помолчал. – Что ж, не тревожьтесь за него слишком сильно. Он знает свое дело, – заключил Несс.

– Да, сэр. Я понимаю.

– Насколько хорошо вы знакомы с Мэлоуном, мисс Кос? – спросил он все тем же непринужденным тоном, словно интересовался этим только из вежливости.

Она колебалась. Ей казалось, что она совсем не знает Мэлоуна. В то же время она знала его лучше, чем кто-либо другой.

– Д-достаточно хорошо, сэр, – пробормотала она.

Он ждал, что она продолжит говорить, но она прикусила губу, сморщилась и не дала себе выболтать ни единого лишнего слова. Ей и без того уже казалось, что она повела себя очень глупо.

– Мы вот как поступим. Я сделаю пару звонков и попытаюсь его найти. Скажу, чтобы он вам позвонил и успокоил. Не надейтесь, что я позвоню прямо сегодня вечером – только если мне здорово повезет. Скорее всего, я позвоню завтра утром, но в любом случае постараюсь с вами связаться, даже если у меня не будет никаких новостей. Но вы не переживайте. С ним все в порядке.

– Я очень на это надеюсь. Спасибо, мистер Несс.

Она положила трубку, обернулась и обнаружила, что прямо у нее за спиной, с одинаковым выражением полного недоумения на лицах, стоят ее тетушки. Они вошли в швейную мастерскую, пока она разговаривала, а она этого не заметила.

– Мистер Несс? – ахнула Ленка.

– Даниела, почему тебе звонил Элиот Несс? – накинулась Зузана.

– Я думала, что он знает, где мистер Мэлоун.

– Ты что, позвонила директору по безопасности нашего города? – потрясенно спросила Зузана.

– Да, я ему позвонила. И он был очень мил. Он сказал, что уверен, что с мистером Мэлоуном все в порядке, но он наведет справки и завтра перезвонит.

– О боже мой, – воскликнула Ленка, – как увлекательно!

– Когда он снова позвонит, я хочу с ним поговорить, – заявила Зузана. – Если он может отыскать одного не блещущего красотой постояльца, то наверняка может отыскать и маньяка, который кромсает людей прямо у нас на заднем дворе.

– Не говори так, Зузана, – взмолилась Ленка, вся дрожа от страха. – Только представь, что бы было, если бы мы действительно нашли труп у себя во дворе!

Старушки засеменили обратно по коридору, взобрались вверх по лестнице и принялись за остатки ужина. Дани последовала за ними, но от волнения не смогла проглотить ни кусочка.

* * *

На следующее утро она снова слонялась вокруг телефона, игнорируя посетителей, забыв о том, что ей пора за покупками и что в морге ее ждут новые мертвецы. Но мистер Несс так и не позвонил. В конце концов она оставила Ленку дежурить у аппарата в швейной мастерской и отправилась в клинику доктора Петерки: нужно было вернуть одежду, которую ей отдали в ремонт.

За долгие годы соседства доктор Петерка и его домашние сотни раз приходили в ателье на примерку и приносили перешивать старые вещи. Но с тех пор, как доктор перебрался в район Шейкер-Хайтс и переоборудовал свой дом на Бродвее под частную клинику, заказов от него поступало гораздо меньше. Дани была признательна, что доктор Петерка вообще о них помнит. Маргарет тоже подрабатывала, потому что в придачу ко всем прочим своим делам стирала в прачечной Косов белые докторские халаты.

Грязные халаты Маргарет забирала по пятницам, а чистые возвращала по понедельникам. Но Дани, которая все равно собиралась вернуть Либби Петерке залатанные вещи, забрала чистые халаты и сложила их в тележку, чтобы Маргарет не пришлось лишний раз выходить из дома.

В приемной доктора Петерки распоряжалась дама по имени Сибил, которая никак не могла запомнить, как на самом деле зовут Даниелу, хотя работала в этой клинике, за два дома от ателье Косов, с самого ее открытия в 1930 году.

– А, Донна, это вы. Занесите через заднюю дверь, – попросила Сибил, махнув Дани рукой из-за своей стойки. Дани не стала ее исправлять. Она молча вывезла из приемной свою тележку и двинулась к задней двери дома: там находилось помещение, где доктора облачались в белые халаты, пили кофе и читали газеты в перерывах между приемами.

Она оставила починенную одежду и халаты в корзине, в которой их ей принесли, и покатила тележку обратно к своему дому, уверенная в том, что Несс позвонил, едва она вышла на улицу. Голова у нее трещала после бессонных ночей, солнце нещадно светило прямо в глаза. Прикрыв глаза одной рукой – другой она держалась за ручку тележки, – она вдруг заметила, как перед ее домом остановился мужчина. Точнее, мальчик.

Он пришел с противоположной стороны улицы. На нем было пальто не по размеру и черная фетровая шляпа, придававшие ему вид актера-любителя из школьного спектакля.

Он вытащил из кармана бумажку и сверился с ней, а потом снова принялся разглядывать вход в их ателье. Вряд ли он пришел за новым костюмом от Косов, решила она.

– Я могу чем-то помочь? – спросила она, подходя ближе.

Он опасливо взглянул на нее и, схватившись за отвороты пальто, поплотнее натянул его на узкие плечи.

– Мне нужен Майк, – осторожно сказал он, когда она остановилась с ним рядом.

– Майк?

– Ага. М-м. Темные глаза. Кожа тоже скорее темная. С виду суровый, но не злой.

– Ты Стив? – спросила она. Его выдала шляпа. Она подозревала, что в клетчатой кепке, которую он променял Мэлоуну и которая ему тоже не принадлежала, он выглядел бы куда лучше.

– Вы меня знаете? – ахнул он.

– На тебе шляпа… Майка. Он о тебе упоминал. Его сейчас нет, но ты пришел по верному адресу. Если хочешь, я передам от тебя сообщение, когда он вернется. – Если вернется. От этой мысли, после трех дней беспрерывной тревоги, у нее скрутило живот.

– Вы что, его мадам? – спросил Стив. Она была без очков, так что он заметил ее глаза. Он старался не смотреть на нее, словно боялся, что иначе будет слишком явно таращиться.

– Нет. Нет, но… я тоже здесь живу.

– Передадите ему сообщение от меня?

– Конечно. Хочешь зайти, может быть, что-то написать?

– Я не слишком здорово пишу, – отвечал он. – Можно я вам просто скажу?

– Можно.

– Скажите ему… что приходил Стив Езерски, потому что он так велел. Скажите, что у меня есть информация, которая может ему пригодиться. Он говорил, что заплатит за информацию.

Она порылась в кармане пальто и выудила десятицентовик.

– Не знаю, сколько он платит, но у меня больше нет. Если этого мало, дождись его и сам ему все расскажи.

Он пожевал губу, словно раздумывая, но, явно поборов все сомнения, все-таки заговорил:

– Слыхали про Пита Костуру?

Имя показалось ей знакомым, но она покачала головой:

– Не думаю, что знаю, кто это такой.

– Они с Джеймсом Вагнером нашли тот первый труп на Ослином холме.

Ах вот что. Бедные мальчишки несколько недель не сходили с газетных страниц.

– Теперь я вспомнила.

– Так вот… Пита убили.

– Что? – ахнула она.

– Ага. Пару месяцев назад. В декабре это было. Его сбила большая черная машина. Дорогая, на таких сам мэр ездит. Не знаю, кто там в ней был, но он просто сбил его и уехал. А Пита привезли в больницу Святого Алексиса, но он умер.

– И никто так и не узнал, кто был в той машине? – леденея от ужаса, спросила Дани.

– Нет. Его сестра видела машину, но водителя не разглядела. А полицейские не особо старались кого-то найти.

– Это ужасно.

– Пит не любил болтать о том, как нашел те трупы. Ему страшно было. Прошла пара недель, и полицейские стали задавать ему всякие вопросы, но он просто не отвечал им, и все тут.

– Ясно.

– За разговоры могут убить.

– Ты же сказал, его сбила машина, – напомнила Дани.

– Ага… только вряд ли это было случайно.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что Пит снова стал об этом рассказывать. Он говорил с Нессом, с главой по безопасности. Несс думает создать банды мальчишек, расставить их, как патрули, и научить, как не попасть в передрягу. Что-то такое.

– Элиот Несс? – тихо переспросила Дани.

– Он самый.

– И ты об этом хотел рассказать Майку?

– Не-а. То есть да, и об этом тоже. Но он должен знать, что я здорово рискую, когда ему все рассказываю.

– У меня больше нет при себе денег, Стив.

Он помолчал.

– Ну ладно. Это я вам за бесплатно расскажу. Но вы передайте Майку, что он мне должен.

– Передам.

– Когда я в тот день поговорил с ним, ко мне почти сразу подошел другой человек и стал о нем расспрашивать.

– О ком расспрашивать?

– О Майке, – фыркнул он, словно намекая, что она медленно соображает. – Тот мужик, другой, он спросил, знаю ли я Майка и что ему от меня было нужно. Видите, Майк слишком уж выделяется. Итальянец в славянском квартале, ну вы понимаете.

– Понимаю.

– Так вот… дело в том, что тот, другой мужичок, тоже был не из местных. То есть он не просто так между делом спросил, что это за кадр болтается у нас по району.

– Как он выглядел? – спросила она.

– Опасно. Точно не из полиции. Но это все, что я готов рассказать за бесплатно. Вы просто передайте Майку, что за ним хвост. Пусть приходит со мной поболтать, если хочет, чтоб я разнюхал побольше. Он знает, где меня искать.

С этими словами он отвернулся и поддернул пальто за отвороты, расправляя его на плечах. Пальто Майкла было ему чересчур велико. Он подбросил в воздух монетку, которую получил от нее, поймал ее, снова подбросил, прямо на ходу, и решительно зашагал прочь – мальчишка, решивший играть во взрослые игры.

12

Мэлоун, грязный, дурно пахнувший, весь замызганный, проник в дом через заднюю дверь, прошел прямиком в прачечную и стянул с себя все, в чем провел последние несколько дней, пока спал в поездах, сидел с бродягами у костров и толковал со всеми, кому хотелось почесать языком, – а таких ему встретилось немало. От него пахло жженой резиной: костры жгли в старых покрышках, чтобы дольше сберечь тепло, но из-за этого к теплу прилагался ни с чем не сравнимый смрад. Еще от него разило грызунами, немытым телом – иными словами, всем тем, чем пахнет тот, кто хочет, не слишком выделяясь на общем фоне, выжить, разъезжая на попутных грузовых поездах с другими отбросами общества.

Когда достаточно потеплело, Мэлоун решил, что нельзя больше откладывать знакомство с нелегальными пассажирами грузовых вагонов. После серии убийств, совершенных в пенсильванском Нью-Касле, поползли слухи о том, что Мясник, возможно, перебрался на новое место. Мэлоун планировал действовать постепенно – для начала проехаться совсем недалеко на восток, до Янгстауна, отыскать лагеря бездомных и наутро вернуться домой. Но все пошло не так, как он думал.

Он сумел запрыгнуть в грузовой поезд – побежал рядом с ним со всех ног, ухватился за лесенку сбоку вагона, подтянулся на руках и влез по ступенькам. Перед этим он два часа наблюдал за тем, как другие точно так же запрыгивали на проходящие поезда, но на деле то, что представлялось ему парой пустяков, оказалось куда сложнее. Так всегда бывает. Поезд шел без остановки, и, когда он подтягивался, плечевые суставы едва не вывернулись от усилия, а его самого чуть не затянуло прямо под колеса состава. Его спасли только ярость и адреналин. Он вскарабкался на цистерну и медленно пополз по крышам громыхавших вагонов в поисках отверстия, через которое можно было пробраться внутрь. Отверстие нашлось, и он, чуть менее ловко, чем ему бы хотелось, приземлился на пол вагона. Он был готов расцеловать этот пол и вознести небесам благодарственные молитвы, но вагон, в котором он оказался, уже был занят, и трое других его пассажиров смотрели на него не слишком радушно. Ему пришлось задобрить их сигаретами и протереть свой очень большой, очень острый нож прямо у них на глазах. Только после этого они прониклись к нему должным почтением.

Голоса двоих путников звучали по-луизиански певуче, с примесью острых креольских специй. Они сидели в дальнем углу вагона. Сигареты они приняли, но говорить с Мэлоуном не стали. Третий попутчик, «спасибо» в устах которого прозвучало тверже, по-среднезападному, тоже взял у Мэлоуна сигарету и сел напротив, подальше от каджунов, которые как раз принялись ссориться. На подъездах к Янгстауну он спрыгнул с поезда и позвал Мэлоуна с собой.

– Лагерь не лучше и не хуже других, но ночевать там всяко приятней, чем в поезде, – сказал он. – Если правильно спрыгнешь, сильно не расшибешься.

Мэлоун спрыгнул неправильно, совсем неправильно, но серьезных повреждений все-таки избежал. Зато миссуриец – его звали Салли – провел его в такие места, попасть в которые он и не мечтал.

Салли оказался неплохим парнем, но прежде, чем хоть чуть-чуть потеплеть к Мэлоуну, успел съесть у него три банки бобов и всю картошку. Он совсем не протестовал, когда Мэлоун подливал ему во фляжку свой виски, но первые две ночи в дебрях лагеря бездомных все равно спал вполглаза.

Во второй вечер Мэлоун и Салли подсели к костру, у которого собралась, прежде чем разбрестись по своим примитивным жилищам, разношерстная толпа обитателей и проезжих. Мэлоун назвался Микки из Чикаго и намекнул бродягам, что он гангстер низкого пошиба, которому на время нужно залечь на дно. Но бродяги его не слишком расспрашивали, и он все больше молчал.

Мэлоун хорошо разбирался в людях и легко отличал вранье. Кто-то болтал от одиночества, а кто-то – оттого что любил приврать. Ни те ни другие не могли рассказать ничего стоящего. Сидя у огня вместе с Салли и его приятелями, он наслушался и тех и других, но заодно услышал такую историю, от которой у него поползли по коже мурашки.

– Знавал я одного парня, он тоже на поездах раньше ездил, прямо как мы. Теперь у него дела пошли в гору. Работает в доках, в Чикаго. Эмиль Фронек его зовут. Слыхал о таком? – спросил у него Честер, знакомец Салли. Честер был гордым хозяином жестяного навеса и ямы в земле, у которой они теперь сидели. Бостонский акцент и всклокоченная рыжая бороденка делали его похожим скорее на застрявшего на берегу моряка, чем на бродягу.

– Не-а. Вроде не слыхал, – ответил Мэлоун. – Чикаго большой город.

– Ну да. Дело было осенью тридцать четвертого. Уже давненько.

Мэлоун притворно зевнул, хотя чувствовал себя так неуютно, что вряд ли сумел бы заснуть.

– Эмиль тогда добрался до Кливленда. У него был дружок в одном лагере, и он решил его навестить. Но того дружка он не нашел. В довершение всех бед как раз дул северо-восточный ветер, а Эмиль уже пару дней ничего не ел, и ботинки у него прохудились.

Мэлоун вспомнил мертвецов в морге Дани, их пальцы, торчавшие из дыр в башмаках.

– Он рассказывал, что решил тогда наведаться в церковь Святого Венцеслава. Он там и раньше бывал. Такая большая церковь, на Бродвее, знаешь ее? Мне там однажды дали хорошую такую тарелку супа. И кусище хлеба, прямо не пожалели.

– Знаю. – Эту церковь Мэлоун и правда знал. Она стояла к северо-западу от дома Косов, ближе к центру. Зузана говорила, что то была первая католическая церковь, которую выстроили для себя кливлендские богемцы. До церкви Богоматери Лурдской на Восточной Пятьдесят пятой от дома было чуть ближе, и Дани с тетушками ходили к мессе туда, но он запомнил церковь Святого Венцеслава – массивное кирпичное здание с двумя колокольнями, одна повыше другой, будто король с королевой, разделенные вставшим между ними святым отцом в остроконечной тиаре.

– Так вот… церковь стояла закрытая, и Фронек потащился дальше. Не знал, что ему еще делать. Дошел до какого-то кафе, но и то было закрыто. Он обошел здание – решил поглядеть, вдруг в помойке найдется что-то съестное. И потом толком не помнит, как все вышло. Какие-то подробности он позабыл. Но говорит, что почуял запах еды. Поднялся по лестнице, вошел в открытую дверь и понял, что попал прямо к кому-то в дом. Из кухни вышел человек, увидел его, но не рассердился, даже не испугался, что Фронек вперся к нему домой. Он предложил ему сесть, сказал, что может его накормить. И ботинки ему одолжит. Ну Фронек и сел. Он замерз и оголодал. Мужик принес ему стакан вина и еды – хорошей еды, будто он сам себе готовил ужин и отдал Фронеку собственную тарелку. Ну и велел ему есть.

– Чертов дурень, – вставил Салли. Наверняка он уже слышал эту историю. Он двумя пальцами выуживал бобы из мэлоуновской банки и совал себе в рот, явно не замечая, что сам недалеко ушел от несчастного Фронека.

– Я еще не встречал бродяги, который отказался бы от еды и крыши над головой, – сказал Честер. – Никакой он не дурень.

– И что было дальше? – нетерпеливо спросил Мэлоун.

– Фронек вдруг почувствовал, что ему не по себе, голова закружилась. Может, он ел слишком быстро. Или желудок у него не принял столько пищи разом, он ведь до этого долго не ел. Но ты не слушай, что там говорит Салли, Фронек вовсе не дурень. Он божился, что тот человек ему что-то подсыпал.

– Это еще зачем? У Фронека нечего было стащить, – заметил Салли, облизывая пальцы. Честер пропустил его слова мимо ушей.

– Фронек вскочил и рванул вниз по лестнице, обратно на улицу, и поскорей потащился оттуда. Тот человек звал его, но Фронек просто шел куда глаза глядят. Потом залез в какой-то старый товарный вагон и сразу отключился.

– А я думаю, он здорово перепил и все это выдумал. – Салли рыгнул и улегся на спину, скрестив на груди руки.

– Он проспал целых три дня. – Честер оттопырил три грязных пальца и поднес их прямо к носу Мэлоуна. – Не знаю, что там ему подсыпал тот человек, но вырубился он надолго. Когда он наконец очнулся, то попробовал восстановить, что с ним было. Фронек крепкий малый. Он хотел навалять тому мужику. Но не мог вспомнить, где тот живет.

– И он решил, что тот парень Мясник? – спросил Мэлоун.

– Ага. Ровно так и решил.

– По мне, так тот мужик ему здорово подсобил, – произнес Салли. Он лежал с закрытыми глазами, но по-прежнему прислушивался к разговору.

– Это еще почему? – мрачно бросил Честер.

– Так Фронек с тех пор бросил ездить на поездах! – отвечал Салли.

– Эмиль Фронек, так? – повторил Мэлоун, запоминая имя. – Звучит очень знакомо. Может, я с ним и встречался, – приврал он. – Надо ему пойти в полицию. Я слыхал, за Мясника обещают награду. Большую награду.

– Ха! Никто ему не поверит, зуб даю, – воскликнул Салли.

– Да уж, подробностей маловато, – согласился Честер. – Может, ему наркотиков подсыпали. Он только запомнил, что дело было на Бродвее и что там было кафе. Не мог даже описать, как выглядел тот тип. Говорил, что совсем обычно. Может, чуть покрупнее среднего. Темноволосый. В очках.

– Я знаю одно – Мясник не из наших, – прибавил Салли.

– Не из наших? – переспросил Мэлоун.

– Он не бродяга. Не бездомный. У нас нет времени думать про убийства. Не так, как он про них думает. Для нас это не спорт. Не развлечение. – Салли почесал голову и хорошенько встряхнул свою шапку, словно это могло унять зуд, а потом снова натянул шапку на голову.

– Тут я с тобой согласен, Салли, – признался Честер. – Все об этом болтают, у всех есть свое мнение, все тычут пальцем друг в друга. В Кингсбери-Ран уже три года рыщет полиция, всюду стоят патрули. Не думаю, что этого мясника так уж сложно найти. Но они не там ищут. Я вот думаю, что в конце концов кого-то найдут и повесят на него все убийства, но только ведь убийства от этого не прекратятся. И потому они все никак не закроют это дело.

Слова Честера так сильно перекликались с тем, о чем говорили Мэлоун и Несс, что Мэлоун лишь согласно кивнул в ответ.

– Но ему все равно хочется, чтобы его поймали, – проговорил Салли, снова вступая в беседу. – Иначе зачем бы он стал разбрасывать отрезанные куски там, где их все увидят.

– Он их бросает в воду, – вставил еще какой-то бродяга.

– Ну да. Часть бросает, – согласился Салли. – А часть закапывает и кладет сверху голову. Или заворачивает голову в одежду, будто подарок приготовил. А вы замечали, что дамочек он режет на кусочки поменьше? Дамочек он не любит. – И Салли присвистнул, словно у него с женщинами тоже были свои отношения.

– А мне кажется, тут ничего личного нет, – возразил Честер. – Ему просто нравится убивать.

– Ну уж нет, это все очень личное, – отвечал Салли. – Но ему плевать, кого убивать.

– Как же он их заманивает? – спросил Мэлоун, восхищенно прислушивавшийся к беседе. Его собственные выводы во многом совпадали с тем, что говорили его новые знакомые.

– Дает им то, что им нужно, – без колебаний ответил Честер. – То, чего им не хватает. Подвозит. Поит. Кормит. Думаю, он их всех кормил. Тело ни о чем не может думать, когда ты голоден. Ты просто быстро глотаешь, а про вкус еды даже не думаешь. Они отключались, и тогда он резал их на кусочки. Вот и нашего Эмиля он чуть было не подловил. Я уверен, что он ровно так их всех заманил.

После этого разговор стих, и каждый погрузился в собственные мысли. Мэлоун прикрыл глаза и до самого утра притворялся, что спит.

Он напал на след, в этом он даже не сомневался. На Бродвее, близ дома Косов, там, откуда были ясно видны огни больницы Святого Алексиса, находилась одна бутербродная. От рассказа Честера у Мэлоуна внутри словно что-то запрыгало. Он никогда не игнорировал это чувство.

Надо будет рассказать Нессу про Фронека. Может, детективы сумеют его отыскать и обо всем расспросить. Или Мэлоун сам этим займется. А еще, раз уж они все равно будут рыскать в Чикаго, он решил найти Дарби О’Ши. Надо бы разузнать, что стало с кузеном Джорджа Флэнагана. Он хотел сделать это для Дани.

Он ничем не выдал себя, когда она заговорила про Дарби О’Ши, но на самом деле он знал о Дарби еще с тех пор, когда по молодости работал патрульным. Мать Дани была права, от О’Ши действительно были сплошные беды, но теперь это уже не имело значения. И у него тоже было девять жизней. Когда погиб Джордж Флэнаган, ему самому удалось избежать смерти, хотя они были неразлучны. В двадцать четвертом, когда лидера банды с Норт-Сайда Дина О’Бэниона застрелили в цветочной лавке, О’Ши как раз ехал на встречу с ним. Он сумел уцелеть даже в двадцать девятом, в бойне в день Святого Валентина, хотя пятерым его «коллегам» тогда не повезло. Вскоре после бойни Мэлоун внедрился в организацию Аль Капоне; имя О’Ши тогда постоянно всплывало то тут, то там, но Мэлоун, насколько ему было известно, с ним никогда не встречался.

И все же теперь, спустя четыре дня без душа и бритвы, два из которых он потратил на то, чтобы вернуться домой, ему нужно было прежде всего отмыться и выспаться.

Было уже поздно, дом встретил его исполненной радушия тишиной, и он был так рад, что вернулся, что провел в ванной битый час, безо всякой спешки отмываясь и бреясь. В два часа ночи он подошел к двери в свою комнату в обернутом вокруг пояса полотенце, держа в руках увязанное в другое полотенце грязное белье, которого ему совсем не хотелось касаться. И застыл посреди коридора.

Когда он вернулся, дверь была заперта, но теперь она стояла открытая. Он опустил на пол узел с одеждой и медленно толкнул дверь, одной рукой взявшись за ручку, а другой придерживая полотенце. Возле его кровати тускло горела лампа. На кровати лежала Дани.

Дани, в отличие от него, была одета. Она свернулась на покрывале, рядом с ней пристроился Чарли. И кот, и девушка крепко спали.

Он помедлил, не зная, как поступить, ведь она буквально застала его без штанов, а потом тихо подошел к шкафу, чтобы достать оттуда одежду.

Она рылась в его вещах.

Шкаф был открыт, костюмы сдвинуты в сторону, словно она перебирала их, словно что-то за ними искала. Перед отъездом он убрал документы в багажник машины, а блокнот со списками – в ящик письменного стола. Теперь его блокнот лежал на столе. Конечно, не стоило оставлять его в этой комнате – пусть даже и в ящике стола, за запертой дверью. Но ведь он, черт возьми, не рассчитывал, что к нему в комнату кто-то влезет.

Она не проснулась, когда он натянул трусы и майку, надел из приличия штаны и щелкнул подтяжками. Она спала как несчастный, подпоенный неизвестно чем Эмиль Фронек.

– Дани, – сказал он.

Она не пошевелилась.

Он снова повторил ее имя:

– Дани.

Ничего. Тогда он подошел к кровати и мягко тряхнул ее за плечо, коснувшись при этом Чарли. Кот поднял голову, оглядел Мэлоуна полным презрения взглядом прикрытых глаз и снова улегся.

– Дани, – снова сказал Мэлоун, и она, моргнув, медленно открыла глаза. В мягком свете небольшой лампы волосы, словно облако, окружали ее лицо. Когда она наконец поглядела на него, еще не проснувшись толком, еще не до конца понимая, что происходит, он, сам того не ожидая, испытал прилив нежности. Бог мой, как же она хороша.

– Дани… что вы делаете у меня в комнате?

Она нахмурилась, снова моргнула, а потом резко села, спугнув кота. Чарли шмыгнул под кровать, но Дани не обратила на это никакого внимания.

Вскрикнув, она вскочила с кровати и обняла Мэлоуна.

– Ругать вас я буду позже. Сейчас я слишком рада тому, что у вас все в порядке, и не могу злиться, – простонала она.

Ее волосы щекотали ему подбородок, слова звучали глухо от того, что она прижималась к его груди. Он застыл, не понимая, куда девать руки. Аккуратно коснулся ладонями ее узкой спины, надеясь, что она отпустит его прежде, чем он успеет слишком привыкнуть к тому, что она оказалась так близко.

– Где вы пропадали? – причитала она. – Я позвонила Элиоту Нессу и сказала, что вы пропали. Мне было страшно до ужаса. Я думала, с вами случилось что-то ужасное.

– Вы позвонили Элиоту Нессу? – Гнев, угасший было при виде ее ангельской спящей фигурки, вернулся. – Ради всего святого, как вам это вообще пришло в голову?

Она отстранилась, ровно на столько, чтобы взглянуть ему прямо в лицо. Он увидел два своих отражения – на голубом и на коричневом фоне. С такого близкого расстояния ее глаза завораживали еще сильнее, но он был слишком зол, чтобы наслаждаться этой картиной.

– Как мне это пришло в голову? Вы ведь гоняетесь за Безумным Мясником из Кингсбери-Ран, – ответила она, явно удивляясь, что он спрашивает ее о том, что и так очевидно. – Вы оставили машину. Не сказали мне ни слова о том, куда едете и долго ли вас не будет. Вас не было целых четыре дня, Майкл. Четыре дня. Почему, ради бога, почему вы мне ничего не сказали?

– Потому что мне это не пришло в голову. – Как она догадалась позвонить Элиоту?

Она сердито охнула, но осталась стоять в кольце его рук. Они ругались, стоя так близко друг к другу, что говорили тихо, почти шепотом.

– Вам это не пришло в голову? – вскрикнула она.

– Нет. Я знал, что в морге вам не понадоблюсь. Думаю, было бы правильно предупредить Маргарет, что я не буду ужинать, но ведь остатки ужина всегда доедают на следующий день. Когда я уходил, вы разговаривали с посетителем. Вы делали свою работу, я отправился делать свою. Вот и все.

– И все? – довольно громко повторила она и вытаращила на него глаза.

– Да. А вы позвонили Элиоту? – повторил он.

– Он был очень любезен. После разговора с ним мне стало гораздо легче… но он тоже не знал, где вы. Мне показалось, что он примерно знает, где вас искать, но мне он ни о чем не сказал. И не перезвонил, хотя обещал. Завтра я собиралась в мэрию, хотела с ним встретиться.

Мэлоун помотал головой, решая, на что ответить прежде всего.

– Как вы узнали, что я работаю с Элиотом Нессом? Я видел, что вы рылись в моих вещах и в ящиках. И улеглись спать прямо у меня на кровати. Вы так обо всем узнали? И кстати, я говорил вам, что терпеть не могу котов? Ненавижу, когда ко всему липнет их шерсть.

– Вы сердитесь? – изумленно спросила Дани.

– Да, сержусь. Когда я снял эту комнату, то ожидал, что никто не станет вламываться в нее и рыться в моих вещах.

– Вы сердитесь? – повторила Дани уже громче. – Я несколько дней была в агонии. Я не спала. Вчера я пришила рукав насквозь, так что в него нельзя сунуть руку, и выкроила детские штаны длиной тридцать сантиметров. Жаль, что мальчик, для которого их заказали, не сможет их носить, потому что ноги у него гораздо длиннее тридцати сантиметров. Это я сержусь на вас, Майкл Мэлоун. – Каждое слово она произнесла четко, с расстановкой. – К тому же сердиться я начала первой, – прибавила она, – так что вам придется подождать своей очереди, а еще лучше попросту объяснить, почему вы решили, что можете сердиться на то, что я тревожусь за вас. – Губы у нее дрожали, она вцепилась ему в майку так крепко, словно хотела ее разодрать.

– Вы прямо сейчас держитесь за мою майку, – бросил он в ответ. – Так где же я был? И что делал? Разве мне нужно вам об этом рассказывать? Вы ведь и так все знаете. – Он оторвал ее пальцы от своей майки, разрываясь между крайним раздражением и пугающим восхищением. Он испытывал странное, щемящее чувство, словно шагал босиком по песку. Испытывал его с того самого дня, когда впервые вошел в этот дом, и с каждой секундой оно все росло. Высвободив майку из ее пальцев, он схватил ее за плечи, намереваясь держать ее на почтенном расстоянии.

– Я не все знаю! – крикнула она. – Это не так работает. А теперь… я чувствую только вас. – Она скрестила на груди руки – так, словно он ее обидел, словно она не хотела больше его касаться. Но она не отвела глаз и выдержала его по-прежнему непримиримый взгляд. Она по-прежнему стояла чересчур близко.

Он устал, он злился, он уже ничего не понимал. Вместо того чтобы ее оттолкнуть, он поцеловал ее, не разжимая губ, не закрывая глаз, стараясь утвердить превосходство над ней, которого на самом деле не ощущал. Лучше сразу показать ей, каким разочарованием он для нее станет, чем поддерживать ее веру в то, что они могут оставаться друзьями.

Но ее губы не были жесткими, или сердитыми, или злыми.

Она была мягкой и теплой. Настоящей, нетерпеливой.

Он задохнулся, и сладкий вкус ее губ заполнил его легкие до отказа, расцвел у него на языке. Он закрыл глаза и отправился следом за этой сладостью, желая еще и еще, и его решимость растворилась в тумане, в голоде, о котором он и не подозревал.

Матерь божья, что же это.

Он скользнул руками вниз по ее спине, притянул ее ближе, плотнее. Он чувствовал себя путником, погибавшим от голода и вдруг получившим целый каравай хлеба.

Он так давно не целовал женщину. Когда он в последний раз целовал Айрин? Айрин стала чуждаться страсти еще прежде, чем он ушел, и он сумел себя обуздать. Но теперь он не знал, как быть с этой страстью.

Он резко отстранился и выпустил Дани, смущаясь от своей неспособности играть ту роль, которую он на себя примерял. Давным-давно он приучил себя быть хладнокровным в любой ситуации. Он так хорошо этому научился. Но теперь он утратил всякое хладнокровие. Он весь покрылся испариной, сердце громко бухало. И он все еще не насытился.

– Дани, прошу, уходи, – взмолился он, имея в виду совершенно другое.

Она замерла, понурившись. А потом глубоко вдохнула, выпрямилась и, поднявшись на цыпочки, вновь прижалась губами к его губам.

– Что ты делаешь? – простонал он, не отрываясь от нее. – Я для тебя не гожусь. Не гожусь.

– А я думаю, очень даже годишься, – отвечала она, чуть отстранившись – так, чтобы можно было говорить. В ее голосе слышалась горечь. – Я никак не могу понять, в чем дело. Я не нравлюсь тебе или… ты мне просто не доверяешь.

– Ты мне нравишься. – Это была правда. Она ему очень нравилась. Господи, как же она ему нравилась. – И я никому не привык доверять. – В этом не было ничего личного.

Она вздохнула – ее дыхание защекотало ему губы, – но не отодвинулась прочь, и он тоже не шелохнулся.

– Обычная история, – прошептала она.

Он прижался лбом к ее лбу, изо всех сил стараясь быть сильным, но руки, вопреки его воле, вновь обвили ее.

– Если бы я… не была такой, ты бы захотел быть со мной? – спросила она. Ее пальцы коснулись его лица.

Он не мог толком понять, что она имеет в виду. Но точно знал, что вряд ли захочет быть с кем-то еще.

– Есть женщины, с которыми нельзя… нельзя… легковесничать, – проговорил он, словно объясняя что-то не ей, а себе самому. Они стояли, прижимаясь друг к другу лбами, ее ладони обнимали его лицо, его руки обвивали ее тонкую талию.

– Мир был бы гораздо лучше, если бы мы вообще не легковесничали, – отвечала она.

– Да. Ты права. Так и есть. И поэтому… я не стану… с тобой легковесничать, – проговорил он, но в тот же миг его губы коснулись ее рта, принялись исследовать нижнюю губу. Она застонала, словно покоряясь ему, и еще долгий миг он глотал вино ее губ, потягивал, тянул его, наслаждаясь, и наливал себе снова и снова.

Дани первой отстранилась от него. Она задыхалась, ее губы горели.

Хорошо, что она остановилась. Он был уже пьян. После долгих лет без единого поцелуя у него страшно кружилась голова.

– Пожалуй, ты прав, – выдохнула она, прижимаясь лбом к его груди. Она отняла руки от его лица и снова прижала к своему сердцу.

– Я прав? – прошептал он, стараясь отчетливо выговаривать слова.

– Да. Не думаю, что я переживу, если ты станешь со мной легковесничать.

– Нет? – О чем они вообще сейчас говорят? Он не мог собраться с мыслями.

– Нет, – шепнула она. – Потому что я полюблю тебя.

Слово полюблю слегка отрезвило его, и он постарался привести мысли в порядок. Нет, нет, нет. Только не это.

Он решительно выпустил ее из объятий и отступил, обрывая пытку:

– Нет, не полюбишь, Дани. Ты просто поймешь, что влюбилась в меня, потому что у тебя нет другого мужчины и тебе не с чем сравнить.

Казалось, она обдумывает его слова. Она искала глазами его глаза, приоткрыв губы, и он едва не сдался, едва не вернулся в ее объятия.

– Разве нужно перепробовать все на свете, чтобы знать, что есть чудесные вещи? – мягко спросила она. – Мне так не кажется.

Тут она его подловила. Он отошел еще на шаг и сунул руки в карманы штанов, решив не думать о том, как чудесно было ее целовать.

– Или ты боишься, что тоже меня полюбишь? – спросила она дрожащим голосом. Чего она страшилась? Что он скажет «да»? Или что скажет «нет»?

– О, Дани, – проговорил он и почувствовал резкую боль в груди, но так и не понял, что вызвало эту боль. На ее вопрос он ответить не мог.

– Может, еще слишком рано? – осторожно спросила она. – Айрин умерла так недавно.

– Да, еще слишком рано, – ответил он. Слишком рано будет всегда. И это никак не связано с Айрин. По крайней мере… не в том смысле, в котором это сказала Дани.

Она кивнула, молча принимая его ответ, а он несколько мгновений смотрел в пустоту, собираясь с мыслями. Ему нужно было заставить ее уйти, но она так и стояла на месте, сжимая руки и глядя в пол.

– Пока тебя не было, приходил Стив, – быстро выговорила она.

– Стив? – нахмурился он, не сразу переключившись. От ее поцелуев у него все еще дрожали колени.

– Тот мальчик, у которого ты выменял кепку. Он был в твоей шляпе и в твоем пальто. И стоял у нас перед домом. Он хотел поговорить с Майком. Я решила, что Майк – это ты.

Он ждал.

– Он сказал, что зайдет снова и что у него есть информация, которая тебе пригодится. Еще он сказал, что ты ему за нее заплатишь. Тогда я дала ему десять центов, и он мне все рассказал. Я обещала, что все тебе передам.

– Ч-что? – проговорил Мэлоун.

– Он явно хотел кому-то все рассказать.

– Дани!

– Да? – Она нахмурилась.

– Это не игра. Тебе не следовало так поступать.

– Ты хочешь знать, что он сказал? – резко ответила она и вскинула руки вверх, словно теряя равновесие. – Еще ты мне должен десять центов.

– Говори, – выдавил он и сжал зубы, чтобы не расхохотаться.

Она послушно пересказала ему разговор, слово в слово, – он сказал, тогда я сказала, – словно боялась, что что-нибудь упустит.

– Не думаю, что этот мальчишка, Стив, действительно боится, что его собьют, как того Пита Костуру, – заключила она, прикусив нижнюю губу.

– Не думаешь?

– Нет. Иначе он рассказал бы тебе про гибель Костуры, когда вы в первый раз встретились. Я думаю, он хочет тебе подыграть, чтобы ты снова и снова возвращался к нему за информацией.

– Да, такова жизнь осведомителя. Он рано понял, как устроена жизнь.

– Но, Майкл… когда он сказал, что кто-то расспрашивал о тебе, а ты не вернулся домой… я испугалась.

Он вздохнул. Ему было стыдно. Дани ни в чем не виновата. Почти ни в чем. Но ему нужно держать ее на расстоянии. И от себя, и от работы.

– Мне жаль, что я тебя напугал. Теперь я буду более предусмотрительным, – пообещал он. И встретился с ней взглядом, от чего ноги у него вновь подкосились. Он сел на кровать, внезапно осознав, что от усталости не может больше стоять. – Нам еще нужно будет поговорить о том, чтобы ты… не касалась моих вещей. Но не сейчас. Завтра.

Дани была готова и дальше оправдываться, и дальше шепотом обсуждать с ним все на свете, так, как они только что делали. Но она проглотила слова, что были готовы сорваться у нее с губ.

– Тогда доброй ночи, Майкл, – прошептала она.

– Доброй ночи, Дани.

Она вышла из комнаты, не взглянув на него и сжав руки в кулаки, и плотно закрыла за собой дверь. Но когда он выключил лампу и забрался в постель, больше не ощущая усталости и мечтая о том, о чем, ему казалось, он давно позабыл, он вдруг вспомнил про кота под кроватью.

– Черт тебя дери, Чарли, – выдохнул он. А потом снова встал, доплелся до двери и впервые за все эти месяцы оставил ее открытой.

13

Наутро после своего возвращения Мэлоун явился к завтраку, но так старательно избегал встречаться с Дани глазами, что она предпочла бы вовсе его не видеть. Ленка просияла, Зузана презрительно фыркнула, а Майкл попросил у женщин прощения за беспокойство, которое им причинил. В своих извинениях он упомянул и Дани, но все равно не поднял на нее глаз.

– Должен признаться, я не привык кому-либо сообщать о своих делах, но мне следовало предупредить вас о том, что из-за работы мне придется часто и порой надолго отлучаться из дома, – начал он.

– И конечно, ваша жена не возражала, когда вы, не сказав ни слова, на несколько дней исчезали из дома, – твердо проговорила Зузана. Ее голос звучал так же хрустко, как тост, на который она как раз намазывала толстый слой масла.

– Мы с женой много лет не жили под одной крышей. Так что она не возражала, – так же холодно ответил ей Майкл.

– Не могу сказать, что меня это известие удивляет, – парировала Зузана, смахивая с губ хлебные крошки. – Жить с вами под одной крышей не так-то легко.

– Тэтка, – остановила ее Дани. – Это неправда.

– Никогда не видела, чтобы ты так тревожилась, как в последние дни, – возразила Зузана. – Мистер Мэлоун поступил очень грубо, когда решил без предупреждения исчезнуть из дома.

– Отныне я постараюсь предупреждать вас заранее, – сухо сказал Майкл. Он одним глотком выпил свой апельсиновый сок, очистил тарелку так быстро, словно неделю ничего не ел, и отодвинулся от стола.

– Даниела позвонила Элиоту Нессу, – чирикнула Ленка, не желая его отпускать. – Он вас отыскал?

– Нет. Не отыскал. Меня не нужно было искать, и он знал об этом. Но я сейчас же позвоню мистеру Нессу и сообщу, что со мной все в порядке. Я всю неделю буду в разъездах, так что прошу, не ждите меня к столу.

– Мы попросим Маргарет оставлять для вас что-то съестное в леднике, – радостно объявила Ленка и подарила его улыбкой, лишний раз подтверждавшей, что она очень рада его возвращению. Он вышел из столовой, даже не взглянув на прощание на женщин.

Он сказал ей, что еще слишком рано, и Дани оставалось только смириться с этим. Но неделя прошла, началась другая неделя, Мэлоун старательно избегал ее общества, и она окончательно растерялась. Он слишком ей нравился. Ее унижало то, как тогда закончился их разговор, и то, что теперь он ее сторонился. К концу второй недели после его возвращения она уже злилась на то, что он не обращал на нее никакого внимания. В отместку ему она решилась действовать.

Ботинки, в которых он ходил по своим тайным делам, стояли на крыльце у задней двери. Их вытертые подошвы и потрескавшаяся кожа взывали к ней, словно коварные морские сирены. Если он решил ни о чем ей не рассказывать, хотя обещал, она тоже не обязана держать свое обещание и не лезть в его жизнь.

Она вышла на заднее крыльцо, сунула руки в ботинки и стукнула их друг о друга, счищая облепившую подошвы грязь. А потом села на ступеньку, подставила лицо под холодные лучи весеннего солнца и вслушалась. В тот же миг она услышала рев грузового поезда, стук колес, приглушенное бормотание голосов. Папиросы. Запах пота. Мужчина по имени Честер настаивал, что «мясник не один из нас», а Мэлоун размышлял о каком-то изголодавшемся человеке по имени Эмиль Фронек.

– Что вы делаете с моими ботинками? – тихо спросил Мэлоун, но она вскрикнула и подпрыгнула на месте, словно он крикнул ей прямо в ухо. Она не услышала, как он подошел. Теперь он стоял и смотрел на нее, сунув руки в карманы. Поля шляпы отбрасывали тень ему на глаза. Уже весна. Надо уговорить его купить соломенную шляпу. Темный фетр не годится для лета.

– Я их чи-чистила, – ответила она и снова стукнула ботинками друг о друга – довольно убедительно, как ей показалось, – а потом поставила рядом с собой на ступеньку. – Подумала, что по ним стоит пройтись щеткой.

– Это тоже входит в стоимость проживания?

– Я просто отметила, что они сильно запачканы.

– Да. Запачканы. И заношены. И не нуждаются в чистке.

– Они у в-вас давно? – сбивчиво спросила она. Голос его звучал твердо, а она была без очков. Она вытащила их из кармана и поскорее надела, словно стремясь защититься от его сердитого взгляда.

– Много лет.

Она вновь взяла в руки его ботинки и поднялась:

– Я вычищу их, так что они будут как новенькие… и принесу вам.

– Оставьте их. У них в подошве дыра. С ней вы ничего не сумеете сделать. Я ношу их, когда выполняю грязную работу. Только тогда.

Ей не хотелось выпускать ботинки из рук. Они еще не все ей рассказали.

Мэлоун подошел к ней и забрал у нее ботинки.

– Я сам позабочусь о своих вещах. К тому же я хорошо понимаю, что вы делаете.

– И что же я делаю?

– Шпионите, как всегда.

У нее зарделись щеки, а глаза налились слезами. То, как она отреагировала на его слова, рассердило ее куда больше, чем сами эти слова.

– Вы обещали, что мы сможем поговорить. Но мы не разговаривали уже больше недели. И я решила, что сама узнаю, где вы пропадали. Тогда, если вы снова исчезнете, я буду знать, где вы. – Она проглотила стоявший в горле ком тревоги и гнева.

– Я катался на поездах с бродягами, ясно? И не мог позвонить. Думаю, я скоро поеду снова.

– Катались на поездах и искали Безумного Мясника? – не сдавалась она.

Он мрачно взглянул на нее:

– Я старался держать в тайне свою работу, но вы, похоже, не имеете ни малейшего представления о конфиденциальности.

– Вы меня избегали, – сказала она. – Вы не приходите ужинать. И завтракать. И в морге не были, хотя на это я и не рассчитывала. – Она прикусила губу и прибавила: – Ленка по вам соскучилась.

Она сама тоже соскучилась по нему. Ужасно соскучилась.

– Да, я вас избегал, – признал он. Отставил в сторону свои башмаки и сел на ступеньки. – Прошу, сядьте, Дани.

Она села, но не рядом, а чуть поодаль. Он протянул руку, стянул с ее носа очки и положил на крыльцо.

Она удивленно взглянула на него, но он отвел глаза и зажал ладони между коленями.

– Я избегал вас, потому что я растерян. Смущен. И толком не знаю, как себя вести в такой ситуации.

– Вы смущены? Но почему? – Она сама была смущена, но даже подумать не могла, что он испытывает то же самое.

Он потер морщинки, пролегшие у него между бровей:

– Вы ведь знаете, что я пятнадцать лет не целовал женщину?

– Нет. Я об этом не знала. – Это известие ее потрясло. И взволновало.

– Неужели? Неужели вы правда не знали? – Казалось, он ей не верит. – Я было начал думать, что я для вас открытая книга.

– Ну конечно. Вы решили, что я знаю все? Но ведь я говорила, что мне известно совсем немногое. Большинство фактов мне неизвестно.

– Но вы и без того много знаете. А я не привык к такому. Мне это… не по душе.

Сердце у нее ухнуло в пропасть.

– Я не привык к тому, что кто-то так много обо мне знает.

– О, Майкл. Неужели вам хотелось бы стать одним из тех безвестных бедняг из морга, у которых во всем белом свете нет ни единого друга?

– У меня есть друзья, – возразил он. – Но не такие… не такие… – Он не закончил фразу. Но она поняла, что он имеет в виду. У него не было друзей вроде нее.

– Элиот Несс ваш друг? – спросила она.

– Да, – признался он. – Я знаю директора по безопасности Кливленда. Мы с Элиотом Нессом выросли в одном районе, в Чикаго. Я старше, но наши семьи были знакомы. И позже мы вновь встретились на работе.

– Так я и думала.

– Так вы и думали?

Она вздрогнула. Он ее смущал – точно так же, как монашки из ее первой школы. Все дело было в том, как он выхватывал ее слова, как повторял их с особым выражением, означавшим: «Объяснитесь».

Она редко когда могла объясниться. Но Майкл, в отличие от монашек, не имел над ней власти, и она не обязана была подчиняться. Она распрямилась и взглянула ему прямо в глаза.

– Он приезжает за вами каждую пятницу. И потом, я видела место, где вы раньше жили, – произнесла она.

– Место, где я раньше жил?

– Да прекратите же!

– Прекратить? Что именно?

– Прекратите повторять все, что я говорю.

– Я пытаюсь понять. Вас не удивило, что я знаком с Элиотом Нессом, потому что вы «видели место, где я раньше жил»? – Он так сильно нахмурился, что ей на мгновение показалось, что его карие глаза оделись в меховые шапки-ушанки. От этой мысли она чуть улыбнулась. – Вы надо мной смеетесь?

– Нет. Я видела… эм-м… связь между вами, когда коснулась бумаг в вашей комнате. Это было вскоре после того, как вы у нас поселились. Чарли оказался взаперти в вашей комнате. Вас не было дома, и он царапался и мяукал. Я его выпустила и оглядела комнату, проверила, не уронил ли он чего. Я не знала, сколько времени он там пробыл.

– Значит, дверь была заперта?

– Да. Но у меня есть ключ.

– И вы можете воспользоваться этим ключом, когда вам заблагорассудится? – резко спросил он.

Она вздохнула:

– Майкл, вы снимаете комнату в моем доме. Я зашла к вам, потому что у меня был повод. Ваши бумаги лежали на полу. Я их переложила на стол. Вероятно, их вам дал мистер Несс. Поймите, бумага мало чем отличается от ткани. – И она взмахнула рукой – так, словно это было очевидно.

– Я не знал. – В его голосе слышалось возмущение.

– Бумага очень хорошо впитывает. Вероятно, мистер Несс просмотрел те документы, а потом отдал их вам. Думаю, он держал их в руках и изучал как раз перед поездкой к вам, в Чикаго. Еще я видела его жену… Эдну. У них не все гладко?

Он потер шею так, словно от ее слов у него побежали мурашки по коже.

– Простите, я вас испугала. – Она снова надела очки. – Вообще-то мне они не нужны, – пробормотала она. – Зрение у меня прекрасное. Но они хоть немного скрывают мои глаза. Иначе люди смущаются.

– Да. Смущаются.

Она поморщилась, и он выругался.

– Простите. Простите, Дани. Я правда стараюсь.

– Да. Я знаю. Но лучше я буду в очках, пока мы с вами беседуем. Не хочу вас смущать.

– Я другое имел в виду. Дело не в цвете ваших глаз. – Он снова снял с нее очки и взглянул на нее. – А в том, что между нами нет никакого притворства.

– Но что в этом плохого? – медленно проговорила она.

– Мне это не нравится.

– То есть вам нужно притворство? – потрясенно вскрикнула она. Сама она точно не нуждалась в притворстве.

– Хоть малая толика! Ведь я перед вами совершенно беспомощен. Мне словно снится сон, где все вокруг одеты, а я абсолютно голый и только мой разум еще при мне.

– Хорошо, что хоть разум еще при вас, – заметила она и прикусила губу, подавив желание засмеяться. Мэлоуну явно было не до смеха.

– О чем это вы? – спросил он.

– Мне никогда не снится, что я абсолютно голая, – призналась она.

– Правда? А я думал, это обычное дело.

– Нет. В моих кошмарах меня окружает одежда. Горы, кипы одежды, которые со мной разговаривают. Не смолкают ни на мгновение. Не дают мне покоя. Но когда я сама пытаюсь что-то сказать, меня никто не слышит.

Он вздохнул, но уже без раздражения, и она решилась на еще одно откровение:

– Но, Майкл, вы умеете слушать. Вы замечательный слушатель. Это мне в вас нравится больше всего. И еще вы мне верите, хотя вам это непросто.

– Да, пожалуй. Вера дается мне легко, – пробурчал он.

Она не стала спрашивать, что дается ему сложнее, чем вера. Она побоялась, что его ответ ее ранит.

Они немного помолчали. Она собралась с духом и наконец решилась:

– Думаю, я могу вам помочь. С этим делом.

Он ждал, разглядывая свои ноги, словно вообще ее не услышал.

– Я уверена, что вы уже думали об этом, – продолжала она.

– Почему вы так решили?

– Но вы ведь за этим приехали в Кливленд? Вы пытаетесь отыскать Мясника, а у меня есть талант. Уверена, вы уже думали обратиться ко мне за помощью.

– Я не стану говорить о своей работе.

– Но…

– Мне не нужна ваша помощь.

– Не нужна? Или вы не хотите, чтобы я вам помогала?

– Ваша помощь мне не нужна, и я этого не хочу, – раздраженно ответил он. – И мы не будем это обсуждать.

Дани страшно хотелось его ударить. Он не имеет права сбрасывать ее со счетов. И они это обсудят. Здесь и сейчас.

– Я вас смущаю, – сказала она.

– Да. Смущаете, – пробормотал он. Она постаралась не морщиться от боли, услышав его слова. – Вы меня здорово смущаете.

– И поэтому вы не хотите, чтобы я вам помогала?

Он не ответил, лишь опустил ладони и посмотрел на нее своим грустным взглядом.

– Я странная, – твердо произнесла она. – Я это знаю. Вам рядом со мной неловко. Но… вы и сами довольно странный.

– Я? – В его голосе прозвучало искреннее удивление. А потом он расхохотался, так что ноги у нее онемели, а сердце запрыгало в груди. Но она решила во что бы то ни стало договорить до конца.

– Да. Вы. Вы очень странный. Но я не виню вас в этом. – Она с вызовом задрала подбородок, скрестила руки на груди, ожидая, что он начнет возражать. Но он вновь рассмеялся, и его мягкие губы раскрылись, обнажив ровный ряд белых зубов. Он смотрел на нее сверху вниз, словно ожидая, что она ему все объяснит, но она молчала. Ее обвинения так и висели в воздухе между ними. Улыбка сошла с его губ, но глаза его все еще искрились, и, когда он снова заговорил, его слова прозвучали едва ли не с нежностью.

– У вас нет времени мне помогать. Дел у вас и без меня столько, что ни одной женщине не управиться.

Она уронила руки на колени и мгновенно простила его за все. За его отказ, за внезапное исчезновение, за то, что не хотел быть с ней так же сильно, как того хотела она.

– Это не займет много времени. Если вы сможете добыть для меня часть вещей, которые описаны в вашем блокноте, вещей, которые были найдены на месте преступления, то я, возможно, смогу назвать вам имена жертв.

– Вы видели мои списки, – произнес он безразличным тоном.

– Да.

– И это не был невинный обмен информацией. Вы вполне могли запретить себе это делать.

– Да. Могла. Но вам не следует забывать, что я боялась за вас. Боялась, что вы попали в беду.

– И что бы вы сделали, если бы я правда попал в беду? – Он помотал головой, словно показывая, что она совершенно безнадежна.

– Я бы стала искать вас, разве не ясно? Я бы все для вас сделала.

Он потрясенно смотрел на нее в полном молчании, двигался только кадык у него на шее. Она почувствовала, что вот-вот расплачется – уже в который раз за последние несколько дней. Она отвернулась и постаралась успокоиться, плотнее притянула колени к груди, обхватила их руками. Мэлоун сидел, широко расставив ноги, прочно упираясь башмаками в ступеньки, уложив руки на колени и сплетя пальцы в замок. Они снова молчали, и хотя так и не придвинулись друг к другу, воздух вокруг них словно стал чуть теплее.

– Самое печальное, – прошептала она, возвращаясь к разговору о жертвах убийцы, – самое печальное, куда печальнее даже, чем смерть, – то, что их имена никому не известны. Вы знаете, что я могла бы с этим помочь. Даже если я не смогу вам помочь отыскать Мясника, я могу вернуть имена его жертвам. Это важно. Важно… для меня.

– Я не хочу, чтобы вы этого касались. Это не то же самое, что писать записочки мертвецам. Вы не представляете, о чем просите. Возможно, вы увидите то, что будет преследовать вас до конца жизни. Что ранит вас на всю жизнь. Вы этого хотите?

Она испытующе взглянула на него, склонив голову набок, словно изучала его сдержанное лицо.

– Мне будет гораздо больнее, если я буду знать, что могла хоть что-то сделать, но не сделала ничего. Вы отдали работе всю свою жизнь. Я уверена, вы меня понимаете. Я ведь прошу позволить мне сделать лишь небольшую часть дела.

– Это вовсе не небольшая часть, – пробормотал он, но в его тоне ей послышалась уступка.

Она немедленно ухватилась за это:

– Я постараюсь больше не касаться ваших вещей. На самом деле, я уже очень стараюсь.

Он недоверчиво хмыкнул.

– Это правда! Но… вы удивительный человек, Майкл Мэлоун. Поймите, порой я просто не могу с собой совладать.

– Не можете заставить себя не совать руки в мои старые башмаки.

Она зарделась:

– Нет, конечно, могу. Но порой… порой это чувство приходит само собой – как когда вдруг чувствуешь мимолетный запах. Вы ведь не можете запретить себе чувствовать запахи? Запретить себе слышать и видеть?

– Значит, вы у нас этакий подглядывающий Том – а точнее, подглядывающая Дани?

Она покраснела сильнее, почувствовала, как румянец сползает по шее вниз, на грудь. Наверное, такое объяснение годилось – оно было не лучше и не хуже других, но ей было все равно.

– Вы помогаете людям. Я тоже хочу просто помогать людям. И еще… кто такой Эмиль Фронек? – Лучше выложить все одним махом.

Он закрыл глаза, помотал головой и воздел руки к небу, сдаваясь:

– Ладно. Я отвечу на все ваши вопросы. Расскажу обо всем. И во всех подробностях. Так я хотя бы не сойду с ума, теряясь в догадках о том, что же вам на самом деле известно. – Он выставил указательный палец прямо перед ее лицом, сощурил глаза. – Но вы никому ни о чем не расскажете. Ни двум старым дамам, которые живут наверху, ни Маргарет, которая шныряет внизу, ни даже Чарли. Я говорю один раз и повторять не стану. Ни единого раза. Но как я скажу, так и будет. Слышите? Вы можете делать только то, что я вам разрешу. И если я не позволю вам трогать, вы не будете ничего трогать.

– Хорошо, – шепотом отвечала она и провела рукой по губам, словно застегивая молнию, а потом, скрестив руки, сунула ладони под мышки в знак того, что она ни за что и ни о чем не расскажет.

– Это ошибка, – пробормотал он, но уголки его губ тронула легкая улыбка. Ей захотелось, чтобы эта улыбка осталась, чтобы она смогла погреться в ее лучах. Улыбка Мэлоуна казалась ей драгоценностью.

Но улыбка, как и всегда, исчезла почти мгновенно. Он припрятал ее и хмуро взглянул на Дани.

– Это ошибка, – повторил он. – Но, думаю, у меня нет выбора.

* * *

Мэлоун не стал описывать Дани все совершенные убийства и все шаги, которые он успел предпринять с тех пор, как приехал в Кливленд. Он решил, что она сама спросит о том, что захочет узнать. В ином случае он просто решит, что ей и так все известно. Но он пересказал ей историю Эмиля Фронека.

Он рассказал Элиоту о том, что узнал от Стива Езерски. А еще рассказал ему о странной встрече Эмиля Фронека с человеком, который вполне бы быть Мясником, и Элиот обещал передать наводку детективам, работавшим над этим делом. Конечно, найти в Чикаго какого-то бывшего бродягу – дело нелегкое, но в распоряжении Несса имелось достаточно сил и людей. К тому же самому Мэлоуну не стоило рыскать по Чикаго, задавая вопросы и привлекая к себе внимание. Особенно в доках. Бандитов там по-прежнему было немало. Лучше пусть кливлендская полиция свяжется с чикагской и посмотрит, что им удастся сделать. Насколько Мэлоуну было известно, Фронека пока не нашли, но это ничего не меняло в самом рассказе о его вероятной встрече с маньяком.

Дани все шире раскрывала глаза, слушая эту историю, но вопросы стала задавать, только когда Мэлоун договорил.

– Прямо рядом с домом доктора Петерки есть бутербродная, – ахнула она. – Снаружи дома пристроена лестница, она ведет на второй этаж. Если на улице было темно и мистер Фронек обошел бутербродную с юга, то он уперся прямо в ту лестницу.

– Да. Я знаю. Я тоже об этом подумал. Расскажите мне про доктора Петерку.

– Его зовут Эдвард Петерка. Это его дом, он в нем вырос, и там теперь располагается его частная практика. Но он сам здесь уже давно не живет. Может, лет десять.

– Тогда кто там живет?

– Не думаю, что там вообще сейчас живут. Но, кажется, раньше у Петерки были квартиросъемщики. В основном интерны из больницы Святого Алексиса. Я могу расспросить доктора. Он одних лет с моей матерью. Они вместе выросли и в детстве дружили. Он всегда был добр ко мне и к тетушкам. Думаю, он мне расскажет обо всем, что нам нужно узнать.

– Нет. Я не хочу, чтобы доктору Петерке – и вообще кому бы то ни было из врачей – стало известно, что вы задаете какие-то вопросы.

Казалось, Дани это изумило. Она ошарашенно подняла брови. Хорошо. Пусть она знает, что убийцы подчас кажутся дружелюбными и выглядят совсем безобидно.

– Я могу провести вас внутрь, – сказала она. – Внутри там тоже есть лестница. Дом очень похож на наш. Наружную лестницу и верхний этаж пристроили позже, чтобы квартиросъемщику не нужно было ходить через клинику.

– Сегодня ночью я схожу туда и осмотрюсь. Если там никто не живет, я спокойно проникну внутрь.

– Но дверь будет заперта.

– Конечно, будет. – Он мог отпереть любой замок одной рукой за десять секунд, но не стал сообщать об этом Дани. Она так и смотрела на него широко раскрытыми глазами, и он решил, что ему не нужно ни о чем ей рассказывать. Очевидно, она все равно все поймет.

– Может, завтра сходим в клинику доктора Петерки и поговорим с Сибил? – предложила она. – Я вас представлю. Мы скажем ей, что вы ищете жилье, что-то побольше, чем комната, которую занимаете у нас. Она ничего не заподозрит. Она даже имени моего не может запомнить.

Он обдумал ее предложение. Да, это не повредит. Даже если он вскроет замок и осмотрит квартиру, он все равно не узнает, кто жил в этой квартире в тридцать четвертом году. А вот Сибил может ему об этом сказать.

– Хорошо. Но с этим придется подождать до понедельника. Завтра днем я встречаюсь с Элиотом. А утром могу сходить с вами в морг. Вы ведь завтра пойдете?

Она кивнула:

– Но вы не обязаны мне помогать.

– Вы помогаете мне, а я помогаю вам.

Она улыбнулась так, словно был канун Рождества и она уже с нетерпением ждала утра. Его сердце радостно забилось и в то же мгновение словно ухнуло в пропасть. Он больше не сможет держаться вдали от Дани. Он не хотел больше ее избегать. Но должен был. Знал, что должен.

– Прошу, можно мне пойти с вами, когда вы будете вскрывать замок? – попросила она.

– Нет.

– Прошу вас, Майкл.

И он тут же сдался. Хватило лишь этих трех слов – «Прошу вас, Майкл», – да молящего взгляда разноцветных, обрамленных густыми ресницами глаз под рыжими арками бровей.

– Хорошо, Дани. Пойдем вместе.

14

В тот вечер он пришел ужинать и остался послушать Дебюсси в исполнении Кливлендского оркестра – растянулся на ковре, скрестив ноги, сцепив руки за головой, и закрыл глаза. Он заснул в этой позе и не проснулся, даже когда Зузана щелчком выключила радио, а Ленка, ахая и охая, объявила, что на ее памяти лучше еще никто никогда не играл.

– А он тут у нас вполне освоился, – пробурчала Зузана, бросив на Мэлоуна сердитый взгляд.

– Тсс, Зузана, – шикнула на нее Ленка. – Пусть себе спит. Мне нравится на него смотреть.

– Да что ты несешь, Ленка? Ты не в своем уме? – отрезала Зузана, качая головой.

– У него красивые губы. Ты заметила, Даниела? И зубы хороши – жаль, что он их редко показывает.

– Господи, помоги мне, – простонала Зузана.

– Но ведь это чистая правда, Зузана, – не сдавалась Ленка. – Сама погляди.

– В следующий раз оставь свою правду при себе, – фыркнула Зузана. – Можно подумать, сестрица, что ты вчера родилась. Я иду спать. Вы двое глазейте на мужчину, если вам так угодно, а я лучше посмотрю свои сны.

– Доброй ночи, Зузана, – невозмутимо сказала Ленка.

– Доброй ночи, тэтка, – прибавила Даниела.

Ленка посидела еще с минуту, опустив руки на колени, не сводя глаз с Мэлоуна и улыбаясь все той же мягкой улыбкой, с которой она слушала оркестр.

– Ты ему нравишься, Даниела, – промурлыкала она.

– Тсс, Ленка, тише, – прошептала Дани смущенно и в то же время радостно.

– Я ведь говорила, что ты еще встретишь своего мужчину? – продолжала Ленка. Она даже не думала перейти на шепот.

– Тетя. Прекрати.

– Не скромничай с ним, дорогая. Порой нам, женщинам, следует говорить правду в глаза.

– Зузана явно считает иначе.

– Я знаю. Забавно, что она всегда говорит только правду. Но не решилась открыться мужчине, когда у нее был шанс. И всю жизнь сожалеет об этом.

Дани знала эту историю, но считала, что Ленкина версия далека от правды. Ленка все видела по-своему. Зузана никогда не говорила, что о чем-либо сожалеет.

– Когда-то она влюбилась в одного мужчину, его звали Виктором, – продолжала Ленка. – Давным-давно. Думаю, Виктор тоже ее любил. Но она была неприступна. И холодна. Так что он так и не узнал о ее истинных чувствах. – Она немного помолчала, словно разглядывая прошлое, явившееся ей в углу комнаты. – Мистер Мэлоун не знает о твоих чувствах, Даниела, – заметила она.

– Он все знает, – пробормотала Дани.

Ленка удивленно вскинула брови, моргнула:

– Я в этом сильно сомневаюсь. Я и сама не была уверена, дорогая, а я тебя хорошо знаю. Порой нам кажется, что все вокруг знают о нас то же, что знаем мы сами. Но для большинства людей ты – прекрасная тайна. Не храни тайн от мистера Мэлоуна. – Ленка поднялась и немного постояла не разгибаясь, чтобы дать спине время привыкнуть к перемене позы. – Ты его разбудишь? – спросила она у Дани.

– Нет. Он сам проснется, когда придет время. Вряд ли ему удобно спать на полу, так что, думаю, это скоро случится. Иди, а я здесь закончу и погашу свет.

Ленка послала ей воздушный поцелуй и заковыляла по коридору к своей комнате. Дани продолжала работать, не сводя глаз с широкого кружевного воротника, который пришивала к лифу готового платья. Она внимательно вслушивалась в дыхание Мэлоуна.

За ужином Мэлоун вел себя раскованно. Всю его былую сдержанность как рукой сняло – словно и ему тяжело давалось возникшее между ними напряжение и он был рад с ней помириться. Но она боялась, что, если сейчас уйдет к себе в спальню, он не разбудит ее и отправится обследовать квартиру над клиникой доктора Петерки в одиночку.

Закончив с воротником, она отложила работу. Он не шевельнулся, так и не убрал рук из-за головы. Руки наверняка затекут, к тому же в комнате холодало, да и спать на твердом полу вряд ли было удобно.

Он тихо всхрапнул, словно подтверждая, что спит очень крепко.

Она выключила две лампы, стоявшие подле нее, но оставила свет на маленьком столике. Взяла с дивана подушку, проверила, нет ли в ней булавок и игл – такая опасность всегда существует, когда в доме живут три портнихи, – и нагнулась к Мэлоуну, не зная, сумеет ли подсунуть подушку ему под голову. Тогда ему будет гораздо удобнее.

Правой рукой она приподняла ему голову, а левой подсунула под нее подушку. Его руки, освободившись от веса головы, упали по сторонам тела, и Дани решила, что теперь он точно проснется. Но он не проснулся.

Она принесла из своей комнаты покрывало и легла рядом с ним, не слишком близко, но и не слишком далеко – так, чтобы и ей тоже досталась часть покрывала. Теперь, когда он проснется, она это заметит, и он не сумеет уйти без нее.

Он перекатился на бок, в сторону от нее, и потянул за собой покрывало. Она придвинулась ближе, чтобы не мерзнуть. Он снова повернулся, на этот раз к ней лицом, и опять забрал себе большую часть покрывала. Глаза его были закрыты, он мерно дышал, иначе она решила бы, что он притворяется. Правда, Мэлоун вряд ли способен на подобные глупости.

Она придвинула подушку ближе к нему и попыталась высвободить покрывало, чтобы укрыться до шеи. Он был совсем рядом – она легко могла бы пересчитать его ресницы. Его дыхание щекотало ей губы. Она лежала рядом с ним совсем неподвижно, совершенно растерянная, и не знала, что делать, не понимала даже, можно ли ей наслаждаться тем, как он близко.

Нужно просто его разбудить. Ей не следует спать на полу. И ему тоже не следует спать на полу. Она накрыла его щеку своей ладонью, не желая его испугать… и не слишком желая его разбудить.

Его кожа оказалась теплее, гораздо теплее, чем у нее. Ее кожа всегда оставалась прохладной. Он начисто брил лицо, но щека все равно казалась шероховатой на ощупь. Пальцам хотелось исследовать дальше. Уши у него были маленькими, а мочки неожиданно мягкими, особенно по сравнению с жесткими, коротко остриженными волосками у него на висках и на затылке. Он, как и большинство мужчин, отпускал волосы на макушке длиннее, чем по бокам, но гладко зачесывал их назад со лба. От линии роста волос вниз, к глубокой впадине между бровями, змеилась тонкая венка.

Она обвела пальцем углубление между бровей, которое не разглаживал даже сон, но постаралась не слишком прижимать палец к коже. Иначе он точно проснется. Ресницы у него были темными, короткими, но такими густыми, как щетинки на обувной щетке. Она пристально рассмотрела их, но не стала касаться.

Она повела палец к кончику его носа. Нос был небольшой, лишь переносица чуть расширялась, перед тем как ринуться вниз, по ничем более не примечательному уклону. Рот был широким, на подбородке гнездилась ямочка, почти неотличимая от той, что темнела между бровями. Еще одна, поменьше, делила надвое нижнюю губу, и от этого казалось, что бог пометил его лицо, проведя по нему своим пальцем, сверху вниз, ровно по центру.

Его лицо состояло из вершин и долин, вертикалей и горизонталей – утесы щек, бровей и скул, острие носа, складки по сторонам неулыбчивого рта. Морщины со временем станут еще заметнее, но теперь его кожа была туго натянута поверх крепких костей и плотных мышц. Ни цветом, ни фактурой его кожа не походила ни на ее собственную кожу, ни на тончайшую, словно бумажную кожу ее старых тетушек.

Она восхищалась им, жаждала провести пальцами по всем его изломам, по всем изгибам, резким и мягким, теплым и закаленным ветрами. Она мало общалась с мужчинами, и ей не с кем было его сравнить – в этом Майкл был прав, – но прежде, до встречи с ним, ей этого совсем не хотелось. Она куда лучше была знакома с мертвыми, а не с живыми мужчинами. Интересно, что сам Майкл обо мне думает?

Он целовал ее так, словно она ему нравилась. Так, словно она ему очень нравилась. Но сказал ей, что еще слишком рано. Она не была уверена в том, что он сказал ей всю правду, – он говорил, что они с Айрин прожили врозь пятнадцать лет, – но понимала, что не имеет права его расспрашивать.

Сколько раз за эту неделю она повторяла себе эти его слова? Еще слишком рано. Слишком рано. Слишком рано. Ей точно не казалось, что еще слишком рано. Она в своих чувствах не сомневалась. Ни на секунду.

Она отчаянно хотела снова его поцеловать. Она лежала с ним рядом, его губы теперь были всего в паре сантиметров от ее губ. Ленка права. У него красивые губы. Она медленно придвинулась ближе, еще ближе, еще, пока ее рот не оказался прямо против его рта. От него пахло лакричным чаем, который он так любил. После ужина, пока они слушали «Лунный свет» Дебюсси, он съел имбирное печенье, которое испекла Маргарет, и выпил целую чашку чаю.

Она чуть выдвинула губы вперед, коснулась его губ и отстранилась взглянуть на его глаза. Они были закрыты, и он по-прежнему мерно дышал. Веки не двигались. Она придвинулась снова, решив на этот раз забыть про страх и сполна насладиться поцелуем.

Она нежно обхватила губами изгиб его верхней губы, потом передвинулась, пробуя на вкус более пухлую нижнюю. Она пролежала так достаточно долго, смакуя свои ощущения, но не прижималась сильнее и не сжимала губы. Когда же она снова отстранилась, ужасно гордясь собой и наслаждением, которое сумела себе доставить, то увидела, что на нее смотрит пара сонных, задумчивых, слегка растерянных глаз.

Она не стала сразу же бормотать объяснения и извиняться. Что тут можно было сказать? Она поцеловала его, пока он спал. Она знала, что поступила неправильно. Но теперь она просто уставилась на него, ожидая ответа. В комнате царил полумрак, но темно не было. Мэлоун не спал, но и не бодрствовал.

Он вытянул руку и обхватил ладонью ее затылок. А потом притянул ее обратно к себе.

Она проглотила изумленный возглас, а его рука чуть сильнее сжала ей волосы.

Он больше не был спящим незнакомцем в волшебной сказке, теперь он стал жадным соучастником происходившего между ними. Он целовал ее охотно, яростно и неистово, придерживая рукой ее голову ровно так, как ему хотелось. Он поднял кверху ее подбородок и щипал, и кусал, и высасывал сок, словно видел во сне жаркие пляжи, словно ее рот был сочным тропическим фруктом.

Одежда стала ей слишком узка, а кожа словно горела, и она не смогла бы открыть глаза, не смогла бы оторваться от его губ, даже если бы в комнате случился пожар. Она толком не знала – может, пожар уже начался. Языки пламени лизали низ ее живота, пробегали по сводам стоп, заставляли ее сгибать пальцы и сжимать кулаки.

Было поздно, в доме царили тьма и покой, и в темноте всякое действие казалось менее сложным, чем при дневном свете. Они не сказали ни слова. Они лишь целовали друг друга, молча касались друг друга губами, но потом его ладонь двинулась в путь, обхватила ей бедра, обвела по изгибу спины, а большой палец снизу коснулся груди. Дани вцепилась в его одежду, желая высвободиться из пламени, и в это мгновение Мэлоун перекатился по полу, вскочил на ноги и сбежал вниз по лестнице, не сказав ей ни слова.

Она лежала, задыхаясь, потрясенно глядя во тьму. Услышала, как он ходит внизу, как скрипнула дверь ванной комнаты, как побежала по трубам вода, как задвигался вокруг него весь их дом.

Она дождалась, пока сердце ее утихло и пламя угасло. Если он ее не возьмет с собой, то она ничего не сумеет с этим поделать. Она поднялась с пола гостиной и отправилась в свою постель. Она слышала, как Мэлоун шагает по комнате прямо под ней. Чарли вспрыгнул к ней на кровать и улегся в ногах, возвращая ее к реальности. Она закрыла глаза и заставила себя погрузиться в сон.

* * *

Она была уверена, что он снова станет ее избегать, и полночи грызла себя за столь необдуманный поступок. Она жаждала его поцелуев, но еще больше жаждала общения с ним. Если он снова решит держаться на расстоянии, она этого не вынесет.

Но утром, после завтрака, он собрался с ней в морг, как и обещал. Он избегал встречаться с ней взглядом, но в остальном был так же обходителен и немногословен, как и всегда.

– Помните женщину в покрывале, которое сшила ей бабушка? – спросила она, пока они шли, чтобы заговорить о чем-то, не связанном ни с тайно сорванными с чужих губ поцелуями, ни с сожалением.

– Нетти? – ответил он.

– Да, Нетти. – Ее обрадовало, что он запомнил имя той женщины.

– Разве я мог ее забыть?

– С ней… произошла странная вещь.

Он наконец взглянул ей прямо в глаза. Щеки у нее заалели под его настойчивым, требовавшим продолжения взглядом, но она сумела собраться и спокойно проговорила:

– Когда могильщики пришли за ней, тела в морге не было.

Он нахмурился, не сводя с нее глаз:

– Нетти… Обнаженная женщина, завернутая в покрывало… которая умерла неизвестно от чего?

– Да.

– Это было две недели назад.

– Да. Мы подготовили ее утром в четверг. Могильщики пришли вечером в субботу.

– И ее там не было? – Он остановился посреди тротуара.

– Так мне сказали. Они видели мои записи. Записи совпадали с заданием, которое они получили. Но в морге никого не было. Они решили, что это ошибка, но мистер Раус на всякий случай мне позвонил. Я пошла в морг, но Нетти, конечно же, нигде не было. Ее покрывало тоже пропало. Если бы вы тогда не ходили в морг вместе со мной, я бы решила, что схожу с ума.

– Может, за ней в конце концов пришел кто-то из родственников?

– Как? Когда? Не знаю точно, как это работает. Я этим никогда не занималась. Но я уверена, что в городском морге есть какая-то процедура идентификации мертвецов. Тела поступают к нам, в морг для неопознанных бедняков, только после этой процедуры.

– Это и правда странно. Удивительно, что вы только сейчас мне об этом сказали. – В его тоне послышались недовольные нотки. Он снова зашагал вперед. Она поспешила за ним и споткнулась, то ли от спешки, то ли от обиды. Он обхватил рукой ее руку, удержав ее от падения, и сразу же отпустил.

– Вас не было в городе, Майкл. А когда вы вернулись… я отвлеклась. – Она снова споткнулась, вспомнив, почему тогда отвлеклась, и он снова схватил ее за локоть.

– Если будете спотыкаться, я усажу вас в тележку.

– Я вполне способна идти сама. Просто вы… выводите меня из равновесия.

– Ах вот как, – пробурчал он и сунул руки в карманы.

Она помолчала, хотя внутри нее бурлил гнев, и задала ему второй свой вопрос только после того, как открыла дверь морга. Этот вопрос не давал ей покоя с тех пор, как пропала Нетти. Она понимала, что вопрос прозвучит глупо, но уже привыкла к тому, что Мэлоун считает ее наивной. Все равно лучше спросить.

– Здесь такое случилось впервые, – начала она, входя в темное помещение. – Я имею в виду пропажу тела. Но я подумала вот о чем. Мясник сам убивает людей? Или ставит свои опыты на уже мертвых людях?

– Вы решили, что он режет на части трупы людей, которые умерли не по его вине? – недоверчиво переспросил Мэлоун, заходя в морг следом за ней.

Она щелкнула выключателем и выждала, пока глаза привыкли к яркому свету ламп.

– Этот вариант исключен?

Он кивнул:

– Исключен. Хотел бы я, чтобы было по-вашему, хоть это все равно жутко. Но он сам убивает людей.

– Откуда вы знаете? – с любопытством в голосе спросила она.

– В жертвах Мясника не остается ни капли крови.

Она уставилась на него, ничего не понимая.

– Если бы они уже были мертвы, когда он их разделывает, то у них в венах оставалась бы кровь, – пояснил он. – Когда кровь не циркулирует, она сворачивается. Жертвы Мясника погибают от обезглавливания. Он режет головы живым людям, у которых еще бьются сердца. В телах, которые он выбрасывает, крови вообще нет.

Дани почувствовала, что у нее кружится голова, и постаралась удержаться на ногах.

– Но ведь в забальзамированном теле тоже нет ни капли крови, – не сдавалась она.

– Вместо крови в нем бальзамирующий состав. Коронер быстро заметил бы разницу между потерей крови от обезглавливания и отсутствием крови при бальзамировании. И не забывайте, что во многих случаях есть еще следы крови. Если бы Мясник просто кромсал забальзамированные тела, крови бы не было.

– Зато были бы сообщения о пропаже тел из лабораторий и моргов, – сдалась она. – Это бы не прошло незамеченным. – Она взяла свой блокнот и просмотрела оставленные на день заказы. Тел было восемь. Восемь неизвестных, которых следовало отмыть и одеть. Восемь жизней, которые ей нужно было запомнить.

Мэлоун скинул пальто и шляпу, закатал рукава, надел фартук. Он повернулся к Дани спиной, чтобы она завязала фартук у него на спине, а потом помог облачиться и ей.

– Зачем? – прошептала она, уткнув подбородок в грудь, пока он затягивал тесемки ее фартука. – Зачем Мясник делает то, что делает?

– То, что вы чего-то не понимаете, еще не значит, что в этом и правда нет смысла, – парировал Мэлоун.

Она быстро взглянула на него через плечо и заученным ловким жестом повязала волосы шарфом.

– Так всегда говорила моя мать.

– Да-да. Она научила этому вас, а вы сказали это мне, когда вам было десять лет. И я не забыл ваши слова.

– Я вам это сказала?

– Да. Сказали.

– Какой я была умницей, – ухмыльнулась она и взглянула на него.

Он лишь чуть приподнял в легкой полуулыбке уголок левой губы.

– Да. Вы были умницей. И остаетесь ею. Вы слишком умны для парней вроде меня.

Она уловила в его словах двойное значение, но решила не обращать на это внимания.

– Только ленивые говорят, что в чем-то нет смысла, – продолжал он. – Так говорят побежденные. Полицейские слишком часто так поступают. Моя работа состоит в том, чтобы найти этот смысл. Сделать понятным непонятное.

Она кивнула, соглашаясь.

Лишь после того, как они одели половину покойников, ее мысли снова вернулись к Безумному Мяснику.

– А в его поступках вы нашли смысл? – спросила она. Мэлоуну явно не нужны были пояснения.

Он перевел на нее мрачный взгляд своих темных глаз:

– Нет. Но я точно не стану исключать никаких вариантов.

– Его называют чудовищем.

– Да.

– Безумцем.

– Да. Но в нем есть не только это.

Она ждала от него пояснений.

– Его никогда не отыщут, если станут искать чудовище. Этот вариант слишком очевиден и слишком прост.

Она молчала, и он продолжил:

– Вы когда-нибудь рассматривали картину вблизи, так, чтобы видны были одни только пятна цвета и мазки кисти? Тысячи пятнышек и мазков, слои краски… но потом вы отступаете назад и видите, как все эти бесформенные детали складываются в картину?

– Да.

– Так вот… я говорю примерно о том же. Порой мы рассматриваем детали, уже заранее представляя себе картину. Нам кажется, что мы знаем, что именно ищем.

– Мы ищем чудовище, но забываем о человеке?

– Именно так.

– Но ведь… если верить газетам, сейчас проблема в том, что подозреваемых вообще нет. Никто не может понять, что за человек это делает.

– Не уверен, что кому-то действительно хочется докопаться до правды, – пробормотал он. – Так куда увлекательнее. В газетах полно предположений. Предположения – это вредная информация. Вредная информация хуже, чем полное отсутствие информации. От вредной информации мы слепнем и, даже столкнувшись с правдой лицом к лицу, ничего не замечаем.

– А как быть с чувствами? Чувства – это тоже вредная информация? – спросила она.

– Порой чувства – худшая информация из всех возможных. Потому что мы к ним привязаны. Если вы решите заниматься этим делом вместе со мной, вам придется полностью отключить свои чувства.

– Вы так и поступаете? – спросила она.

– Да. Именно так.

– Как удобно, – тихо заметила она.

– Пожалуй. Это умение спасало меня от смерти столько раз, что я даже считать перестал. Оно сохранило мне жизнь. А я полагаю, что жить все же гораздо удобнее, чем лежать в гробу.

Она ослабила завязки на фартуке и сняла с головы шарф, обдумывая его слова. Мэлоун высвободился из фартука и принялся мыть руки над маленькой раковиной. Оба молчали.

– Вы говорите, что отключаете чувства и это помогает вам выжить. Но мне не кажется, что это вся правда, Майкл. К тому же… лишенный чувств человек не слишком отличается от мертвеца, – проговорила она, запирая дверь морга.

Он вздохнул:

– Дани Флэнаган, у вас слишком мягкое сердце.

– Хм-м. Пусть так. Но может статься, что у вас сердце чересчур твердое. – Она чуть улыбнулась, чтобы ее слова не прозвучали слишком сурово. – На деле чем мы тверже, тем легче разбиваемся вдребезги. Чтобы не согнуться от ударов судьбы, нужна толика мягкости.

15

Когда они, закончив работу, вышли из морга, до его еженедельной встречи с Элиотом оставалось еще два часа. На прошлой неделе встречу пришлось пропустить, потому что Несс был занят, и они лишь коротко поговорили по телефону наутро после того, как Мэлоун вернулся в Кливленд. Элиот с интересом расспрашивал о поездке на поездах и о некоей мисс Даниеле Кос, которая звонила ему в большой тревоге, но подробно ни одну из этих тем они так и не обсудили. Телефонный разговор был поверхностным и кратким, как и всегда, но им предстояло о многом поговорить при встрече, и Мэлоун внимательно следил за временем.

Они с Дани решили зайти в клинику доктора Петерки и расспросить о квартире на втором этаже. В этой квартире они собирались побывать накануне ночью, но у них ничего не вышло. О прошлой ночи он не готов был ни думать, ни говорить. Дани тоже явно не хотела поднимать эту тему.

Когда они вошли в небольшой зал ожидания, женщина за стойкой как раз красила губы. В помещении пахло хлоркой и дешевой туалетной водой. Он решил, что запах туалетной воды исходит от женщины. Та даже не потрудилась их поприветствовать.

– Запишите свое имя, пожалуйста, – прозудела она.

– Здравствуйте, Сибил, – произнесла Дани, стараясь вести себя чинно, как и полагается в приемной у доктора, хотя, кроме них, других посетителей не было. – Это мистер Мэлоун. Он наш квартирант, но хочет подыскать себе жилье попросторнее. И я подумала, не сдается ли квартира у вас наверху.

Женщина отвлеклась от своего карманного зеркальца и чуть повозила губами друг о друга, размазывая помаду. Она лишь мельком взглянула на Даниелу и сразу перевела взгляд на Мэлоуна. Он заметил перемену, произошедшую в ней, едва она решила, что он ей интересен: она выгнула спину, выставила вперед грудь, провела языком по зубам, проверяя, нет ли на них следов помады.

– На твоем месте, Делла, я бы его так легко не отпустила, – промурлыкала она.

– Даниела, – исправил он. – Ее зовут Даниела. А у меня есть к вам несколько вопросов.

Она нахмурилась, а Даниела замерла. Мэлоун действовал не по плану. Он взмахнул перед регистраторшей своим рабочим удостоверением, но не дал ей как следует его разглядеть.

– Я работаю на Налоговое управление. Кому принадлежит эта клиника? – твердо спросил он.

Она изумленно раскрыла рот.

– Эм-м… доктору Петерке. Но его сейчас нет. Лучше вам зайти попозже и обо всем с ним поговорить.

– Мне проще поговорить с вами. Кто живет наверху?

– Никто. Доктор Петерка планирует обустроить там дополнительные кабинеты.

– Значит, он здесь никогда не жил? – Он уже знал от Дани ответ на этот вопрос, но хотел подойти к разговору о том, кто жил там прежде.

– Он здесь вырос. Потом его родители выехали, а он с семьей остался жить здесь и обустроил внизу свою клинику. Но несколько лет назад он отсюда съехал.

– Сколько лет назад? – Он задавал вопросы быстро, рассчитывая, что и она тоже будет отвечать ему быстро, безо всяких раздумий, а значит, честно.

– Не знаю. Примерно тогда же, когда я начала здесь работать. Году в тридцатом.

– Значит, с тех пор наверху никто не жил?

– Почему же, жил. Обычно ту квартиру снимают интерны.

– Интерны? – Он знал ответ и на этот вопрос.

– Из больницы Святого Алексиса.

– Сколько интернов?

– За все годы было человек двенадцать.

– Вы сможете записать для меня их имена?

– Наверное. Но почему вы задаете все эти вопросы мне? Донна могла сама вам все рассказать. Она ведь уже давно живет по соседству.

– Даниела, – исправил он. – Так сколько времени квартира пустует?

– Полгода.

– Значит, там сейчас никого нет? – настойчиво повторил он.

– Никого. В ней есть кухня и отдельный туалет. Но доктор Петерка говорил, что хочет устроить наверху дополнительные кабинеты. По мне, так он подумывает переделать там все для себя. Оборудовать холостяцкую квартирку. – Она была готова поведать ему все известные ей сплетни и свои домыслы.

– Но ведь Эдвард не холостяк, – хмуро заметила Дани. При этом простодушном замечании регистраторша закатила глаза.

Он вдруг подумал, что она похожа на миссис Терстон, чикагскую соседку Дани, – та тоже сыпала намеками и предположениями, все пыталась что-то для себя выгадать. А еще ему не понравилось, что эта Сибил все время перевирала имя Дани. Так поступают специально. Нельзя не помнить имени человека, который живет по соседству. Если ты вечно называешь его чужим именем, значит, хочешь обидеть. Может, эта женщина просто завидует Дани? Порой у дамочек такое творится в голове. Даже если она это делала бессознательно, ему это показалось отталкивающим.

– Сэйбл, составьте мне список всех здешних жильцов.

– Сибил. Меня зовут Сибил.

– Ах да, действительно, – ответил он, пристально глядя ей в глаза.

– Последним здесь жил шурин доктора Петерки.

– Хорошо. Как его звали?

– Бартунек. Джейкоб Бартунек.

– Давно это было?

– Он… съехал… прошлым летом. – Она чего-то недоговаривала.

– Долго он здесь прожил?

– Не слишком долго. Четыре, пять месяцев. Самое большее полгода.

– Я бы хотел с ним поговорить. Можете дать мне его адрес?

– Нет. – Она нахмурилась, но в глазах засверкали искорки: здесь была какая-то тайна, и ей не терпелось ее раскрыть.

– Почему нет? – буркнул он. – Он ведь родственник доктора Петерки. Вы сказали, он его шурин? Значит, у вас точно есть его адрес.

– Бедняга мертв. Покончил с собой. К счастью, не прямо здесь. Только представьте, каково нам было бы обнаружить здесь труп! Это было уже после того, как он съехал. Бросил интернатуру, вернулся обратно домой. Доктор Петерка был тогда сам не свой.

– О господи, – воскликнула Дани, – какой ужас!

– И правда ужас, – закивала Сибил.

Мэлоун с минуту понаблюдал за регистраторшей, не зная, стоит ли верить хоть чему-то из того, что она наговорила.

– Как жаль. А кто здесь жил до Бартунека?

– Каждый год бывало по несколько жильцов. – Она пожала плечами. – Я же уже сказала.

– Бывало ли так, чтобы там жил один человек? До Бартунека, например. Меня особенно интересует тридцать четвертый год. В тот год доктор Петерка не декларировал доходы от этого помещения. Если мне удастся все выяснить, попробуем обойтись без ревизии.

Он заметил, что она с трудом подавила охвативший ее ужас. Если прежде его вопросы казались ей просто досадными, то теперь ей стало не по себе. Ревизия наверняка означала, что работы у нее здорово прибавится.

Она поджала ярко накрашенные губы и постучала пальцем по подбородку:

– Не могу сказать наверняка. Арендой всегда занимается доктор Петерка. Это ведь его дом. Может, как раз тогда там жил доктор Фрэнк.

– Доктор Фрэнк?

– Он жил здесь какое-то время, когда разошелся с женой. Но не слишком уж долго. Может, с год. Не могу точно припомнить.

– Где он теперь?

– Откуда мне знать, – надулась она. Он подумал, что на самом деле все она знает. Наверняка она разузнавала мельчайшие подробности обо всех врачах, работавших у них в клинике.

– Вы правда не знаете? – не отставал он.

– Не знаю и знать не хочу. – Уголки ее красных губ опустились, кожа под подбородком от злости собралась складками. Значит, она решила, что он ее совершенно не интересует. Или все-таки догадалась, что ему до нее нет никакого дела.

– Почему он съехал? – спокойным тоном спросил Мэлоун. Пора сыграть на ее тщеславии. – Уверен, без вашего ведома здесь ничего не случается.

Она помялась, быстро глянула на Дани, но та лишь пожала плечами. Тогда Сибил снова заговорила, но теперь голос ее звучал гораздо тише. Да, сплетничать она действительно обожает.

– Думаю, он слишком много пил. 11 еще выписывал рецепты людям… которым не нужно было все то, что он выписывал. Доктор Петерка расстраивался, что ему пришлось его выгнать. Они ведь вместе выросли. Дружили всю жизнь. Так что он сказал доктору Фрэнку, что тот может вернуться, когда перестанет пить. Я думаю, из-за этого и брак его развалился. Хотя мне он всегда нравился. Он был такой шутник. И такой обходительный.

– Но он так и не вернулся?

– Нет. С тех пор я его больше не видела. – Сибил тяжело вздохнула, словно это была ужасная трагедия, о которой ей было нелегко вспоминать.

Мэлоун поблагодарил ее, убрал удостоверение обратно в карман и на прощание коснулся полей своей шляпы:

– Я еще вернусь поговорить с доктором Петеркой, Сэйбл. Но вы его здорово выручили. Я непременно передам ему, как вы мне помогли.

Сибил нахмурилась, а он подмигнул ей и, пропустив Дани вперед, закрыл за собой парадную дверь клиники.

– Вы действовали не по плану, – заметила Дани и зашагала вниз с крыльца.

Мэлоун не отвечал, пока они не вышли из поля зрения регистраторши.

– Да. Тот план не позволил бы мне узнать имена и даты. И потом, она меня разозлила.

– Но… что, если она расскажет доктору Петерке, что к ней заходил налоговый агент и задавал вопросы?

– Как по-вашему, доктор Петерка и есть тот самый маньяк, который режет людей на куски, сует в мешки и выбрасывает в Кайахогу? – спросил он безразличным тоном.

Дани восприняла этот вопрос буквально.

– Нет. Вряд ли это он.

– А другие сотрудники?

– Я никогда не замечала на халатах ничего подозрительного.

– На халатах? – Он вскинул брови.

– Маргарет каждую неделю стирает халаты из клиники. Иногда я сама забираю их из ординаторской. Но мы занимаемся этим только последние пару лет. Думаю, раньше врачи уносили свои халаты домой и их стирали жены.

Он ошарашенно поглядел на нее. А потом взял ее за руку, развернулся и зашагал обратно к клинике:

– Покажите мне, где это.

Ее рука лежала в его руке как влитая. Он не выпустил ее пальцев, даже когда стало ясно, куда она его ведет. Задняя дверь клиники стояла незапертой, как и парадная.

– Все врачи входят и выходят через эту дверь, – пояснила Дани. Она заглянула внутрь, проверяя, нет ли там кого, а потом принялась изучать содержимое корзины с грязным бельем.

Как и всегда по пятницам, корзина была полна до краев.

– Если мы заберем их, то Маргарет не придется за ними идти. Но у меня нет с собой тележки или мешка для белья, – озабоченно проговорила она. – Вещей слишком много, и они перепачканы, хоть и не слишком сильно.

Он подхватил корзину и вынес ее на улицу. Корзина была совсем не тяжелая, просто неудобная.

– Да, можно и так, – проговорила Дани, догоняя его.

– Халаты в клинике не именные, их отдают в стирку раз в неделю, – пояснила Дани, когда они вернулись домой и поставили корзину у стола, на котором Маргарет складывала чистое белье. Сейчас Маргарет хлопотала наверху, в кухне, и они с Дани, не теряя времени, сразу взялись за дело. Собственно, делом занялась Дани, а он просто внимательно смотрел ей в лицо, сунув руки в карманы штанов. Его смущало то, что, читая ткань, она никогда не закрывала глаз. Все ее лицо при этом словно смягчалось, а зрачки становились огромными, вытесняли цветную радужку.

Он подумал, что она будет так же смотреть на него, если он ею овладеет.

– Что вы видите? – Его голос прозвучал резко, нетерпеливо, и она поморщилась. Смутившись от собственных мыслей, он выместил свою злость на ней. – Элиот скоро приедет. У меня мало времени, – прибавил он спокойнее, уже овладев собой.

Она отложила в сторону один халат и взялась за другой.

– Тут… всякие мелочи. Злость. Боль в желудке. У одного из врачей изжога. Другой вчера на обед ел вкусный бутерброд с ветчиной.

– Да неужели.

– Вот-вот. Видите, как полезен в быту мой дар? – Она обезоруживающе улыбнулась, и он хмыкнул, оценив ее самоиронию по достоинству. Порой она его удивляла. Заставала врасплох. Дарила надежду. Пугала. Делала безрассудным. Наполняла желанием.

– Продолжайте, – попросил он, вновь отвлекаясь от не дававших ему покоя мыслей. Она встряхнула очередной белый халат, просунула руки в рукава и вслушалась.

Но в следующий же миг скривилась, вытащила руки из рукавов, обхватила себя за плечи.

– Что такое?

– Доктор Петерка знает, что у его пациента рак. Он направил его на обследование в больницу Святого Алексиса, но сам уже все знает. – В ее голосе звучала печаль, словно знание причинило ей боль.

– Значит, это халат Петерки? – спросил он, желая ее отвлечь. Ему не нравилось, когда ее черты искажала гримаса грусти.

– Да. Точно его. Он испытывал сильные чувства, и это было совсем недавно. – Она отошла вымыть руки, словно к ним прилипли частички боли и грусти, но тут же вернулась назад, к груде халатов.

Она проверила их все, один за другим, и рассказала ему, что увидела и почувствовала, но важного там было мало – точнее, не было совсем, – и он про себя отнес сотрудников доктора Петерки к категории маловероятных подозреваемых. Список представителей медицинских профессий, который ему выдал Несс, занимал бесчисленное множество страниц. Если проверять всех людей в списке так, как они это делают, им не хватит и целой жизни.

– Не знаю, Майкл, что бы я ощутила… или увидела, если бы один из этих врачей и правда был Мясником. Ткань не отражает душу или жизнь человека. Вряд ли я увидела бы хоть что-то… если только он не убивал прямо в халате.

Мэлоун снова переместил коллег Петерки в категорию возможных подозреваемых и тяжело вздохнул.

– Куда правильнее было бы… если бы мне удалось… если бы вы дали мне вещи жертв. Тогда я, по крайней мере, сумела бы назвать их имена, – сказала она.

Дани и ее имена. Дани и ее мертвецы. Ее любимые незнакомцы. От мысли о том, чтобы выполнить ее просьбу, внутри у него все сжалось.

– Посмотрим.

– И еще кое-что, Майкл.

– Да?

– Если вы вечером пойдете на поиски… вы возьмете меня с собой?

– Да, Дани. Возьму. Я ведь обещал.

– Хорошо. – Она улыбнулась и стала складывать халаты обратно в корзину. – Скажу Маргарет, что мы принесли ей работу. Увидимся позже!

С этими словами она направилась к лестнице, а он вышел во двор, под теплые лучи солнца, стоявшего высоко в небе. Он обошел дом и оказался на улице. Элиот его уже ждал.

* * *

Им предстояло многое обсудить, а времени у Элиота, как всегда, было в обрез. Он остановил машину посреди пустовавшей парковки, выключил двигатель, опустил окно и, достав с заднего сиденья коробку с обедом, предложил Мэлоуну два бутерброда.

– Я их сам приготовил. Даже хлеб сам испек. Отец бы мной гордился. Он всегда хотел, чтобы я продолжил семейное дело. – Тяжело вздохнув, он откусил большой кусок бутерброда. Родители Элиота прежде держали в Чикаго пекарню. Но тот факт, что Элиот сам пек хлеб и готовил себе бутерброды, говорил о другом.

– Эдна не вернулась? – спросил Мэлоун.

– Не-а. И не вернется. Все кончено. – В голосе Элиота звучала решимость. – А у меня в конце месяца этот чертов бал. Журналисты, а заодно с ними и конгрессмен душу отведут, когда я заявлюсь туда во фраке, но без жены.

– Все лучше, чем явиться с какой-нибудь новой дамочкой, очевидно не похожей на Эдну. А что за дело до тебя этому конгрессмену?

– Я же тебе рассказывал. Это все политика. Демонизация противника. Политики обожают тыкать пальцем в провалы других, это отвлекает внимание от их собственных провалов. Он ненавидит Бертона… и меня заодно. – Он откусил еще кусок и жестом велел Мэлоуну последовать его примеру. – Ешь давай. Я специально для тебя сделал парочку, – проговорил он, не переставая жевать. – С арахисовым маслом и медом. На вкус прямо как пирожное.

Мэлоун пожал плечами и принялся за свой бутерброд. После завтрака прошло уже много времени, к тому же утром он так волновался, что не смог толком поесть и только корил себя за то, что поцеловал Дани. Опять.

Воздавая должное сладкому, липкому бутерброду, Мэлоун пересказал Нессу все, что ему удалось узнать за последнее время. Больше всего его занимала история Эмиля Фронека – которого, по словам Элиота, пока не удалось отыскать – и ее вероятная связь с клиникой на углу Бродвея и Першинг, где к наружной лестнице лепилось маленькое кафе.

– Это было в тридцать четвертом, но ведь Мясник как раз тогда и начинал. В квартире над клиникой Петерки жило много мужчин с медицинским образованием. Нужно собрать сведения обо всех тамошних жильцах. Сейчас там никто не живет, но я попробую туда залезть. Осмотрюсь. Погляжу, что там осталось.

– Если мы сумеем отыскать Фронека и приведем его туда, попросим восстановить его маршрут, может, даже выудим у него описание того типа, который его вроде как подпоил, у нас уже будет что-то конкретное, – сказал Несс. – Можно показать ему фотографии. В больнице Святого Алексиса есть фотографии всех сотрудников, включая интернов. Нам нужно сузить область поисков. А еще нам нужны улики.

Мэлоун кивнул, не переставая жевать. И думать.

– Я проверил историю твоего паренька, – сменил тему Несс. – Пит Костура и правда погиб в декабре, его сбила машина, которую так и не удалось отследить. Ужасно грустно. Он состоял в одной из мальчишеских банд, с которыми я работаю. Я назначил детективов на это дело. Но не понимаю, как его смерть связана с Мясником.

– Почему не понимаешь? Потому что ему голову не отчекрыжили?

– Ну да. Почерк другой, – ответил Элиот и снова откусил от своего бутерброда.

– Так или иначе, парня кто-то убил. Кто-то не из его района. Кто-то на большой, блестящей машине, вроде тех, на которых ездят городские чиновники, – проговорил Мэлоун, повторяя слова Дани, которая, в свою очередь, повторила ему слова Стива Езерски. – Может, Костура решил, что сумеет у кого-то выманить денег – примерно как делает тот же Стив. Может, стал угрожать большой шишке, что расскажет о том, что увидел, когда обнаружил те трупы… или о том, что узнал уже позже. Но они решили не платить ему, а просто его убрать.

На лице Элиота мелькнула какая-то тень. Он перестал жевать.

– Что? – спросил Мэлоун.

Несс завозился с термосом и помотал головой, показывая, что говорить тут не о чем.

– Элиот, – не отставал Мэлоун. – Что такое?

– Ничего. Ты нашел своего преследователя? – вновь сменил тему Несс.

– Нет. Зато снова встретился с тем пареньком. Со Стивом Езерски. Он работает на той же фабрике, у которой обнаружили останки Фло Полилло. Хорошенькое совпадение, а? – Он вздохнул. – Но это ладно. Под описание Стива подходит добрая половина мужчин в этом городе. Он сказал, что попробует узнать имя того человека, – если только тот человек вообще существует, – но потребовал, чтобы я ему заплатил. Я велел ему не высовываться. Парень, конечно, талантливый жулик, но мне не хочется, чтобы и его тоже сбила машина.

Элиот не клюнул на эту удочку. Он молча налил в крышку от термоса теплый кофе и протянул Мэлоуну.

Мэлоун выпил кофе одним глотком. Вытащил носовой платок, вытер рот, смахнул с пальцев крошки и остатки липкой начинки. Элиот не хочет ему рассказывать. Что ж, ну и ладно. Но нужно попросить его еще кое о чем.

– Я хочу взглянуть на вещи, которые находили вместе с телами. Можешь провести меня в сейф с вещдоками?

– Могу. Но зачем? – спросил Элиот, щурясь. О большой черной машине он тут же забыл. – Описания составлены тщательно. Все вещи много раз просмотрели.

Мэлоун хотел было промолчать, как сделал сам Элиот. Но он не мог просто так, безо всяких объяснений, явиться с Дани и взяться за вещи покойников. Нужно принять дополнительные меры безопасности.

Он заговорил, тщательно подбирая слова:

– У меня есть собственный эксперт. Хочу, чтобы он взглянул на эти вещи.

– Твой собственный эксперт? – медленно повторил Несс.

– Да… сам увидишь. Я буду рад, если ты просто мне доверишься. Можешь сам за всем проследить.

– И что будет делать этот твой эксперт?

– Она портниха. Кажется, она может рассказать нам о том, что не могут узнать другие специалисты.

– Она? – насмешливо переспросил Элиот.

– Да. Она.

– Портниха, говоришь?

– Швея. Портниха. Называй как хочешь.

– А эта портниха… случайно, не зовется Даниелой Кос? – спросил Элиот. Нет, его не проведешь. Мэлоун ценил Несса за проницательность. И за то, что тот делился с ним бутербродами.

– Да, это Даниела Кос, – ответил он.

– Твоя беспокойная домохозяйка?

– Да. Она. Она очень… талантливая. Думаю, она сможет помочь.

– Я бы на это поглядел, – восхищенно присвистнул Элиот. – Да уж, ты меня заинтриговал. Я поговорю с Коулзом. Придумаю что-нибудь.

– Хорошо. Придумай, – согласился Мэлоун.

– Она за тебя здорово переживала, дружище, – подмигнул ему Несс. – Меня это тронуло.

– Она очень… милая… женщина. Зря она тебе позвонила, но… – Он пожал плечами и отвернулся к окну. В машине вдруг стало слишком жарко.

– Значит, она тебя хорошо знает?

– Я же тебе рассказывал, – настороженно ответил Мэлоун. – Я в первый же день тебе про нее рассказал.

– Она хорошенькая? Судя по голосу, она красотка. – Элиот улыбался, Мэлоун знал это, даже не глядя на него. Но отвечать ему он не собирался. Да, Дани хорошенькая. Да, она красотка. Настоящая красавица, пусть и не эталонная. Но он не мог ответить на этот вопрос, не выдав себя. Не показав, как она важна для него. Да, Мэлоун любил Элиота Несса. Да, вопрос Несса звучал совершенно невинно. Но Мэлоун просто не мог рассказать ему о том, как выглядит Дани. Не мог… свести ее всю… к этому. Он взглянул на Элиота.

– Нет. Не красотка, – отрывисто произнес он. Но его слова прозвучали искренне. Ложь принесла Мэлоуну мгновенное успокоение, он словно сумел оградить Дани. Несс покраснел. Эта мальчишеская способность краснеть от стыда казалась Мэлоуну невероятно трогательной. Но в следующий же миг улыбка исчезла с лица Несса, а брови поползли вверх, словно растягивая лицо.

– Ну что ж. Теперь мне даже жаль бедную женщину. Ты мастер рубить правду-матку, Мэлоун.

Мэлоун хмыкнул.

Элиот завел мотор – его обеденный перерыв подошел к концу. И в это мгновение ожила и захрипела колонка над лобовым стеклом.

– Вызываю директора Несса, – настойчиво произнес мужской голос. Элиот потянулся за телефонной трубкой, щелкнул переключателем.

– Несс слушает, – ответил он чуть громче, чем следовало, словно радовался возможности наконец-то воспользоваться своим изобретением.

– Поступил звонок от разводчика моста в конце Супериор-авеню, в Кливленд-Флэте. На берегу реки, недалеко от коллектора для ливневых вод, обнаружена сильно изувеченная человеческая нога. Сержант Хоган и начальник полиции Матовиц уже уведомлены. Поисковые команды в пути. На месте уже работают представители Бюро научных расследований.

– Сучий потрох, – шепотом выругался Мэлоун.

– Я близко, – пролаял в трубку Элиот. – В пяти минутах от места.

Повесив трубку, он с визгом вырулил со стоянки и помчался на север, мрачно глядя вперед, вцепившись обеими руками в руль.

– Девять месяцев. Он выжидал девять месяцев. Я-то надеялся, что он с этим покончил, – произнес Мэлоун.

– Да. Я тоже надеялся. Но в январе, примерно тогда же, когда ты приехал в город, мы увидели женскую одежду, аккуратно завернутую в газету… примерно как Фло Полилло, которую разложили в корзины. Но частей тела нигде не было. Только чертова одежда. Мы затаили дыхание. Спорим на что угодно, нога там женская.

– Что?! И когда же ты собирался сказать мне об этом? – не веря своим ушам, воскликнул Мэлоун. Женская одежда. Он мгновенно подумал о Дани.

– Я не нарочно не рассказал тебе, Майк. Там просто не о чем было говорить. Эта одежда попала в длинный список вещей, о которых мы ничего не знаем.

– Высади меня здесь, – потребовал Мэлоун, когда они подъехали ближе к месту. – Не хочу, чтобы меня видели рядом с тобой. И, черт возьми, сообщай мне обо всем, что узнаешь сам, – прорычал он. – Я хочу знать все то, что известно тебе, тогда же, когда ты сам об этом узнаешь.

Несс высадил его в квартале от уплотнявшейся с каждым мигом толпы зевак и поехал дальше по улице.

16

Пока Мэлоун добрался до места, откуда открывался вид на реку и работавших на берегу полицейских, он успел услышать несколько версий того, что случилось и что именно выловили из реки.

– Там кусок женской ноги, от колена вниз. Без ступни, – сказал кто-то. – Джо и Стив тыкали в нее палкой, думали, рыба.

Река в том месте, где обнаружили ногу, скорее напоминала большую канаву с крутыми берегами и плохоньким мостом. На склоне виднелся ливневый коллектор, вода из него текла прямо в реку. Рядом возились мужчины в болотных сапогах, искавшие Другие «фрагменты», которые могли застрять в решетке коллектора. Никто не пытался оттеснить или сдержать толпу, и зеваки уже успели разбрестись по берегам реки в поисках останков погибшей. В таких условиях тщательное расследование было невозможно.

– Может, это вообще не Мясник, – с надеждой произнес чей-то голос.

– Да он это, не сомневайся. Погоди, со временем найдут и другие трупы. Их все время находят.

– Сколько уже убито? – с содроганием спросил еще кто-то.

– Одиннадцать, если считать Деву озера.

– Я слышал, они говорили, что та, кому принадлежала эта нога, погибла совсем недавно.

Стив – Стив Мороски – был железнодорожным рабочим. Примерно в два часа дня он дошел до конца Супериор-авеню, решив навестить приятеля, который жил в трущобах неподалеку. Теперь Стива окружала толпа, а сам он, широко взмахивая руками, пересказывал произошедшее. Вероятно, он уже несколько раз успел рассказать о том, что ему довелось пережить. Ему явно нравилось внимание толпы. Два детектива в одинаковых белых соломенных шляпах и мешковатых костюмах засыпали его вопросами.

– Я с месяц назад видел, как один парень сбросил с моста на Джефферсон-стрит большой тряпичный мешок. Он подкатил туда на «Линкольне». Выглядел очень подозрительно, – проговорил кто-то в толпе, и один из детективов сразу же двинулся на голос, чтобы записать показания.

Мэлоун заметил Дэвида Коулза из Бюро научных расследований. Тот как раз уходил, и Мэлоун кинулся за ним. Они были знакомы еще со времен охоты за Капоне, так что, когда он окликнул Дэвида, тот сразу обернулся и с радостным удивлением поприветствовал его. Лицо у Дэвида было измученное, напряженное, все брюки в грязи.

– Майк, – сказал он. – Несс говорил, что ты в городе. Жуткое дело. Просто мрак.

– Что тебе известно?

– Мало что. Я еду в лабораторию при морге. Там мы узнаем больше. Но если других фрагментов не отыщется, мы вряд ли сумеем что-то раскопать.

– Можно с тобой? – спросил Мэлоун. Никто не обращал на них с Коулзом никакого внимания. Вокруг Элиота уже собралась толпа фотографов и репортеров с блокнотами и карандашами наготове, хотя он и четверти часа не успел провести на месте преступления.

– Ага. Поехали.

По пути в городской морг Коулз без умолку говорил о том, что ему удалось узнать, а Мэлоун переваривал свои первые впечатления от нового витка этого дела. Дэвид был человек исключительно здравомыслящий и простой в обхождении. Они с Элиотом Нессом работали над делом вместе, так что ему все было известно и о «Незнакомцах», и о задании Мэлоуна.

– Это женщина. Белая. Молодая. Худая. Светловолосая, – перечислил Дэвид.

– Светловолосая? – удивленно переспросил Мэлоун. – Как тебе удалось это выяснить по ноге?

– Я обнаружил длинные светлые волосы, они обмотались вокруг ноги, – мрачно пояснил Коулз. – Нога не слишком долго пробыла в воде. Думаю, женщина погибла с неделю назад, не больше. На коже никаких повреждений, помимо следов от ампутации. Так что вряд ли этот фрагмент попал в реку через решетку коллектора.

Коулз не собирался знакомить Мэлоуна с ближним кругом, а тому не хотелось, чтобы его заметили и запомнили, так что, когда они добрались до морга, он остался снаружи и мялся на другой стороне улицы, пока перед зданием не стала собираться толпа зевак, как на Супериор-авеню. Все ждали заявления коронера. Мэлоун видел, как спустя час на стоянку у входа в морг завернула машина Элиота. Несса сопровождали незнакомые Мэлоуну люди: все они быстро вошли в здание, не обращая внимания на крики толпы и вопросы о том, что им удалось выяснить.

Только в районе восьми вечера к толпе вышел Сэмюэл Гербер, недавно избранный коронер округа Кайахога, высокий, рано поседевший, видный мужчина в соломенной шляпе с красной лентой, белых туфлях и песочного цвета костюме. Он встал в свете ламп, освещавших вход в морг, сцепив за спиной руки, и сдержанно обратился к собравшимся. Он был ровесником Мэлоуна, но седые волосы придавали ему важный, не по возрасту, вид. Элиот говорил, что он получил назначение от демократической партии в ноябре прошлого года, а значит, впервые выступал в качестве коронера в работе над делом Безумного Мясника.

– Мы еще ждем рентгеновских снимков и результатов дополнительных обследований, – объявил Гербер хорошо поставленным голосом, – но я достаточно изучил все предыдущие убийства и полагаю, что это тоже дело рук Мясника.

Толпа взвыла от ужаса и восторга. Эти слова будут напечатаны на первых страницах всех газет Кливленда и окрестностей. Мэлоун подумал, что происходящее напоминает ему радиосериал: «В следующий раз мы расскажем вам о новых приключениях… Безумного Мясника! Не пропустите!»

Коронер веско помолчал и продолжил:

– Фрагмент тела, обнаруженный на берегу реки Кайахога, близ Супериор-авеню, представляет собой нижнюю часть левой ноги, отрезанную выше лодыжки и под коленом. Предварительное обследование позволяет утверждать, что жертвой стала женщина от двадцати пяти до тридцати лет, ростом около ста шестидесяти сантиметров и весом порядка пятидесяти пяти килограммов. Следы от лезвия на костях совпадают со следами на останках других жертв, однако можно сказать, что в этот раз убийца действовал с большей яростью, чем прежде.

Репортеры хором ахнули, и в воздух взметнулись руки тех, кто жаждал задать вопросы, но коронер поднял ладонь, останавливая их. Он бросил им приманку, раздразнил их, но не собирался вступать в диалог.

– Это все, что я могу сообщить вам в данный момент, – твердо прибавил он. Вспомнив о предыдущих жертвах, Мэлоун подумал, что коронер вообще вряд ли сумеет хоть что-то прибавить к тому, что уже сказал.

Мэлоун прождал еще час, прислушиваясь к разговорам и домыслам толпы, ожидавшей нового заявления. У входа снова показался Элиот, на этот раз вместе с Коулзом: мужчины попрощались, сели каждый в свою машину и разъехались, не обратившись к зевакам. Тем временем стемнело, а Мэлоун здорово проголодался. В этот вечер он больше ничего не узнает, а Дани наверняка волнуется, куда он запропастился.

Мэлоун нахмурился, смутившись от собственных мыслей. Можно подумать, у него кольцо на пальце. И все же он поехал домой – сел на Главной площади в трамвай до Бродвея, до отказа набитый такими же, как он, усталыми и потрепанными пассажирами.

В десять вечера он наконец проник в дом через заднюю дверь. Внутри было темно и тихо. Женщины решили его не ждать. Он ощутил укол разочарования и, чтобы приглушить это неожиданное чувство, решил принять ванну и побриться. Потом он поднялся наверх, в кухню, отчаянно надеясь добыть себе что-нибудь на ужин.

Он сунул в рот ломоть холодной индейки, сложил вместе два куска хлеба, щедро смазав их арахисовым маслом и медом – Элиот здорово разбирается в бутербродных начинках, – налил себе стакан молока и сел за стол.

– Мы слышали, что Мясник снова взялся за старое, – проговорила Дани с порога кухни. Мэлоун подпрыгнул от неожиданности.

Она была в длинной белой ночной рубашке и голубом домашнем халате. Локоны, обычно аккуратно причесанные, торчали в разные стороны, словно она уже спала и проснулась, услышав, как он возится в кухне.

– Слухи быстро разлетаются, – буркнул он и откусил большой кусок бутерброда. Дани села напротив него и сложила руки на коленях, не сводя с него глаз, в которых читалось ожидание.

– Я вас разбудил? – спросил он.

– Да, – честно призналась она. Она всегда говорит с ним честно. – Но я рада.

Он тоже был рад, черт подери.

– Вы расскажете мне, что знаете? – умоляюще попросила она.

И он ей рассказал. Рассказал все, что знал сам, в мельчайших подробностях, не забыв ни про светлые волосы жертвы, ни про белые туфли Сэмюэла Гербера.

– Как много может рассказать кусок ноги, – заметила она, когда он пересказал ей слова коронера.

– Да… правда, в отличие от одной известной особы, судмедэксперты не могут сказать, ела ли жертва на обед бутерброд с ветчиной. Зато они многое понимают по длине кости, весу фрагмента ноги, возрасту и составу кожи.

После того как он вспомнил про бутерброд с ветчиной, аппетит у него пропал. Он отодвинул тарелку. Какое-то время они с Дани сидели молча, и каждый думал о чем-то своем.

– Вы в порядке, Майкл? – осторожно спросила она.

Он поднял глаза, как всегда удивившись ее проницательности.

– Все нормально. Мне ведь не довелось обследовать отрубленную женскую ногу. Но я, как и все в полиции, обескуражен. Думаю, никто там ничего не понимает и даже не хочет понять. Это какой-то хреновый маскарад. А я не люблю маскарады. – Он провел ладонью по лицу, а потом попросил прощения за то, что высказался так резко.

– Я тоже не люблю маскарады, – призналась она. – Мир достаточно страшен даже без размалеванных клоунов и кривых зеркал.

– Я спросил у Несса, нельзя ли мне посмотреть на другие вещдоки. И сказал, что приведу… своего эксперта. Он дал согласие, вот только теперь дел у него по горло. Не знаю, когда у него найдется минутка для нас.

– Своего эксперта? – повторила она.

– Вы говорили, что хотите пойти со мной.

– Так и есть! Я хочу. – Она выразительно кивнула, и ее локоны в знак согласия мерно качнулись. – Вы сказали ему, что я… делаю?

– Не совсем. Если я ему все расскажу, он может решить, что я слишком на вас полагаюсь.

Его слова ее задели. Он мгновенно ощутил угрызения совести.

– Не переживайте, милая, – пробормотал он. – Несс простой человек. Он не любит церемоний. Ваш талант ему будет по душе.

У нее заалели щеки, а он почувствовал, что шея у него словно пылает. Он вовсе не планировал называть ее «милой».

Она потянулась к его бутерброду, взяла его обеими руками и, не спросив разрешения, откусила большой кусок, а потом снова положила бутерброд на тарелку и принялась жевать.

Он рассмеялся:

– Проголодались?

Она снова кивнула, прикрыв рот рукой, чтобы не было видно, как она старательно жует. Черт, какая же она хорошенькая. Он подтолкнул к ней свою тарелку. Она еще дважды откусила от его бутерброда, прежде чем он одержал верх – или проиграл – в споре, который вел сам с собой с тех пор, как она появилась в кухне.

– Хотите отправиться в экспедицию? – мягко спросил он. Было уже около полуночи, но он не мог больше ждать. Ему не терпелось узнать, что скрывает квартира над клиникой доктора Петерки.

Она еще не успела дожевать, но тут же вскочила со стула.

Он тоже встал, внезапно испытав прилив радости. Может, все дело в том, что ему всегда нравилось взламывать замки. А может, он просто радовался поводу провести с Дани лишний час или даже два. Но об этом он думать не стал.

– Встречаемся внизу через пять минут. Оденьтесь в темное, – сказал он.

* * *

Он легко вскрыл замок, и они проникли в квартиру почти так же быстро, как если бы открыли дверь ключом. Но смотреть здесь было практически не на что.

В квартире не нашлось ничего, кроме одинокого деревянного стула да трехногого дивана с изорванной обивкой и обтрепанными подлокотниками. Вместо четвертой ножки под диван подсунули медицинский справочник. Окно в гостиной закрывали темные шторы, зато обе спальни пустовали: в луче фонарика, который зажег Мэлоун, под голыми, без матрасов, кроватями перекатывались похожие на пауков шары пыли.

Внутри пахло грязными носками и пережаренным беконным жиром, а единственный свет во всем помещении шел от одинокой лампочки в ванной, висевшей на длинном жилистом проводе над неглубокой раковиной. Мэлоун дернул за цепочку, и лампочка послушно осветила небольшое пространство, но в других комнатах ему пришлось пользоваться фонариком.

– Вряд ли вы можете, приложив к стенам ладони, понять, что здесь обитал убийца? – мрачно спросил Мэлоун.

– Не могу. Стены со мной не говорят.

Они вернулись обратно в гостиную. Мэлоун обшаривал углы лучом фонаря. Дани приблизилась к старому, грязному дивану. Выглядел он уныло, но все же на нем была обивка из ткани.

– Может, я сумею что-то узнать по шторам или дивану. Обивка на нем из ткани, которую точно никогда не стирали. Так что мне будет легко… или, наоборот, сложно. Зависит от того, как им пользовались.

– Почему вам может быть сложно?

– Все, кто здесь жил, наверняка сидели на этом диване. Он не принадлежал одному человеку, его не касалась одна-единственная рука.

– Понимаю. Это совсем не то же самое, что отпечатки пальцев на дверной ручке.

– Именно так. Мне сложно отделить друг от друга слои. Шторы наверняка стирали, хотя, пожалуй, нечасто. Но проблему это не решает. Диван впитал в себя куда больше, чем шторы. В шторы никто обычно не заворачивается.

Мэлоун пожал плечами и указал лучом фонарика на диван:

– Может, все же попробуете?

Она принялась водить по обивке руками, вверх-вниз, вверх-вниз, по всей длине старого дивана, двигаясь вдоль него. Замелькали образы, смутные, неразличимые. Размытая, мрачная акварель. Она присвистнула, пошатнулась, отдернув ладони, и Мэлоун подхватил ее, не давая упасть.

– В чем дело? – спросил он.

– Я словно оказалась в давке, в огромной толпе. Или на карусели, которая никак не может остановиться. У меня голова закружилась, – робко призналась Дани, но тут же снова взялась за дело. Теперь она водила руками гораздо медленнее, пыталась различить цвета и формы.

– Схемы. Анатомия. Витрувианский человек Леонардо да Винчи, – отвечала она, но образ заключенного в круг человека с раскинутыми руками мгновенно рассеялся, и его место занял всхлипывавший интерн – Джейкоб? Ему не хотелось становиться врачом. Во сне он видел кровь, и отрезанные конечности, и гнойники, из которых сочились термины: кто-то – сам Джейкоб? – повторял их снова и снова монотонным голосом, словно готовясь к экзамену.

– Последним здесь жил Джейкоб, – сказала она. – Сибил ведь так сказала?

– Да. Джейкоб Бартунек.

– Он… несчастен. – Она сдвинула ладони чуть влево, но не увидела ничего, кроме размытого пятна множества воспоминаний. У нее в животе снова екнуло, и она отняла руки от обивки дивана.

– Что вы видите? – спросил Мэлоун.

– Боюсь, так ничего не получится. – Она закрыла глаза, стараясь унять головокружение. – Можно мне немного подержаться за вас?

– Подержаться за меня?

– Мне нужно что-то нейтральное, – прошептала она. – Можно мне взять вас за руки… пока в голове у меня не прояснится?

Он сунул фонарик в карман брюк и сделал так, как она просила, – взял ее ладони в свои. Ладони у него были шероховатые, костистые – как у отца, так он ей когда-то сказал. Казалось, он этим гордился – возможно, потому, что в целом мало чем походил на отца.

Его прикосновение мгновенно вернуло ее к реальности, а мрачные образы испарились, словно он их смахнул. Прежде никто никогда не держал ее за руки, если ей виделось что-то дурное. Ей всегда приходилось успокаиваться самой.

– Так лучше? – спросил он, словно не знал, правильно ли все делает.

– Да. Гораздо лучше, – прошептала она и лишь плотнее сжала пальцы, чтобы он не выпустил ее рук из своих. – Еще минуту, пожалуйста. Вы ведь считаете, что когда я касаюсь вас, то выведываю ваши секреты, – прибавила она.

– Да, считаю. – Он произнес это спокойным голосом, но она почувствовала, как он плотнее сжал ей руки.

– Это не так. Я не читаю по коже и не слышу вашей одежды, когда вы в ней. Я пыталась объяснить это, когда… когда мы ссорились. – Лучше сказать «ссорились», чем «целовались». – Вы тогда сказали, что я трогала вашу рубашку, а значит, сама все знаю.

– Но это не так? – прошептал он.

– Я не слышу ткань, когда под ней… живая… плоть. Я думаю, тепло, исходящее от человека – живого человека, – заглушает все прочие звуки. На самом деле это приятно. – За это она любила примерки, хотя все прочие этапы ее работы частенько сопровождались уколами чужих мыслей и воспоминаний.

Он наклонил голову вбок и повернулся к двери, не выпуская ее ладоней. Такой реакции она не ждала.

– Майкл?

Он резко накрыл ей рот ладонью, а другой рукой обхватил ее за талию.

– Тс-с, Дани.

Она дернулась, ничего не понимая, но тут же услышала то, что слышал он. Ступени лестницы заскрипели под тяжестью чьих-то шагов, громыхнула связка ключей. Мэлоун внезапно сорвался с места и потянул ее за собой. На ходу он дернул за звякнувшую цепочку на лампочке в ванной и впихнул Дани в первую спальню. Вбежав в комнату прямо за ней, он захлопнул дверь в тот же миг, когда входная дверь квартиры скрипнула и распахнулась, подтвердив, что отныне они здесь не одни.

Кто бы это ни был, у него есть ключ, – подумала она. – Он имеет право здесь находиться. А мы – нет.

Мэлоун недвижно стоял рядом с ней, прижимаясь щекой к ее волосам, и старался дышать как можно тише. Она услышала, как он щелкнул задвижкой, запирая дверь, и поморщилась: наверняка пришелец тоже это услышал.

Человек, вошедший в квартиру, передвигался по ней медленными, тяжелыми шагами, но очень уверенно, словно темнота не была для него помехой и он чувствовал себя здесь как дома.

Шаги замерли по другую сторону двери, за которой они стояли. Незнакомец стукнул по двери ладонью, словно не веря, что она заперта, и ухватился за ручку. Он удивленно буркнул что-то себе под нос и принялся дергать дверь. Дани беззвучно вскрикнула, уткнувшись лицом Мэлоуну в грудь. Его сердце забилось как бешеное, а руки, обнимавшие ее, сжались еще сильнее, но он не двинулся с места.

Некто за дверью снова пробормотал что-то, но задерживаться не стал. Он сделал еще три шага, рванул за цепочку, и свет из ванной, просочившись в щелку под дверью, скользнул у них по ногам. Спустя мгновение послышалось журчание жидкости, не смолкавшее с минуту, а то и дольше. Незнакомец воспользовался туалетом. Шумно забулькал слив, снова послышались шаги. Они удалялись по коридору. Отрывисто застонал ветхий диван, и его шаткие ножки царапнули по деревянному полу гостиной.

Неизвестный решил прилечь.

Он шумно выпустил газы и рыгнул. Диван опять заскрипел, его ножки еще раз чиркнули по полу, словно приноравливаясь к весу ночного гостя. А потом наступила тишина.

Мэлоун заговорил прямо ей в ухо, так что его голос зарокотал прямо у нее в голове:

– Он пьян. Подождем.

Сколько придется ждать? – хотела спросить она, но только кивнула в ответ, и они остались стоять, усиленно вслушиваясь в далекое дыхание незнакомца, держа друг друга в объятиях. Часы в кармане Мэлоуна тикали, превращая секунды в минуты, а они все стояли, не зная, заснул ли тот человек или просто тихо сидит, выжидая точно так же, как и они. Неужели он правда их ждет? И зачем он пытался открыть дверь спальни? В комнате не было ничего, кроме каркаса кровати. Знал ли он, что они стоят прямо за дверью? Он двигался безо всяких предосторожностей и мочился так долго, словно в нем скопилась целая бочка спиртного. Но им нужно пройти мимо него, чтобы выйти на улицу.

Мэлоун отодвинул ее от двери и повернул задвижку, положив одну руку на косяк, а другую на ручку двери. Потом он прислушался. Взял Дани за руку, распахнул дверь быстрым, легким движением, чтобы она не успела скрипнуть. И снова выждал, стоя в дверном проеме.

Большим пальцем он дотронулся до ее губ, наклонился к ней и прошептал прямо в ухо:

– Держитесь у меня за спиной.

Она кивнула – просто коротко дернула подбородком, – и они двинулись по коридору. Половицы запели у них под ногами, но Мэлоун шагал быстро, не колеблясь. Он прошел прямо к двери наружу и, пока отпирал замок, поставил Дани перед собой.

Диван застонал, и Дани обернулась взглянуть на лежавшего в полутьме человека. Лицо мужчины было повернуто к спинке дивана, руки и ноги согнуты. Диван был ему слишком мал, и его зад свисал над полом, словно проверяя законы физики. Если он решит повернуться, то свалится прямо на доски. Человек не показался Дани знакомым, хотя она лишь мельком увидела его со спины. Лицо и голова его оставались в тени. Дани не смогла различить ни рук, ни ботинок, но ей показалось, что одет он в темный костюм, а не в рабочий комбинезон.

Но Мэлоун прервал ее размышления, потянув ее на улицу и закрыв за собой дверь. Она бросилась вниз по ступенькам, Мэлоун – прямо за ней, и вот уже они вместе пробежали через газон, выскочили на тротуар и помчались прочь. Они ввалились в свой дом через заднюю дверь так, словно за ними по пятам гнался сам Сатана.

17

– Ну и кто это был? – спросил Мэлоун, меривший шагами комнату, от шкафа до письменного стола. За себя он не испугался. Если бы он был один, он бы, возможно, даже обрадовался. Он попадал в ловушки и в куда более сложных обстоятельствах, причем так много раз, что даже считать перестал, но никогда прежде с ним не было женщины, к которой он был неравнодушен.

Дани повалилась к нему на кровать и хохотала от облегчения. Щеки у нее алели, локоны и глаза сияли, но Мэлоуну вовсе не хотелось смеяться.

– Дани, – выдохнул он, – ничего смешного тут нет.

– Нет. Вы правы. Вообще ничего смешного. – Но она все равно продолжала смеяться, успокаивая себя после всего пережитого, а он стоял, уперев руки в бока, и, щурясь, глядел в окно, за которым был виден лишь задний двор Рауса.

– Кто это был? – повторил свой вопрос Мэлоун.

– Не знаю, – выдавила она. – Но двигался он не так, как Эдвард Петерка. Доктор Петерка худой и высокий, и походка у него легкая.

– Выпивка любого мужчину превращает в слона, если с ней перебрать.

– У него был ключ, – заметила она. – Может, это один из сотрудников клиники.

– Если врач пьет в этом районе и ночует в этой квартире, он точно что-то скрывает.

– Здесь через дорогу больница Святого Алексиса. Где пьют врачи, которые там работают?

– Не в здешних барах. Только не приличные доктора. Я обошел все местные бары, публика там специфическая.

– Вы говорите, что он что-то скрывает. Может, он просто скрывает, что слишком много пьет?

– От кого скрывает?

– От жены?

– Что вы выберете, чтобы муж пришел домой пьяным или вообще не пришел?

– Чтобы муж пришел домой пьяным, – без промедления отвечала она.

– Вот именно. Думаю, большинство женщин выберут то же самое. Так что, я полагаю, скрывается он вовсе не от жены.

– Сибил говорила, что доктор Фрэнк много пил. Что его из-за этого уволили, а его брак развалился. Может, это и был доктор Фрэнк?

– Вы не думаете, что Петерка с тех пор уже не раз поменял замки? И разве может быть, чтобы Петерка его уволил, но позволял ночевать в своей квартире, когда тот перепьет?

Она пожала плечами:

– Доктор Петерка хороший человек. Он заботится о местных жителях. Он состоит в больничном правлении и постоянно собирает в епархии деньги на еду, медицинскую помощь и кровь для кливлендских бедняков. Я не удивлюсь, если он проявил милосердие по отношению к доктору Фрэнку.

– Ну прямо святой Петр, – пробурчал Мэлоун. – Но он ведет себя очень глупо, если и правда не следит за этой квартирой.

– Майкл, в этой квартире никого не убивают.

Она произнесла это настолько уверенно, что он прекратил шагать по комнате и хмуро уставился на нее. Хотя и сам пришел к такому же мнению.

– Нет? – переспросил он. – Вы узнали от дивана что-то, о чем решили смолчать?

– Нет. – Она помотала головой. – Я рассказала вам все, что узнала. Мне было неприятно. Но к этому я привыкла. Мои способности… часто вызывают неприятные ощущения. Образы воспоминаний, пережитых мгновений – это не страшно. Но вот слои жизни подобны луковице, их приходится снимать один за другим. И этим я не люблю заниматься.

– А может, вы меня дурите, деточка, – бросил он.

Она помолчала, внимательно глядя на него:

– Майкл, вы на меня злитесь?

– Я злюсь на себя.

– Потому что взяли меня с собой?

– Да! Потому что взял вас с собой. – Он подошел к столу и взял свой блокнот со списками. Пролистал пару страниц, отыскал нужный список и протянул его ей. – Прочтите это. И скажите мне, что общего у всех жертв Мясника.

Она молча смотрела на список.

– Дани! Прочтите список!

– Все они лишились головы.

– Они не лишились головы. – Он произнес это так, словно требовал, чтобы она исправила допущенную ошибку.

– Их всех обезглавили, – поправилась она.

– Да. Верно. Что еще?

– Все они относительно… безвестные люди.

– Да. Безвестные. Опустившиеся. Ничтожества.

– Это люди. Человеческие существа. Не называйте их ничтожествами.

– Для него они как раз ничтожества. Люди без связей. Без семьи. По ним не станут горевать, если они исчезнут. Многие из них бедствовали, страдали от пагубных склонностей и насилия, посещали отвратительные места. Понимаете, он как будто оказывает им услугу. Дарует им посмертную славу. Заставляет людей помнить о них. Заставляет нас замечать то, на что мы обычно не обращаем внимания.

– Он не заставляет людей сострадать жертвам, – возразила Дани. – Если бы он хотел внушить сострадание, то не уродовал бы свои жертвы до неузнаваемости. Он заставляет людей думать о нем самом. Хочет, чтобы они говорили о нем.

Он забрал у нее блокнот и швырнул на стол:

– Короче говоря, Дани, вы не из тех, кого может убить Мясник. И я бы хотел, чтобы так было и дальше. Так что я не стану снова брать вас с собой и подвергать новым опасностям. Не стану водить по ужасным местам. И мне плевать, какой хорошенькой вы становитесь, когда упрашиваете меня. – Ему вдруг ужасно захотелось пить. Он стащил с шеи галстук и швырнул на кровать. Галстук соскользнул на пол, Дани его подняла. А потом молча встала с кровати и вышла из комнаты. Он услышал, как она включила воду в ванной – наверное, смывает с ладоней запахи того дивана. Через минуту она уже снова была в его комнате. От ее рук пахло его мылом. Она протянула ему стакан воды:

– Вы не подвергали меня опасности, Майкл. Тот человек пришел не для того, чтобы нам навредить. И нет, в той квартире не убивают людей. Может, их там накачивают наркотиками, как было с Эмилем Фронеком. Но не убивают.

Он выпил всю воду, словно послушный ребенок, утер себе рот и уставился на нее: она ведь «прочла» его галстук.

– Откуда вы это знаете?

– Вы говорили, что все жертвы Мясника истекли кровью. Там, где это происходит, должно быть ужасно грязно, – просто сказала она и снова села к нему на кровать.

– Да, пожалуй, – согласился он, радуясь, что ее ответ объясняется простым здравым смыслом, а не чем-то потусторонним.

– Так где же Мясник это делает? – спросила она. – Может, найти это место проще, чем понять, кого и зачем он убивает?

– Один из детективов, занятых этим делом, уверен, что Мясник ездит на поездах и убивает бедняг, которые путешествуют в товарных вагонах.

– Не думаю, что Роуз Уоллес, Фло Полилло или другие женщины ездили на поездах, – с сомнением проговорила она, и он чуть не расплылся в улыбке, радуясь тому, что у нее такой живой ум. Его Дани очень сообразительная. Но вместо этого он скривился, отметив, что про себя назвал ее своей Дани.

– Я тоже так не думаю, – ответил он. – Мне кажется, он убивает их там, где смерть – обычное дело, а от останков легко можно избавиться. В морге. В больнице. В похоронном бюро. Тут поблизости есть и то, и другое, и третье. Каждый врач из больницы Святого Алексиса тоже имеет доступ – хотя бы частичный — во все три этих места.

Дани со встревоженным выражением лица откинулась на подушки. Она сложила на груди руки, волосы золотым венцом окружили ее бледное лицо. Она походила на святых, изображенных на витражах в церкви Богоматери Лурдской.

– Если я вам признаюсь, что я боюсь, вы будете меня презирать? – спросила она, помолчав.

– Нет, – сказал он и сел рядом с ней.

Она отодвинулась, освобождая для него место, но он ложиться не стал. Он тоже боялся. У него по коже до сих пор бегали мурашки.

– Я просто хотел предупредить вас, Дани.

– Утром мне больше не будет страшно. Но прямо сейчас я не хочу оставаться одна. И не хочу, чтобы вы снова шли на улицу без меня. Вы ведь этим хотели заняться?

Именно этим он и хотел заняться.

– Давайте вернемся туда вместе, – взмолилась Дани. – Завтра вечером. И я расскажу вам, кто этот человек. Его запах на диване еще не сотрется, и я смогу дать вам ответы.

Об этом он даже не думал, и от этой мысли пульс у него участился.

– Хорошо, мы пойдем туда завтра, – согласился он. – Тем более возле дома нет никакого укрытия, из которого можно было бы наблюдать за наружной лестницей.

Она с облегчением выдохнула и закрыла глаза.

– Но вам нужно вернуться к себе, – прибавил он. – Что, если тетушки решат проверить, где вы?

Дани приподняла голову и уставилась на него, наморщив лоб, словно он сказал что-то смешное.

– Вы ведете себя так, словно я ребенок, которому нужно подтыкать перед сном одеяло. Мне двадцать пять, мистер Мэлоун. Мои тетушки не заходят ко мне и не проверяют, в постели ли я. Это я проверяю, все ли у них в порядке.

– А мне сорок, мисс Флэнаган, – напомнил он в тон ей. – И потом, не забывайте, что Зузана страшная женщина. И Ленка тоже, хотя кажется безобидной.

– Мои тетушки так стары, что годятся вам в бабки. Никакой опасности они для вас не представляют.

– В этом я с вами не соглашусь. А вы годитесь мне в дочери.

– Бог мой, нет, не гожусь. Какой же вы все-таки старомодный, Майкл. Мы с вами обсуждаем смерть, убийства и обезглавливание, мы только что выпутались из весьма неприятной истории, но при этом вы нервничаете оттого, что я сижу в вашей комнате.

– Я не старомодный, – возразил он тоном безусловного приверженца традиционных ценностей, скинул ботинки и лег на кровать, скрестив на груди руки. Правда, лампу он не погасил.

– Не переживайте. Я не стану снова на вас набрасываться. Обещаю. Если честно, мне тоже неловко, – проговорила она тихим голосом.

Это его удивило.

– Я сам вас поцеловал, – буркнул он. – Вы на меня не набрасывались.

– Вы поцеловали меня, потому что злились… и еще раз потому, что не успели толком проснуться. А я поцеловала вас, потому что хотела этого. Оба раза. – Последние слова она, к счастью, проговорила, отвернувшись от него в сторону. У него не было возможности разглядеть выражение ее лица. – Но я вас больше не поцелую. Обещаю. Мы будем просто… друзьями. Мы ведь друзья, правда, Майкл?

Он не смог припомнить ни единой женщины, помимо своей сестры Молли, которую мог бы назвать подругой. В его чувстве к Дани не было ничего братского… или дружеского.

– У вас было много поклонников? – неловко спросил он. – Ухажеров?

– Было несколько, – ответила она.

– Несколько?

– Карл Раус мой ровесник, мы росли вместе. Одно время он ухаживал за мной. Мы с ним ходили на танцы и в кино, мы оба любим кино. Но я не встречала никого, кому бы кино не нравилось.

Ее голос звучал устало. Он знал, что его это совсем не касается. Но все равно не смог не спросить:

– Вы сказали, их было несколько.

– В прошлом году был еще один джентльмен, вдовец, многодетный. Он сразу сказал, что хочет еще детей. Я ничего не имею против детей. Но для него это была скорее сделка. Думаю, он счел, что я достаточно хорошенькая. Но если чувства нет, а есть одни только потребности, мне это не нужно. У меня есть тетушки. Есть дом. И работа.

– И ваши мертвецы.

– Вы ведь скорее молчун.

– Пожалуй что так.

– Но… когда дело касается меня, вы всегда высказываете свое мнение.

Так и было. Он ничего не мог с этим поделать и все еще не был готов окончить разговор.

– Сколько лет было… тому джентльмену?

– Примерно как вам. Он удивился, когда я ему отказала. Сказал, что лучшего предложения мне не дождаться.

Услышав это, он почувствовал ярость и едва удержался от того, чтобы вскочить с кровати и снова начать мерить шагами комнату.

– Каков наглец, – выдавил он.

– Почему? – изумленно спросила она.

– Предложил красивой девушке взвалить на себя заботу о его детях, греть ему постель и взбеленился, когда она ему отказала! Я бы с удовольствием догнал его в темном переулке и сбил с него спесь.

– Я сказала, что считаю его предложение очень лестным, но не могу его принять. И на этом все закончилось.

Он нахмурился:

– А паренек Раусов? Ему вы что сказали?

– Никакой он не паренек. Он меня старше на год. Он не предлагал мне за него выйти, но ему я бы тоже отказала. Он женат, у него скоро родится ребенок.

– А за него вы почему не пошли бы?

– Потому что я ничего, совсем ничего не чувствовала, когда мы были вместе. Когда он меня целовал, я чувствовала себя так же, как если бы сама себе целовала руку. Даже не так – мне гораздо приятнее было самой себе целовать ладонь. – Она сладко зевнула.

Внезапно ему больше всего на свете захотелось сейчас же ее поцеловать. Он крепко сжал зубы и стал думать о темных проулках и о том, как бы он научил всяких олухов уму-разуму. Должно быть, Дани почувствовала исходившее от него напряжение и снова взмолилась, не понимая, что он совершенно не намерен ее прогонять.

– Прошу вас, Майкл, позвольте мне остаться, пока не взойдет солнце, – устало попросила она. – Когда вы проснетесь, меня здесь не будет.

Он подумал, что вряд ли когда-нибудь сможет ей отказать.

– Хорошо, Дани.

Он сел и погасил лампу. Чарли свернулся клубком у него в ногах, словно решив, что ему здесь рады. Мэлоун носком отпихнул его в сторону, чтобы старик не забывал, чья это кровать, но гнать не стал.

– Майкл? – тихо позвала Дани, когда он вытянулся рядом с ней.

– Да?

– Можете взять меня за руку? Я снова вижу, как бедняга Джейкоб Бартунек плачет над своими медицинскими справочниками.

Он шумно выдохнул, словно был не рад ее просьбе, но тут же протянул руку и обхватил ее тонкие пальцы.

– Только не шпионьте за мной, – пробормотал он.

– Я же вам говорила, что это не так работает, старый невежа. – Она свернулась калачиком поближе к нему. – Что мне еще сделать, чтобы вы мне поверили?

Он не ответил. Голос ее прозвучал сонно. Он ей давно верил, верил безоговорочно, просто не мог в этом признаться. Он уже говорил ей раньше, что готов во многое верить.

Ее пальцы безвольно лежали в его руке. Он тихо вслушивался в ее ровное дыхание, испытывая умиротворение от ее присутствия, от веса ее ладони. Почувствовав, что она крепко спит, он поднес к губам ее сжатую руку и, раскрыв ей ладонь, поцеловал.

– Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, Дани. Это приятно, – прошептал он и снова поцеловал ей ладонь. Он вдруг понял, что был бы счастлив, если бы всю свою жизнь, до самой смерти, только и делал, что целовал ей ладонь.

Чарли утробно заурчал, и шерсть у него встала дыбом: он словно боялся, что Мэлоун решил откусить Дани руку.

– Тише, Чарльз, – шикнул Мэлоун, но все-таки опустил ее руку на постель, а потом накрыл Дани уголком своего одеяла. И мгновенно заснул, на удивление довольный собой.

* * *

Он заснул на самом краю кровати, устроившись так далеко от нее, как только сумел. Одной рукой он прикрывал глаза, другая свисала вниз. Ногой в носке он касался пола, словно и во сне хотел сохранить связь с землей. Это ей было понятно. Она часто боялась потеряться в собственных снах.

Она надела туфли и прислушалась, стараясь понять, где сейчас Маргарет. Нельзя, чтобы та заметила, как она выходит из комнаты Майкла. Убедившись в том, что поблизости не слышно ни шагов, ни тихого пения, Дани на цыпочках выбралась в коридор. Чарли последовал за ней: он сполна исполнил свой долг провожатого. Она нырнула в ванную Мэлоуна, причесалась, смочив его расческу водой, и пригладила волосы его помадой. Потом обмакнула палец в его коробку с зубным порошком и потерла себе зубы. Вполне сгодится, а по-настоящему она вычистит зубы после завтрака.

Подойдя к нижней ступеньке лестницы, она сразу же услышала, как тетки болтают о ней с Маргарет и как стучат тарелки, знаменуя приближение завтрака. На Дани было все то же платье густого синего цвета – темное, как велел Мэлоун. Оно не годилось для весеннего субботнего утра, но тетушки вряд ли это заметят и точно не станут строить догадок о том, почему она с утра уже оказалась внизу. Она вставала первой, ложилась последней и частенько начинала день в швейной мастерской.

Кухонный стол был завален газетами. Маргарет читала их вслух голосом, в котором слышались нотки ужаса: так и положено было в сложившейся ситуации.

– Они нашли только кусок ноги, – подытожила она. – И ничего больше. На следующей неделе они будут искать на берегу другие части тела. Коронер Гербер говорит, это снова он. Мясник.

– Теперь в городе начнется такой переполох, что о Святой неделе никто и не вспомнит, – недовольно заметила Зузана. – Он мог бы дождаться, пока пройдет Пасха.

– Доброе утро, тэти, – произнесла Дани и придвинула себе стул, – Маргарет.

– Доброе утро, Даниела, – хором отвечали женщины, но ни одна из них и не подумала взглянуть на нее внимательнее обычного.

– Мистер Мэлоун присоединится к нам? – спросила Маргарет.

– Не знаю. Если нет, мы приготовим ему поднос, – ответила ей Дани.

Зузана прищурилась:

– Ленивый мужчина – худшее, что только можно вообразить. Даже когда Павел был так болен, что почти не мог есть, мы все равно не подавали ему завтрак в постель.

– Никто никому не подает завтрак в постель, – произнесла Дани, не понимая, почему они заговорили о Павле.

– Я бы с радостью подала ему завтрак, – улыбнулась Ленка, аккуратно нарезавшая кусочками яйцо пашот.

Маргарет хихикнула было, но Зузана тут же смерила ее грозным взглядом, и та умолкла.

– Бедный Павел, – кашлянув, начала Маргарет. – Все-таки мужественный был человек. Жалко, что мне не выпало с ним познакомиться. А чем таким он болел? Вроде вы и не рассказывали никогда.

– С ним говорили голоса, – отвечала Зузана. – Ах, бедняжка. Он умер в агонии.

Маргарет раскрыла рот, надеясь на продолжение, но, услышав на лестнице шаги Мэлоуна, кинулась в кухню, чтобы положить ему завтрак, и мгновенно забыла про бедного Павла.

Ленка огладила платье, а у Дани быстро забилось сердце. Когда Мэлоун вошел в столовую, она постаралась поприветствовать его как обычно и лишь мельком взглянула на него.

Он, в отличие от нее, успел переодеться и расчесать волосы темной волной, так что при виде его старшие женщины не смогли удовольствоваться обычным приветствием. Маргарет засуетилась, а Ленка уставилась на него с таким удовольствием, что Зузана даже прихлопнула ее по руке газетой. Он принял из рук Маргарет дымившуюся тарелку и тихо ее поблагодарил. Маргарет густо покраснела, оправила фартук и ринулась вниз по лестнице, напевая себе под нос последнюю мелодию Бенни Гудмена.

– Вчера вечером нам вас не хватало, мистер Мэлоун, – сообщила Ленка, когда он занял место рядом с Дани. – Даниела так долго вас дожидалась.

– Ленка, – укоризненно произнесла Дани, – это неправда.

Мэлоун проглотил кусок и коротко взглянул на Дани:

– Да. Прошу прощения. Дела.

– Мистер Мэлоун, сегодня у нас в семье день траура, – объявила Зузана. – Прошу вас иметь это в виду.

– День траура? – переспросила Дани и нахмурилась.

– Именно так, – огрызнулась Зузана. – Ты тоже опоздала к завтраку, Даниела, и пропустила наш разговор. Ровно пятнадцать лет тому назад умер наш Павел. Девятое апреля для нас – очень тяжелый день.

Дани промолчала. Она почти не знала своего деда. Он умер всего через несколько месяцев после гибели ее родителей. Никогда прежде тетушки не устраивали никаких церемоний в день его смерти. Она решила, что Зузана просто хочет лишний раз поставить Мэлоуна в неловкое положение.

– Павел? – спросил Мэлоун.

– Павел Кос. Мой дед. Их младший брат, – пояснила Дани.

– A-а. Понимаю. – Он склонил голову перед тетушками. – Приношу вам всем свои соболезнования.

– Боюсь, что на нем лежало проклятие Косов. От этого жизнь у него была ох какая нелегкая, – искренне призналась Зузана. – Хорошо, что он так рано ушел. Но мы до сих пор оплакиваем его кончину.

– Зузана! – вскрикнула Ленка.

Мэлоун переводил внимательный взгляд с одной старой дамы на другую:

– Проклятие Косов?

– Он умел читать ткань, – принялась объяснять Ленка. – А еще с ним случился удар. Вряд ли эти две вещи связаны между собой.

– Он был совершенно не в себе. Нам не следует это скрывать и делать вид, что он был здоров, – заявила Зузана безо всякого выражения на лице. Только в глазах у нее засверкали склочные искорки.

Дани почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а в груди шевельнулось смятение.

– Мистер Мэлоун? – позвала с лестницы Маргарет. – Вас к телефону. Хотите, я запишу для вас сообщение?

Но Мэлоун не стал отказываться от такой прекрасной возможности. Он вскочил, с явным выражением облегчения на лице извинился и, оставив недоеденной добрую половину своего завтрака, сбежал вниз по лестнице.

– Я сам отвечу, Маргарет. Спасибо, – крикнул он.

– Что ты задумала, Зузана? – прошипела Ленка, едва Мэлоун вышел из-за стола.

– Не понимаю, сестрица, о чем ты говоришь, – парировала Зузана и промокнула губы салфеткой. Правда, на Дани она не взглянула.

– Проклятие Косов? Ты хочешь, чтобы мистер Мэлоун боялся Даниелы? – потрясенно проговорила Ленка.

– Будет правильно… если он узнает, во что ввязывается. Я не сказала ни слова неправды. Даниела родилась в семье Косов. И страдает от того же недуга, что и Павел. Мистер Мэлоун должен все знать.

– Что ты имеешь в виду, тэтка? – прошептала Даниела. Ей показалось, что ее вот-вот вытошнит.

– Ты прекрасно все знаешь сама. Не смотри на меня так, – бросила Зузана. – Ты увлеклась мистером Мэлоуном. Голову потеряла. Это и дураку ясно. Твоя мать точно так же потеряла голову из-за Джорджа Флэнагана. И сбежала из дома. Теперь и ты наверняка сбежишь. А Ленка, глупая гусыня, только то и делает, что тебя поощряет. Не думай, что я ничего не вижу. – Она легонько постучала себе по виску и высокомерно вздернула подбородок. Но губы у нее предательски дрожали.

– Как жестоко, Зузана, – произнесла Ленка, качая головой. – Я знаю, ты сложный человек. Но жестокой я тебя не считала.

Зузана презрительно фыркнула, но возражать не стала.

– Значит, ты хочешь его отпугнуть? – тихо спросила Даниела. – Внушить ему, что я ненормальная? Чтобы он не захотел иметь со мной дела? Так?

– Да. Пусть лучше он уйдет, чем мы лишимся тебя. – Теперь у Зузаны дрожали уже и губы, и подбородок.

– Ох, Зузана! – с укором вскрикнула Ленка.

– Знаю, это сплошной эгоизм. Но я так чувствую, – призналась Зузана и наконец встретилась взглядом с Дани. – Я боюсь, что он увезет тебя, моя девочка.

– Я не брошу вас, тэтка, – сказала Дани, чувствуя, как обида в ее сердце сменяется жалостью. Конечно, она все понимала. С тех пор как умерла Вера, в душе Зузаны поселились страх и печаль: они ясно читались у нее на лице, оставляли след на всем, к чему она прикасалась.

Ленка цокнула и воздела к потолку руки:

– Зузана, как только тебе не стыдно!

– Ты тоже боишься, Ленка. Просто не признаешься в этом, – резко ответила ей Зузана. – Мы старые и одинокие. Без Даниелы нам не жить.

– Тогда сделай все, чтобы мистер Мэлоун остался, вздорная ты карга. Думаю, Даниела тебя простит, если он сам решит уехать, но вот если ты его отпугнешь, пощады не жди.

* * *

Звонил Элмер Айри, его начальник, директор разведывательного отдела министерства финансов. В его голосе слышалось явное недовольство.

– Что, черт дери, у вас там происходит? Мне уже сам босс на мозги капает по этому поводу.

Мэлоуну был известен всего один «босс», способный заставить понервничать Элмера Айри.

С самого своего приезда в Кливленд в январе Мэлоун отправлял Айри еженедельные отчеты. Это дело здорово отличалось от всех его прежних дел, прежде всего потому, что министерство финансов не было в нем заинтересованной стороной, а сам он не возился с финансовыми отчетами и не сходился с подозреваемыми, чтобы выманить у них тайные сведения. В отчетах он писал о том, чем занимается, что ему удалось узнать и по какой причине так важно, чтобы он и дальше продолжал использовать ресурсы министерства финансов – то есть, собственно, себя самого – для расследования убийств, совершенных в Кливленде. До сих пор его начальник не проявлял к его отчетам никакого интереса и вообще никак на них не реагировал. Мэлоун решил, что Элмер требовал от него регулярных отчетов лишь для того, чтобы держать ситуацию под контролем. Он знал, что рано или поздно его отзовут и назначат на другое дело, но надеялся, что у него все еще есть время.

– Я пробыл здесь всего три месяца, босс. Делом Линдберга мы занимались несколько лет. Вы ведь знаете, как все устроено.

– Слыхал новости из Германии, Майк? – По телефону Элмер всегда называл его Майком. Это имя звучало совершенно безлично, будто и не принадлежало ему.

– Какие именно новости?

– В Германии завтра выборы. Босс говорит, что нацистская партия победит и получит девяносто девять процентов всех голосов. Вот какое доверие внушает людям Гитлер. В Кливленде от рук этого Мясника погибло больше народу, чем в Австрии, когда в прошлом месяце туда вошли немецкие танки. Гитлера там встретили с распростертыми объятиями.

– Это все чепуха, сэр.

– Нет, Майк, это репутация. Во всем мире Германия пользуется репутацией страны, где все под контролем. А у нас все ровно наоборот. Мы двумя руками не можем нащупать собственный зад, а Гитлер таких просчетов не упускает. И делает все, чтобы и все остальные заметили, как плохи у нас дела. Кливлендский Мясник попал на первые полосы берлинских газет. Вокруг его образа строится антиамериканская пропаганда.

– Чего вы хотите от меня, босс?

Айри помолчал. Они обсуждали самые невинные вещи: Айри не стал бы говорить по телефону ничего конкретного, хотя и звонил ему по самой безопасной из всех возможных линий.

– Когда ты что-то узнаешь, сообщи мне в течение часа. Хватит этих еженедельных отчетов. Мне бы очень не хотелось отправлять к вам своих людей, но, судя по тому, что мне говорит босс, Несса вот-вот уволят, а штат Огайо весь целиком вычеркнут из «Нового курса». Так что, если у тебя есть возможность хоть как-то ускорить расследование, поднажми. И ради всего святого, держи меня в курсе дел.

18

Мэлоун решил, что им не нужно ждать темноты, чтобы во второй раз пробраться в квартиру. Клиника по выходным не работала, а у Дани была причина туда заглянуть, так что даже если бы кто-то их заметил и сообщил доктору Петерке, она сумела бы все объяснить. К тому же ему хотелось взглянуть на квартиру при свете дня.

Близилась Пасха, и в ателье было полно работы. Они распродали все запасы шляп, а в придачу еще три готовых костюма, которые пришлось лишь чуточку переделать, дюжину блузок и четыре юбки из новой весенней коллекции. Мэлоун дождался шести часов вечера: когда Дани закрыла магазин, у них оставалось еще около часа на осмотр квартиры при свете закатного солнца.

Он весь день не отходил от телефона, но она не знала, с кем он говорил. Ей показалось, что он ссылался на своего начальника и человека по фамилии Коулз, а еще называл жертвы по номерам. Точнее, он упоминал третью, седьмую, восьмую и десятую жертвы. Если память ей не изменяла, это были женщины. По всей вероятности, говорил он с Элиотом Нессом, хотя она ни разу не услышала, чтобы Мэлоун произнес его имя.

Она не пыталась подслушивать, но ничего не могла поделать: телефон стоял в швейной мастерской, а они с Зузаной и Ленкой сегодня совсем не горели желанием болтать друг с другом. Так что в перерывах между примерками и разговорами с посетителями они не щебетали, как обычно бывало, а просто слушали. И все же, когда они вместе с Мэлоуном вышли из ателье, настроение у нее было таким же мрачным, как выражение его лица. Она не понимала, отчего он расстроился – то ли из-за работы, то ли из-за утреннего происшествия.

Дани понимала, что должна обсудить с Мэлоуном историю Павла, но надеялась выбрать для этого более подходящий момент. Диверсия Зузаны казалась ей возмутительной, пусть даже она и понимала мотивы своей тетушки. Дани соврала старым дамам, сказав, что они с Мэлоуном пойдут в морг, и велела им ужинать без них. Зузана сделала вид, что не услышала ее слов, а Ленка ответила: «В таком случае я поем в своей комнате». Она тоже не простила Зузану.

Мэлоун настоял на том, чтобы они обошли дом, проверили парадную и заднюю двери, удостоверились, что на улице нет машин. После этого они двинулись к наружной лестнице тем же путем, которым должен был подойти к ней Эмиль Фронек: они обогнули пустовавшее в этот час кафе и поднялись вверх по лестнице с таким видом, словно имели на это полное право. К несказанному удивлению Дани, Мэлоун постучал в дверь.

– Вы думаете, он еще там? – ахнула Дани.

– Нет, – ответил Мэлоун. – Но если он все-таки там и находится там по праву, он нам ответит. Если он вломился туда тайком, то постарается поскорее сбежать. Так или иначе, скоро мы все узнаем. Но вряд ли он еще там. Прошу, встаньте у меня за спиной и возьмитесь за поручень, на случай, если он решит выскочить через эту дверь. Не хочу, чтобы он сбил вас с ног.

Мэлоун снова стукнул в дверь и крикнул:

– Есть кто дома?

Теперь всякий, кто еще мог прятаться внутри, должен был понять, что они настроены очень решительно.

К двери так никто и не подошел.

Мэлоун вытащил из кармана небольшой чехол с инструментами, и спустя всего пару секунд замок открылся.

Едва дверь сдвинулась с места, как им в нос ударил омерзительный запах.

Они глядели в темную комнату, зажимая себе рукой рты и носы.

– Кого-то здесь вырвало, – выдавил Мэлоун сквозь зубы. – Прямо на диван. Надо думать, это был наш подвыпивший знакомец.

– Я это трогать не стану, – простонала Дани, не отнимая рук от лица.

– Я тоже. – Он указал на мокрые следы, уводившие от ванной к двери на улицу. – Может, там осталась его одежда.

Мэлоун прошел по квартире, велев Дани не двигаться с места. Она услышала, как он дернул цепочку от лампочки в ванной комнате, но свет не зажегся.

– Перегорела. Но тут ничего нет, только вода и рвота, – крикнул он. – Думаю, он перед уходом пытался привести себя в божеский вид.

Она подошла к дивану, прижав нос к плечу, чтобы дышалось хоть чуточку легче. Тот край дивана, где накануне лежали ноги незнакомца, тоже был весь перепачкан рвотой, но подлокотник казался относительно чистым. Она осторожно коснулась ткани и поморщилась, попыталась вслушаться, не отвлекаясь на омерзительный запах. И не почувствовала ничего, кроме грусти. Растерянности. А еще наслоений жизни, совершенно неразличимых. Бесполезных. Ей показалось, что она вновь услышала, как Джейкоб монотонно, нараспев повторяет медицинские термины.

– Ничего? – спросил Мэлоун.

Она помотала головой. Потом отошла в сторону и взялась за шторы. Мэлоун встал рядом с ней, уткнулся носом в согнутую в локте руку.

Шторы были темные, теплые. Они поглощали свет, проникавший через окно, и их тепло на мгновение перекрыло все прочие ощущения. Как одежда на трупе.

Дани пожала плечами и выпустила штору из рук. Ладони горели, словно она упала и оцарапала их о мерзлую землю, и она потерла ими о юбку. Это чувство – какое-то скрытое холодное течение – было ей незнакомо, и она не знала, что с ним делать.

– Пойдем отсюда, – настойчиво произнес Мэлоун. Но она помотала головой и снова взялась за шторы, заранее приготовившись – как, выходя из дома, готовишься к порывам ветра. Солнце светило так ярко, что она сощурилась: в его лучах ее веки изнутри окрасились красным. Она уткнулась лицом в пыльную ткань, и красное стало черным. Она закашлялась, и холод скользнул по ее щекам, по горлу, обжигая, как обжигает лед.

Ей нужно было узнать только имя. А потом она выпустит ткань из рук.

– Джейкоб? – прошептала она. – Это ты?

Отсюда он видел смерть. Он стоял прямо здесь, на этом же месте. Свою собственную смерть. Смерть отца. Смерть матери. Так много смертей. Но он ее не боялся. Он ее жаждал.

Нет. Не Джейкоб. То было вовсе не отчаяние измучившегося студента-медика, которого одолевала депрессия.

То было что-то другое.

Кто-то другой стоял здесь, вцепившись в эти же шторы и ожидая, пока наступит тьма. Стоял много раз. Ее руки превращались в когтистые лапы, цепкие и холодные. Она передвинула пальцы выше, на верное место. Вот здесь. Он был выше ее, и его руки сминали шторы вот тут, над ее головой. Его руки… но чьи это руки?

– Дани? – Голос Мэлоуна звучал далеко, будто бы у самого входа в пещеру, а она уходила все дальше в студеную тьму, и холод взбирался вверх по ее рукам и ногам, замедляя сердцебиение.

– Он не знает, кто он такой, – сказала она, но голос ее звучал тихо и пусто, а пещера вокруг все ширилась, и она уже не была уверена в том, что Майкл ее услышал. Она попыталась снова, с трудом ворочая ледяным языком:

– В нем много людей.

– В ком?

Голос Мэлоуна звучал так же слабо, искаженно, как ее собственный голос, и она попыталась ответить ему, сказать, чтобы он подождал. Она попыталась отпустить ткань, но больше не чувствовала пальцами никаких штор. И себя саму тоже не чувствовала. Она была лишь одной из множества душ, паривших в ледяной тьме.

– Кто вы? – спросила она у них. – Как вас зовут?

Послышался шепот множества голосов, словно целая колония летучих мышей сорвалась с темной громады камней у нее над головой. Но этот шепот ей ничего не раскрыл. Она лишь поняла, что она не одна.

– Я помогу вам найти имена, – проговорила она. Слова растворялись во тьме, едва сорвавшись у нее с губ.

Ей нужно было их коснуться. Она не могла им помочь, не дотронувшись до них. Но у нее не было рук. И глаз. И ушей. И языка. И имен тоже не было.

* * *

Дани не выпускала шторы из рук. Она вцепилась пальцами в складки ткани и держалась за них, закрыв глаза, подгибая ноги, – золотоволосая ведьма, прикованная к позорному столбу, едва ли сознающая, где она. Все это совсем не походило на то, как обычно вела себя Дани, читая ткань, – на то, как она словно погружалась в забытье, на то, как расширялись при этом ее зрачки, как что-то искали пальцы.

Он подхватил ее на руки и отступил от штор, пытаясь высвободить ее руки.

– Отпусти, Дани, – прорычал он, но она не послушалась. Пальцы ее походили на сосульки, острые, хрупкие, и он испугался, что может их сломать, если попытается вырвать у нее из рук шторы.

Он опустился на колени, по-прежнему держа ее на руках, используя вес ее тела, чтобы себе помочь. Она дернулась и вытянула руки еще сильнее, но не разжала пальцев, а ткань потянулась за ней. Тогда он сжал ей запястье и дернул за штору, высвободил одну, а затем и другую руку, снова подхватил ее и ринулся к двери, почти уверенный в том, что шторы сейчас обхватят его за ноги и потянут за собой их обоих, увлекут в бездну, из которой ему едва удалось ее вытащить.

Он не закрыл за собой дверь и едва запомнил, как сбежал вниз по лестнице. Дани, холодная и недвижная, лежала у него на руках. Черт подери, какая она холодная. Ее нужно согреть. Он мог думать только об этом. Согреть ее и разбудить.

Прижимая Дани к себе, он почти бегом пересек лужайку у дома Рауса, которая хорошо просматривалась с оживленной в этот час мостовой. Наверняка это было то еще зрелище. Странно, что ни одна из проезжавших мимо машин не стала ему сигналить, что никто его не остановил, не вызвал полицию. Но солнце уже клонилось к закату, и небо зарозовело, и, наверное, со стороны могло показаться, что он просто несет на руках возлюбленную, а не бежит что есть сил, спасая две жизни, хотя позднее он и подумал, что в тот миг делал разом и то и другое.

Он ворвался в дом через прачечную, промчался по коридору и вбежал в ванную комнату, остановился, чтобы запереть за собой дверь и поблагодарить провидение за то, что Маргарет уже, вероятно, ушла домой, а тетушки, скорее всего, успели подняться наверх.

Он стряхнул ботинки, шагнул в широкую ванну, сел, устроив Дани у себя между коленей, и вывернул кран, пустив такую горячую воду, которую только мог вытерпеть. Ее голова безвольно откинулась ему на грудь, и он плотнее сжал ее в объятиях, но заметил, что с губ ее срывается чуть заметное дыхание, а когда прижал пальцы к ее горлу, то почувствовал пульс.

– Дани, – взмолился он, – Дани, где же ты?

Он коротко осмотрел ее. Три ногтя на левой руке и все ногти на правой руке кровоточили – значит, они какое-то время поболят, но пальцы все же не сломаны. Он прижал ее руку к губам, как родитель прижимает к губам ручонку ребенка, но знал, что утешает этим себя самого. Разве он целовал ее руки всего только прошлой ночью? Бог мой, за несколько часов он постарел лет на десять.

– Дани? – повторил он, убирая ей волосы со лба. Ванна быстро наполнялась, вокруг них заклубился пар, и ее кожа начала розоветь.

Потом она открыла глаза и словно очнулась. Она моргнула, моргнула еще раз и с озадаченным выражением лица чуть приподняла голову. К щеке липла мокрая прядка волос. Она смахнула ее.

– По своей комнате я совсем не скучала… зато скучала по этой ванне, – прошептала она.

Он чуть не рассмеялся от затопившего его облегчения:

– Неужели?

– Да. Она замечательно широка. Вы и сами видите. В ней так удобно подолгу сидеть.

– Так и есть. Мне она очень нравится.

– М-м. Хорошо. Это прекрасно. Я рада, – проговорила она. – Но почему… почему мы… здесь? Прямо в одежде?

Он утер капельку пота, катившуюся по его носу, и перекрыл кран. Платье Дани обмоталось вокруг его ног, к тому же он в суматохе лишился двух пуговиц на рубашке, и в широко раскрывшемся вороте виднелась его насквозь промокшая майка.

– Что последнее вы запомнили? – спросил он.

Она немного подумала и снова опустила голову ему на плечо:

– Зузана боится. Поэтому она наговорила вам всякого за завтраком. Она боится, что я ее брошу. Так же, как моя мать.

– И это последнее, что вы помните? – изумленно произнес он.

– Нет, – отвечала она. – Но теперь… теперь вы решите, что она сказала вам правду.

Ему казалось, что с завтрака прошла целая жизнь и все сказанное тогда не имело никакой связи с происходившим теперь.

– Правду? О чем?

– Со мной еще никогда не случалось такого, – прошептала она, не давая прямого ответа на заданный им вопрос. – Поверьте, я не сумасшедшая.

– Чего именно с вами еще не случалось? – настаивал он.

– Я никогда не теряла сознание. – Она замолчала и прижалась к нему. Вода, перелившись через край ванны, обрушилась на пол звонкой волной.

– Вам придется объяснить мне все в деталях, моя дорогая. Вы меня до смерти испугали. – Он сказал это резким тоном, но при этом с нежностью обхватил ее, приподнял и пересадил к другой стенке ванны. Ему нужно было оценить ее состояние. И разобраться в собственном.

– Простите, Майкл, – сказала она, но ему не нужны были извинения. Он жаждал понять.

– Вы уцепились за эти шторы. и в это же время что-то вцепилось в вас.

– Все было не так. Не совсем так. – Она снова задрожала, и он опять включил воду и усадил ее так, чтобы поток горячей воды лился ей на спину.

– Скажите мне, что вы видели, – не сдавался он.

– Я ничего не видела. – Она помотала головой, но ее выдал страх, мелькнувший во взгляде. – Там было темно. И холодно. Там не было ни имен, ни лиц, ни воспоминаний. Ни любви, ни жизни.

– Вы сказали: «Он не знает, кто он такой», – напомнил он твердым голосом. Ему хотелось ее утешить. Хотелось обнять ее, погладить ее по спине, поцеловать ее в лоб. Но это ничего не решит. Он снова выключил воду.

– Там не было имен, – произнесла Дани и скользнула вниз, так, что вода накрыла ей плечи. Она ухватилась руками за края ванны, притянула колени к груди, и он выпрямил ноги, вновь обхватил ее ими.

– В нем много людей, – мягко напомнил Мэлоун. – Вы и это сказали.

– Мне кажется, он в это верит.

– Что все это значит, Дани? – Он изо всех сил старался не торопить ее, но теперь совсем растерялся.

– Не знаю. Может быть, он как Павел. Может быть, он… как я. – Она поморщилась.

– Как вы? – повторил он.

– Как… Косы.

– То есть? – нахмурился он.

– Павел описывал свой дар – или свой недуг – как голоса. Они звучали у него в голове. Вера говорила то же самое, но она всегда слышала голос самой ткани: ткань говорила ей, чем ей хочется стать. Павел говорил, что ткань болтала без умолку и отбирала у него все мысли. Через три месяца после того, как я сюда переехала, с ним случился удар, и он умер, но, думаю, он сошел с ума задолго до этого. Может, Мясник тоже слышит голоса.

– Дани, а вы слышите голоса? – спросил он. – Вы верите, что в вас много людей?

– Нет. У меня все иначе. Со мной так никогда не было. – В ее тоне ему послышалась мольба.

– Хорошо. Значит, он не такой, как вы? – просто спросил он.

– Нет, – выдохнула она. – Нет. Не думаю. Но, Майкл, он странный. Он очень… странный. – Казалось, что она вот-вот разревется, хотя лицо ее оставалось по-прежнему гладким и она не отводила от него глаз.

Ах вот оно что. Ему показалось, что он наконец-то понял. Ее расстраивало не то, что она увидела, – точнее, не только это. Она боялась того, что он обо всем этом подумает. Ъог ты мой.

– В юности… я видел вещи, которых не видел никто другой, – сказал он.

– Какие вещи?

– В основном цвета. Ауры. Я думал, что их видят все… но потом мама объяснила мне, что я особенный.

– Ауры?

– Так она это называла. Я называл их тенями, хотя они были цветными и чаще всего яркими, а не темными.

– Что это были за цвета? – выдохнула она.

– Все мыслимые и немыслимые. Даже такие, для которых и названий-то нет. У каждого человека был свой цвет. У моей мамы – травяной. У отца – цвет ржавчины. У Молли фиолетовый… как небо перед восходом. Я видел их не все время, но достаточно часто, так, словно это была часть моей жизни. Когда умерла моя мать, цвета пропали. А может, я просто перестал их различать.

– Вы их больше не видите?

– Иногда вижу. Ваш цвет теплый… янтарный… как мед в лучах солнца.

Она ошеломленно глядела на него. Взгляд ее смягчился, щеки раскраснелись.

Он кашлянул. Хватит об этом.

– Дани, вы не странная, – сказал он. – Не в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Вы всегда так говорите. Но на самом деле вы сильная, и хорошая, и мудрая. И добрая. В этих качествах нет ничего странного. Они – большая ценность.

Она улыбнулась – так, словно он даровал ей свободу, и, пока она с улыбкой глядела на него, ее чудные глаза наполнились слезами. Он резко встал, и вода рекой заструилась вниз по его одежде. Расстегнул рубашку, стянул ее, отжал, швырнул в раковину. Начал стаскивать с себя майку, и Дани потрясенно раскрыла рот.

– Не смотрите, – отрывисто велел он. Она тут же прикрыла глаза рукой, и тогда он проделал с майкой то же, что и с рубашкой. За майкой последовали штаны и носки. Трусы он не снял, только отжал края, а потом шагнул из ванны и взял с полки за раковиной полотенце. Он промокнул пол, чтобы она не поскользнулась, когда соберется выйти, обернул вокруг пояса другое полотенце, а третье положил так, чтобы она до него дотянулась.

– Я оденусь и принесу вам свой халат, чтобы вы смогли снять с себя одежду. Вам уже лучше?

– Да, – отвечала она, все еще не убирая от глаз ладони. Ногти у нее были обломаны, но она не сказала об этом ни слова. При виде ее израненных пальцев у него внутри что-то оборвалось, и когда он повернулся к двери, то чуть не упал. Может, ему все еще не стало лучше. Он шагнул в коридор, вдохнул полную грудь холодного воздуха и плотно закрыл за собой дверь. Но ушел он не сразу. Он еще постоял, прислушиваясь к Дани, боясь, как бы она не упала. Но за дверью послышалась возня, Дани принялась выжимать одежду и бросать ее в раковину, и тогда он, чуть успокоившись, отправился к себе за халатом, который пообещал ей.

Когда он поднялся наверх, Ленка и Зузана уже разошлись по своим комнатам, но в леднике нашлись холодная ветчина и картошка. Он разложил еду в две тарелки, наполнил молоком два стакана и начал есть, дожидаясь Дани. Он вслушивался в ее движения, заполняя пустоту у себя в животе.

Когда спустя полчаса она села рядом с ним за кухонный стол, то показалась ему спокойной и сдержанной. Но она старалась как можно осторожнее шевелить пальцами и ела словно через силу. Он ждал, наблюдая, как она ест, считая, сколько ей удалось проглотить, а когда она закончила, убрал обе тарелки. Когда она, с изможденной улыбкой, извинилась и встала, сказав, что ей хочется спать, он пошел за ней следом, будто преданная служанка.

– Майкл. Я просто устала. Вот и все, – сказала она.

– Я понимаю, – ответил он, пожелал ей спокойной ночи, но остался стоять у нее под дверью, ожидая, когда она выключит свет. Она его не выключала.

Он тихо постучался и, когда она разрешила ему войти, просунул голову в дверь.

– Можно мне просто посидеть возле вас? – спросил он. Грудь у него горела, ладони взмокли от пота. – Я… кажется, мне не по себе.

– Хорошо, – согласилась она и подложила руки под щеку. Зевнула, закрыла глаза.

Он сел на стул возле двери. Сиденье было обтянуто тканью, на которой перевивались вьюнки с мелкими желтыми цветочками, в корзинке у ножки стула лежали моток ниток и кружевные салфетки. Он уже видел прежде, как мелькали в воздухе пальцы Дани, вооруженные иглой и ниткой, когда она плела свои кружева. Ее руки всегда были заняты, всегда что-то делали, и он на мгновение задумался о том, действительно ли ей это нравилось или у нее просто не было выбора.

Он сцепил руки на коленях и откинул голову. На стене напротив двери висела фотография Джорджа Флэнагана и Дарби О’Ши в новых, с иголочки, костюмах, с одинаковыми ухмылками, а поверх рамки – цепочка с медальоном, на котором был изображен святой Христофор. Значит, Дани повиновалась тетушкам далеко не во всем и явно сама решала, как поступать с подарками от Дарби О’Ши.

Фотография была хорошая. Полная надежды. И страшно грустная. Джордж Флэнаган умер. Ни мужчины на снимке, ни медальон не могли уберечь Дани ни от чего. Он ее тоже не уберег. Всякий раз, закрывая глаза, он видел, как Дани безвольно висит, запутавшись пальцами в шторах.

– Майкл? – Она смотрела на него, морща лоб. Но губы ее оставались мягкими, нежными.

– М-м?

– Порой мертвые – их прежняя сущность – завладевают мной, как огонь завладевает стопкой старых газет. А порой… никакого огня вовсе нет. И я вижу одни лишь мелькающие образы, плоские, холодные и безличные. Как свеча за далеким, едва видным окошком, но надежды в них куда меньше. И тепла тоже.

– Чтобы поддерживать огонь, нужно много топлива. Люди страдают.

– Нет, из пламени выступает совсем не страдание. Из него выступает безнадежность. Когда мы перестаем верить… мы словно медленно лишаемся своей человеческой сущности.

– Перестаем верить – но во что?

– В любовь.

Он вздохнул шумно, протяжно, протестуя против того, что она сказала.

– Тут я с вами не готов согласиться.

– Вы думаете, я дурочка.

– Нет. Просто… вы очень молоды.

– Это был он. Мясник. Он жил в той квартире.

– Вы думаете, то, что вы чувствовали, – тот, кого вы там чувствовали, – и был Мясник? – уточнил он.

– Да. В нем совсем нет света. Я никогда прежде не ощущала такого несоответствия… не слышала такой разноголосицы в одном живом существе. Ведь он живое существо, так? Но то, что я чувствовала, не показалось мне человеком… хотя я уверена, что это был человек. Как назвать человека, который отринул свою человеческую сущность? И человеческую сущность всех прочих людей?

– Чудовищем.

– Да. – Она помедлила, а затем села, словно следующие слова не могла произнести лежа. Голос ее звучал виновато. – Я не была готова к встрече с чудовищем и не сумела правильно среагировать. Я вас испугала и прошу за это прощения. Но я сумею его узнать, когда снова его почувствую. И в следующий раз… я сразу выпущу ткань из рук. – Эти слова она договорила робко, словно оступилась на ровном месте или переоценила собственные возможности.

Он громко застонал и прижал ладони к вискам. Следующий раз. Не дай бог. Следующего раза он не переживет.

– Дани Флэнаган, мы никогда не вернемся в эту квартиру.

– Да, я понимаю, что мы туда не вернемся. И честно говоря, я не хочу туда возвращаться. Но ведь вы возьмете меня с собой к мистеру Нессу? Да? И позволите мне коснуться вещей, которые принадлежали жертвам? Майкл, мы поймаем его. Мы его отыскали.

– Но ведь вы его уже поймали! – чуть не виня ее, крикнул он в ответ. – Вы поймали его. Вот что вы ощутили. Вы сумели ухватить чистое зло, и оно чуть не утащило вас за собой.

– А вы вернули меня назад, – тихо сказала она, словно он был храбрым героем и все кончилось хорошо.

Он вскочил, не умея сидеть на месте, когда его обуревала такая тревога, а она так блаженно ему доверяла.

И зашагал по комнате – пять шагов в одну сторону, пять в другую. Дани мягким взглядом наблюдала за ним. Золотой отсвет ее волос разливался вокруг нее, окружая ее словно нимбом, и он принялся тереть виски, хоть и знал, что это ему не поможет. Он не мог не видеть, не мог не замечать ее свет.

Он устал. И она устала. Он должен дать ей поспать.

Ужас новой волной поднялся в его груди. Он не хотел, чтобы она заснула. Не хотел, чтобы лежала тихо и неподвижно.

– Я в жизни не испытывал такого страха, – выдавил он. – Даже когда уехал во Францию. Даже когда жена попросила меня уйти. Даже когда умерла моя Мэри. Я был слишком наивен, чтобы испытывать страх, и верил, что все кончится хорошо. Но она умерла, и я понял, что не все кончается хорошо. Что в мире вообще не все и не всегда кончается хорошо. С тех пор я стал фаталистом. Но сегодня я испугался.

– О, дорогой мой. Простите меня, – тихо проговорила она.

Он потрясенно уставился на нее. Она сказала ему «мой дорогой».

– Я знаю, это сложно понять. То, что я вижу. И чувствую. А объяснить это еще сложнее, – жалобно прибавила она. – Сегодня мы оба пережили нечто новое. Но я не думаю, что мне угрожала реальная опасность. Не со стороны Мясника. Его там не было… это не было физическое присутствие. Я просто была ошеломлена. Наверное, у меня случился шок… и я потеряла сознание. Мне очень неловко, честное слово. Я чувствую себя очень глупо. Повела себя как какая-то кисейная барышня.

– Вы меня испугали, – повторил он.

– Но ведь вы не испугались меня? – уточнила она.

– Нет, Дани. Вас я не испугался. – Не в том смысле, который она в это вкладывала. Та простота, та искренность, с которыми она описывала ему свой дар и себя самое, заставили его поверить ей тогда, в поезде, полтора десятилетия назад. И теперь он тоже ей верил.

Во многих смыслах она казалась ему самым потрясающе ясным и вольным человеческим существом, с каким он когда-либо сталкивался. Сложным, но не запутанным. Глубоким, но не мрачным. Казалось, она стоит, широко раскинув в стороны руки, и говорит: «Вот она я», а мир кивает в ответ, говорит ей: «Да, это ты» и дарует ей полную свободу – но не из страха, а из почтения.

Ему казалось, что не верить ей – то же самое, что не верить в существование солнца. Солнце просто существовало, оно светило, восходило и заходило, но не обязано было никого радовать или убеждать. Такой же была и Дани. И он подозревал, что любит ее. Так что нет, он ее не испугался. Он пришел в самый настоящий ужас.

– Позвольте мне немного подержаться за вас, – попросил он, повторяя слова, которые она произнесла накануне. – Совсем недолго. Когда вы проснетесь, меня здесь не будет.

Она сглотнула, а потом кивнула ему.

Она отодвинулась к краю кровати, а он выключил лампу и вытянулся рядом с ней. Когда он обнял ее, прижавшись грудью к ее спине, она не стала сопротивляться, и оба они погрузились в сон.

19

Все воскресенье Дани пролежала в постели. В последний раз она так долго не выходила из своей спальни, когда в двенадцать лет подхватила ветрянку и вся покрылась розовыми прыщами. Разноцветные глаза, рыжие волосы и сыпь вместе смотрелись слишком уж вызывающе, и потому ее отослали из магазина, подальше от посетителей, хотя чувствовала она себя совершенно нормально – если не считать того, что прыщики невыносимо чесались.

Но сегодня она вовсе не чувствовала себя «совершенно нормально». Пальцы болели так, что она не смогла бы надеть наперсток или вдеть нитку в иголку. Но хуже всего было изнурение, пробиравшее до самых костей, и нескончаемый гул в голове. Так что она весь день проспала, и никто не сказал ей ни слова. С утра к ней заглянул Майкл, за ним тетушки, но они скоро ушли в церковь – в конце концов, было Вербное воскресенье, – а Майкл взялся за свою обычную работу.

Всю неделю он был мрачен, а с ней вел себя настороженно и как мог старался держаться подальше. Когда он попросил подержаться за нее, повторив слова, которыми она просила его о том же, она заметила что-то в его лице. Но наутро все пропало. Стерлось. Он здорово умел отодвигать свои чувства. Он плотно связывал их и навешивал ярлык, так же как поступал, когда составлял свои списки или работал с фактами.

Она попыталась отыскать его запах на своих простынях, прочесть его мысли, прижимая ладони к следу, который остался на подушке от его головы, но жажда, которую она ощутила, была неотделима от ее собственной жажды.

В ателье по-прежнему царило предпасхальное оживление. Майкл дважды сопровождал ее в морг, но был холоден и немногословен, а когда она вновь попросила его показать ей улики, он не стал ей ничего обещать.

– У меня есть пара идей, которые стоит проверить, – уклончиво сказал он. – Чтобы попасть в сейф с вещдоками, мне нужен Несс, а он сейчас здорово занят. Я подумал, что мы могли бы наведаться в дома, где снимали жилье Фло Полилло и Роуз Уоллес. Спросить у хозяев, не осталось ли у них каких-то вещей. Одежды или еще чего. Вы могли бы взглянуть на их вещи, проверить, вдруг по ним получится что-то прочесть. Но… я запрещаю вам касаться штор.

Она улыбнулась этой попытке ее развеселить, но он лишь чуть приподнял в ответ уголки губ. Глаза его смотрели серьезно.

– Может, тем временем найдется что-то еще, связанное с новой женщиной, с Жертвой Номер Десять, и тогда вы осмотрите все и сразу, – прибавил он. – В том числе вещи, которые еще никто не трогал, не изучал и не описывал. Старые улики вряд ли расскажут вам что-то, что может быть полезно.

– Думаете? А мне кажется, что вы просто боитесь, – мягко отвечала она. – Мэлоун, со мной все будет в порядке. Вы должны мне верить.

Он буркнул что-то себе под нос, уткнулся в утреннюю газету, и она решила не продолжать разговор.

Всю неделю поисковые партии обшаривали реку и берега в поисках человеческой плоти – так же как дети на Пасху рыщут в траве парка Евклид-бич в поисках разноцветных пасхальных яиц. Но Пасха пришла и ушла, а находок все не было. Ни кусочка человеческой плоти. Ни бедра, ни стопы. Ни головы, ни изувеченного тела, ни подсказок, которые бы помогли понять, кем была жертва и кто сотворил это с ней.

Дани решила, что Майкл успел рассказать Нессу про Эмиля Фронека и квартиру над клиникой, потому что к доктору Петерке пришли детективы. Они обыскали дом, опросили самого доктора и всех сотрудников. Встрепанная Сибил примчалась в ателье, требуя вызвать Мэлоуна, и покинула его с новой шляпкой, новой парой перчаток и новыми слухами, слегка успокоенная своими покупками и тем фактом, что ей теперь будет о чем посудачить. Дани внимательно выслушала все рассказы о происшествии в клинике: врачей оскорбили расспросы полиции, Петерка передал детективам список жильцов за последние десять лет, но потрясение было так велико, что клинику пришлось закрыть до конца недели.

Диван со второго этажа вынесли, шторы тоже, а в квартиру пришли рабочие и принялись переделывать помещение по желанию доктора Петерки. Прежде всего они сменили дверные замки. Мэлоун внимательно следил за Дани и не дал ей ни единой возможности снова приблизиться к шторам, уловить хотя бы отдаленный отзвук запаха, оставленного на них убийцей.

* * *

Через две недели после того, как из реки выловили кусок женской ноги, Элиоту было известно ровно столько же, сколько Мэлоун узнал на пресс-конференции коронера Гербера в день, когда была сделана эта находка. Однако газеты ежедневно вспоминали об этой злосчастной ноге и последней «выходке Мясника», вновь и вновь пересказывали все, что было известно о предыдущих убийствах, и бичевали всех, начиная от президента Рузвельта и заканчивая службой охраны железных дорог, за то, что те отвернулись от «самых незащищенных обитателей Кливленда». Ежедневная кливлендская газета «Говоря откровенно» разместила на первой полосе пространное письмо в редакцию за подписью того самого Мартина Л. Суини, конгрессмена от Двадцатого округа. Конгрессмен открыто заявлял, что Элиот Несс уделяет регулированию уличного движения и заигрываниям с прессой куда больше внимания, чем вопросу избавления города от маньяка.

«Он устанавливает в патрульных машинах новомодные радиостанции, тратит деньги налогоплательщиков на организацию банд беспризорников, а в это время жители города боятся выйти из дому и гадают, кто станет следующей жертвой безумца. Кливленд заслуживает лучшего», – писал конгрессмен.

Кливленд действительно заслуживал лучшего – никто не заслужил того, что творил с людьми Безумный Мясник, – но Мэлоун отлично знал, что люди редко получают по заслугам. Элиот не был для города ни проблемой, ни спасителем, пусть даже его таковым и считали. Наверное, как раз тут и крылась проблема. Все в городе понадеялись на человека, который сумел поймать Аль Капоне. Но Мясник был существом совершенно другого толка. Капоне в свое время оказался под прицелом множества служб, начиная от высшего руководства города. Но на этот раз у полиции не было конкретного подозреваемого. Мясник по-прежнему оставался призраком, которому никто не мог подобрать имя.

В пятницу, 22 апреля, Мэлоун, Несс и Дэвид Коулз собрались в кабинете Несса в городской ратуше. Место было не из укромных, посетителей легко могли заметить на входе и выходе из здания, но Несс за последнюю неделю приметил несколько особенно настырных хвостов и попросил, чтобы Мэлоун, пока не уляжется буря, сам приезжал к нему. Мэлоун еще не успел рассказать Нессу о звонке Айри, о его ультиматуме и встревоженном «боссе». Элиоту не нужно было дополнительное давление, хотя всем уже стало ясно, что буря вряд ли пройдет стороной и принесет с собой разрушения.

Коулз успел проконсультироваться с криминалистами и полицейскими лабораториями по всей стране и вызвал Мэлоуна, чтобы пересказать самые нелепые из данных ими оценок. Элиот, сутулый, с заметными синяками под глазами, слушал их разговор, но почти ничего не говорил сам. Никаких реальных новостей или идей у него не было.

– Элиот говорил, у тебя есть эксперт, – обратился Коулз к Мэлоуну. В его взгляде читалось любопытство. И надежда.

– Да. Есть, – отвечал Мэлоун, коротко глянув на Несса. Он-то решил, что Элиот в суматохе забыл об их разговоре. Но тот явно ни о чем не забыл. И Дани тоже ни о чем не забыла: она настаивала, нет, даже скорее требовала, чтобы ее волшебным пальчикам позволили коснуться вещественных доказательств. Но после появления новой жертвы газетчики словно с цепи сорвались – они жаждали новых сведений, которых все не было, и Мэлоуну все меньше хотелось, чтобы Дани хоть как-то участвовала в расследовании.

– Я не хочу, чтобы кто-то любопытствовал на ее счет. Нессу это на пользу не пойдет. – И Дани тоже не пойдет.

Коулз нахмурился, а Элиот расправил плечи.

– О чем это ты? – спросил Коулз.

– Газетчики жаждут информации. Им нужны истории. Если они о ней пронюхают, сразу повсюду раструбят. Им ведь больше не о чем писать, – пояснил Мэлоун. – Так что нам нужно устроить все втайне. По-тихому.

– Что же там у тебя за эксперт? – не сдавался Коулз.

– Он хочет, чтобы нам помогла какая-то страхолюдная портниха, – с непроницаемым лицом ответил Элиот, но в глазах его засверкали искорки. Это была первая шутка, которую он позволил себе при Мэлоуне с тех пор, как нашли ногу.

– Хм, – буркнул Коулз. – Ну ладно. Вряд ли нам это повредит. Правда, мы уже отследили все немногочисленные метки прачечных, которые обнаружились на одежде. И нам это ничего не дало.

– Назначай время, Майк, – сказал Несс.

– В следующую субботу, вечером, – ответил ему Мэлоун. – Ты ведь сможешь провести нас в сейф с вещдоками, чтобы никто особенно не любопытствовал о том, чем мы там заняты?

– В следующую субботу этот чертов Весенний бал в больнице Святого Алексиса, – с тяжелым вздохом объявил Элиот. – Там будет пресса. И политики. И благотворители. Епархия и монашки устраивают ежегодное публичное выкручивание рук. Оттуда нельзя уйти, не выписав огромный чек, иначе тебя прилюдно обвинят во всех смертных грехах. С другой стороны, на эти пожертвования существует и сама больница, и католические благотворительные организации. Мне нужно там показаться.

– Так даже лучше. Это отвлечет прессу, – сказал Мэлоун. – Можем встретиться после приема.

– Ты прав, – согласился Несс. – Все соберутся там, все будут заняты, пересчитаны, отсняты на камеру. Народу в ратуше останется еще меньше, чем обычно бывает по субботам. И репортеров здесь точно не будет, все застрянут на балу.

– А ты мог бы достать мне пару билетов? – спросил Мэлоун, которого вдруг озарило.

Несс удивленно вскинул брови:

– Хочешь побывать на балу?

– Это ведь будет прямо в больнице?

– Ну да. Столовую превращают в бальный зал, устраивают там сцену, на ней сидят оркестранты. Столы отодвигают к стенам и освобождают в центре пространство для танцев. Все гости наряжены в пух и прах – фраки, вечерние платья, – так что мероприятие это сногсшибательное. Все было бы неплохо, если бы только я явился туда с женой.

Коулз неловко заерзал, а Несс залился краской, словно не собирался произносить последние слова. Он застенчиво усмехнулся себе самому:

– Но есть у этого и приятная сторона… Может, после бала газетчики кинутся болтать о моей семейной жизни и позабудут, что я никак не могу изловить Безумного Мясника из Кингсбери-Ран.

Коулз был настроен менее оптимистично:

– Может, попробуем проделать все это раньше? До следующей субботы еще больше недели. Нам нужна наводка, Мэлоун. У нас ровно ничего нет. Если ты думаешь, что твоя портниха сможет подкинуть нам что-то новенькое, я хочу поговорить с ней как можно скорее. Прямо сегодня.

– Коулз, тебе что, Айри звонил? – спросил Мэлоун. Несс вскинул брови, а Коулз мгновенно поник.

– Да. Звонил. Говорил, что Германия выиграла пропагандистскую войну и что, если все это прямо сейчас не закончится, у Кливленда отберут контракты федерального правительства.

– Мне он тоже звонил, – сказал Мэлоун. – Дэвид прав, Несс. Чем скорее, тем лучше.

– Ладно, черт вас дери. – Несс тяжело вздохнул и потер ладонями лицо. – Значит, на самом деле плохи наши дела? А я-то гадал, когда уже вояки начнут нами командовать. И сколько у нас осталось времени?

– Нам нужно выиграть время, – сказал Коулз. – Прямо сейчас.

– Или что? – с мрачным видом спросил Несс.

– Или обо всех твоих нововведениях – о бандах мальчишек, о безопасности уличного движения, о полицейской реформе – можно просто забыть, – честно ответил Дэвид. – Мэр Бертон повесит всю вину на тебя, и тогда политиканы решат, что хоть кто-то в городе хоть что-то делает. Я слышал, мэр собирается на ближайших выборах баллотироваться в сенат. Хочет во что бы то ни стало слинять из Кливленда. Несс, под тебя сейчас все копают.

Несс взглянул на Мэлоуна. Тот выдержал его взгляд. В глазах Элиота не было ни обвинений, ни злости. Он просто сцепил пальцы в замок и скрестил ноги.

– Что ж… тогда нам лучше действовать быстро. Майк, ты ведь сможешь сегодня вечером доставить сюда мисс Кос? К восьми тут станет пустынно, как в заброшенном городе. Коулз устроит, чтобы вещдоки принесли прямо ко мне в кабинет. Он составит акт приема-передачи улик, все чин чином. Но тебе не придется иметь дела ни с кем, кроме нас и, может, парочки полицейских, которые притащат сюда ящики с уликами и потом их унесут. Их мы попросим подождать за дверью. Ни один клерк из отдела вещдоков не узнает о том, что вы с мисс Кос как-то связаны с делом. А детективы не узнают, чем мы тут занимаемся.

Мэлоун пообещал доставить Дани в ратушу к восьми вечера. Он не сомневался, что она охотно поедет с ним. Но ему было тошно. Он тянул до последнего, пытаясь удержать Дани подальше от этого дела, но теперь отступать было больше некуда. На самом же деле он просто боялся не пережить новой встречи с тем, от чего с Дани случился тот самый холодный обморок.

* * *

Дани сказала тетушкам, что Мэлоун пригласил ее в кино после ужина. Ленка ликовала, Зузана казалась ошарашенной, и Мэлоун, не понимавший, чья реакция встревожила его сильнее, едва не признался в том, куда ведет Дани на самом деле. Но Дани не могла рассказать тетушкам правду. Из дома они вышли в половине восьмого – слишком рано, если и правда, как пояснили старым дамам, собирались на восьмичасовой сеанс в «Олимпию», но им обязательно было нужно алиби.

– Не ждите меня, – сказала Дани.

Мэлоун изо всех сил старался не смотреть в глаза ни одной из теток.

Дани была взволнована. Щеки у нее сияли, а спину она держала так ровно, что даже не касалась спинки сиденья. Он постарался подготовить ее к тому, что могло ожидать их в ратуше, а когда они остановились прямо перед зданием, не повел ее внутрь через парадный вход. Вместо этого они обошли массивное строение и приблизились к незаметной боковой дверце, у которой их ждал Несс: он, как и было условлено, как раз вышел перекурить.

Мэлоун не стал представлять их друг другу – этим можно было заняться внутри, – но Несс, едва Дани вошла в здание ратуши, бросил на него быстрый ошарашенный взгляд, и Мэлоун сразу понял, что тот имеет в виду. Дани оказалась совсем не такой, какой Мэлоун описал ее Нессу.

Коулз ждал их в комнате, почти целиком занятой длинным столом, на котором стояли коробки с написанными на них номерами дел. Мэлоун стряхнул пальто, помог Дани раздеться и бросил их вещи на стул.

– Как мы будем действовать, мисс Кос? – спросил Несс. – Жертвы пронумерованы, но не от всех жертв остались какие-либо предметы – по крайней мере, одежда была не на всех. Как вам будет удобнее поступить, в каком порядке давать вам вещи? И можно ли нам с Дэвидом делать пометки?

– О да. Конечно да. Уверена, что и Майкл тоже будет делать записи. Он мастер составлять списки. – Она покраснела, словно сказала лишнее. – Но я бы предпочла… не знать, с какой из жертв был снят тот или иной предмет. Я не хочу знать ничего, что могло бы помочь мне… заранее составить мнение о том, что я вижу. То есть я предпочла бы вообще ничего не знать.

Мысль была хорошая. Мэлоун должен был сам до этого додуматься.

– Номера дел вам ничего такого не выдадут, – ответил Коулз. – Я не стал заранее раскладывать вещи, потому что не знал, как именно мы построим работу. Так что… все здесь. – Он указал на коробки. – Мы сможем установить, к какой жертве имеет отношение та или иная вещь, уже после того, как вы на нее посмотрите.

– Значит… годится только материя? – спросил Несс.

– Кожа. Джут. Холст. Любая ткань, – пояснил Мэлоун. – Она будет брать в руки предмет за предметом и рассказывать нам, что видит. Я запишу все, что она скажет, а рядом укажу описание предмета и номер дела. Вы с Дэвидом можете делать то же самое, если хотите. Но свои заметки я заберу с собой, для работы.

– Тогда приступим, – произнес Дэвид. Выражение его лица ясно свидетельствовало о том, что он мало чего ждет. У Мэлоуна внутри все сжалось, но он сел к столу и взял у Элиота блокнот и карандаш. Дани осталась стоять рядом с ним.

Ее медно-рыжие, расчесанные на косой пробор волосы, доходившие ей до плеч, и ярко-алые губы резко выделялись на фоне льдисто-голубого платья. Она сцепила руки за спиной и вся вытянулась: эта поза выгодно подчеркнула форму ее груди, бледность ее длинной шеи. Он знал, что она не нарочно стоит именно так. Она всегда убирала руки за спину, стараясь не касаться того, что могло бы ее отвлечь.

Элиот кашлянул, но все же уселся во главе стола и сдвинул коробки в сторону. Дэвид Коулз так и остался стоять у стола, ровно напротив Дани. Он придвинул к себе первый ящик, порылся в нем, отодвинул в сторону, взялся за следующий. Выложил на стол пару белых женских трусов – Мэлоун мгновенно узнал, какой из жертв они прежде принадлежали, – и назвал номер дела. В его голосе звенело явное недоверие.

* * *

Дани не хотела создавать Мэлоуну неудобства. Она понимала, что он поставил себя в уязвимое положение. Двое его коллег ей не поверят, но принять на себя основной удар их неверия придется ему. Она просто вернется домой, к своей жизни, к своей работе, но для него это и была жизнь и работа, и все же он сидел здесь, рядом с ней, и ждал, пока она занималась своим шаманством – так он обычно называл ее дар.

Она потянулась к белым трусикам. Лицо у нее горело, а пальцы были холодны как лед. Она сжала в ладонях ткань, отогнала прочь все свои мысли и, подобно камню, который бросили в воду, ринулась следом за тканью, на самое дно.

– Она их никогда не носила, – не колеблясь, объявила она.

– Кто? – спросил Несс.

Ей казалось, что она знает ответ – она читала составленные Мэлоуном списки, хотя теперь и жалела об этом. Но нет, имени ткань не сохранила.

– Не знаю, – честно призналась она.

– Их нашли при Флоренс Полилло, Жертве Номер Три, – пояснил Коулз.

– Дэвид, – мрачно одернул его Мэлоун.

Казалось, Дэвид совершенно сбит с толку. Дани продолжала, отыскав на ткани что-то еще:

– Она положила их в карман пальто, когда уходила из дому. Решила, что они могут ей понадобиться. Но они были… новые. Она их никогда не надевала.

– Откуда вам это известно? – перебил Коулз. – Вы ведь на них даже не смотрите.

– Дэвид, если не замолчишь, мы уйдем. Ясно? – отрезал Мэлоун.

Дэвид вытаращил глаза. Мэлоун явно не объяснил им, что именно она будет делать, и в комнате повисло вполне осязаемое напряжение. Она решила коротко рассказать о том, что делает.

– У людей, у каждого человека, есть некая сущность. Что-то вроде… своего запаха. Вещи, которых касается человек, особенно если он подолгу их носит, впитывают этот запах. Если вы всего один раз курили в помещении… запах дыма выветрится. Но если вы курите там каждый день, запах останется там навсегда.

– Вы уловили запах Фло Полилло? – спросил Коулз.

Она почувствовала, как дернулся сидевший рядом с ней Майкл, но самой ей вовсе не показалось, что Дэвид проявил к ней неуважение. Совсем нет. Его просто застали врасплох. Несс наблюдал молча, но его глаза – голубые, бесхитростные, как у ребенка, – были широко раскрыты.

– Что-то в этом духе, – отвечала она. – Это довольно… непросто объяснить. Но они новые. Так что… здесь мало что есть.

– Давайте продолжим? – попросил Мэлоун. – Если не будете перебивать, дело пойдет гораздо быстрее. Вы скоро начнете понимать. И не забывайте, мисс Кос нам помогает.

Дани выпустила из рук ткань. Но когда Коулз протянул руку, чтобы забрать трусы, она его остановила:

– Не убирайте их обратно. Прошу. Если позволите, я бы потом снова вернулась к ним.

Он пожал плечами, перешел к другой коробке и прочел номер улики. Перевернул вверх дном большой конверт, и из него выпали на стол черные мужские носки. Мэлоун выругался, а Дани опустилась на стул, который прежде отодвинула в сторону. Она почувствовала, как у нее задрожали колени.

Она снова слишком многое знала заранее. Эдвард Андрасси, Жертва Номер Один, был обнаружен в носках, без какой-либо одежды. Она заподозрила, что эти носки принадлежали ему.

– Что-нибудь другое, – рявкнул Мэлоун, но Дани потянулась за носками и взяла их со стола. Сжав по носку в каждой руке, она приготовилась к чему-то вроде того мороза, который ощутила, держась за шторы. Но носки уже давно никто не носил и не трогал. Она с усилием продвинулась глубже и ощутила мглистое изнурение.

– Он был пьян… или у него кружилась голова. А еще он устал. – Она попыталась заглянуть за серую мглу. – У него сильно замерзли пальцы на ногах. Он сказал об этом, и доктор Фрэнк надел ему носки.

В ней набухала грусть. Ее собственная грусть.

– Доктор Фрэнк? – спросил Несс.

– Да, – кивнула она. – Так он подумал. Он был благодарен. – Образы были мимолетными, словно бледные вспышки на ночном небе.

– Как его зовут, Дани? – тихо спросил Мэлоун.

– Андрасси. Своим именем он гордится. Но собой – нет.

Она ощутила укол страха. Кто-то словно схватил ее за запястья. Потом в ноздри ей ударил резкий, химический запах, но рябь тут же рассеялась. Она подробно описала мужчинам все эти образы. Элиот Несс что-то черкал на листе бумаги, Дэвид Коулз хмурился.

– Вы чувствуете запахи? – спросил Коулз, снова сделав упор на этом слове.

Она беспомощно оглянулась на Мэлоуна, но тут же кивнула, пожав плечами. Это объяснение все упрощало, но все же могло сгодиться.

– Запахи стираются. Но представьте, что вы трогаете чье-то пальто, а руки у вас перепачканы бензином. Ткань пальто надолго сохранит этот запах.

Некоторые вещи похожи на запах бензина. Например, страх.

Она положила носки на стол.

– Подержите меня за руки, Майкл, – попросила она, и он покорно обхватил руками ее пальцы.

– А это зачем? – спросил Несс. В его словах звучало явное удивление, но она не подняла на него глаз.

– Это… м-м… стирает все прежние впечатления, – мрачно проговорил Мэлоун, так же не поднимая глаз на Несса. Уши у него страшно покраснели, но он продолжал держать ее руки, пока она не высвободилась и не взялась за следующие улики.

Небольшая стопка вещей принадлежала мужчине по имени Эдди. Эдди возил по городу женщин. Он был Жертвой Номер Два, чьего имени прежде не удавалось узнать. Это его клетчатую кепку нашел Стив Езерски. Она постаралась отделить то, что знала заранее, от того, что ей поведала ткань, и была уверена, что его звали именно так.

– Значит, и это тоже носил Эдди? – уточнил Мэлоун. – Не Андрасси?

Она взяла со стола обрывок ткани и поняла, что это на самом деле еще одни трусы, точнее, обрывок трусов.

– Эдди-Готовчик, – сказала она, прислушиваясь. – Так он сам себя называл. Он был водителем. Стив Езерски отдал вам его кепку. – Она почувствовала, что белеет.

– В чем дело? – спросил Мэлоун.

– Я видела его… м-м. Его мужской орган. Он им очень гордился.

В комнате повисла тишина.

– Эдди-Готовчик, – прошептала она. – Он был… всегда готов.

– Разве его не оскопили? – вмешался Коулз.

– Он об этом не знал, – тихо ответила она. – Думаю, это случилось… позже. – Она выпустила обрывок ткани из рук.

– Дальше, – буркнул Мэлоун.

Она решила было, что после этого он выведет ее из комнаты, но нет, он стоически сидел рядом с ней, слушал, держал ее за руки и делал свои записи, пока она продолжала рассказывать.

Большинство образов быстро развеивалось, а в том, что оставалось, почти не было никакой силы, энергии. Время покрыло ткань слоями собственных отпечатков. Но постепенно она начала узнавать шепоток холода, ледяные следы, от которых у нее стыла кровь.

Порой она вообще ничего не чувствовала, порой ей на ум приходил обрывок фразы, который тут же рассеивался. Она послушно повторяла каждое свое впечатление, стараясь не колебаться и не убеждать ни в чем двух мужчин, которые слушали, но не верили. Она пришла не ради себя. И даже не ради Майкла, хотя ей было очень важно, что он подумает. Она пришла ради тех, у кого не было имен.

– Он хорошо играл в карты, – сказала она под конец одного совершенно бесплодного поиска. – Но все же не слишком хорошо. Проигрывал больше, чем выигрывал. Но они хотя бы не прятали от него лиц.

– Кто?

– Карты. – Она перехватила ткань, надеясь уловить образ, но тот развеялся, потух.

– Вы нашли имя?

Она легко тронула пальцами внутреннюю сторону воротника, там, где рубашка касалась шеи. Это место часто что-то хранило.

– Роберт Вейцель, – сказала она, уловив шепот, который принес с собой легкий, как паутинка, ветерок. Но в тот же миг и шепот, и ветерок рассеялись.

– Вы уверены? – спросил Мэлоун.

Она попыталась отыскать подтверждение, но потом качнула головой:

– Я услышала это имя, но очень слабо.

– Что-то еще? – спросил он, но в ответ она снова качнула головой.

– Вещи долго пролежали под дождем и на солнце. Воспоминания выцветают так же, как краски.

Порой в коробке лежало несколько вещей – ботинки, ремень, штаны, белье, пальто, – но впечатления от всех этих предметов почти не разнились, хотя часть образов считывалась легче, а часть сложнее. В одной из коробок лежали красновато-коричневые ботинки. Едва она взяла их в руки, как ее мысли наполнились яркими красками. А еще ей почудилось, будто ее колют сотни иголок. Она вскрикнула, выронила ботинки из рук, но тут же подняла их и попробовала еще раз, стараясь не слишком сильно прижимать ладони к подошвам ботинок.

– У него нет фотографий того, что он любит. Тех, кто ему дорог. Поэтому он изображает их у себя на коже. Так они всегда остаются с ним.

– Татуированный мужчина? – спросил Несс.

– Да, – сразу кивнула она. – Татуировки. Он планирует сделать еще, и много.

Она просмотрела другие его вещи в поисках цельных мыслей, которые смогли бы им что-нибудь подсказать.

– Он называл себя Чаком… и Трифтом. Трифтом реже, – прибавила она.

– Может, он как-то связан с инициалами УЧГ? – спросил Мэлоун.

Она прислушалась, но образ остался прежним.

– Я вижу только Чака и Грифта.

– Нам где-то встречалось имя Уильяма Чарльза Гриффитса, то ли на чеке, то ли в телеграмме, – заметил Мэлоун. – Попросите детективов все перепроверить.

Ближе к ночи ей удалось выудить из сероватой вязаной шапочки, грязной, украшенной кисточками, имя и целую серию образов, которые светились чуть ярче и дольше, чем остальные.

– Она пела, когда оставалась одна. Псалмы. Она любила псалмы. Знала, что ей не подобает – она всегда была грешницей. А псалмы – они только для тех, кто верит. Порой она пела псалмы, когда бывала с мужчинами. Иногда мужчины смеялись, будто она им воспевала хвалу. Но чаще они велели ей прекратить. Псалмы нас обнажают. Голым мужчинам не хочется выставлять напоказ свою душу. – Она говорила быстро, почти захлебывалась, стараясь пересказать все, что ей принесла волна, пока та не разбилась о берег и не отхлынула.

– У нее есть сын, уже совсем взрослый, но она никому про него не рассказывает. Они решат, что она уже старая, а ей нужно быть молодой и красивой… Такой же, как ее имя. Роуз. Ее зовут Роуз Уоллес. Выглядит она лучше, чем белые девушки. Ее кожа стареет медленнее. И тело тоже. Но внутри она ощущает себя старухой.

В комнате воцарилось молчание, пока она гналась за потоком, но он исчез так же быстро, как и набежал.

– Почему от каких-то вещей получается узнать больше? – спросил Элиот.

– Ей нравилась эта шапочка. Наверное, она ее часто носила. К тому же шапки редко стирают… а порой не стирают вовсе.

– Все эти вещи вообще не стирали, – возразил Коулз.

– Да. Но головные уборы чаще всего не стирают вообще никогда. Даже такие вязаные шапочки. Стирка не уничтожает старых воспоминаний, которые закладывались на протяжении многих лет, но от нее детали, особенности, отдельные черты часто размываются. Если вещь только что выстирали, мне чаще всего остается одно только ощущение – даже не запах – человека, которому вещь принадлежала.

– Значит, какие-то вещи… могут рассказать больше?

– Да. Обувь. Верхняя одежда. Головной убор, в котором человек ходит каждый день. К тому же шляпу или шапку надевают на голову, туда, где сосредоточены все наши мысли. Подушка тоже может о многом поведать. Или платок, носовой платок, который год за годом носят в одном и том же кармане.

Мэлоун заерзал на стуле.

– Одни ткани могут рассказать больше, другие – меньше. Хлопок разговаривает легко. Он все впитывает. Шелк застенчивее – он липнет к телу, но шелковая ткань очень нежная, а плетение у нее плотное, и он ничего не впитывает.

– А кожа? – заинтересованно спросил Несс.

– Кожа требует времени. Она толще. Но, возможно, я могла бы что-то узнать по ремню, который человек долго носил. Или по кобуре.

– Даже по пустой? – недовольным тоном осведомился Коулз. – Элиот носит кобуру, но пистолета в ней никогда нет.

– Дай мисс Кос свою кобуру, Элиот. Пусть она расскажет нам о тебе, – предложил Мэлоун.

– Я ни за что не подпущу вас к себе, мисс Кос, – сказал Элиот, и легкая улыбка заиграла у него на губах. – Вы произвели на меня сильное впечатление.

– Спасибо. Осталось что-то еще? – Она отчаянно надеялась, что больше ничего не осталось. Голова у нее болела, желудок лип к спине.

– Всего одно. Семнадцатого января на пустом участке на Восточной Шестьдесят пятой улице, неподалеку от Ослиного холма, нашли окровавленную женскую одежду. Среди вещей было пальто. Люди не бросают свои пальто просто так. И обычно не заливают их кровью. Мы ждали, когда появится тело.

– И тело появилось, – сказал Коулз. – Помните Жертву Номер Десять?

– Мы не знаем, действительно ли эти вещи связаны с Мясником. Но… вдруг вы поможете нам разобраться? – спросил Несс.

– Хорошо.

Коулз подошел к коробке, стоявшей на самом краю стола, и вытащил черное пальто. Он положил пальто перед Дани, а потом достал из коробки черную шляпку-колокол. Вещи местами затвердели, хотя она и не смогла разобраться, от крови или от грязи. Она закрыла глаза и постаралась унять сердцебиение, сосредоточиться, чтобы вслушаться в последний раз.

– Не делайте того, что вам не хочется, Дани, – тихо напомнил Мэлоун. – И не забывайте выпускать ткань из рук.

Она робко коснулась пальто и в тот же миг ощутила запах угля и газетной бумаги, резкий, острый, с примесью… хохота.

– Он думает, что это смешно. Он оставляет эти вещи для вас, мистер Несс. А еще оставляет множество забавных подсказок, но на самом деле они ничего не значат.

– Дани? – настороженно вскинулся Мэлоун.

– Кто? – спросил Несс.

– Не знаю точно. Я просто ощутила веселье и увидела ваше имя в газетах.

И чернила, и хохот уступили место новым, куда более сильным впечатлениям.

– Они принадлежали Фло Полилло, – сказала Дани. Она ощутила усталость и жажду, которые испытывала женщина. Но оба чувства здорово застарели. Им было много-много лет. В этом пальто она пережила череду мучительных, выжженных жаром дней. Дани заставила себя не выпускать пальто из рук, пока не удостоверилась, что больше ей ничего не увидеть. Тогда она взяла шляпку.

– Она надеется, что он все сделает быстро, – сказала она. Опять усталость. И жажда. – Когда Фрэнк в последний раз покупал ей выпить, то не стал требовать платы. Ее удивляет, что сегодня он повел себя иначе. – Она выждала. Повертела шляпку в руках. – Она надеется, что девочки позаботятся о ее куклах.

Тишина.

– Это все, – сказала она. В ее голосе явно слышалась мольба.

Несс шумно выдохнул. Мэлоун взял ее за руку. Коулз убрал пальто и шляпку обратно в коробку с уликами.

– Мистер Несс, здесь можно где-нибудь вымыть руки? Может быть, здесь есть туалет?

– Прямо за углом, мисс Кос. Слева. Не спешите. Думаю, на сегодня нам всем вполне достаточно.

– Да. Пожалуйста. То есть спасибо. – Она поднялась, проверила, прочно ли стоит на ногах. Все трое мужчин поднялись вместе с ней, как принято в обществе, и Мэлоун отодвинул в сторону ее стул, освобождая ей путь.

– Я на пару минут, – сказала она, и он кивнул, внимательно глядя ей прямо в лицо. Ей показалось, что измучился он не меньше, чем она.

– Голова не кружится? – мягко спросил он.

– Нет, не кружится.

20

– Ну ты и врун, Мэлоун, – сказал Несс, едва Дани вышла за дверь.

– Ага, – кивнул Мэлоун. Он слишком устал и решил не спорить о том, что и так было очевидно. Так что он просто откинулся на спинку стула. Элиот и Дэвид последовали его примеру.

– Я чего-то не знаю? – поинтересовался Коулз, переводя взгляд с одного из них на другого.

– По-твоему, эта портниха очень страшная с виду? – вместо ответа спросил у него Несс.

– У нее глаза разного цвета, – произнес Коулз. Мэлоун ощутил нестерпимое желание врезать ему по лицу. На это у него вполне хватит сил.

– Да, Дэвид, они разного цвета. Тебя это не устраивает? – спросил он.

– Нет. Дело не в этом. Я просто… никогда такого не видел, – пробормотал Коулз.

– Но речь сейчас о другом, – проговорил Несс и бросил на стол карандаш, которым делал записи.

– Мэлоун, ты правда ей веришь? – не унимался Коулз.

– Если бы не верил, не привез бы сюда, – ответил Мэлоун, раздумывая, когда Дэвид успел стать таким невыносимым занудой.

– Мы не можем использовать ее слова в качестве доказательства, – сказал Коулз. – Она не может быть нашей свидетельницей. И ясное дело, мы никому не можем рассказать о том, чем тут занимались.

– Мы и не пытались добыть новые доказательства, – парировал Несс. – Пока не пытались. Но ты сам сегодня сказал, что нам нужно направление. Нужно отыскать этого человека.

– Что ж… в этом она нам не помогла, – произнес Коулз, пожимая плечами. – Признаюсь, я заинтригован. От всего, что она наговорила, у меня мурашки по коже. Но она ведь почти ничего нового не рассказала.

Мэлоун потрясенно раскрыл рот. А потом начал перечислять все то новое, что она им рассказала.

– У нас есть имена нескольких жертв. Кто такой Роберт Вейцель? Есть подтверждение личности Роуз Уоллес. Может, попробуем отыскать ее сына? Есть профессии, занятия этих людей. Второй погибший оказался водителем. Есть хлороформ, которым убийца пользовался, чтобы обездвижить жертву, – вот что она описывала, когда говорила об Андрасси. Тряпка, пропитанная хлороформом. И есть доктор Фрэнк.

Несс пристально смотрел на него сквозь сложенные домиком пальцы. Коулз поднялся с места и принялся раскладывать вещдоки в коробки.

– У нас есть список от доктора Петерки, – прибавил Мэлоун. – Список его квартирантов. Есть среди них доктор Фрэнк? Его секретарша упоминала какого-то доктора Фрэнка, когда я с ней говорил. Я уже просил у тебя копию этого списка, Элиот. Мне она нужна.

Несс и Коулз переглянулись.

– Что? – сердито бросил Мэлоун, но Элиот с примирительным выражением на лице поднял руку:

– В списке нет никого по фамилии Фрэнк. Есть Фрэнсис. Даже два. Мы сейчас пытаемся их выследить, – произнес он.

– Кстати, я хотел у тебя спросить… кто такой Стив? – Коулз сверился с собственными записями. – Стив Езерски?

– Один любопытный парнишка, – произнес Мэлоун, чувствуя злость оттого, что его обошли в истории со списком доктора Петерки. Но про Стива им тоже следовало поговорить. – Он живет в районе Восточной Сорок девятой, недалеко от Кингсбери-Ран. Знавал Пита Костуру, одного из тех мальчишек, которые нашли первые два трупа. Костура в декабре погиб, его сбила машина. Я уже несколько раз пытался отыскать этого Езерски, но пока у меня ничего не вышло. То ли он от меня прячется, то ли я просто не вовремя прихожу. Но он считает, что Костуру сбили, потому что он болтал с Нессом. Пожалуй, я за него переживаю.

– Питер Костура был в нашей программе уличных банд, – пояснил Коулзу Несс. – И с ним еще целая толпа мальчишек. Он патрулировал улицы в своем районе. Печальная история, даже трагическая, но я не знаю, как его смерть может быть связана… со всем этим безумием. – И он махнул рукой в сторону громоздившихся на столе коробок.

– Мясник играет с тобой, Несс. Черт, да я же сразу тебе об этом сказал, – пробормотал Мэлоун. – Я бы проверил, нет ли твоего имени на газетных страницах, которые он подбрасывает вместе с жертвами.

– Ты серьезно считаешь, что это все имеет отношение ко мне? – потрясенно переспросил Несс.

– Не в полной мере. Но я почти уверен, что этот парень веселится до чертиков, наблюдая за тем, как ты гоняешься за своим собственным хвостом.

Дани вернулась в комнату, настороженно огляделась. Она пригладила волосы и заново накрасила губы. Элиот поднялся со своего места. Мэлоун понимал, что разговор окончен. Он тоже встал с места, но когда Элиот предложил проводить их обратно к потайному выходу, помотал головой.

– Просто держи меня в курсе, Элиот. – Он быстро взглянул на Коулза, намекая, что просит его о том же. Подал Дани пальто, накинул свое, надел шляпу и повернулся к двери.

– А, погоди-ка. Вот билеты, о которых ты спрашивал, – вдруг вспомнил Элиот и вытащил из нагрудного кармана две белые бумажные полоски. – Если, конечно… они тебе еще нужны.

Мэлоун забрал билеты и сунул в карман, старательно избегая встречаться глазами с полным неприкрытого любопытства взглядом Элиота.

– Значит, я увижу там вас обоих? – спросил Несс.

– Да, – буркнул Мэлоун. Дани нахмурилась, явно ничего не понимая.

Элиот чуть заметно усмехнулся:

– Мне было приятно познакомиться с вами, мисс Кос.

– Прошу, зовите меня Дани. И да, мистер Несс, мне тоже было приятно с вами познакомиться.

Мэлоун легонько подтолкнул Дани к выходу.

– До свидания, мистер Коулз. Я была рада познакомиться с вами, – произнесла Дани, обернувшись через плечо. Ничего приятного в том, чем они занимались в этой комнате, не было, но Дэвид Коулз кивнул, поблагодарил ее, и они наконец вышли за дверь. Мэлоун заглянул в туалет, спешно вымыл лицо и руки. Ему не хотелось, чтобы Элиот нагнал Дани в коридоре и завел с ней какой-нибудь разговор. Несс слишком хорошо умел ненароком выведывать у ни о чем не подозревающего собеседника все, что ему было нужно.

– Давайте немного пройдемся? – попросила Дани, когда они вышли из ратуши. – Я бы хотела развеяться. Мне немного не по себе. А вечер так хорош.

– Вы ведь знаете, что Кливленд – самый опасный город в Америке, – сказал Мэлоун.

– Знаю. А еще знаю, что кобура у вас не пустует.

Он фыркнул, а она коснулась его руки. От неожиданности он весь напрягся, и она тут же выпустила его ладонь, но он мгновенно одумался и взял ее за руку. Он не стал ничего объяснять. Даже к приятным прикосновениям нужно привыкнуть.

– Хорошо. Давайте пройдемся. Мне тоже не помешает проветриться.

Совсем рядом с ратушей раскинулся Уиллард-парк, но Мэлоун не любил по ночам гулять в парках. Часто там собирались те, кому больше некуда было идти и кто успел здорово выпить. Вместо того чтобы свернуть в парк, он увлек Дани прямо по улице, к рядам фонарей и ярко освещенным фасадам гостиниц.

– Они все были так несчастны, – тихо сказала она. – Я не стала об этом говорить, решила, что к делу это вряд ли относится, но меня это потрясло.

Ему не нужно было спрашивать, о ком она говорит. Он сам знал ответ. Мясник выбирал своих жертв из числа самых бедных и опустившихся.

– Мир вообще несчастен, Дани.

– Да. Я знаю. Но все они были усталыми, испуганными… замученными. И боялись совсем не того, кто их убил. Думаю, они просто жили в вечном страхе. Боялись жизни. И будущего. Но будущего у них больше нет.

– Да, его больше нет, – согласился он. К этому уже нечего было прибавить, и какое-то время они молча шли по Восточной Шестой в направлении Евклид-авеню. Он чувствовал напряжение в ее ладони, цеплявшейся за его пальцы, в том, как неестественно прямо она держала спину. Чтобы она успокоилась, нужно время. Так что он просто шел дальше, подстраиваясь под ритм ее шагов, не загадывая заранее, сколько продлится прогулка.

– Бог мой, как же уродлив Кливленд, – выдохнул он, представляя, как хорошо бы было идти с ней по укромному пляжу где-нибудь в далекой дали и смотреть, как ее ступни зарываются в теплый песок.

– Кливленд совсем не уродлив, – возразила она, так резко, словно он обидел ее дитя.

– Разве нет?

– Нет. Кливленд беден.

– Все бедны.

– Бедны только честные люди.

– Милая, вы говорите прямо как я, – объявил он и легко подтолкнул ее в бок. Но после всего, что она увидела в ратуше, ей было не до шуток. Зато ему тут же пришел на ум новый аргумент. Он привык к спорам.

– Кливленд зарезал курицу, которая несла золотые яйца, – произнес он. – Правительства вечно творят что-то подобное. Они решили, что смогут выжать из богачей чуть побольше обычного, но прижали их слишком сильно, и богачи разбежались. С другой стороны, во всем есть баланс. Быть может, рано или поздно Кливленд снова его обретет и богачи вернутся.

Они прошли мимо обветшавшего здания с колоннами, на котором висело объявление о скором сносе. То был один из особняков в Ряду Миллионеров. Дани вздохнула:

– В Европе есть здания, которым уже много сотен лет. В Риме новые церкви строят прямо на фундаментах старых. Весь город там стоит поверх других, более ранних построек. А мы здесь… сносим здания, едва видим, что они свое отслужили. Мы сносим их дочиста, и о том, что было прежде, не остается даже воспоминаний. Я не могу с этим смириться.

– Но почему? Ведь разваливающиеся здания и устаревшие городские службы никому не приносят пользы.

– Меня это удручает. Здесь, в Америке, ничто не задерживается надолго. Ни одежда. Ни люди. Ни здания.

– Вы слишком молоды, чтобы так рассуждать, – заметил он.

– Лучшие в мире вещи всегда очень старые, – продолжала она. – А у нас здесь ничто попросту не успевает состариться.

– Старые вещи требуют заботы. Порой… проще начать с чистого листа.

Она хмуро взглянула на него.

– Что такое? – спросил он, улыбаясь при виде бури, отразившейся у нее на лице.

– Вполне естественно, что ценные вещи требуют заботы. Именно это и придает им ценность… то, что мы заботимся о них. А стремление начать с чистого листа означает лишь, что нам не хочется заботиться о том, что у нас уже есть.

– Дани Флэнаган, не приписывайте мне того, чего я не говорил.

– О них никто не заботился.

– О чем мы сейчас вообще ведем речь? – осторожно спросил он. – Мы снова вернулись к началу? К несчастным людям?

– Да, – тихо ответила она. – К несчастным людям, о которых никто не заботился.

– Никто? Вы имеете в виду меня? Или Элиота? Или всю прогнившую систему, которую принято именовать жизнью?

– Всю систему. Как заставить людей о ком-то заботиться?

– Никак.

– Но ведь можно сделать этот мир хоть чуточку более справедливым?

– Справедливости нет. Все в мире несправедливо.

– Да почему вы не можете просто со мной согласиться? – воскликнула она, и он расхохотался.

– Потому что размышления об этом меня успокаивают. Успокаивают куда лучше причитаний о справедливости, – ответил он.

– Я не причитаю.

– Люди сложные существа. Мы хотим быть частью целого, но в то же время не хотим ни на кого походить. Как приучить людей к справедливости, честности и равноправию, если мы на каждом шагу из кожи вон лезем, лишь бы показать, что мы не такие, как все? Дани, вы делаете вещи, которых никто больше делать не может. Разве в этом есть равенство и справедливость?

– Думаю, справедливость в том, что каждый дар имеет определенную цену. Я свою цену заплатила сполна.

– Ах вот оно как. Это уже совсем другой разговор, – кивнул он. – Действительно, у всего есть цена.

Они снова помолчали, но в их молчании больше не чувствовалось противоречий.

– Может, зайдем куда-нибудь поесть? Я ужасно проголодалась, – спросила она жалобным голосом, и он с ужасом осознал, что даже не подумал сам это предложить. Бедняжка умирает с голоду, а он кормит ее высокопарными разговорами.

– Да. Конечно. – Он оглядел темные фасады, закрытые двери магазинов и забегаловок. – Вот только куда?

– Тут рядом Короткий Винсент, – с надеждой в голосе произнесла она. – Кажется, прямо впереди.

– Вы хотите, чтобы я отвел вас на Винсент-авеню? – фыркнул он. Короткий Винсент, улочка между Восточной Шестой и Восточной Девятой, представляла собой квартал, куда съезжались кутить влиятельные и совсем не невинные кливлендцы. Целая череда сомнительных и пошлых заведений – бурлеск-шоу, игровые залы, пивные – питалась за счет денег, которые их посетители зарабатывали в более достойных местах: это придавало вертепу налет элегантности и даже шика. Заведения Короткого Винсента были рассчитаны на вполне определенных клиентов, но вереницу бойких рюмочных и заведений с танцующими дамочками разбавляли закусочные, где неплохо кормили. В кафе «Кони-Айленд» в любое время дня и ночи подавали фирменный завтрак – яичницу и тосты с джемом, причем порции все подносили и подносили, пока посетитель не наедался досыта. При мысли об этом у Мэлоуна заурчало в животе. Дани это услышала.

– В прошлом году открылся «Театральный гриль», там кишмя кишат настоящие звезды и вечно кто-нибудь выступает. Там пел сам Фрэнк Синатра.

– Сейчас вечер пятницы. В таком заведении точно нет свободных мест, – помотал головой Мэлоун. – Но я накормлю вас яичницей в «Кони-Айленд».

Мэлоун был прав насчет толп, в пятничный вечер наводнивших Винсент-авеню. Он умело проложил путь среди гуляющих, придерживая Дани за руку, и сумел заполучить последний свободный столик в кафе «Кони-Айленд», рядом с театром «Рокси», лишь на мгновение опередив других проголодавшихся посетителей.

– Нам фирменное блюдо, – сказал он замученной официантке, и та кивнула, даже не удосужившись записать заказ, стандартный, как и цена – тридцать девять центов, вне зависимости от того, сколько раз гость просил добавку.

– Конечно, – ответила официантка, – сейчас принесу.

– Вы здесь уже бывали, – сказала Дани, оглядывая набитое до отказа кафе. Она сидела очень прямо – Зузана бы осталась довольна, – положив руки на колени. Она так разительно не походила на местных завсегдатаев, что Мэлоун почувствовал, как у него засаднило ладони.

– Да. Я здесь бывал.

В свое время он умял три порции яичницы, выжидая, пока из «Рокси» выйдет Макси-Алмаз, кливлендский гангстер и рэкетир, которого выслеживал Айри. Мэлоун тогда только покончил с делом Линдбергов и подключился в последний момент: Айри решил, что ему для работы может пригодиться собственный «гангстер». Два дня спустя дело было закрыто, и Айри отослал Мэлоуна на Багамы – грех жаловаться. Правда, губернатор Огайо, как раз тогда дослуживший срок на посту, в последний день смягчил наказание одному из парней Алмаза. Мэлоун так и не узнал наверняка, действительно ли Макси сумел заключить сделку с властями. Такая развязка никого бы не удивила. Мэлоун старался не думать о подобных вещах. Если бы он размышлял о них слишком долго, то не справлялся бы со своей работой.

– Я здесь никогда не была, – призналась Дани. – Представляете?

– Вполне представляю. Приличные девушки не бывают в таких местах в одиночестве.

Официантка поставила перед ними две тарелки, налила в чашки кофе и умчалась прочь. Если не заказывать ничего сложного, еду приносят мгновенно. Мэлоун набросился на яичницу и, пока жевал, намазал половинку тоста маслом, а другую макнул в желток.

– Я думал, вы проголодались, – заметил он, подняв голову от тарелки и заметив, что Дани не прикоснулась к еде.

Она была слишком занята – с интересом наблюдала за всем, что ее окружало. Мэлоун махнул официантке, чтобы та принесла ему добавку.

– Дани. Милая. Я привел вас сюда, чтобы вы поели. И выведу вас отсюда, как только сам доем. Это место не из приятных, и люди здесь тоже не из приятных. Надеюсь, вы меня понимаете.

Она сунула в рот несколько кусочков яичницы, чтобы его порадовать, и принялась гонять по тарелке джем, который никак не хотел держаться на ноже. Он забрал у нее нож и намазал подрагивавшую фиолетовую сладкую массу на тост. Этого ей хватит, чтобы добраться до дома.

– Вот, – сказал он, протягивая ей тост. – Попробуйте.

– Вкусно, – отметила она, облизывая губы.

У него внутри все разом оборвалось. Он не знал, куда ему смотреть, а тарелка у него уже опять опустела. Она с довольным видом откусила еще кусок:

– Как же вкусно.

– Вот именно. Так что ешьте. – Он в спешке глотнул слишком много слишком горячего кофе и обжег себе рот.

– Не торопите меня, Майкл. Это самое увлекательное из всего, что случалось со мной за много лет. Я обязательно поем. Вам придется сходить за машиной и вывезти меня прямо отсюда. Я наемся так, что и ходить не смогу.

Он мрачно взглянул на нее, и она подмигнула.

– Забавная вы особа, Дани Флэнаган. Вы провели целый вечер, копаясь в окровавленных тряпках вместе с самим Элиотом Нессом, но вам куда больше по нраву Короткий Винсент?

– Тут куда веселее. Это уж точно. А здесь есть знаменитости? – прошептала она, после того как официантка подхватила со стола их пустые тарелки, поставила на их место новые, полные, и до краев долила в чашки кофе.

– Нет, – ответил ей он, хотя на самом деле и не смотрел толком. Наблюдать ему было куда удобнее, чем Дани. Он по привычке всегда садился спиной к стене, а ей приходилось выворачивать шею, разглядывая нескончаемый поток посетителей.

Он съел еще порцию яичницы и намазал для Дани очередной тост, понимая, что она вряд ли сумеет его одолеть: ела она ужасно медленно. Посередине лба у нее пролегла складка – водораздел между карим и голубым. Он постучал липким ножом по краю ее тарелки, призывая ее взяться за еду.

– Мне показалось, что я увидела своего дядю Дарби, – сказала она, встретившись с ним глазами. – Странно, да?

С легкостью давно привыкшего к подобным делам человека он бросил салфетку на стол и переменил позу, словно решил откинуться на спинку дивана и покурить. Он безо всякого интереса принялся оглядывать зал кафе, охлопывая карманы – якобы в поисках сигарет. Все столы были заняты, у входа стояла целая толпа, но никто не смотрел ни на него, ни на Дани. И никто из посетителей даже отдаленно не походил на Дарби О’Ши.

– Нет, не здесь. На улице, у окна, прямо напротив вас. С сигаретой. Кепка у него была надета так, как всегда у Дарби, – очень низко, так что не видно глаз. И нос такой же курносый, и такая же ямочка на подбородке. Как же странно устроена жизнь. Ты не вспоминаешь о человеке на протяжении долгих лет, но как только вспомнил, то повсюду видишь его.

– Так это был он? Или нет? – осторожно уточнил он, оглядывая темные окна и красноватые огни фонарей, отражавшиеся в тротуарах. Скользили тени, за окнами спешили прохожие, но он так и не увидел того, кого она ему описала. И все же он поступил глупо, явившись в такое место – туда, где полным-полно бандитов и гангстеров, за которыми он гонялся всю свою жизнь. Где полным-полно парней вроде Дарби О’Ши.

– Я не видела его с тех пор, как мне исполнилось десять. Не знаю, Майкл. И потом, вы наверняка подметили… я часто вижу то, чего на самом деле нет.

– Меня вы тоже не видели с тех пор, как вам исполнилось десять. Но сразу узнали.

– Да… правда. Но вы стояли прямо передо мной, и на лице у вас было такое же мрачное выражение, как сейчас. Мне просто показалось, что я его видела.

– Вы поели? – спросил он, вставая. Он положил на стол доллар, прибавил еще четвертак за быстрое обслуживание.

Она оглядела свою тарелку, подняла на него глаза и вздохнула. Он протянул ей руку в знак примирения, и она ее приняла.

– Поела. Но не наелась. Так что вы должны мне тост с джемом.

– Договорились, – согласился он и повел ее за собой, прямо к выходу. Лишь когда они свернули за угол у универмага Бонда и Короткий Винсент остался позади, он заставил себя сбавить шаг и взглянул на Дани.

Она поспевала за ним, цокая каблуками и крепко держа его за руку, но складка у нее на лбу пролегла еще глубже.

– Я что-то не то сказала? – спросила она. За спокойными словами крылось легкое раздражение.

– О чем вы? – Он нахмурился. – Мы поели. Вы ведь хотели есть.

– Это была не еда. Мы просто перехватили на бегу. На живую руку. В пожарном порядке.

Он тихо хмыкнул, хотя собирался сохранить серьезное выражение лица. Не все фразочки из произнесенных ею были ему знакомы.

– Ну да. Я был голоден.

– Я вас смущаю, Майкл? – спросила она.

Он остановился:

– Что?

Ему показалось, что кто-то высунул из-за угла голову и тут же спрятался снова. Он перехватил руку Дани другой рукой, внимательно всмотрелся в тротуары и тени, а потом двинулся дальше, уже куда медленнее, тщательно слушая, не раздадутся ли у них за спиной чужие шаги. Было уже поздно, и ему хотелось просто усадить Дани в машину, запереть дверцы и увидеть отражение центра Кливленда в зеркальце заднего вида.

Она позволила ему взять ее под руку и прижать к себе, но до самого конца пути не проронила ни слова.

Они подошли к машине. Других машин близ ратуши уже не осталось. На углу курили и негромко болтали двое полицейских, в квартале от них рылся в урне какой-то бродяга. Мэлоун вздохнул свободнее. Громада ратуши темнела на фоне неба, залитого лунным светом. Фонари преданно горели, отбрасывая мягкий отсвет, который отражался в его черных ботинках, в капоте его машины. Он выудил из кармана ключи и открыл перед Дани дверь. Она помедлила и вместо того, чтобы забраться внутрь, взглянула ему прямо в лицо. Их разделяло всего несколько сантиметров.

– Я вас смущаю? – повторила она, и он понял, что до сих пор не ответил.

– Почему вы так решили? – Ночь слизнула с ее лица все краски, так что один глаз казался серебряным, а другой черным.

– Я выгляжу совсем не так, как женщины с Короткого Винсента.

– Ох, значит, вы тоже это подметили? – Голос его прозвучал сухо. Он хотел сделать ей комплимент, но она лишь понурилась.

– Мне нравится быть с вами, Майкл. Я бы могла хоть всю ночь напролет есть за тем столиком яичницу с тостами. И была бы счастлива. А вам не терпелось оттуда уйти.

– Дани, тут дело совсем в другом.

– Неужели? – недоверчиво вскинулась она.

– Да. В этом мире – в подобных местах – нет ничего, что мне нравится. Может, за исключением тостов с джемом. Я слишком многое повидал. Я знаю всю их подноготную. Когда я бываю в таких заведениях, у меня мурашки бегут по шее и потеют ладони. Мне не по себе. Поэтому я хотел поскорее увести вас оттуда.

Она отыскала глазами его глаза, словно хотела проверить, правду ли он говорит.

– Хорошо, – прошептала она.

– Хорошо? – переспросил он.

– Да. – Но она не сдвинулась с места.

Он наклонился вперед, не позволяя себе слишком надолго задумываться, и прижал свои губы к ее губам.

– Теперь садись в машину, девочка.

От удивления она приоткрыла рот и опустила глаза, но мгновенно повиновалась ему, и он плотно закрыл за ней дверцу.

– Не делай этого, Мэлоун, – шепнул он себе. – Не делай этого.

Но все уже было сделано.

21

Мэлоун спросил, можно ли ему пойти с ними к воскресной мессе. Его вопрос обрадовал Ленку и разозлил Зузану, но Дани подметила, что Зузана все же не отказалась прокатиться до церкви в его машине и угоститься мороженым, которое он купил им на обратном пути. В тот единственный раз, когда он до этого ходил вместе с ними в церковь, Ленка с Зузаной сели между ними, и после мессы он ушел один. На этот раз, едва они вошли в храм Богоматери Лурдской и Ленка принялась подталкивать их друг к другу, а Зузана попыталась встать между ними, Мэлоун взял Дани под локоть и подвел к заполненному ряду скамеек, где оставалось всего два свободных места, на самом краю. Тетушкам пришлось сесть в паре рядов перед ними.

Мэлоун просидел всю мессу с тем же выражением безучастной сосредоточенности на лице, с которым он, казалось, реагировал на все в своей жизни: он прикрыл тяжелые веки, сцепил на коленях руки. Зато на Дани месса впервые в жизни произвела пьянящее впечатление. Вещи, которые ей никогда не казались приятными, в этот раз принесли удовольствие. Повторяя молитвы, она слышала, как он глухим голосом произносит слова вместе с ней. Склоняя голову, видела, как ее юбка касается его бедра. Вдыхая, чувствовала исходивший от него запах мыла и мятных леденцов.

Ей всегда было сложно просто сидеть на месте, ничем не занимая руки. Но теперь ей вдруг пришло в голову, что потребность все время что-то вертеть в руках вовсе не свидетельствовала о неспособности сосредоточиться. Нет, ее вечно грыз страх того, что она не успеет вовремя окончить работу или, хуже того, что работы вовсе не будет. А теперь, в церкви, под монотонное звучание проповеди отца Ковака, сидя рядом с Мэлоуном, она ощущала лишь сладкую беззаботность, лишь блаженную, звенящую пустоту в голове. Мэлоун не взял ее ладонь, не положил руку на спинку скамьи, но само его присутствие здесь было для нее утешением, успокоением.

В понедельник утром он помогал ей в морге, но потом исчез на весь день, поздно вернулся и снова исчез сразу после завтрака утром во вторник. Эти два дня он провел в Кингсбери-Ран, одетый в свои старые башмаки, рабочую блузу, комбинезон, который она ему подобрала, и клетчатую кепку, прежде принадлежавшую Эдди-Готовчику.

Дел у нее было предостаточно, она не успевала даже присесть до закрытия магазина, но все равно с тревогой ждала, когда он вечером наконец вернется домой.

– Что вы там делаете? – спросила она, сев напротив него за кухонный стол и глядя, как он вдыхает запах еды от тарелки, которую она поставила перед ним.

– Слушаю, – отвечал он. – Вы ведь занимаетесь тем же самым? – Он на миг встретился с ней глазами. – Представьте: туда является парочка детективов, с блокнотами, в начищенных до блеска ботинках. Никто не станет им ни о чем рассказывать, даже если кому-то что-то известно. Это так не работает.

– Но почему? – спросила она. – Ведь Мясник выбирает себе жертвы из обитателей трущоб. Так разве им не хочется поскорее его засадить?

– Первое правило для тех, кому хочется прижиться в местечке вроде Кингсбери-Ран – или, как ни печально, во многих других районах близ вашего дома, – не ходить в полицию. Особенно если ты не уверен в том, что собираешься рассказать. Крыс не любят. Особенно крыс из числа людей.

– Как бы мне хотелось пойти туда с вами.

– Да… вот только это вряд ли получится, – чуть улыбнувшись, ответил он.

– Я могла бы надеть на себя много слоев одежды, старую шляпу. К тому же Дани – мальчишеское имя. – Она говорила полушутя, не теряя надежды на то, что он просто пожмет плечами и не станет сопротивляться.

– Там, в трущобах, вам никто не поверит. Но если у вас завтра найдется немного времени, я бы хотел воспользоваться вашим талантом.

– Я могу освободиться в четыре. Годится?

Он кивнул.

– Кроме того… у меня появилась еще одна мысль. – Он выговаривал слова очень медленно, словно сам не знал, хочет ли их произнести. – Вы слыхали про Весенний бал в больнице Святого Алексиса?

– Майкл, эту больницу видно из наших окон, – ответила она. Конечно, она слыхала про Весенний бал, который устраивали там каждый год.

– Я попросил у Элиота два билета.

– Вы со мной шутите, Майкл Мэлоун? – ахнула она.

– Нет, Дани Флэнаган. – У него на губах заиграла самая искренняя улыбка. – Вы хотите туда пойти?

– На этом балу до сих пор бывают Рокфеллеры. Это… очень светское мероприятие.

– Как думаете, найдется у вас подходящее платье?

– Я портниха, Майкл, – ответила она с едва уловимым восточноевропейским акцентом и с высокомерным видом задрала подбородок повыше. – Конечно, у меня найдется подходящее платье.

– Вы не просто портниха, Даниела, вы – одна из Косов, – произнес он, имитируя истинно богемский выговор, и она расхохоталась.

– Вам этот акцент дается куда лучше, чем мне, хотя я его слышу с рождения, – восхищенно заметила она.

Откинувшись на спинку стула, она принялась обдумывать наряд для бала. Она чувствовала, как в ней ширится радостное предвкушение.

– Наденьте свой шелковый костюм. Светлый, с рисунком.

– Я был уверен, что должен явиться во фраке.

– В сравнении с костюмом вроде вашего фрак проигрывает. А у меня есть подходящее платье.

– Хорошо. Думаю, нам придется там чуть-чуть поработать… но мы наверняка найдем время для танцев. И, может быть, даже выпьем бесплатного шампанского.

– Вы любите танцевать? – пискнула она, не осмеливаясь даже надеяться на положительный ответ.

– Да.

– Неужели?

– Да. – Он пожал плечами. – Это вас удивляет?

Она склонила голову набок, пытаясь представить себе, как он танцует:

– Нет, не удивляет. Вы ведь, в конце концов, актер. Но мне бы хотелось это увидеть.

– Я не сказал, что умею танцевать. Сказал только, что люблю. По крайней мере, раньше любил.

– С Айрин? – Она не хотела, чтобы в этих словах прозвучала ревность, но не сумела с собой совладать.

Казалось, Мэлоуна этот вопрос не задел. Он даже чуть улыбнулся ей:

– Да. С Айрин. И задолго до нее тоже. Меня научила Молли. Она обожала танцы и частенько тренировалась дома, а я был ее партнером. Моя мать тоже любила танцевать.

– Какой была ваша мать? Я не могу ее себе представить.

Он помолчал с минуту, устремив взгляд в пустоту.

– Если честно… я толком не помню. Это было очень давно. Когда она умерла, я ужасно горевал. Вот и все, что я помню.

Он встал из-за стола и принялся мыть свою тарелку. Казалось, что от этого признания ему стало неловко.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Все в порядке. Я же сказал… это было давно. Я научился… жить дальше. – Он поставил тарелку в сушилку у раковины и стряхнул с пальцев капли воды. Постоял несколько мгновений, словно не хотел уходить, но все же двинулся к двери. – Спокойной ночи, Дани, – произнес он, не оборачиваясь.

– Спокойной ночи, Майкл.

* * *

– Фло Полилло жила в меблированных комнатах на Карнеги-авеню, Роуз Уоллес снимала комнату на Сковилл, – пояснил Мэлоун Дани на следующий день. – Это примерно в одном районе. Комнаты снова сданы, но я подумал, что хозяева, возможно, сохранили какие-то вещи. Мы съездим туда и проверим, может, найдем что-нибудь.

Он думал поехать на трамвае – ему не нравился интерес, который его машина вызывала у жителей беднейших районов, но им предстояло сделать несколько остановок, а водить Дани пешком по той части города он не хотел. Значит, придется все-таки взять машину и не спускать с нее глаз.

– Сначала поедем на Сковилл-авеню, – сказал он. – Между тем, как Роуз Уоллес пропала, и тем, когда ее останки нашли под мостом Лорейн-Карнеги, прошел почти год, но домовладелец не знал, что она мертва, так что, может, ее вещи до сих пор где-то лежат. Когда ее видели в последний раз, она стирала белье. К ней зашел какой-то ее приятель, сказал, что в баре за углом ее кто-то спрашивает. Она бросила стирку и направилась туда. Может, нам повезет и вы сможете коснуться своими волшебными пальчиками того белья, которое она тогда не достирала.

– Но как мы объясним свое появление? Или просто придем и спросим, нет ли в доме ее вещей? – спросила Дани, когда они остановились у закопченного здания, стоявшего у самой мостовой. Если кто-то попытается влезть в его машину, он вмиг выскочит и осадит вора.

– Нет. Вы ее подруга. Решили узнать, не осталось ли у хозяев ее вещей. Вы ищете одну вещицу, которую когда-то ей одолжили.

Хозяйка дома, где жила Роуз Уоллес, не поверила в рассказанную Дани историю. Мэлоун на ее месте тоже бы не поверил. Дани вела себя слишком вежливо и говорила слишком уж правильно. Она совсем не походила на обитателей этого дома.

– Не знала ты никакую Роуз. Ты просто хочешь заполучить ее пожитки. Как по мне, так это бессовестно, – огрызнулась женщина. У нее недоставало трех передних зубов и двух пальцев на руке, но на разноглазую Дани она глядела так, словно в ее собственной внешности не было ничего необычного.

– Мы с радостью заплатим за эти вещи, – вмешался Мэлоун. – Если дело в деньгах.

– А, вот как? И сколько дадите?

Мэлоун протянул ей пять долларов.

– Ладно, раз уж вы так заговорили, я погляжу, не осталось ли там чего. Вроде как мистер Морган убрал ее вещи в подвал. – Она сунула полученную от Мэлоуна пятерку в карман своей юбки. – Вот только тут целых три пролета карабкаться. Идите со мной, я сама ничего наверх не потащу. Если что найдется, можете все забрать. Эти вещи тут никому не нужны. Я-то в одежду Роуз никак не влезу.

Мэлоун быстро взглянул на свою машину, раздумывая, не оставить ли Дани в ней, но решил, что с ним она будет в большей безопасности. Он взял ее за руку и пустился следом за женщиной вниз по лестнице, в недра здания. Вряд ли их здесь ограбят. Может, обманут, но грабить не станут. К тому же, как верно подметила Дани, кобура у него не пустовала.

Подвал был весь завален мусором, накопившимся за долгие годы. Теперь никто ничего не выбрасывал. Нужда не давала. Груда хлама представлялась людям имуществом, а имущество позволяло считать, что у тебя в жизни все не слишком уж плохо.

Женщина точно знала, где что лежит.

– Вот оно. Тут все ее вещи. – И она подтолкнула к ним две коробки, одну побольше, другую поменьше. На обеих было написано: «Роуз Уоллес».

Мэлоун открыл их. Ему не хотелось тащить их вверх по лестнице, если в них не было ничего, что бы им пригодилось. Женщина фыркнула с таким видом, словно он заподозрил ее в обмане.

В первой коробке обнаружились сковородка, чайник и разномастная посуда. Эти вещи были им бесполезны. Он отпихнул коробку в сторону и раскрыл вторую. Та оказалась наполовину пустой. В ней лежали помада, шпильки для волос, соломенная шляпа и пустой флакон от духов. Из одежды, помимо шляпы, нашлись лишь повязка для волос, одинокий шелковый чулок и заношенная ночная рубашка: когда-то она, наверное, была розовой, но от частой стирки стала грязно-белой. Уже что-то, хоть и немного. Мэлоун закрыл коробку и вскинул ее на плечо.

– Эту мы возьмем, – сказал он. – Посудой может воспользоваться кто-то еще, раз уж Роуз сюда не вернется.

Женщина вытянула из коробки сковороду и взвесила ее в руке.

– Может быть, вы позволите нам осмотреть комнату, в которой жила Роуз? – чирикнула Дани. Мэлоун знал, что она рассчитывала коснуться штор в комнате Роуз.

Женщина взглянула на Дани так, словно та попросила разрешения поспать у нее в постели.

– Нет, не позволю. У меня там квартирант. И потом, ради чего это вам приспичило смотреть на комнату? Вы что, из этих охотников за привидениями? Потому что я такого не потерплю.

– Большое спасибо вам за коробку, – вмешался Мэлоун. Он всучил женщине еще доллар за беспокойство. Она осенила себя крестом, снова с подозрением взглянула на Дани и, прихватив с собой сковородку Роуз Уоллес, вывела их по лестнице обратно к входу.

– Нам необязательно делать это прямо сейчас, – сказал Мэлоун, когда они снова сели в машину. – Но можем хотя бы проверить, правда ли это вещи Роуз.

Он передал Дани ночную рубашку. Она смяла ее в руках и замерла – он уже почти привык к этому. Через мгновение краска залила ей щеки.

– В чем дело? – буркнул Мэлоун. – Вы покраснели.

– Это ее рубашка.

– Как вы узнали?

– Наверное, она носила ее до последнего дня. Ее не стирали. – Она помолчала. – Ей нравится, что Вилли называет ее Розой. Не Роуз, а Роза, будто она цветок.

– Ясно. Хорошо. – Но это никак не объясняло ни румянца у Дани на щеках, ни ее стеклянного взгляда.

Она понизила голос, словно с ней говорила сама Роуз Уоллес, а она лишь повторяла ее слова. Даже ритм ее речи стал иным, непривычным.

– В любви он лучше всех мужчин, с которыми она прежде бывала, хотя рука у него всего одна. С ним ей так хорошо. Если бы она могла, то все время занималась бы с ним любовью. Вилли становится злым уже после любви. Не до и не во время.

Мэлоун забрал у нее из рук ночную рубашку и сунул обратно в коробку. Она словно резко пришла в себя и нахмурилась.

– Но почему? – спросила она. – Разве это нам не полезно?

– Едем, – резко ответил он и закрыл коробку. Ей придется рассказать ему об этой рубашке, но прямо сейчас он больше не мог слышать, как она с придыханием говорит о том, чтобы «все время заниматься любовью». Он боялся, что не справится с собой. Пусть лучше Дани проверит, что еще сохранила ткань этой рубашки, после того как они вернутся домой. И без него.

Дом номер 3205 по Карнеги-авеню, в котором жила Фло Полилло, выглядел точно так же, как тот, где жила Роуз Уоллес, – того же цвета, того же вида и такой же потрепанный, – но на крыльце перед входом сидели две девочки и играли в куклы, и от этого место казалось чуть менее зловещим, хотя дом и стоял на самом краю Ревущей Трети, района, где открыто соседствовали разврат и безысходность. Девочки выглядели умытыми и ухоженными, хотя одежда на них была самая простенькая и чуть тесноватая.

Мэлоун и Дани позвонили в дверь, потом постучались, но им никто не ответил.

– Простите, – спросила Дани у девочек, – вы здесь живете?

– Мама пошла наверх, – сказала старшая девочка. – Миссис Брюстер рожает. Мы ждем, пока послышится крик. – Она указала на раскрытое окно справа от входа.

Мэлоун отвернулся и отошел подальше от входа, не желая ни о чем таком слышать, но Дани не двинулась с места. Он услышал, как она спросила у младшей девочки:

– Как зовут твою куклу?

– Луиза. – Девочка по-детски сюсюкала, и у нее получилось Лю-и-ся.

– Очень милое имя. И какое красивое у нее платье, – заметила Дани.

– Мою куколку зовут Женевьевой, – вставила старшая девочка. – Мне это имя не нравится. Но его не я придумала.

– Не ты?

– Нет.

– Можно мне их подержать? – спросила Дани.

Мэлоун вытащил из кармана часы, взглянул на циферблат. Если они поспешат, то еще могут успеть на мануфактуру Харта. Близился вечер, но, если Стив Езерски работает в вечернюю смену, он как раз сумеет его перехватить. Он оглянулся на крыльцо и увидел, что Дани сидит рядом с девочками. Она держала в руках их кукол и, склонив голову, разглаживала на них платьица. Мэлоун застонал.

– Женевьева – особое имя, – произнесла она, и в ее голосе ему послышалась боль.

– Почему? – спросила старшая девочка.

– Потому что таким было второе имя мисс Полилло.

– Вы знали мись Полилё? – удивилась младшая, сюсюкавшая девочка.

Дани кивнула, но Мэлоун не был уверен, что она расслышала вопрос. Руки ее застыли.

– Дани? – с тревогой окликнул он.

– Это кукла из ее коллекции, – медленно сказала она.

– У мись Полилё былё много куколь, – согласилась младшая девочка.

– Мама разрешила нам их взять, – сказала старшая со страхом в голосе, словно испугалась, что Дани отберет у них кукол.

– Вот и хорошо, – ответила ей Дани. – Она бы хотела, чтобы куклы достались вам. – Она протянула кукол девочкам. Те глядели на нее широко распахнутыми глазами.

Дани порылась в карманах, вытащила несколько мелких монет и положила их на ступеньку крыльца.

– Спасибо, что дали мне их подержать, – сказала она. А потом быстро сбежала с крыльца и прошла мимо него, цокая каблуками, сжимая кулаки. Не говоря ни слова, она села в машину. Мэлоун последовал за ней, скользнул за руль, выехал с Карнеги-авеню и только после этого мельком взглянул ей в лицо. И тяжело вздохнул. У нее по щекам ручьем катились слезы, которые она изо всех сил пыталась сдержать.

– Ох, Дани.

– Луиза – это ее старая кук-кла. Она была ей подругой, никогда не жаловалась, всегда поддерживала. Так думала Фло.

– Как вы поняли, что куклы ее?

– Когда я коснулась ее пальто, то увидела ее кукол. Помните? Она надеялась, что о куклах кто-нибудь позаботится. Она знала, что умрет, и думала о своих куклах.

Он-то думал, что речь шла о сексе, когда Фло Полилло надеялась, что «он все сделает быстро». Но на самом деле речь шла о смерти.

– Вот же черт.

Он вытащил из кармана платок и вытер ей щеки, пытаясь одновременно вести машину. Он не хотел давать Дани платок. Едва она возьмет его в руки, как платок выдаст его с головой. Так что он сам вытер ей слезы.

– Она их любила. Я вижу их всех, так же как видела она. Она их причесывала, шила для них одежду. Она давала им имена, Майкл.

– Ох, Дани, – снова произнес он. – В прошлую пятницу вы три часа провозились с окровавленными уликами и вели себя куда спокойнее, чем я ожидал. А теперь плачете из-за кукол? – спросил он и убрал платок обратно в нагрудный карман. Он подумал, что для поездки к мануфактуре Харта ему, пожалуй, придется выбрать другое время.

Она вытерла щеки и посмотрела прямо перед собой.

– Вам нужно за что-нибудь подержаться?

– Да, пожалуйста.

Держась за руль левой рукой, он обхватил ее правой за бедра, притянул ближе к себе, так, что она прижалась к нему всем телом. Тогда она обхватила руками его плечо, уткнулась лицом ему в рукав и горько расплакалась.

* * *

Позже в тот вечер, когда Мэлоун собрался с духом, а слезы у Дани давным-давно высохли, они просмотрели вещи, остававшиеся в коробке.

– Чувствуете еще что-нибудь? – спросил Мэлоун после того, как она долго мяла в руках повязку Роуз, но все равно ничего не обнаружила.

– Вы говорите так, словно я ищейка. – Она подняла на него глаза и чуть улыбнулась. Поняв, что на этот раз обойдется без слез, он почувствовал облегчение. После всего, что было днем, у него весь вечер болело в груди.

– Вы сами так себя описываете, – мягко напомнил ей он. – Я здесь ни при чем. Я просил вас прекратить трогать вещи. Вы не послушались.

– Коробка вся пропахла плесенью и нафталином, но за этими запахами есть что-то еще.

Мэлоун не чувствовал никакого другого запаха.

– Это средство для укрепления волос. Роуз смазывала им волосы. И еще какой-то конкретный сорт сигарет.

Мэлоун вздохнул. Это ровно ни о чем не могло им рассказать.

– Вы думаете, ее убил Вилли? – спросила она.

– Нет.

– Роуз чувствовала его злость так же тонко, как… его заботу, – сказала она. «Забота» вряд ли была полноценной заменой «умению заниматься любовью», но Мэлоун и так все понял.

– Злость Вилли – не то же самое, что злость Мясника. И потом, большинство этих убийств не совершить одной рукой. Даже тому, кто в любви прекрасно справляется с одной.

– Может, Вилли все-таки убил Роуз, – тихо заметила Дани. – Она была такая маленькая.

– Я об этом думал. Вроде бы нет ничего проще, чем прикинуться Мясником, если надо избавиться от трупа. Режешь труп на куски, бросаешь в матерчатый мешок и топишь в реке. 11 убийство охотно приписывают Мяснику.

Дани кивнула, словно и сама думала так же.

– Вот только… человека не так легко расчленить, Дани.

– Я и не считаю, что это легко.

– Кто бы этим ни занимался, он знает, что делает. Отметины на шее и конечностях подтверждают, что он профессионал. Он всегда расчленяет тела одинаково. Вероятно, когда он резал тело Жертвы Номер Девять, у него затупился нож. Думаю, это его взбесило, и он стал кромсать тело. Элиот считает, что он теряет контроль над собой. Но я в этом не так уверен. В любом случае все эти убийства совершил один человек. На всех десяти, точнее даже на одиннадцати, жертвах есть характерные отметины, которые не сумел бы воспроизвести подражатель.

– Понятно.

В этот миг Мэлоун кое-что вспомнил. Он подошел к своему письменному столу, порылся во все более распухавшей груде бумаг. Вытащил папку, в которой хранились материалы, связанные с Жертвой Номер Девять – мужчиной, куски которого обнаружились в Кайахоге через месяц после того, как под мостом нашли кости Роуз Уоллес. Он просматривал бумаги, пока не нашел то, что искал. Из воды выловили верхнюю часть тела мужчины, завернутую в газеты трехнедельной давности, и шелковый женский чулок. Всего один чулок.

Он глядел на бумаги, не понимая, что делать с этой информацией, не понимая даже, следует ли ему хоть что-то с ней делать. На этом этапе любая вещь казалась подсказкой… и жестокой, злой шуткой.

22

На ней было шелковое фиолетовое платье без рукавов, темное, почти черное. Ткань не облегала, но лишь легко ниспадала вдоль тела, от складок у выреза к расширявшейся книзу юбке, что с легким шелестом обнимала ей щиколотки и вполне годилась для танцев – если, конечно, Мэлоун не пошутил. Платье когда-то принадлежало одной заказчице, которая оставила его в ателье, когда ей не хватило денег его перешить. Оно висело в шкафу, вместе с подобными ему «отказниками», с тех пор, как лет десять назад рухнул рынок ценных бумаг. Дани пришлось лишь укоротить лямки, чуть ушить талию и отгладить подол. Она легко с этим справилась.

К платью полагались длинные черные перчатки и серьги и колье из черного жемчуга: Зузана утверждала, что их подарил Косам сам император. Дани донельзя походила на Грету Гарбо – образ дополнила яркая губная помада и длинные, густо накрашенные ресницы – и была уверена в том, что выглядит так, как нужно, пока не услышала, как Майкл поднимается вверх по лестнице. Зузана ткнула ей между лопаток своей тростью, напоминая, что нужно держать осанку, а Ленка запричитала, что ей очень недостает боа.

– Пойдемте? – Мэлоун подал ей руку.

– Да, только возьму очки и пальто, – отвечала она с внезапной тревогой.

– Очки тебе ни к чему, – одернула Зузана.

– И пальто не бери, – заохала Ленка. – К этому платью нужны меха, но мехов у нас нет.

– Хорошо. Обойдусь без пальто. Но очки возьму, – не сдавалась Дани.

– Они разрушат твой образ, деточка, – воспротивилась Ленка. – Ты же этого не хочешь?

– Ты представляешь ателье Косов, – согласилась с ней Зузана. – Возможно, там тебе встретятся наши будущие клиенты.

– Если я не надену очки, никто не заметит платье. Все будут смотреть мне в глаза, – не сдавалась Дани.

– Ну и пусть смотрят, – отвечала ей Ленка. – Ты выглядишь так эффектно. К тому же твои глаза заметят только те, кто подойдет познакомиться. И тогда… они уже не смогут тебя забыть.

Мэлоун нахмурился, словно только что понял, как сильно просчитался.

– Там будут политики, богачи, люди со связями, – произнесла Зузана. – Если они спросят, откуда у тебя это платье, скажи им, что из ателье Косов. Такой рекламы нигде не купишь.

Не заметить их будет сложно, это уж точно. И да, Дани была права. Ее платье идеально сочеталось с костюмом Мэлоуна. Оба они выглядели так, словно лет на десять отстали от сегодняшней моды – скорее из ревущих двадцатых, чем из конца тридцатых годов, – но это отставание казалось намеренным, нарочитым.

В придачу ко всему она приколола к его белой шляпе ленту в тон своего платья, тонко оттенившую белые полосы на его костюме, и вручила ему платочек того же цвета, который он убрал в нагрудный карман. Ей вдруг показалось, что он уже готов передумать, но она не могла понять почему – то ли из-за внимания, которое они к себе обязательно привлекут, то ли из-за суеты, которую затеяли тетушки. Он был так красив, выглядел так изысканно, а его темные глаза так ярко блестели, что она не могла не смотреть на него, и Зузана снова ткнула палкой ей в спину. Теперь он словно не знал, куда смотреть, но, когда он поднялся по лестнице и с последней ступеньки увидел ее, готовую, в бальном платье, его глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, широко распахнулись.

– Нам легче будет дойти, чем доехать, – сказал он. – Очередь из машин уже растянулась на целый квартал. Если придем пешком, нам не придется ждать, пока подадут машину, когда мы решим уйти.

– Желаю вам прекрасного вечера, мои дорогие, – проговорила Ленка, когда они двинулись к лестнице.

– Имейте в виду, мистер Мэлоун, если она не вернется к полуночи, я позвоню в полицию, – с угрозой в голосе объявила Зузана.

– О, Зузана, ты правда веришь, что в полиции тебя примут всерьез? – вздохнула Ленка.

Мэлоун просто буркнул что-то себе под нос, и они, рука об руку, вырвались в черноту вечера, навстречу манящим огням больницы Святого Алексиса.

– Думаю, примерно так выглядел «Титаник», прежде чем утонул, – проговорил он сухо, пока они шли вдоль длинной дуги подъездной дорожки.

– Разве не великолепное зрелище? – воскликнула Дани. Ежегодный больничный бал всегда казался ей восхитительным.

– Великолепны вы, – тихо, чуть не с сожалением в голосе, проговорил он.

– Я?

– Да, вы. Так что мы будем держаться подальше от Несса… и всех остальных. К несчастью для ваших тетушек и вашего ателье, я совершенно не желаю привлекать к нам внимание.

– Почему?

Он вздохнул:

– Сложно объяснить.

– Вы не хотите, чтобы вас связывали с Нессом.

– Да.

– Тогда какова ваша цель?

– Мы с вами будем танцевать. Я хорошенько рассмотрю всех, кто явится на этот бал, а потом мы прогуляемся в гардеробную.

Согласно билетам, им полагались места за столом возле сцены, рассчитанным на восемь гостей. Там уже сидели конгрессмен по фамилии Суини и его супруга Мари, в выговоре которой слышались отзвуки ирландского происхождения. Она то и дело бросала на Майкла беспокойные взгляды, словно на лакомое, но вредное для здоровья кушанье. Конгрессмен не обращал на них никакого внимания и был поглощен разговором с сидевшим по левую руку от него католическим епископом и с господином по фамилии Хигби, семья которого владела одноименным универмагом на Главной площади. Хигби сидел справа от Дани, его жена Констанс занимала место между ним и своей незамужней дочерью – подразумевалось, что та составляет пару епископу, явившемуся в одиночестве.

Констанс сделала все возможное, чтобы собравшиеся за столом познакомились и обменялись любезностями. Мэлоун представил их как Майка и Даниелу Кос, словно они были женаты и фамилию Кос носил он сам, но не стал объяснять, почему они здесь и кто их пригласил. После пары глотков шампанского и быстрого, вымученного знакомства с соседями по столу он поспешил увести Дани в центр зала и увлек ее танцевать.

– Неужели вы умеете все на свете? – спросила она, когда он непринужденно повел ее за собой.

Казалось, он точно знал, что делает, и ей оставалось только двигаться ему в такт.

– Я не слишком хорошо шью и не стал бы танцевать линди-хоп, – прошептал он, прижавшись к ее уху губами.

Она рассмеялась. От его непосредственности на сердце у нее стало легко.

– К тому же руки у меня не волшебные, – прибавил он, но его рука, чуть касавшаяся ее спины, казалась ей едва ли не чудодейственной.

– Волшебные руки?

– Вы словно древний оракул.

Она улыбнулась, не зная, можно ли счесть это за комплимент.

– Мне казалось, что оракулы много спали, скупо отвечали на вопросы, которые им задавали, и брали за это немалую плату.

Он осклабился:

– Да, с вами у них мало общего.

– Вот именно.

– Но вы всегда казались мне порождением древности.

– Это хорошо? – прошептала она. Ей бесконечно нравилось говорить с ним вот так, прижимаясь щекой к щеке, чувствуя, что все остальное отступило на задний план.

– Разве не вы говорили мне, что все прекрасные вещи в этом мире стары? – тихо напомнил он. – Вы древняя. И мудрая. И знаете, кто вы. Это восхищает меня куда больше, чем ваш талант.

– Но разве вы не знаете, кто вы?

– Знаю.

– Тогда отчего вас восхищает, что и я тоже знаю?

– Вы знали это всегда, а мне пришлось потрудиться, чтобы понять, – объяснил он и снова закружил ее в танце.

Она больше не замечала ни бального зала, ни музыки, ни именитых гостей. Когда на следующий день тетушки стали расспрашивать ее о том, как прошел этот вечер, она сумела вспомнить одного только Майкла, то, как его рука лежала у нее на спине, как он прижимался щекой к ее волосам, как все вокруг было пронизано его ароматом. Был лишь Майкл и чувство, что он легко скользит по бальному залу и что ей легко у него в объятиях. Память сохранила только эти воспоминания.

* * *

Он позволил себе забыть и о прошлом, и о настоящем. Забыть о том, что ему придется взяться за новое дело, двинуться к новой цели, о том, что он не принадлежит сам себе. Он не был ни молод, ни полон надежд, ни даже свободен. Но в зале звучала чудесная музыка, по телу теплой волной разливалось выпитое шампанское, а в его объятиях была красивая женщина.

Мысли его не перескакивали с одного на другое, глаза не рыскали по сторонам. Он просто двигался в танце и, прижимая Дани к себе, наслаждался плавностью их движений и шелестом ее платья. Нет, он скорее не забыл, а, наоборот, вспомнил. Он разрешил себе вспомнить, что такое настоящая жизнь.

Он пытался оставаться прежним Мэлоуном, но она умела его рассмешить. Он пытался себя удержать, но очертя голову бросался вперед. Он брал себя в руки, отходил в сторону, но тут же мчался обратно к ней. И нет, он не мог сохранять хладнокровие. И твердость. Не мог сказать «нет» или даже «возможно». Только «Хорошо, Дани», «Конечно, Дани», «Да, Дани», «Пожалуйста, Дани». А хуже всего было, что он не мог отыскать тот самый страх, который утратил, здоровый страх, который предупреждает о том, что тебя ждет боль, из-за которого ребенок не касается горячей плиты и, взбираясь на дерево, не лезет слишком уж высоко. Но страх исчез, и теперь он парил над землей, и глядел вниз, и знал, что он упадет, что, быть может, даже погибнет, но ему… было на это плевать.

И он танцевал в блаженном неведении, пока Дани не подняла к нему лицо и не сказала, что в зал вошел Элиот. Элиот явился один. И зал загудел. Мэлоун неохотно взглянул на толпу, отыскал в ней тех, кого знал. Элиот обменялся рукопожатием с мэром Бертоном – тот сидел за три столика от конгрессмена Суини. Мэлоун не знал, как получилось, что им с Дани достались места за столиком конгрессмена, но уж лучше сидеть с Суини, чем с Нессом. Билеты он получил от Несса и опасался, что из-за этого их усадят за один стол.

Мэр Бертон, довольно обходительный человек, был из тех солидных, степенных политиков, к которым никто не питает ни ненависти, ни любви. Для таких всегда отыскивалось подходящее место. Но со временем стало ясно, что честолюбия у Бертона не меньше, чем у других. Мэлоун напомнил себе, что спокойную вежливость мэра не стоит принимать за отсутствие всяких амбиций.

Конгрессмен Суини, бывший судья, уже довольно давно работал в конгрессе. Мэлоуну он напомнил одного из тех смутьянов-ирландцев, ровесников его собственного отца, что сидели за столами в Америке и рассуждали о свободе Ирландии, о семи веках зависимости от британской короны и об истинных патриотах своей страны, но ни за какие коврижки не согласились бы вернуться на родину. То была идентичность. Люди нуждались в ней. Но основу такой идентичности составляли лишь тоска по далекой, незнакомой стране и желание быть среди подобных себе.

Суини не походил ни на Майкла Коллинза, ни на Имона де Валеру, но дергал за те же струны и использовал схожую тактику. Мэлоуну до этого не было дела, но попадаться на его удочку он не собирался. Он понимал, что политика обычно сопряжена с махинациями и безграничным своекорыстием.

Он считал, что, возможно, как раз из-за этого ему так симпатичен Элиот. Тот как раз обходил зал и обменивался обязательными рукопожатиями, но при этом походил на ребенка, который пришел на церковный праздник. Назавтра о нем будут трубить все газеты, ведь он явился на бал без дамы.

– Бедный Элиот, – прошептала Дани, и он притянул ее к себе, притворившись, что громкая музыка мешает расслышать ее слова.

– Да уж. Бедный Элиот, – согласился он. – И все же никто лучше Несса не знает, как все работает. В Чикаго он так ловко обихаживал репортеров. В газетах ведь тоже идет собственная война. Есть снимок, на котором он с топором в руках готовится выбить дверь винокурни. Он знал, что ему нужно показывать свою работу под определенным углом, умел рассказать ровно то, что хотел увидеть в прессе. Победа за тем, кому подчиняются газетчики. Несколько раз это оборачивалось против него, и он попадал в переплет. И все же в этой войне он чаще выигрывал, чем проигрывал. Не знаю, правда, чем все закончится здесь.

– А как же вы? Вас когда-нибудь фотографировали репортеры? Вы рассказывали газетчикам о своих героических подвигах?

– Нет. И это к лучшему. В ином случае я не смог бы делать свою работу. Внимание прессы почти не дает Элиоту заниматься делом.

– Героям достается сильнее, чем всем остальным? – проговорила она.

– Элиот никогда не брал взяток и потому стал легендой. Он установил для себя самого недостижимый стандарт, и из-за этого другие политики стали выглядеть дурно. Они ему этого не простили.

– Мне кажется, втайне все просто обожают злодеев. Если где-то рядом бродит злодей, человеку легче почувствовать себя героем. Вот почему Мясника никак не могут поймать, – задумчиво протянула она.

– И за эту догадку вам достается золотая медаль.

– Но ведь так и есть. Людям, собравшимся здесь, Мясник вовсе не угрожает, – оживившись, продолжала она. – В ином случае… его бы уже давно упрятали за решетку. Благодаря Мяснику политики сотрясают основы и будоражат толпу. Но их самих это вовсе не занимает. Он их не волнует. Наоборот, он им даже полезен.

– Ах, Дани. Теперь вы говорите прямо как я. Боюсь, я на вас плохо влияю, – прошептал он, закружив ее, а потом притянул обратно к себе. До конца песни они больше не сказали ни слова и лишь покачивались в такт музыке. Оркестр играл «Милую Лейлани» Бинга Кросби – эта мелодия ему даже не нравилась. Зато как же ему, черт возьми, нравилось танцевать с Дани.

Он вдруг понял, что, сам того не заметив, подменил слова в этой песне. Милая Даниела. Милая Даниела.

Конечно, он чувствовал себя идиотом, но эти слова засели у него в голове.

Песня закончилась, и, пока приглашенные хлопали музыкантам, монашки из больницы Святого Алексиса потянулись на сцену. Значит, сегодня танцев больше не будет. По крайней мере, у них с Дани. Наступает время речей и выкручивания рук, а значит, пора шпионить.

* * *

– Мы каждый год собираемся в этом зале, в этой больнице, в этом городе, чтобы поддержать учреждение, созданное силами и верой двух добрых монашек. Они поистине сумели претворить в жизнь заповедь «Возлюби ближнего своего». В больнице Святого Алексиса всегда принимали каждого страждущего. Здесь всех считают своими ближними. Всех ценят. Здесь заботятся о каждом, кто нуждается в помощи, вне зависимости от его положения в жизни, – провозгласил конгрессмен Суини.

Майкл подхватил со стола два бокала с шампанским, и Дани чересчур быстро выпила весь свой бокал. В шампанском ей нравились пузырьки и не нравился вкус, но после танцев очень хотелось пить.

– В этой больнице работали члены моей семьи, – рокотал конгрессмен Суини, когда они выходили из зала, направляясь к гардеробной. Майкл был прав, в это время там никого не было.

Посреди стойки красовался колокольчик – на случай, если кто-то из гостей решит раньше времени покинуть бал. Мэлоун отодвинул колокольчик в сторону и одним плавным движением перемахнул через стойку.

Дани ахнула.

Он перегнулся через стойку, обхватил ее руками за талию и велел:

– Подпрыгните на счет три.

Она подпрыгнула на счет три, и он перекинул ее через стойку, словно Фред Астер, танцующий с Джинджер Роджерс.

– А если нас здесь увидят? – спросила она, когда он поставил ее на пол посреди гардеробной.

– Мы притворимся, что решили уединиться. И точно не будем первой в мире парочкой, улизнувшей с благотворительного мероприятия в гардероб.

Уединиться?

– Вы слишком верите в меня, Майкл, – озабоченно проговорила она, подходя вслед за ним к стойкам с верхней одеждой. – Тут так много пальто. Их сотни. – После шампанского и танцев она ощущала во всем теле чудесную мягкость. Ей казалось, что сосредоточиться она точно не сможет. Особенно после того, как он намекнул, что их прикрытием будет желание уединиться. Что-то в его улыбке подсказало ей, что он и сам нетвердо стоит на ногах. Он нравился ей таким – он вел себя раскованнее, свободнее, его печальные глаза уже не казались такими печальными, а губы, всегда мрачно поджатые, чуть разжимались.

– Да, надежды мало. Но вы не волнуйтесь, – успокоил ее он. – Нам не нужны женские пальто и шляпы. Только мужские. Просто касайтесь и двигайтесь дальше, Дани. Одно касание – и все.

– Что я ищу?

– Вы ищете доктора Фрэнка. – Он снова был прежним Майклом. Мрачным и собранным. Она не удивилась его преображению. От мысли о докторе Фрэнке у нее тоже вмиг прояснилось в голове.

Она пошла вперед, мимо ряда пальто, проводя по ткани рукой. Отвороты на груди ближе к сердцу, зато ткань на плечах и на спине постоянно соприкасается с телом. Если нужно действовать быстро, то правильнее будет сосредоточиться именно на плечах.

Ей показалось, будто перед ней замелькали, сменяя друг друга, игральные карты, среди которых ей нужно было отыскать джокера. Цвета, имена, страхи, тревоги. Планы лечения, антисептики, швы, бессонница.

– Вы правы. Большинство этих мужчин врачи.

– Я же говорил.

Она продолжала ходить между рядами пальто. Мэлоун шагал за ней, следя, чтобы они ничего не пропустили, и время от времени оглядываясь на стойку.

Проверив целых четыре ряда и ничего не обнаружив, она вдруг почувствовала, как вздрогнули ее пальцы. В какой-то момент она начала класть ладонь на плечо каждого нового пальто, стараясь накрыть как можно больше ткани. Она ощутила краткий укол, словно ее кольнули чем-то холодным, остановилась, вернулась назад, снова потянулась к тому же пальто.

В этот миг зазвенел колокольчик. Динь-динь-динь-динь.

– Нам пора. – Мэлоун обхватил ее за талию и потянул за ряды нумерованных стоек с одеждой. Там они могли спрятаться от тех, кто сейчас ждал у стойки, но не от гардеробщика – если, конечно, тот собирался вернуться.

Колокольчик бренчал все настойчивее. Тот, кто стоял у стойки, явно терял терпение.

– Мой номерок у тебя, Мари?

– Нет, Мартин, не у меня. Хотя я предлагала его забрать, – терпеливо напомнила Мари.

– И забрала! Видишь, вот он, – победительно заявил он.

– Это не твой. Это номерок Фрэнсиса. Свой ты мне не давал. Проверь в кармане пиджака.

Динь-динь-динь-динь.

– Если мы сейчас не уедем, застрянем в пробке. Где этот чертов номерок? И где гардеробщик?

Мэлоун увлек Дани за другой ряд пальто, и в это мгновение из-за двери в дальнем углу гардеробной показался дородный мужчина во фраке. Он поспешил на призывное треньканье колокольчика. За ним густым шлейфом тянулся табачный запах, к подошве ботинка прилип кусочек туалетной бумаги.

Динь-динь-динь.

– Сказал речь и сделал ноги, – шепнул Мэлоун. – Что ж, тут я с ним вполне солидарен.

– О ком вы? – прошептала она в ответ.

Мэлоун стоял неподвижно, прислушиваясь к разговору у стойки.

– Прошу прощения, конгрессмен, – произнес гардеробщик, – но… мне никак не обойтись без вашего номерка. Без него я не смогу отыскать ваше пальто.

– Оно висит рядом с пальто моей супруги. А у нее есть номерок. – Тук, тук, тук. – Вот он, берите. И прихватите мои серое пальто и черную шляпу, они висят по соседству.

– Но, сэр… мы не всегда вешаем одежду супругов рядом друг с другом.

– Ладно. Мари, иди с ним, – велел конгрессмен. – Раз он боится отдать мне чужие вещи.

Гардеробщик протестующе булькнул было, но тут же передумал.

– Хорошо. Мадам, прошу вас, пройдите со мной, – пригласил он. Послышался скрип открывающейся двери, шелест женской юбки. Мэлоун замер, не выпуская руку Дани, пытаясь понять, в какой ряд двинется гардеробщик.

– Вот же черт, – пробормотал он, когда служитель свернул прямо к ним.

Тот остановился так резко, что Мари Суини с недоуменным возгласом уткнулась ему прямо в спину.

– Вам нельзя здесь находиться, – забормотал гардеробщик, переводя взгляд с Мэлоуна на Дани, и принялся одергивать свой фрак с таким видом, словно готовился свистнуть в свисток или включить сигнал тревоги. Мари Суини выглянула у него из-за спины и от изумления разинула рот.

– Я хотел забрать свою шляпу. Вас не было на вашем рабочем месте. Я устал ждать, – проговорил Мэлоун таким мрачным тоном, что гардеробщик невольно отшатнулся от него и наступил прямо на подол зеленого платья Мари Суини.

– Ох, боже мой. Ах, – проговорила она, оттолкнула беднягу от себя и уныло уставилась на оборванный край подола.

Мэлоун шагнул вперед и снял свою шляпу с крючка прямо над головой гардеробщика. Тот поморщился.

– Вам повезло, что я сам ее отыскал. – Мэлоун надел шляпу на голову и выудил из кармана номерок. Он протянул его гардеробщику с таким видом, словно вручал судебный приказ. Лицо его сохраняло при этом самое бесстрастное выражение. Служитель взял номерок дрожащей рукой.

– А теперь, если позволите, я советую вам попросить прощения у миссис Суини, – с насмешливой ухмылкой продолжил он, взял Дани за руку и, обогнув гардеробщика, двинулся к выходу.

– Мэм, – любезно произнес он, проходя мимо жены конгрессмена, и коснулся полей своей шляпы.

– Бога ради, да что там такое творится? – взвыл конгрессмен Суини, когда они приблизились к стойке, и стукнул ладонью по колокольчику.

На этот раз Мэлоун обошелся без ловких прыжков. Он просто отворил дверцу слева от стойки и вывел Дани из гардеробной тем же путем, которым в нее попала Мари Суини.

– Сэр, мне понравилась ваша речь, – сказал он конгрессмену, на миг замедлив шаг. – В ней чувствовалась такая сила. Мои предки тоже родом из Мейо. – Он произнес что-то по-гэльски и подмигнул, словно у них был какой-то общий секрет.

Суини кашлянул, прочищая горло:

– Да, да. Прекрасно. Спасибо.

– Но ведь ваши предки не из графства Мейо, – прошептала Дани, когда они отошли подальше от конгрессмена. – Вы говорили, что ваш отец был родом из Дублина, а мать – из Белфаста. Это никакое не графство Мейо.

– Я решил его поддразнить, Дани. Вы ведь знаете, что здесь, среди кливлендских ирландцев, графство Мейо – своего рода символ объединения. Когда Суини нужны голоса, он вспоминает о своих предках.

– Что вы ему сказали?

– Имиг лат, омадон.

– Да, но что это значит?

– Я назвал его дураком и велел… м-м, – он кашлянул, – убираться куда подальше.

– Но ведь он вас поблагодарил, – удивилась она.

– Лишнее доказательство того, что он и правда дурак. Он не дает Элиоту никакой жизни.

– И-миг лат о-ма-дон, – прошептала она, будто бы пробуя на вкус эти слова. – Мне нравится.

Он тяжело вздохнул, словно понял, что научил ребенка ругаться, словно она вновь подтвердила, что он дурно на нее влияет.

– Кстати, я думала, что, если нас обнаружат в гардеробе, мы притворимся, что искали уединения, – сердито заметила она. – И теперь чувствую себя жестоко обманутой.

Мэлоун громко расхохотался.

23

За завтраком Маргарет напомнила ему, что сегодня день стирки, и он послушно выставил в коридор свою корзину с грязным бельем. В доме было сыро и слишком тепло, так что он распахнул у себя окна, чтобы проветрить комнату.

Точно так же поступили все остальные обитатели дома, и теперь звуки долетали до него и из-за двери, и с улицы: разговоры в магазине, стук швейных машинок в мастерской, громыхание и шипение утюга, которым орудовала Маргарет. Пестрый гул дома, все жители которого были заняты своим делом, мешался с пением птиц, доносившимся со двора, и с шумом уличного движения, создавая чудную симфонию. Это звучание жизни успокаивало Мэлоуна, пока он в который раз изучал своих мертвецов.

Он услышал, как Дани вышла из магазина, зашагала по коридору, и его внимание вмиг переключилось. Он узнал ее легкую поступь, цоканье ее небольших каблуков. Наступило время обеда, но она не стала подниматься по лестнице. Он и сам подумывал сделать перерыв, но не был уверен, что сможет есть. Поднявшись из-за стола, он сунул в рот мятный леденец из конфетницы, которую принесла ему Дани. С тех пор как он признался, что любит сладкое, она постоянно пополняла его запасы конфет.

Мятные леденцы тоже успокаивали.

Все утро он провел, изучая отчет коронера и составляя список того, что знал о последней жертве Безумного Мясника. Отчет опубликовали накануне, поздно вечером. В графе «официальная причина смерти» по-прежнему стоял прочерк, но в качестве вероятной причины указывалось ранение шеи, сопровождавшееся обширной кровопотерей, – иными словами, обезглавливание.

В понедельник под мостом на Западной Третьей улице из реки выловили джутовый мешок. На мешке значилось: «Картофель Уил-Брэнд», город Бангор, штат Мэн. Целых сто фунтов картофеля. Но мешок соврал: весил он вовсе не сто фунтов, да и картофеля в нем не было. В нем лежали две половины расчлененного женского туловища, бедро и ступня левой ноги, той самой, которую выловили в апреле.

Его вдруг осенило. Раньше он об этом даже не думал. Многие жертвы – или части их тел – находили в мешках из джута. Дани ни разу не касалась этих мешков. Если она могла что-то прочесть по одежде из кожи, то наверняка могла что-то увидеть на джутовой материи. Правда, некоторые мешки долгое время пролежали в воде, а значит, прочесть их будет сложнее. Вряд ли они расскажут о жертвах, но вполне могут подсказать хоть что-нибудь об убийце.

Из коридора снова послышались шаги Дани, на этот раз быстрые, суматошные, от прачечной к его комнате, словно он силой собственных мыслей вызвал ее к себе. Она трижды быстро стукнула в его дверь.

Он заставил себя отвлечься от нестерпимой жажды увидеть ее. Жаркое, сладкое желание разливалось по его телу, но он усмирил свое сердце и постарался собраться. После бала в больнице он вел себя осторожно. Или, по крайней мере, старался. Воскресная месса, морг и работа помогали ему держать себя в рамках приличия.

– Майкл? – Приглушенный дверью голос прозвучал так, словно она задыхалась от нетерпения.

– Входите, я здесь. – Он отметил, что произнес эти слова неприветливым тоном. Но лучше так, чем возбужденно. Она нерешительно просунула голову в дверь.

– Я не вовремя? – Она и правда едва переводила дыхание.

Он сунул руки в карманы и помотал головой:

– Нет, Дани. Прошу вас.

Щелкнув замком, она заперла за собой дверь и привалилась к ней. Комната наполнилась запахами отбеливателя и мыльной стружки: Дани держала в руках аккуратную стопку его постиранных маек. Локоны, уложенные в прилежные волны, обрамляли ее лицо и ниспадали до плеч. На ней было простое коричневое платье с узкими лацканами, которые сходились на груди к поникшему банту. Чтобы не выглядеть слишком броско, она перехватила платье в талии тоненьким поясом, но ткань казалась поблекшей после множества стирок, хотя коричневый цвет по-прежнему придавал ее коже мягкий и теплый оттенок. А может, дело было вовсе не в платье. Щеки у нее розовели, она задыхалась, грудь поднималась и опадала так, словно она обежала целый квартал, а не примчалась из прачечной к нему в комнату.

Он хмуро взглянул на нее:

– Вы что-то нашли?

Она без единого слова протянула ему его майки, и он, не понимая, в чем дело, забрал их. Они стояли вдвоем в запертой комнате, но, казалось, она все равно никак не может подобрать нужные слова.

– Я прошу Маргарет складывать ваши вещи, чтобы я не… чтобы не нарушать… ваше право на личную жизнь. Но она кое-что пропустила.

– О нет, – охнул он. – Что на этот раз?

Она подняла на него глаза, моргнула, сглотнула, и он заметил, как у нее на шее, под шелковой кожей, бьется тонкая жилка. Черт, ну и картина.

– Вот эта, на самом верху? – Она махнула рукой в направлении стопки маек.

– Что с ней? – выдавил он.

– Наверное, вы надевали ее вечером в ту субботу. Но Маргарет ее пропустила. Она так и лежала в корзине для грязного белья. Нестираная.

– М-м, – только и сказал он. Но он наконец-то все понял. Она шпионила.

– Я просто хотела отнести их вам. И корзину тоже. Но… корзину я, кажется, забыла. Я хотела вам что-то сказать.

– Хорошо.

– Но теперь не могу вспомнить, что именно.

– Не можете вспомнить?

– Нет. – Она помотала головой и облизнула губы.

– Зачем вы заперли дверь? – спросил он, начиная догадываться. Его сердце догадалось обо всем первым. И тело тоже. За запахом отбеливателя и мыла крылось что-то еще. Он положил майки на свой комод.

Она подошла к нему чуть ближе и остановилась, но не ответила на вопрос.

– Что вы увидели, Дани? – Он шагнул к ней.

– Я увидела себя. Такой… какой вы видели меня в ту субботу. Вам понравилось, как я выглядела.

– Чтобы узнать об этом, вам понадобилась моя майка?

Она подошла еще ближе, так, что теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Но она не коснулась его, а он не коснулся ее.

– Я не умею читать мысли мужчин. Мысли людей. Только ткань. Но вы думали… думаете… что я красивая. И вы… я очень вам нравлюсь, – мягко, но решительно проговорила она, словно не сомневалась в том, что увидела. Он решил, что она увидела куда больше, чем просто его восхищение.

Жар, разливавшийся по его телу, взревел и взорвался, словно бойлер в подвале.

– И это все? – Он старался говорить очень спокойно.

Она кивнула, медленно подняла руки, положила их ему на грудь.

– И как вам кажется, что я чувствую прямо сейчас? – спросил он.

– Не знаю. Я еще не оправилась после того, как держала в руках вашу майку. Я прижимала ее к лицу минут пять и только потом сложила и принесла вам, – призналась она. – Вы сердитесь на меня?

– Как я могу сердиться? – прошептал он.

– Не заставляйте меня упрашивать вас, Майкл. Поцелуйте меня.

Когда она звала его Майклом, он был не просто мужчиной, выжатым жизнью, не просто мужчиной, который делал лишь то, что должен, и больше почти ничего, не просто мужчиной, который всегда платил по счетам и будет платить по ним до конца. Правда, тот мужчина предупреждал его, что всегда есть цена, которую придется платить.

– Во что мне обойдется это счастье? – спросил он, хотя этот вопрос и не был обращен к Дани.

– Быть может, оно лишь отнимет у вас толику сна. – Она тревожно сглотнула, словно сказала что-то слишком уж смелое. – Или… быть может, вы за него уже заплатили.

– Быть может, и так.

И тогда он поцеловал ее, отшвырнув прочь все тревоги так яростно, что они послушно растаяли, и в миг, когда его губы прижались к ее губам, его разум был совершенно спокоен. Ее рот был мягким, но совсем неподвижным, она чуть дышала, словно не зная, что делать. Он вдруг вспомнил, что она молода, а он стар, что она сладость, а он соль, что она невинна, а он… совсем нет.

Она обхватила его руками за шею, и притянула к себе, и подняла к нему навстречу лицо, и тогда его внутренний диалог обратился в далекий шум волн, набегающих на песок. Он забыл о том, что должен судить, защищаться, и просто наслаждался тем, что было с ним здесь и сейчас. В ее неопытности не чувствовалось и тени сомнения, и ее страстность захватила его, наполнила восторгом, сделала его бестелесным. Он словно парил в воздухе и, проплывая мимо нее, обнял ее за талию, прижал к груди, ощутил ее тяжесть всем своим телом. Он не привык закрывать глаза, когда целовался с женщиной, но теперь его веки отяжелели, а в сердце поселилась такая легкость, что он не сумел бы раскрыть глаза, даже если бы попытался.

Он целовал ее, пока у обоих в легких не кончился воздух, а щеки не раскраснелись, и, вдохнув, целовал снова и снова, и снова чувствовал себя как мальчишка, который бросал камушки в окно Айрин и ждал, чтобы та украдкой выскользнула из дома и подарила ему поцелуй при свете луны. Но то было слишком давно, а теперь у него в объятиях и в сердце была другая, новая женщина. Ее вкус заполнял его рот до краев, ее тело заставляло мечтать о медленном восхождении туда, откуда уже нельзя было повернуть вспять.

– Дани, почему я? – спросил он чуть не с отчаянием. Он знал, о чем думает сам, но совершенно не мог представить себе ее мыслей.

Ее губы розовели, как мякоть арбуза, а щеки, натертые о его шершавую кожу, горели. Она изумленно мотнула головой.

– Бог ты мой, ну мы и пара. Я вижу все, а ты отказываешься видеть даже самое очевидное, – проговорила она.

– Скажи мне, – взмолился он.

– Почему ты, Майкл? Потому что рядом с тобой мое сердце бьется вот так. – И она взяла его руку и приложила к своей груди.

У него в ладони словно билась крошка колибри, и он провел пальцами по коже над рядом пуговиц, а потом двинулся вниз, ища то, что скрывалось под тканью.

– Это ведь несложно понять? – спросила она. Ее голос прерывался в такт его ласкам. Она прикрыла глаза, со вздохом запрокинула голову.

Нет, понять это вовсе не сложно. Не сложнее, чем ее бедра в его руках, чем его губы на ее шее. Не сложнее, чем кровать под тяжестью их сплетенных тел, чем отчаянная боль у него в животе. Ему нужен был еще один поцелуй. Всего один, а потом все закончится.

Но один поцелуй потянул за собой другой, и третий, и сотый.

С лязгом промчался пожарный наряд, вспорхнули от ветра шторы, хлопнула дверца машины, звенькнул колокольчик у входной двери. Все это они пропустили. Все это им никак не мешало. Он плыл в пропитанной страстью дымке, любуясь чертами женщины, что теперь лежала под ним.

Кожа у Дани была особенно тонкой возле локтей. И за ушами. Под платьем на ней была кружевная нижняя юбка, на левом чулке спустилась петля. Он стянул с ее ног чулки, желая коснуться ее шелковой кожи. Она заурчала, когда он целовал ее шею, задрожала, когда коснулся ее груди, и недовольно вскрикнула, когда грохот сердца в его груди сменился робким стуком за дверью.

– Мистер Мэлоун? Вы там? – спросила Ленка.

Он мгновенно откатился от Дани, и дымка рассеялась, а все его внимание сосредоточилось на том, что он успел пропустить.

Он не знал, нужно ли отвечать Ленке. Дверь заперта. Ленка сейчас уйдет. Дани расправила платье, и он обернулся к ней, привлеченный этим движением. Она была без чулок, в расстегнутом платье, губы распухли, волосы растрепались. Но ничего непоправимого не случилось.

– Мистер Мэлоун? – повторила Ленка. Тук, тук, тук. – Я знаю, он там. Он весь день дома. Может, прикорнул ненадолго, – сказала она. Последние слова прозвучали так, словно она отвернулась от двери.

– Я подожду его перед домом. Может, он вышел, а вы не заметили.

Это был Элиот. Элиот его искал.

Мэлоун схватил пальто, сунул в нагрудный карман бумажник, сгреб с комода ключи и шляпу, лежавшие прямо рядом со стопкой постиранных маек.

Он ринулся к окну, поднял раму повыше и перемахнул через подоконник. Снова вспомнил, как в юности убегал через окно, как целовался в свете луны, как держал в объятиях девушку и весь наполнялся надеждой. Те дни давно миновали. И он никак не мог вернуться назад.

– Что-то случилось, Дани, – сказал он.

Она молча кивнула, и он соскользнул с подоконника. Ему нужно было отыскать Элиота.

* * *

Машина Элиота стояла у тротуара. Мгновением позже сам Несс показался в дверях ателье и, явно вздохнув с облегчением при виде Мэлоуна, надвинул на лоб шляпу, а потом указал на свой автомобиль:

– Мэлоун, мне надо с тобой поговорить. Садись.

Мэлоун не стал возражать, но, прежде чем открыть дверцу, наскоро оглядел в окне машины свое отражение – застегнуты ли пуговицы, в порядке ли воротник. Выглядел он взъерошенным и помятым, но сам Несс выглядел так, словно питался одним алкоголем и не спал с самого бала в больнице.

Несс сел за руль и захлопнул за собой дверцу, но машину заводить не стал. Он положил руки на руль, словно ему нужно было за что-то держаться, и уставился куда-то вперед, за лобовое стекло.

– Элиот?

– Вы хорошо смотритесь вместе, Мэлоун.

– Что?

– На балу я подметил, что ты казался счастливым, когда танцевал с Дани. Я еще никогда в жизни не видел счастливого Майкла Мэлоуна. Теперь и у меня затеплилась надежда на счастье.

– Элиот, ты зачем приехал?

Несс вздохнул и прижал ладони к глазам:

– Ты должен сказать мне, что делать.

– О чем ты?

– Голова у тебя сейчас куда яснее, чем у меня. Мои дела совсем плохи, Мэлоун. Мне нужно, чтобы кто-то сказал мне все напрямую.

– Несс, ты что, пьян?

– Да если бы.

– Мы с тобой сейчас куда-то поедем? Хочешь, я поведу?

– Я никогда не брал его денег. Ты ведь это знаешь?

– Чьих денег, Элиот?

– Капоне. Порой его парни оставляли у меня на столе тысячу долларов. И знаешь, мне совсем не трудно было им отказать. Потому что они творили… очевидное зло. Тогда я четко понимал, кто прав, кто неправ. Все было либо белое, либо черное. Может, они сумели бы меня подловить, если бы действовали чуть более тонко.

– Если бы прибавили пару оттенков серого?

– Вот-вот. Дело в том, что… я не знаю никого, кто встал бы на сторону добра и не верил, что в конце концов это окупится. А еще не знаю ни единого человека, кто продал бы душу и при этом считал, что все сделал правильно.

– Элиот… что ты хочешь мне рассказать? – Слова Несса его испугали. Элиот казался изнуренным, поникшим и все никак не мог добраться до сути своего дела.

– Беда в том, что душу мы продаем не враз. Мы продаем ее по частичке, по маленькому кусочку, пока в один прекрасный день не оказывается, что ее больше нет. Вот как я это вижу. Это примерно то же, что согласиться на совсем небольшую взятку – настолько маленькую, что можно сделать вид, будто это вовсе не взятка.

– Элиот! Да что, черт дери, происходит?

Элиот глубоко вдохнул:

– Ты ведь знаешь, что Мартин Л. Суини вечно строит мне козни.

– Ну да.

– С тех пор как я приехал сюда, он делает все, чтобы меня уволили, из кожи вон лезет, чтобы выставить меня марионеткой, олухом, неспособщиной.

– Да.

– В этом городе он обладает немалой властью. И он меня невзлюбил.

Мэлоун в знак согласия хмыкнул. Несс постепенно оживал:

– Я говорил тебе, что нашу работу финансирует группа местных дельцов. Ситуация чем-то похожа на то, как было с «Неприкасаемыми».

– Да-да, мы «Незнакомцы», – насмешливо ответил ему Мэлоун.

– Ага. Так вот. Почти все эти дельцы дают немалые деньги.

– Кому дают?

– Да всем, Майк. Эти деньги размазаны ровным и толстым слоем.

– Вроде как на тосте с джемом. Ешь, сколько сможешь.

– О чем ты? – не понял Несс.

Мэлоун лишь качнул головой.

– Так вот в чем штука, – продолжил Несс. – Положение у меня здесь уязвимое. Я сам по себе. И им точно не понравится то, что я сделал.

– А что ты сделал-то?

Элиот снова глубоко вдохнул:

– После того как ты навел нас на ту квартиру, мы получили от доктора Петерки список жильцов. В этом списке мне встретилось одно имя. Имя врача, который был в свое время партнером Петерки и жил у него на втором этаже. Мне это имя уже было знакомо.

Мэлоун молча ждал. Казалось, Элиот по какой-то ему одному известной причине решил как можно дольше ходить вокруг да около, не приближаясь к сути.

– Этот человек вырос на Джесси-авеню, неподалеку отсюда. Он хорошо знает Кингсбери-Ран. Он врач. Умный. Можно даже сказать, талантливый и блестящий – это если судить по его университетским характеристикам. Его жена обращалась в суд – дважды – в связи с его психическим состоянием. Она развелась с ним в тридцать четвертом, как раз перед тем, как началась вся эта дрянь. Интернатуру он проходил в больнице Святого Алексиса, но вообще где он только не успел поработать. У него беда с алкоголем. И с барбитуратами.

– И ты знал об этом еще до того, как заявился ко мне в Чикаго и попросил взяться за это дело?

– Ага.

– И не подумал поставить против его имени галочку… или предупредить меня на его счет? – мягко спросил Мэлоун. – Что-то не припомню, чтобы среди бумаг, которые ты мне дал, мне встречалось нечто подобное.

– Я думал об этом. Но сказал себе, что это будет неправильно.

– Почему?

– Потому что его зовут Фрэнсис Суини.

– Суини? – безо всякого выражения переспросил Мэлоун.

– Да. Фрэнсис И. Суини. Двоюродный брат Мартина Л. Суини.

– Вот же черт, – присвистнул Мэлоун.

– Все зовут его Фрэнком. В прошлую субботу, когда я встретился с ним на балу, он даже представился мне как доктор Фрэнк. Сказал, что он мой «большой поклонник», и велел «держать хвост пистолетом». Тряс мне руку обеими руками. Он здорово похож на кузена. Такой же мясистый нос и маленький подбородок. Такой же широкий лоб, те же голубые глаза.

– Он был на балу? – изумленно переспросил Мэлоун.

– Ну да. Ему досталось место за столом для именитых бывших сотрудников. По соседству с тем, за которым сидели Суини с женой. – В голосе Несса зазвучала ирония. – И знаешь, он неплохо смотрелся на фоне этих самых сотрудников.

– Когда он жил в той квартире? – Мэлоун указал большим пальцем на дом доктора Петерки.

– В тридцать четвертом, когда жена его выгнала.

– Это совпадает с рассказом Эмиля Фронека.

– Ну да. С месяц назад мы получили от одного врача, встревоженного друга семьи, результаты экспертизы с оценкой психического состояния Фрэнсиса Суини. Экспертизу мгновенно признали неправомерной.

– И ты закрывал на это глаза, потому что он Суини. Ты понимал, что пресса разорвет тебя на клочки.

– Дам я ход этому делу или не дам, в любом случае мне не жить.

– А еще ты знаешь, что это не понравится толстосумам, которые финансируют твою специальную операцию. Поэтому тебя так смутила машина, которая сбила Пита Костуру. Машина какого-то высокопоставленного чинуши. Ты не знаешь, кому можно доверять. Вдобавок теперь ты борешься не с Аль Капоне, не с главным врагом государства. Ситуация изменилась, нет больше ни гангстеров, ни агентов министерства финансов. И этот Суини доставит всем кучу неприятностей.

– Мэлоун, у меня на Суини нет ничего, кроме того, о чем я тебе рассказал. И того, что подсказывает мне чутье. Не понимаю, что не дает мне поступить как должно. Может, просто страх? Но тогда я вроде как соглашаюсь на взятку.

– Ты спрашиваешь у меня, нужно ли тебе – по моему мнению – привлечь к делу этого Суини? – мрачно поинтересовался Мэлоун.

– Да. Ровно об этом я и спрашиваю.

– Ты обязан это сделать. Не мне говорить тебе об этом, Несс.

Элиот сник, ткнулся лбом в рулевое колесо и надолго застыл в этой позе, а потом шумно вдохнул, словно решился. Поднял голову, повернулся и взглянул на Мэлоуна. Казалось, ему стало гораздо легче.

– Знаешь, я рад, что ты так считаешь. Потому что прямо сейчас доктор Фрэнсис Суини спит в номере люкс гостиницы «Кливленд». В ночь на вторник он упился до полного беспамятства в баре в Ревущей Трети. С самого бала за ним следил мой агент. Вчера рано утром мы забрали этого говнюка из бара. Он до сих пор дрыхнет и все никак не очухается.

Мэлоун почувствовал, как у него от изумления раскрылся рот.

Несс протянул руку и вернул его нижнюю челюсть на обычное место.

– У меня в багажнике его пальто. Мне нужно, чтобы Дани на него взглянула. Если Суини и есть Мясник, я хочу это знать. Если это не он… мне надо выставить его из гостиницы, пока его чертова родня не сорвалась с цепи.

* * *

Мэлоун зашел в ателье и стал ждать, пока Дани обслужит покупателя. Она сменила чулки и застегнула все пуговицы на платье, но, едва увидев его, залилась краской, так что ее и без того красные щеки стали пунцовыми.

Старые тетушки пререкались в швейной мастерской, Маргарет наверняка хозяйничала наверху, но он все равно не собирался вносить пальто к себе в комнату, да даже просто переносить его за порог этого дома. Едва покупатель вышел, как Мэлоун щелкнул замком на двери и перевернул висевшую в окне табличку так, чтобы на ней значилось «Закрыто». Глаза у Дани расширились, она прикусила губу.

Он хмуро взглянул на нее, хотя внутри у него все сжималось от нежности.

– Дани, я не планирую взять вас силой прямо посреди магазина.

– Ясно. – В ее тоне слышалось разочарование.

– Элиот приехал. Он хочет, чтобы вы взглянули на одну вещь, – сказал он, но, не удержавшись, склонился к ней и быстро поцеловал в губы. Элиот может подождать еще пару секунд.

Она встала на цыпочки и поцеловала его в ответ. Он обвил ее руками за талию, и оба мгновенно воспламенились, но несколько мгновений спустя он, ошарашенный, обреченный, едва не лишившийся разума, уже выпустил ее из объятий и вытер ладонью рот, проверяя, не осталось ли на губах ее помады.

– Мне нужно, чтобы ты делал это всякий раз, когда увидишь меня, – сказала он и вложила ладонь в его руку. – Начиная с сегодняшнего дня.

– Хорошо, – ответил он. Да, Дани. Хорошо, Дани. Все, что попросишь, Дани.

– И другими вещами мы тоже займемся? – шепнула она, пока он вел ее за собой по коридору, к задней двери.

– Вряд ли я способен тебе отказать, – пробормотал он.

Мэлоун провел Дани в конюшню, где их встретил Элиот: он с надеждой смотрел на них, сунув руки в карманы. Пальто он вывернул наизнанку и набросил на старый манекен, чтобы Дани не пришлось его держать.

– Элиот, – поприветствовала его Дани.

– Дани.

– Что это? – спросила она, указывая на расшатанный от старости манекен.

– Мне нужно, чтобы вы рассказали мне обо всем, что заметите на этом пальто. Возможно, это будет не слишком приятно, – коротко пояснил он, и она кивнула ему в знак согласия.

Она не стала спрашивать, кому принадлежало пальто или откуда оно взялось у Элиота, и ни словом не обмолвилась, уловив шедший от пальто отвратительный запах, но лишь брезгливо сморщила нос и мило поджала губы. Она подошла прямо к манекену. Мэлоун последовал за ней.

– Я встану прямо у вас за спиной. Но прошу, действуйте медленно. Осторожно. Договорились? – коротко проинструктировал он.

Она распрямила ладони, растопырила пальцы и провела ими по полам пальто, от подола до плеч.

– Это пальто человека по имени Фрэнсис Суини, – тут же сообщила она.

Мэлоун не сказал ей ни о Фрэнсисе Суини, ни о подозрениях Элиота. Он даже имени Суини не произносил и потому рассудил, что к этому выводу она явно пришла сама. Элиот шумно выдохнул, а у Мэлоуна внутри все скрутило.

– Да. Так и есть, – подтвердил он. – Но кто такой этот Фрэнсис Суини?

Дани прижала ладони к ткани, но пальцы ее беспрерывно сгибались и разгибались, словно она перебирала струны арфы.

– Он сам не знает, – ответила она. – Иногда он вообще не помнит. Ему нравится имя Фрэнк. Обычно его называют Фрэнком. Доктором Фрэнком.

Она опустила руки и отошла, прижалась к Мэлоуну.

– Больше не сможете? – спросил он.

– Мне просто нужно… сделать перерыв, – прошептала она.

– Дани, это тот самый доктор Фрэнк? – спросил Элиот. Ему не нужно было объяснять ей, кого он имел в виду.

Она снова принялась водить пальцами по материи. И через мгновение согласно кивнула:

– Да, это он. Я видела его на пальто Фло и на носках Андрасси. И на тех шторах. Тот же холод… и та же пустота.

– Дани, вы знаете имя Фрэнсиса Суини? – спросил Мэлоун. – Вы с ним раньше встречались?

– Не могу вспомнить. Имя кажется мне знакомым. В гардеробной на балу миссис Суини упоминала какого-то Фрэнсиса. Он как-то с ней связан?

– Да, связан, – мрачно ответил Элиот. – Не думаю, что мне следует вам объяснять, насколько это усложняет наше расследование.

Она кивнула, но Мэлоун не был уверен, что она и правда все поняла. Сейчас она вся сосредоточилась на материи.

– Что там еще? – спросил Мэлоун, желая поскорее с этим покончить. Поскорее увести Дани подальше от этого ужаса.

– Он холодный. И от этого пьет. Алкоголь его согревает. Когда он не пьет, его сводят с ума голоса. – Она вцепилась в пальто так же, как прежде в шторы. – Он Фрэнк, и Фрэнсис, и Суини, и доктор. И Роберт, и Реймонд, и Эдди, и Эд. И Карлос, и Чак, и Дуглас, и Дэвид. – Имена словно соскакивали у нее с языка.

Мэлоун накрыл ее руки своими.

– Все в порядке, Майкл, – успокоила она и подняла на него глаза. Она смотрела куда-то сквозь него, цвета радужки почти не было видно за донельзя расширившимися зрачками. – Я в порядке.

Он убрал руки, но остался стоять прямо у нее за спиной, желая ее отгородить и сознавая, что на самом деле это она отгораживает его.

– Еще он Роуз, и Фло, и Кэтрин, и Дороти, но ему неприятно, что у него в голове звучат еще и их голоса. Он режет их на маленькие кусочки, чтобы они точно к нему не вернулись.

По ее обнаженным рукам поползли мурашки, покрывавшие кожу едва заметные золотистые волоски встали дыбом. Она вся источала холод.

– Он не знает, кто он такой, – сказала она. То же самое она говорила и прежде. Много раз.

– Что это значит? – спросил Элиот.

– Я никто. А ты тоже никто? – процитировала она.

– Эмили Дикинсон? – нахмурился Мэлоун.

– Да. – Она кивнула, и ее волосы защекотали ему подбородок. – Ему нравится это стихотворение. Когда он его слышит, то всегда усмехается.

– Это он убивает людей, Дани? Это он Мясник? Или Фрэнсис Суини просто жалкий, ничтожный пьяница? – спросил Элиот. Ему нужно было, чтобы она ответила на его вопрос четко и ясно.

– Фрэнсис Суини жалкий, ничтожный пьяница, – ответила она. – И он совершенно точно убивает людей.

24

Фрэнсис Суини в брюках, парадной белой рубашке и модных полосатых носках лежал поперек кровати, раскинув руки и ноги и широко раскрыв рот. Рубашка вся пропиталась потом и местами вылезла из-за пояса, штаны были в пятнах от того, что за последние два дня Суини успел не раз обделаться, из-за чего в комнате стоял невыносимый смрад.

– Сегодня утром мы попытались его разбудить, но он не понял, чего мы от него хотели. Доктор Гроссман считает, что лучше ему самому прийти в себя, – пояснил Элиот, вводя Мэлоуна в номер, – но, если он в ближайшее время не очнется, нам придется импровизировать.

Элиот доверял доктору Ройялу Гроссману, психиатру, который прежде работал в уголовно-надзорной инспекции округа Кайахога и участвовал в «Конференции по Расчленителю», организованной предыдущим коронером, Э. Дж. Пирсом. Мэлоун вспомнил его фамилию: среди документов, которые он получил от Несса, попадались в том числе и его оценки.

Элиот перекрыл целый этаж в гостинице. Мэлоун не стал спрашивать, во сколько ему это обошлось и кто оплатит счет, но остался доволен. Чем меньше людей будут знать о том, что здесь происходит, тем лучше. У двери номера сидел охранник, еще один стоял у лифта и следил, чтобы никто не вышел из него, перепутав этаж. Мэлоун не знал ни того ни другого, но Элиот сообщил ему, что эти двое – из «Незнакомцев». Это означало: «Не задавай вопросов».

Из спальни номера люкс можно было попасть в гостиную, где у столика, увенчанного пепельницей, сидели, сравнивая свои записи, доктор Гроссман и Дэвид Коулз. Когда приехали Элиот и Мэлоун, оба подняли на них глаза. Элиот швырнул в угол комнаты перепачканное пальто Суини и быстро представил собравшихся:

– Майк, с Дэвидом вы знакомы.

Дэвид Коулз коротко кивнул. Что бы он ни думал о действиях Элиота, но он сидел здесь и занимался делом. Рукава его рубашки были закатаны, макушка блестела от пота. Судя по взгляду, которым он окинул пальто Суини, он понимал, где был Несс, к кому тот обращался за помощью.

– Ройял Гроссман, Майк Мэлоун, – продолжал Элиот. – Доктор Гроссман, Майка я знаю еще с чикагских времен. Лучший в нашей профессии агент под прикрытием. – И все. Лучший в нашей профессии агент под прикрытием. Гроссману этого было вполне достаточно.

– Мэлоун, я вызвал из Чикаго еще одного помощника.

Мэлоун рухнул в пустое кресло, но Несс остался стоять, словно нервничал так, что не мог даже сесть.

– Сюда едет Леонард Килер со своим аппаратом.

Мэлоун был знаком с Леонардом Килером. Тот разработал так называемый полиграф Килера, детектор лжи, показывавший, действительно ли испытуемый, которого соединяли с прибором при помощи нагрудного ремня, повязки на руку и трубки для измерения частоты дыхания, говорит правду. Килера уважали, его аппарат постоянно испытывали – даже сам Мэлоун во время учебы пару раз отвечал на вопросы, обвязавшись датчиками и трубками, – но для судебного процесса результаты, полученные при допросе на полиграфе, годились не больше, чем то, что удалось узнать благодаря волшебным пальчикам Дани.

– Он в своем деле лучший. И он согласился нам помочь, – сказал Элиот.

– Думаю, нам нужна вся мыслимая помощь, – пробормотал Коулз.

Крупное тело на кровати зашевелилось, и четверо мужчин замерли в ожидании. В надежде.

Но прошел еще целый день, прежде чем им наконец удалось приступить к допросу.

* * *

– Вы хоть знаете, кто я такой? – орал Фрэнсис Суини утром третьего дня. Он приходил в себя поэтапно, и ни один из этих этапов не показался присутствовавшим особенно приятным. Он потребовал пить, и они дали ему воды. Он швырнул стакан в стену и стал просить, чтобы ему позволили вымыться. Прибыл медбрат из психиатрической клиники – знакомый Гроссмана, которому тот вполне доверял, – чтобы вымыть Суини и при необходимости дать ему лекарства, но разъяренный Суини накинулся на него и стал обвинять, что тот к нему приставал.

Они ходили кругами. Порой Мэлоуну казалось, что этот человек гений. Порой он видел перед собой слюнявого идиота. И все же Суини был настолько последователен и изворотлив, что метался между отрицанием и требованиями, но не отвечал прямо ни на один вопрос из тех, что ему задавали. Он угрожал, что они лишатся работы, а потом благодарил за роскошный гостиничный номер. Когда он стал причитать, что ему нужно переодеться, они принесли ему чистые вещи, но он отказался от них, заявив, что это одежда слишком низкого качества.

– У меня крайне чувствительная кожа. Я весь покроюсь сыпью.

После этого он завернулся в штору и съежился в углу комнаты, хотя перепачканный им матрас уже успели перевернуть и застелить чистым бельем. Мэлоун решил, что Суини, наверное, любит заворачиваться в шторы. Это объясняло, почему Дани так остро отреагировала на шторы в квартире над клиникой доктора Петерки.

– Я страшно замерз. Мне так холодно, что я совершенно не чувствую пальцев на руках и ногах, – причитал он. В комнате было так жарко, что все собравшиеся в ней мужчины ослабили галстуки. Рукава на рубашке Суини тоже были закатаны. Окна решено было не открывать, чтобы с улицы не было слышно криков. К тому же Фрэнсис Суини вполне мог попытаться выброситься в окно.

Приехал Килер со своим полиграфом. Он ждал, пока Фрэнсис Суини достаточно придет в себя – до тех пор никаких оценок делать было нельзя.

– Как же надо было напиться, чтобы очнуться через несколько дней и все равно вести себя так, как он? – изумлялся Коулз.

– Думаю, поэтому он никогда не бывает трезвым, – отвечал ему Гроссман. – Алкоголь приводит его в рабочее состояние. Но он не знает меры, не понимает, когда ему пора остановиться.

Мэлоун старался изо всех сил не обращать внимания на темное пятно, липшее к плечам Суини и сопровождавшее его, когда тот был в сознании. Никогда прежде он еще не видел подобной тени, и от этого ему было не по себе.

Они спали по очереди, в номере по другую сторону коридора. Домой Мэлоун вернулся всего однажды. Он вымылся, переоделся, поцеловал Дани – так, словно оба они тонули, – и снова уехал в омерзительно пахнувший гостиничный номер, чтобы сидеть и смотреть, как Фрэнсис Суини потеет, трясется и орет.

Доктору Гроссману:

– Вы что, врач? Какой врач-то? В хирургии небось не работали? От вида крови в обморок хлопаетесь?

Леонарду Килеру:

– Слышал я о вашем приборчике. Это все лженаука. Цирковые фокусы. Я не обязан отвечать на ваши вопросы. Вы вообще знаете, кто я?

Мэлоуну:

– Как вас на самом деле зовут? И зачем вы здесь? Вы что, следите за мной?

– Моя жена здесь. Она ведь здесь? – порой бормотал он. – Мэри? Мэри? Я знаю, что ты здесь, Мэри. Это она навела тебя, Несс? Небось наговорила обо мне всякого. Она тратит все мои деньги, но с сыновьями видеться не дает. У тебя-то сыновей нет, а, Несс? И жена от тебя ушла. Я видел тебя на балу. Ты один пришел. Надо было нам прийти вместе. Самые видные холостяки в городе.

Он требовал, чтобы его отпустили, кричал о своих гражданских правах, угрожал, что Элиота распнут на главной площади города, но при этом казалось, что ему едва ли не нравится все, что с ним происходит. Словно прямо сейчас воплощались его мечты. Он был откровенно одержим Элиотом.

* * *

– Что ты будешь делать, когда здесь все закончится, а, Майк? – спросил Элиот. Было три часа ночи, не спали одни они. Гроссман и Килер разошлись по номерам на пустующем этаже гостиницы, а Коулз уснул в своем кресле, и свет от настольной лампочки отражался в блестящей лысине на его склонившейся к плечу голове. В соседней комнате, то булькая, то рыча, храпел Фрэнсис Суини.

– То же, что и обычно, Несс.

– А что ты обычно делаешь?

– Берусь за новую работу. За новое задание. Всегда есть какое-то новое задание.

– А ее ты оставишь здесь?

Мэлоуну не нужно было спрашивать у Элиота, о ком тот ведет речь. Он сам мало о чем другом мог думать в последние дни. В последние месяцы.

– Расскажи о ней Элмеру, – предложил Элиот. – Пусть сделают для нее целый отдел. Может, назовут его «Экстрасенсорным отделом». ЭСО. Даниела Кос, агент ЭСО. Или, может, Дани Мэлоун, агент ЭСО? – Он поиграл бровями. – Вы могли бы работать в паре.

– Элиот. – Он вздохнул, осознавая, как нелепо все, о чем говорил Элиот. – Она портниха. Она… черт, да она ребенок. А еще у нее работа, две старые тетки и террорист по кличке Чарли, и все они без нее не выживут.

– Но это не помешало тебе ее целовать, а? В тот день, когда ты привел ее взглянуть на пальто Суини, у тебя на воротнике была губная помада. Вы влюблены друг в друга. Так ведь?

– Да. Так и есть. – Что он мог на это сказать?

– Но… если ты правда решил уехать и взяться за новое задание, то я сам предложу мисс Даниеле возможность применить ее дар на практике. Может, найму ее в качестве консультанта, – задумчиво протянул Несс.

Мэлоун хмуро взглянул на него.

– Что? Сам ты ее не хочешь, но и другим тоже не дашь? – осклабился Несс.

– Я не говорил, что я ее не хочу, – тихо ответил Мэлоун.

Несс помолчал, вслушиваясь в слова Мэлоуна. И хотя Мэлоун прекрасно понимал, что тот делает, ему все равно хотелось обо всем рассказать Нессу. Ему нужно было кому-то рассказать.

– Знаешь, иногда говорят: «Будь осторожен, когда о чем-то просишь»?

– Да, знаю.

– Так вот, я никогда ни о чем не прошу. Никогда. Так Бог не может истребовать с меня цену.

– Ты не молишься?

– Скорее нет. Я католик. Но я только на исповедь хожу.

Элиот изумленно хмыкнул, словно Мэлоун пошутил. Но тот не шутил.

– Я бы никогда не попросил, чтобы она стала моей, Элиот. Я бы спрятал свои чувства, оставил бы их при себе. Но она все знает. Я не смог ничего от нее скрыть. – Ему было неловко даже просто произносить эти слова. Он не поднимал глаз на Несса.

– И она тебя тоже любит? – спросил тот.

– Кажется, да.

– Так значит, аллилуйя, – Элиот воздел к потолку свою чашку.

Мэлоун застонал, но говорить ему стало чуть легче.

– Она могла бы найти кого-то гораздо лучше, Несс. Она молодая. Красивая. Умная. Добрая. От ее доброты у меня… все зудит. У меня все зудит от нее.

– Зудит?

– Да. Когда я не с ней, у меня во всем теле… зуд. Когда я с ней, все зудит. Когда я о ней думаю, все зудит. У меня все тело постоянно, непрерывно зудит, понимаешь?

– И только она способна унять этот зуд?

Мэлоун изо всех сил прижал ладони к глазам и сжал зубы, чтобы не врезать Нессу.

– Ты что, смеешься надо мной?

– Ага. А еще я за тебя рад.

– Она слишком много знает, – проговорил Мэлоун, не отнимая рук от лица.

– О тебе?

– Да. Обо мне. О каждой чертовой вещи, которой касается. И при всем при этом она очень добра. Не понимаю, как ей удается сохранять доброту. Черт дери, да я бы так ни за что не смог.

– Наоборот, все ты смог. Именно этим ты и занимался всю жизнь. До этих самых пор. И поэтому ты совершенно один. Потому что ты охраняешь добро, – мягко, по-доброму проговорил Несс.

Ему нужно было пройтись. Размяться. Он поставил пустую чашку и встал. Элиот с состраданием взглянул на него, и Мэлоун снова сел.

– Меня никто никогда не знал, Элиот.

Несс нахмурился:

– Не понимаю, Мэлоун, о чем это ты.

– Как тебе кажется, это присуще всем людям – считать, что нас никто не знает? Не знает по-настоящему, глубоко, до конца? И при этом бояться, что если кто-то нас узнает, то убежит без оглядки?

– Она тебя знает. И она от тебя не убежала, – подытожил Элиот.

– Нет. Не убежала. И господь надо мной смеется.

– Ну уж не драматизируй, старик.

– Я говорю это безо всякой горечи. По крайней мере… мне так кажется. Я никогда не считал, что заслуживаю лучшего, и, значит, не могу возмущаться тем, что выпало на мою долю. Но я мнителен. Все всегда заканчивается плохо. Жизнь так устроена.

Плоды гниют. Люди стареют. Вещи ломаются. Ничто не длится вечно.

– Значит, когда здесь все закончится, ты просто… отпустишь ее?

– Ради ее же блага.

– Может быть, – кивнул Несс. – Кто знает.

Они помолчали несколько секунд.

– Ты не должен так говорить, – заметил Мэлоун. – Ты должен убеждать меня в том, что все может получиться.

– А может?

– Мне придется найти другую работу.

Мэлоун поднял глаза на Несса, и пару мгновений они молча изучали друг друга.

– Ага. И в этом как раз загвоздка, так? – проговорил Элиот. – Что делают такие, как мы, когда остаются без работы? То есть… кто-то ведь должен этим заниматься.

– Если не мы, то кто же? – кивнул Мэлоун.

– Вряд ли тебе стоит ждать от меня совета. Не в любовных делах, – проговорил Несс. – Может, на самом деле все ровно так, как ты и сказал. Эдна знает меня и больше меня не хочет. И утверждает, что я тоже ее не хочу.

– А ты ее хочешь?

– Да. Но недостаточно сильно для того, чтобы быть тем, кто ей якобы нужен. Иначе мне пришлось бы стать совершенно другим человеком.

Внезапно они поняли, что в соседней комнате воцарилась звонкая, оглушительная тишина. Мэлоун не знал, когда стих храп Суини, и теперь они с Нессом неподвижно сидели и просто ждали.

– Вы хоть знаете, кто я такой? – заревел Фрэнсис Суини. – Потому что я знаю, кто вы.

– Похоже, кто-то проснулся, – заметил Мэлоун, вставая.

* * *

С тех пор как они с Мэлоуном ужинали на Коротком Винсенте, Дани еще дважды видела Дарби О’Ши. В первый раз она лишь заметила его отражение в витрине рынка на Восточной Пятьдесят пятой. Она остановилась, чтобы купить бумажный мак у торговки, которая продавала их прямо у дверей рынка. После «встречи» с Иваном в морге она не могла устоять перед этими маками. Иван всегда покупал их своей Джоанне.

Сунув цветок в карман, Дани поблагодарила торговку – та поблагодарила ее в ответ – и вдруг увидела своего дядю. Он стоял на другой стороне улицы и смотрел на нее. Та же шляпа. Та же поза. Но едва она заметила его, как он быстро зашагал прочь, и она подумала, что могла ошибиться.

Во второй раз она увидела его среди шоферов, ожидавших гостей бала в больнице Святого Алексиса. Он стоял, прислонившись к машине, точно так же, как другие водители, и курил. Майклу она ничего не сказала. Когда она заметила Дарби у кафе «Кони-Айленд», он так встревожился, что вытащил ее из-за стола, не позволив даже доесть тост с джемом. Ей было жаль, что вечер, который им выдалось провести вместе, закончился так внезапно. В отличие от своих старых тетушек и самого Майкла, она совсем не переживала из-за Дарби О’Ши.

Сегодня ей снова придется одной идти в морг. Майкл застрял неизвестно где вместе с Нессом. Она не знала, чем они заняты. За три дня он заглянул домой всего один раз. Он вымылся и поужинал с ней и тетушками, а еще поцеловал ее, едва они остались одни. Ей даже просить не пришлось. Он просто сжал ее в объятиях и целовал, пока она не уцепилась за него руками и ногами – точно так же, как Чарли цеплялся за занавески.

Когда она в полдень вышла из магазина, лелея надежду на то, что работы в морге будет немного и тетушки не слишком долго будут предоставлены сами себе, Дарби стоял на краю тротуара. Он делал вид, что ждет, пока проедет трамвай, чтобы потом перейти на другую сторону улицы, но она знала, что на самом деле он ждал ее. Она зашагала в направлении морга, таща за собой тележку и ожидая, что Дарби пойдет за ней. Так и случилось.

– Думаешь, я забыла тебя, дядя Дарби? – окликнула она, когда они отошли подальше от дома и свернули за угол, на Мид-авеню.

– Я надеялся, что забыла.

От звука его голоса у нее перехватило дыхание, а из глаз покатились слезы. Его голос звучал так же, как голос отца. Или, быть может… его голос был голосом Дарби, но она попросту не могла их разделить.

Она остановилась, повернулась к нему, по-прежнему не выпуская из рук ручку своей тележки. Все в нем казалось поблекшим. Глаза, и волосы, и кожа, и даже одежда. Ему сейчас за пятьдесят, решила она, но выглядел он сильно старше. На нем был костюм явно не по размеру и ботинки, завязанные так туго, что ей показалось, они ему чересчур велики. Он по-прежнему был высоким, вот только она подросла с тех пор, как в последний раз смотрела на него снизу вверх, и потому даже рост его, казалось, уменьшился. Он тоже остановился, так что теперь их разделяла только ее тележка.

– Я по тебе скучала, – сказала она.

У него задрожал подбородок, и он быстро опустил голову:

– Я тоже скучал по тебе, Дани.

– Здесь не лучшее место для разговоров, – заметила она. – К тому же меня ждет работа.

– Да. Я знаю. Я приглядывал за тобой. Все хотел поздороваться, с тех самых пор, как приехал в город. Но не мог найти подходящий случай. Не хотел испугать тебя… или того парня, с которым ты закрутила.

– Давно ты в городе?

Он почесал щеку, словно не мог точно вспомнить:

– Да вроде давненько. У меня хибарка внизу, в Кингсбери-Ран. Небольшая, конечно, зато вся моя. Мы с Джорджем в свое время частенько бывали в Кливленде. Еще до того, как он повстречался с Анетой. Джордж всегда знал, где разжиться работой. Вечно знакомился с нужными людьми, умел из всего извлечь выгоду. Планов у него было множество.

– Да. Я это помню.

– Все таланты в семье достались ему. И внешность у него не подкачала. – Он улыбнулся, и Дани отметила, что с его зубами время обошлось не лучше, чем со всем остальным. – Но он обо мне всегда заботился. А я старался заботиться о нем. – Лицо у него скривилось. – Я не справился. Я ведь вечно везде опаздываю. Но о тебе я бы хорошо позаботился, если бы только мне разрешили.

– Я знаю, Дарби.

– Ты прямо вылитая мать, Дани. Так похожа… Когда я впервые тебя увидел, чуть было не решил, что это Анета.

– Когда это было, Дарби?

Он снова улыбнулся ей, едва ли не грустно, словно понимал, что ей велели не приближаться к нему, и не мог с этим смириться.

– Ты убирала снег. У себя перед домом. С тем человеком. Я тогда себе чуть задницу не отморозил. Но потом увидел тебя – ты выглядела прямо как мать в тот день, когда мы с Джорджем зашли к ним в ателье. И от этого мне стало теплее.

– Дарби, тебе нужны деньги? Или одежда?

– Нет. Нет. – Ей показалось, что он пришел в ужас от того, что она могла так подумать. – Я не за этим пришел, Дани. Совсем не за этим.

– Я знаю. Но если тебе что-то нужно, скажи. Не прячься, не выслеживай меня. Просто зайди к нам в магазин. Я теперь взрослая, и мне не нужно просить разрешения, чтобы с тобой повидаться. Ты ведь моя семья.

Ее слова поразили его словно громом. Губы у него снова дрогнули.

– Джордж мне сказал бы то же самое. Кроме него, у меня никакой семьи не было. И так никого и не появилось.

Дани сглотнула комок в горле:

– Мне ужасно жаль, Дарби.

Он кивнул:

– Мне тоже. Но… этот парень… я уже несколько раз видел вас вместе. Он вроде не слишком мне рад.

– О нем не переживай.

Он стащил с головы кепку, словно хотел еще что-то сказать.

– Он ведь в полиции служил? Уж больно знакомая у него физиономия.

Дани не знала, насколько честно ей можно ответить Дарби. Не знала, что Майкл мог бы ответить, будь он сейчас здесь. В том, что Дарби он показался знакомым, не было ничего удивительного.

– Когда-то давно, да.

– Так это неплохо. Очень неплохо. Он будет тебя беречь.

– Мне пора, Дарби.

– Ладно, Дани. Я буду поблизости, – сказал он и зашагал прочь. Он сунул руки в карманы, фалды его потертого пиджака развевались, и ей вдруг захотелось его окликнуть. Дарби мало чем отличался от безымянных мертвецов, о которых она заботилась. А еще он был из тех, за кем охотился Безумный Мясник. Разве не так говорил Мэлоун? Его жертвы – одинокие люди, у которых нет близких. Они никто. Если кто-то и понимает, что такой человек пропал, это происходит не сразу. И в любом случае никто не сообщает о пропаже в полицию.

Если с Дарби что-то случится, никто не будет знать, кто он такой.

– Дарби, подожди, – окликнула она. – Всего минуту, прошу. У меня для тебя есть кое-что. – Утром она надела медальон со святым Христофором, который ей когда-то подарил Дарби. Медальон обычно висел на рамке с фотографией отца и Дарби, она боялась его потерять и потому почти не носила. Но сегодня она подчинилась сиюминутному порыву – а теперь вдруг подумала, что, наверное, ждала Дарби, зная, что Мэлоун с ней не пойдет.

Дарби вновь приблизился к ней, чуть ли не с опаской. Она сняла с шеи цепочку и протянула ему:

– Надень. Прошу тебя. Я буду рада, если ты будешь его носить.

– Ты что это, девочка, хочешь меня защитить?

– Я тобой дорожу.

– Носи его, – твердо сказал он. – За этим я тебе его подарил.

– Меня бережет полицейский, не забывай. – Она улыбнулась. Он тоже улыбнулся в ответ, забрал у нее медальон, надел и спрятал цепочку под ворот рубашки.

А потом, насвистывая, зашагал прочь легким, упругим шагом.

23

На четвертый день Коулз начал официальный допрос, но Фрэнсис Суини хандрил, бушевал и отказывался отвечать. Он невзлюбил Коулза и жаждал внимания Элиота.

– Не хочу, чтобы меня допрашивали мелкие сошки.

– Скажите, как вас зовут? – спросил Коулз.

Суини раскрыл, а потом закрыл рот, словно рыба в аквариуме, но на вопрос не ответил.

– Прошу, назовите свое имя, это нужно для составления протокола, – повторил Коулз.

– Спросите у Элиота Несса! – проревел в ответ Суини. – У человека, который словил Аль Капоне, но не может поймать Безумного Мясника из Кингсбери-Ран. Какой позор, какой срам! Кливленд заслуживает лучшего.

– Как вас зовут? – устало повторил Коулз.

– Вы знаете, как меня зовут. Скажите лучше, как вас зовут? И будьте уверены, когда мы с этим покончим, я стану кричать ваше имя на каждом углу этого города.

– Вы понимаете, почему вы здесь, доктор Суини? – в который раз спросил Коулз.

– Потому что у Элиота Несса на меня зуб. Вы знаете, кто я такой?

* * *

К началу шестого дня Суини стал вести себя гораздо спокойнее, но времени у них совсем не осталось.

Они удерживали его безо всяких на то оснований: чем дольше Суини оставался в гостинице, тем более вероятно было, что слухи о происходящем просочатся в газеты.

Леонард Килер приступил к проверкам на полиграфе. Ему предстояло склонить к сотрудничеству субъекта, совершенно к этому не расположенного. Суини уселся перед прибором с вызывающим видом и картинно сложил руки на груди.

– Я хочу, чтобы вопросы мне задавал мистер Несс, – заявил Суини. – Хочу помериться мозгами с самим директором.

Элиот пропустил его слова мимо ушей.

– Или с Майком. Пусть Майк меня допросит. Он и двух слов мне не сказал. Меня это расстраивает. – Суини чуть не ликовал, произнося имя Мэлоуна.

Допрашивающие старались не называть друг друга по имени, но прошло уже целых пять дней. Рано или поздно они должны были проколоться.

Мэлоун встал, собираясь выйти из комнаты. Его присутствие явно отвлекало Суини, а допрос можно было спокойно слушать и из-за двери. Элиот двинулся за ним.

– Не уходи, Майк. Куда ты? – запротестовал Суини. – Тебе что, пора домой, к твоей дамочке? Я слышал, как вы с Элиотом о ней говорили. Ты ведь ее любишь, да, Майк?

У Мэлоуна упало сердце. Да, Суини и правда умен и хитер. Но он все равно вышел за дверь. За ним последовал Элиот.

– Ты что, тоже из казначейства, Майк? И в добрые старые времена боролся с бутлегерством? Оттуда ты и Несса знаешь, да, Майк? Мы с тобой однажды уже встречались. В гостинице «Лексингтон».

Что, не помнишь? На тебе был тот же костюм, что давеча, на балу.

– Какого черта? – шепотом спросил Элиот.

– Газетчики про тебя не знают. Элиот другое дело. Ему нравится, что о нем пишут, да, Элиот? – Голос Суини звучал все громче, все назойливее, так что они уже не могли его не слушать. – Я следил за делом Капоне. И за судом. Это было потрясающе. Тогда-то я и стал восхищаться нашим драгоценным Элиотом. Но когда правительство за тобой так зорко следит… настоящая работа заканчивается, ведь так? – Суини хихикнул. – Я хотел подойти к тебе на балу и пожать тебе руку, Майк. Но решил, вдруг ты под прикрытием. Я даже Мартину и Мари сказал, что ты, скорее всего, шпион. Не знаю, поверили они мне или нет. Ты ведь за мной следил? Бог мой, как увлекательно!

Элиот нахмурился. Мэлоун застыл. Они стояли рядом, прислушиваясь к доносившимся из-за двери словам безумца. А Суини все продолжал:

– На суд меня провел Мартин. Вы же знаете, что раньше он был судьей? У Мартина большие связи, имейте в виду. Наши отцы были родными братьями. Мы с Мартином тоже как братья. Знаете, ведь его отец хотел, чтобы он стал доктором, а мой отец хотел, чтобы я стал юристом. Мы оба разочаровали своих отцов. Мы любим об этом вспомнить и посмеяться.

– Вы убили Эдварда Андрасси? – спросил Килер совершенно спокойным тоном, отвлекая Суини.

– Понятия не имею, кто это.

– Вы убили Фло Полилло?

– Я не знаю испанского.

– Вы Фрэнсис Эдвард Суини?

– Так меня звала мать, когда сильно сердилась.

– В 1934 году вы жили в доме номер 5026 по Бродвею?

– А какой теперь год? – Он раскатисто захохотал. – Я даже не знаю, какой нынче день.

Леонард Килер продолжал задавать вопросы, но Суини хотел говорить с Мэлоуном и по-прежнему адресовал свои речи двери, которая вела в соседнюю комнату.

– Скажи-ка, Майк, а кто-нибудь вообще знает, кто ты на самом деле такой? Откровенно говоря, это ведь очень грустно. Вся слава достается таким, как Элиот, а такие, как мы с тобой, просто делают за них всю работу.

– Вы работали в больнице Святого Алексиса? – спросил Килер.

– Несс, ты еще там? – крикнул Суини. – Ты что, обиделся?

– Вы убили Роуз Уоллес? – продолжал Килер.

– Майк? Ты знаком с Роуз Уоллес?

– Вы тот, кого называют Мясником из Кингсбери-Ран? – невозмутимо проговорил Килер.

– Я – Мясник? Я никто, а ты кто? – торжествуя, продекламировал он. – Может быть, тоже никто? Тогда нас двое – молчок! Чего доброго, выставят нас за порог[1].

* * *

– Элиот, у нас ничего нет, – проговорил Коулз. Волосы небольшими пучками торчали в стороны у него над ушами, плечи уныло поникли, под глазами набрякли мешки.

– Мы получим ордер на обыск, – стиснув зубы, заявил Элиот.

– Сейчас его местом жительства официально считается дом конгрессмена Суини, – напомнил Коулз. – Если мы на такое решимся… ради чего мы здесь старались? Мы из кожи вон лезли, чтобы провернуть все по-тихому. А теперь ты нагрянешь с обыском в дом конгрессмена?

– По моему профессиональному мнению, он страдает психозом, – произнес Гроссман. – Но… я не могу сказать наверняка, убийца ли он.

Элиот нахмурился:

– Килер? А ты что скажешь?

Леонард откинулся на спинку своего стула:

– Он говорит неправду.

Коулз бессильно застонал:

– Это нам не поможет, Леонард.

– Дэвид, мне не удалось задать четкие исходные параметры. Если в работе с субъектом я не знаю, как выглядит правда, то не могу точно сказать, когда субъект говорит неправду.

– А он врал в ответ на все, о чем мы спрашивали. Он даже имя свое назвал неверно, – прибавил Несс.

– Это он убил всех тех людей, Леонард? – решительно поинтересовался Мэлоун. – Да или нет?

– Если верить полиграфу… то да. Он их убил. Если это не он, то я могу выбросить свой прибор в окно. Но я согласен с доктором Гроссманом. У него психоз. Из-за этого результаты моих тестов не могут считаться точными. Его ответы нельзя признать искренними. Он явно нездоров.

– Парни, нам придется все это свернуть, – обеспокоенно проговорил Коулз. – Нам нельзя больше продолжать этот допрос.

* * *

Мэлоун вышел пройтись. Ему нужно было проветриться. Хоть недолго побыть вдали от Суини, от гостиничных комнат, пропитанных запахом пота. Ну и история. Килер собирал свой прибор. Гроссман говорил что-то о принудительном заключении в психиатрическую лечебницу. Мэлоун предположил, что раз уж им удалось почти на неделю запереть Суини в гостинице «Кливленд», значит, упрятать его в лечебницу тоже вполне возможно. Но прямо сейчас Суини требовал, чтобы его отпустили, а Несс просто молчал.

Ну и история.

Его все это не удивляло. Он всегда ждал худшего. Рассчитывал только на худшее. И по этой самой причине он всегда был готов к любым передрягам, но при этом вел себя тихо и неприметно. Он никогда и ни в чем не видел светлой стороны, ведь – по его опыту – светлой стороны вообще не было. Да, теоретически в любой ситуации можно отыскать что-то хорошее, но на деле это чаще всего лишь пустые слова. Пожалуй, неприятности его даже обнадеживали, ведь, оказавшись в неприятной ситуации, он сразу начинал думать о том, как все исправить. А если случалось что-то хорошее, он просто ждал, пока ситуация кардинально изменится.

Прямо сейчас ситуация кардинально менялась.

Все встало на свои места в тот самый миг, когда Мэлоун завернул за угол и в него на полной скорости врезался какой-то парнишка, на бегу смотревший назад, через плечо, словно за ним кто-то гнался. От удара оба отлетели за угол, туда, откуда Мэлоун только что вывернул.

Сначала Мэлоун узнал свою шляпу и только потом – тощее тело ее обладателя, повисшее у него в руках. Стив Езерски так и ходил в шляпе Мэлоуна. От этого он казался еще меньше, чем был в действительности. Он попытался вырваться и дернулся вправо, но Мэлоун, заметив его движение, шагнул влево и в три шага прижал парня к стене.

– От кого бежишь? – Он оглядел широкую площадь, вливавшиеся в нее улицы. Высокое здание гостиницы «Кливленд» стояло на южном углу оживленной широкой площади. На первом этаже помещались дорогие магазины и рестораны, и поэтому вокруг кишмя кишели карманники. Гостиница располагалась чересчур далеко от Бродвея, Восточной Пятьдесят пятой и мануфактуры Харта, где, как считал Мэлоун, по-прежнему жил и работал Стив.

– Ни от кого. На трамвай бегу, – задыхаясь, выпалил паренек.

– Остановка в другой стороне.

– Ну да. Я знаю, где срезать.

– Ты где был, Стив?

– Я теперь Джез. Меня зовут Джаззи Джез.

– Глупее имени я не слышал.

– Кто бы говорил, Лепито, – огрызнулся Езерски, пытаясь вырваться из объятий Мэлоуна, но безвольно стих под его мрачным взглядом.

– Как ты меня назвал? – прошипел Мэлоун.

– Так ведь это и есть твоя фамилия? Мне так сказал тот мужик.

– Какой еще мужик?

– Твой хвост. Он снова ко мне приходил. Задал мне пару вопросов, дал денег и сказал, что ты гангстер и фамилия у тебя Лепито.

– Гангстер Лепито, – повторил Мэлоун. – Ты мне врешь, Джаззи?

– Я?

Мэлоун слишком устал и не был готов играть в кошки-мышки с уличным сопляком.

– Когда это было? И почему ты сразу не прибежал ко мне?

– Ты мне сказал, что тебе не нужна моя информация. Забыл? Но если теперь она тебе пригодится, я готов кое-что рассказать… за разумную плату.

– И о какой же сумме мы говорим? – Мэлоун вытащил из кармана парнишки бумажник, раскрыл его.

– Эй! – завопил Стив и принялся хлопать себя по мешковатым штанам.

Мэлоун поднял руку с бумажником так, чтобы парень не дотянулся.

– Давай вот как. Я не сдам тебя полицейским за кражу, и мы это признаем разумной платой за информацию.

– Я уже рассказал тебе все, что знал, – захныкал паренек, но Мэлоун его больше не слушал. Он, не отрываясь, смотрел через площадь, на вход в гостиницу, перед которым как раз остановился длинный черный автомобиль. Из автомобиля выбрался Элмер Айри. Подъехали еще две машины – тоже длинные, тоже черные. В них сидели люди, которых Мэлоун не знал, но мгновенно догадался, кто они.

Чертова влиятельная родня Фрэнсиса Суини сорвалась с цепи.

Он вернул Стиву бумажник, который тот своровал, и зашагал в сторону зоны боевых действий.

– Эй, Майк, спасибо! – заорал ему вслед Стив Езерски. – Ты хороший парень. Я так и сказал тому мужику. Что ты парень что надо. Не такой страшный, как кажется поначалу. Если я что услышу, то отыщу тебя, ладно? И денег не попрошу.

* * *

Элмеру Айри позвонил Коулз.

К тому времени, как Мэлоун добрался до номера в «Кливленде», Суини уже увели вниз по черной лестнице, Гроссмана с Килером нигде не было видно, а его самого ждал Айри. Коулз и Несс в унылом молчании сидели среди мусора, накопившегося в номере за неделю.

– Мне жаль, что так вышло, Мэлоун, – сказал Коулз. – Но мы бы сами с этим не справились. Я вызвал подкрепление.

– Куда увели Суини? – спросил Мэлоун.

– Несс, отправляйся домой. И ты, Коулз. – Айри говорил твердо, словно пытался их ободрить. – Теперь все под контролем. Все позади. Я сам доведу дело до конца.

Несс поднял на Мэлоуна обведенные черными кругами глаза, накинул на плечи синий пиджак и вышел из номера, оставив дверь нараспашку.

Коулз вышел за ним. Мэлоун услышал, как он догнал Несса в длинном гостиничном коридоре и принялся извиняться:

– Элиот, мы не могли больше его удерживать. Я не знал, как еще нам сдвинуть дело с мертвой точки. Я сделал это ради тебя.

– Знаю, Коулз. Знаю, – послышалось в ответ. Но тут Айри захлопнул дверь.

Мэлоун не стал садиться. Все окна в номере распахнули, чтобы проветрить, и за шторами, пережившими заточение Суини, мягко сгущались сумерки.

Айри тоже остался стоять. Он оглядел номер с таким видом, словно никак не мог поверить своим глазам, а потом включил лампу, как бы призывая ее в свидетели.

– Коулз мне обо всем рассказал. Думаю, основные детали мне уже известны. Но я никак не возьму в толк, почему мне позвонил Дэвид. Не ты.

Мэлоун молчал. Если он станет защищаться, то подставит под удар Несса. К тому же он даже представить себе не мог, как еще мог поступить Несс. Когда все варианты плохи, ты вынужден выбрать плохой вариант.

– Вы схватили уважаемого врача, – начал Айри.

– Никакой он не уважаемый, Элмер. Его жена дважды обращалась в суд с просьбой упрятать его в лечебницу.

– Не в этом дело!

– Сэр, вы назвали его уважаемым врачом. Словно это должно оградить его от представителей закона.

– Ты не представитель закона!

– Как это? – насупился Мэлоун. Он даже решил, что ослышался.

– В этом деле ты никакой не представитель закона. Напомню, на случай, если ты вдруг позабыл, что ты агент министерства финансов.

– Я не получал от вас никаких указаний относительно того, что в деле, над которым, как было известно вам, я работал, есть фигуранты, которых следует обходить стороной. – Мэлоун был скорее даже не зол, а потрясен тем, насколько взволнованным выглядел Элмер Айри. Сам он говорил ровным тоном и сохранял полное присутствие духа.

– Ты никогда не берешь отпуск. У тебя только что умерла жена. Тебе нужна была передышка, – заявил Айри.

– Передышка? В Кливленде? – фыркнул Мэлоун. – Я работал на Багамах, Элмер, но вы охотно перевели меня в Кливленд. Если вы сделали это ради моего эмоционального благополучия, значит, наши представления об отдыхе явно не совпадают.

– Ты не вел это дело, не был в нем ключевым игроком, с официальной точки зрения тебя здесь вообще нет. И надзора за тобой не было…

– Но месяц назад вы разрешили мне делать все, что потребуется, чтобы найти преступника. Вы говорили, что босс хочет поскорее раскрыть это дело.

– Теперь я об этом жалею.

– Почему? – не понял Мэлоун. Он никогда прежде не видел начальника в таком состоянии. Айри никогда еще не подавал таких противоречивых сигналов. – Мы в агентстве редко ведем расследования традиционными способами. Осмелюсь предположить, что как раз поэтому наши расследования часто имеют успех. И вы, Элмер, тоже имеете успех.

Элмер стянул с носа очки и широкой ладонью потер свое квадратное лицо, будто пытаясь придать его чертам менее разочарованное выражение. А потом повалился в кресло. От следующих его слов у Мэлоуна екнуло сердце.

– Детектор лжи и гадание по ладони? – бросил Айри. – Ничего лучше ты придумать не смог?

– Гадание по ладони? – недоверчиво переспросил Мэлоун.

– Разве не этим промышляет некая Даниела Кос?

Мэлоун не ответил. Он пристально глядел на начальника и ровным счетом ничего не понимал. Впервые за все время работы в министерстве финансов он… не доверял Айри.

– Вы с Элиотом Нессом обманом удерживали уважаемого врача на протяжении шести дней и тайно его допрашивали. – Айри предостерегающе поднял руку в знак того, что Мэлоуну не следовало сейчас ему возражать. – Врача, единственное официально подтвержденное преступление которого состоит в том, что он слишком много пьет, и его жена отказывается с ним жить. Но сам посуди, Мэлоун, этими же словами можно описать почти любого мужчину. В том числе и тебя и Несса. Ты, конечно, не пьешь слишком много, но жена твоя за тебя тоже не слишком держалась.

Мэлоун застыл и молча проглотил оскорбление. Больше всего его потрясло то, что Айри повел себя подло и полез в его личную жизнь. Мэлоун знал, что на самом деле личной жизни у него нет. Работа в агентстве обязывала ко многому. Поступая на работу, ты соглашался на то, что всю твою жизнь, до последней, самой неловкой мелочи, разложат по полочкам и тщательно изучат. Но Элмер никогда прежде не позволял себе намеков на его отношения с Айрин, не использовал то, о чем знал, против него.

– Какого хрена тут происходит, Элмер? – тихо спросил Мэлоун.

– У вас нет реального подозреваемого, – ответил Айри. – И в придачу к этому вы прибегли к методам, которых я не оправдываю и не поощряю.

– Фрэнсис Суини убил больше десятка людей. Никто не знает, сколько их было на самом деле. Он отрубил им головы, искромсал их тела и расшвырял останки по всему Кливленду.

– У вас нет доказательств.

– Нет, есть. – Доказательств было полно. Но ни один суд в мире их бы не принял.

– Вы почти неделю против воли удерживали человека в гостиничном номере.

– Мы удерживали его не просто так. Мы несколько дней не могли его допросить, потому что он был слишком пьян. Никто его не пытал. Мы хорошо с ним обращались.

– Его кузен – конгрессмен США, – выдавил Айри. – Конгрессмен, весьма откровенно высказывавшийся относительно подготовки к войне, которую ведет президент, и политики изоляционизма, которой придерживается наша страна. Президенту нужно, чтобы Суини его поддерживал.

– Мы знали об этом. И потому с Фрэнсисом Суини обошлись совсем не так, как обычно обходятся с подозреваемыми. Он был на особом счету и получил особые привилегии. Он неделю прожил в роскошной гостинице.

– Вы все заходили к Суини в номер?

– Да.

– Значит, он сможет вас всех опознать? И тебя, и Несса, и Леонарда Килера, и Ройяла Гроссмана? Кстати, что там насчет Даниелы Кос? Она тоже знает, кто ты такой и на кого работаешь?

Мэлоун был не так глуп, чтобы реагировать на расспросы о Дани, но Коулз явно рассказал Элмеру Айри обо всем. Без исключений. Коулз больше не сотрудничал с отделом разведки министерства финансов, но работал на Бюро научных расследований и потому был знаком со всеми игроками и с сотрудниками обоих агентств.

– Почти все время, которое Фрэнк Суини провел в этом номере, он был без сознания и отсыпался после неумеренных возлияний. Я наблюдал за ним. В основном он общался с психиатром, мистером Килером. Еще он говорил с Нессом и с Коулзом.

– Вот это будет история. Элиот Несс атакует своих политических противников.

– Все совсем не так, Элмер.

– Да. Не так. Я это прекрасно знаю. Но в подобной ситуации важна вовсе не правда, ведь ваши действия, абсолютно немыслимые и непозволительные, говорят куда громче, чем правда.

– Правда в том, что мы знаем настоящее имя Безумного Мясника, – парировал Мэлоун. – И пытаемся его остановить.

Айри со вздохом откинулся на спинку кресла:

– Хватит, Мэлоун. Ты совсем не дурак и отлично знаешь, как все устроено.

Мэлоун не отвечал. Палач уже занес топор, и он просто ждал, когда топор наконец опустится.

– Ты в Кливленде закончил. Дело закрыто.

– Дело вовсе не закрыто. Вы сами это только что подтвердили, – возразил Мэлоун.

– Мы в Кливленде закончили. – Айри сменил местоимение. Мы закончили. Значит, агентство больше не будет работать над этим делом. – Ты мне нужен в Чикаго.

– Зачем?

– Американские сталелитейщики получают от государства большие деньги. Но до производства эти деньги не добираются. Скоро начнется война, и президент хочет понять, в чем там дело. – Айри говорил отрывисто, ровным голосом.

Что, черт дери, он скажет Дани? И что, черт дери, он скажет себе самому?

– Я жду тебя в Чикаго завтра, не позже. Тебе есть где остановиться? – Айри и сам знал, что у него в Чикаго сестра.

Мэлоун кивнул.

– Мы здесь закончили, Мэлоун, – повторил Айри. – Дело закрыто.

26

Она его ждала. У него в комнате горел свет, а она сидела скрестив ноги у него на кровати, положив на колени платье и поставив рядом жестянку с бисером. Одну за другой она уверенной рукой пришивала бисеринки к платью. Иголка так и порхала у нее в пальцах.

Он отправился в ванную, даже не поздоровавшись с ней. Ему нужно было собраться с мыслями, хоть недолго побыть в одиночестве. Он вымылся, побрился, почистил зубы и собрал свои вещи. Их было немного.

Он не поднял на нее глаз, когда вошел в комнату, но Чарли бросился ему в ноги и стал ходить вокруг, а когда Мэлоун споткнулся, шмыгнул под кровать.

– Чертов кот, – пробормотал он, опустился на корточки и поднял край покрывала. Чемоданы, все в шерсти Чарли, лежали на том же месте, куда он задвинул их в январе. Он расстегнул молнию на пустом чемодане и раскрыл его. Во втором чемодане так и лежали неразобранными вещи, которые ему не пригодились. Костюмы для персонажей, в которых ему не пришлось перевоплощаться.

– Он еще долго будет дуться, – заметила Дани, продолжая пришивать бисеринки. – Я его оттуда не выманю.

Он хмыкнул и выпрямился. Она решила, что он беспокоится из-за Чарли. Он снял рубашку, надел вместо нее чистую, вмиг застегнул ее на все пуговицы, заправил в брюки, щелкнул подтяжками, возвращая их на обычное место, и отвернул воротник.

– Ты же знаешь, он тебя любит. Просто не знает, как это показать. И из-за этого все время тебе досаждает.

Ничто из того, что он уже успел сделать, ее не насторожило. Она пока не заметила, что что-то не так.

– Мне нужно уехать, Дани, – сказал он и раскрыл ящик комода. Он не смотрел на нее, но краем глаза заметил, что она перестала шить и замерла, подняв иголку, чтобы с нее не упали бисеринки.

– Куда? – спросила она. – И когда ты вернешься?

Ее голос звучал спокойно, доверчиво.

Он продолжал двигаться. Секунд за двадцать вытащил свои вещи из ящиков комода – первого, второго, третьего – и уложил в чемодан.

– Майкл?

Она воткнула иголку в ткань платья и закрыла жестянку с бисером крышечкой.

Он положил костюмы поверх вещей из комода, сверху бросил рубашки и застегнул молнию. Бумаги уже лежали в багажнике машины. Он не знал, что теперь с ними делать. Они ему больше не пригодятся. Его старые ботинки тоже лежали в багажнике. С какого-то момента он стал убирать их туда, подальше от любознательных пальцев Дани.

– Чикаго. Я должен ехать в Чикаго, – рассеянно, слишком поздно ответил он.

Бритвенный набор, лаковые туфли и белую шляпу он сунул в дорожную сумку, которой пользовался с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать. Эта сумка сопровождала его везде. Белый, вышитый Айрин носовой платок, который Дани ему вернула, уже лежал в сумке, во внутреннем кармане.

– Майкл? – Теперь ее голос прозвучал резко.

– Я отнесу вещи в машину. Дай мне минуту, – ответил он. – Потом я тебе все объясню. – Дани пришла к нему в комнату босиком, значит, она не побежит к машине следом за ним. Он выскользнул из комнаты, держа в каждой руке по чемодану, и шагнул наружу через заднюю дверь, прежде чем она успела спрыгнуть с кровати.

Но когда он вернулся обратно в комнату, она ждала его, держа в руках его дорожную сумку – словно взяла ее в заложники. Она стояла, сверкая глазами, расправив плечи и плотно сжав губы, на которых не было и тени улыбки.

Он забрал у нее свою сумку и поставил у двери. Его шляпа лежала на письменном столе, пальто висело на спинке стула. Пиджак он оставил в машине – не стал надевать его, когда вернулся домой. Он был готов.

– Что произошло, Майкл? – спросила она.

– У меня новое задание в Чикаго. Кроме того, есть основания полагать, что меня раскрыли. Точнее, раскрыли Майкла Лепито, а значит, мне нельзя больше здесь оставаться. Это опасно для тебя и для твоих тетушек.

Она нахмурилась:

– А как же Фрэнсис Суини?

– Это уже не мое дело. Собственно, никогда и не было. Все это было… временно. Ты знала об этом.

– И чье же это дело? – прошептала она.

– Его семью уведомили.

– О чем?

– О его психическом состоянии. Его, как у нас говорят, поместили в соответствующее учреждение. За ним продолжат следить. Наблюдать. В любом случае в ближайшее время он оттуда не выйдет. – Он пожал плечами и взял со стола свою шляпу.

– Понимаю, – тихо сказала Дани. Он видел, что она действительно наконец поняла. – Ты не вернешься? – спросила она. Ее вопрос звучал как утверждение.

– Нет. – У него яростно заколотилось сердце.

– Ты уедешь. Я останусь. И все закончится, – сказала она.

– Да.

Он не мог дышать. Когда не можешь дышать, проще всего отвечать коротко, односложно.

– Есть ли что-то… что ты хотел бы забрать… на память о нас? Обо мне?

Только Дани была способна так задать этот вопрос, так ранить в самое сердце. Все части его существа, все аккуратные полости, которые он держал порознь и тщательно разделял, вдруг соприкоснулись. Они придвинулись друг к другу, искрясь и скрипя, и он больше не мог попросту переходить из одного пространства в другое, закрывать двери за одной проблемой и переключаться на следующую.

– Я бы забрал тебя с собой, если бы мог. Если бы ты могла, – торопливо признался он.

Это предложение звучало жестоко, потому что уехать ей было нельзя. Но он не смог не признаться ей в этом. Он бы забрал ее с собой, и будь что будет. Если бы она сказала ему: «Я поеду с тобой», он бы не стал спорить.

– Я не могу уехать отсюда, – сказала она.

– Знаю. Ты не можешь уехать, а я не могу остаться, – ответил он.

– От меня здесь многое зависит. Я не могу просто так взять и все бросить.

Он не стал напоминать ей о том, что сразу ее предупредил. Я же тебе говорил. Это бы прозвучало неискренне. Он действительно ей говорил. И себе говорил, и все же с ними случилось то, что порой случается. Они полюбили друг друга.

– Думаешь, когда-нибудь мы… сможем снова быть вместе? – спросила она.

– Ты встретишь другого мужчину.

– Нет. Не встречу. – Она резко мотнула головой. – И не нужно говорить мне такие слова. Как будто ты меня совершенно не знаешь.

– Я знаю тебя, Дани. А ты знаешь меня. Мы с тобой не притворяемся, помнишь? Ты стала… мне… дорога. И всегда будешь мне дорога. – Он сказал правду. Но его слова прозвучали слабо. Безжизненно. В них была только доля правды.

– Значит, мы расстанемся как друзья? – спросила она. – Ты этого хочешь?

– Ты мне больше чем друг, – признался он.

– Больше?

Ее голос звучал совсем слабо.

– Больше. Я люблю тебя. Так что ты мне… не только друг. – Ну и сволочь же он. Нельзя признаваться в любви и тут же перечеркивать это признание.

– Ты меня любишь. А я люблю тебя. И ты все равно уедешь?

– Да.

Сволочь.

Она глядела прямо на него, не отводя взгляда, но он заметил, что ее голубой глаз горит еще ярче, а карий кажется еще темнее, чем обычно. Она из последних сил старалась сдержаться.

– Дани, я сделал свой выбор. В моей жизни нет места для кого-то еще. Пятнадцать лет назад, когда я выбрал эту работу, я знал, что не смогу ни с кем разделить свою жизнь. Я это выбрал. Я этого хотел.

– Но… ты и теперь этого хочешь? – ровным тоном спросила она.

Он потянулся к ней, желая в последний раз обнять ее, в последний раз поцеловать. Он запомнит каждую мелочь. Он все затвердит наизусть. Составит список, чтобы ничего не забыть. Но она увернулась. Отскочила от него, словно не могла вытерпеть, что он ее коснется. Он безвольно уронил руки. Она уставилась в пол.

– Ты говоришь, что знаешь меня, но мне так не кажется. Зато я тебя знаю, – упрямо проговорила она. Ее голос дрожал. – Я знаю каждую черточку твоего лица, каждое желание твоего сердца. Я тебя знаю. Ты уедешь и никогда не вернешься. Ты убедишь себя в том, что я дурочка, а ты не заслуживаешь счастья. Ты будешь жить так же, как жил до меня, и умрешь в одиночестве. Мы оба умрем в одиночестве.

– Не говори так, Дани, – с ужасом возразил он.

Она прижала ладони к глазам и глубоко вздохнула. Она изо всех сил боролась, билась и все-таки одержала верх. Опустив руки, она расправила плечи и подняла на него глаза.

– Прости меня, – прошептала она.

Сердце его болело, душа стенала, но он лишь взял в руки шляпу. Пора было ехать.

– Я буду звонить, если… если ты мне позволишь, – сказал он. – Буду спрашивать, как у тебя дела. Может… буду писать тебе письма. Но только если ты этого хочешь.

– Тебе нужно ехать прямо сейчас? – спросила она.

Он помедлил.

– Я бы хотела, чтобы ты остался. Со мной. Только… на эту ночь.

– Это ничего не изменит.

Она помолчала, будто надеялась, что это изменит все.

– Будет только больнее, – предупредил он.

– Не думаю, что бывает больнее.

* * *

Когда-то она сказала, что не будет его упрашивать. И теперь тоже не собиралась. И настаивать она тоже не станет. Но она увернулась, когда он потянулся к ней. Ей не хотелось так с ним расстаться. Она увернулась не потому, что не хотела его прикосновений. Она жаждала их так сильно, что боялась расплакаться. Ей не хотелось плакать при нем.

Он положил шляпу и, настороженно глядя на нее, шагнул ей навстречу.

Когда-то он просил от нее притворства. И теперь она подарит ему притворство. Она притворится, что они оба хотят, чтобы он уехал. Что так будет лучше для них обоих. Она притворится спокойной и сдержанной. И возьмет от него все, что он сможет ей дать.

Он обхватил ладонями ее лицо, коснулся большими пальцами уголков ее рта. А потом наклонился к ней и прижался губами к ее губам. Так нежно. Так осторожно. Когда он отстранился, она разъярилась.

– Я не ребенок, – сказала она тихо, стараясь, чтобы в голосе не было слышно дрожи. – И я не такая уж хрупкая. Я не гоню тебя и не молю остаться со мной, так что не нужно меня целовать, словно я сейчас разобьюсь или сломаюсь.

– Как мне целовать тебя, Дани? – прошептал он, не выпуская ее лицо из рук.

– Ты знаешь, как нужно меня целовать, Майкл. Знаешь! Так зачем притворяешься, что не знаешь?

– Тогда покажи мне, – попросил он.

И она показала. Она что было сил приникла губами к его губам, вцепилась руками в его пальто. Она так страшно злилась, так яростно впивалась в него, что в этом порыве была лишь огромная страсть, но почти не было удовольствия. Не этого она жаждала.

– Это драка или все-таки поцелуй? – проговорил он, не отрываясь от ее губ.

Она отстранилась, но он лишь сильнее сжал в руках ее голову, провел пальцами по волосам, притянул ее обратно к себе. С мягкой настойчивостью он приник губами к ее губам, и, когда она подчинилась, раскрылась ему навстречу, он погрузился в нее, глубоко, неспешно, уверенно. В его поцелуе не было горячности и исступления. Не было ни рвущегося наружу желания, ни намека на скорую разлуку. Он просто целовал ее, медленно и обстоятельно, словно ему никуда не нужно было спешить, словно ему хотелось быть только здесь, только сейчас, только с ней.

Внутри у нее словно натянулась струна, в груди разлилось тепло, выдавая ее с головой, и она вдруг подалась перед ним, вдруг ослабела, хотя должна была оставаться сильной, и все ее тело наполнилось отчаянием. Но она овладела собой и принялась обследовать языком его рот, обследовать пальцами все его тело, словно дразня, словно призывая его ей отказать. Но он лишь вздрогнул, ощутив ее ласку, и продолжал целовать ее, искать ее губы, и по-прежнему не открывал глаз, словно нега и наслаждение тянули его за собой.

Она хотела запомнить его целиком – чистый, с легкой примесью табачного дыма, запах тела, шелковистую нежность губ и шероховатость чисто выбритых щек. Широкие плечи, длинные сильные руки, большие ладони. Он взял ее за руки, сплел пальцы с ее тонкими пальцами, но она продолжала его исследовать. Худое, поджарое тело, острые углы плеч, локтей и коленей, четкие очертания плотно обтянутых кожей ребер и позвонков, крепкие мышцы на широкой груди. Она видела, как он ест – ел он с удовольствием, – но знала, что он не позволяет себе излишеств, не потакает слабостям и лишь изредка себя балует. Он был к себе очень суров. Неуступчив и неумолим. Она знала, как безжалостен он к себе, и оттого ей легче было смириться с тем, в чем он ей отказывал.

Он скользнул руками к ее ягодицам, прижимая ее к себе. А потом подхватил ее и уложил на постель, словно благородный жених, но не лег рядом с ней и не накрыл ее тело своим. Он склонился над ней и еще с минуту ее целовал, а потом уткнулся лицом ей в шею и скользнул одной рукой по ее волосам, а другую положил ей на низ живота, словно знал, какой жар разжег у нее внутри, и старался его уберечь.

Она накрыла его руку своей, потянула его ладонь вниз, молча моля, но он лишь развернул свою руку ладонью вверх. А потом поднял голову и посмотрел на нее. Губы его блестели от ее поцелуев. Он сглотнул, и она поняла, что он сейчас скажет.

– Я люблю тебя, Дани Флэнаган. Я тебя… боготворю, – страстно прошептал он. – Но я не могу заняться с тобой любовью, если нам суждено расстаться. Когда все закончится, ты станешь меня корить, а я буду себя ненавидеть. Так лучше для нас обоих.

Он снова поцеловал ее, не раскрывая губ, словно сам себе не доверял, словно боялся, что не устоит перед ней, а потом выпрямился и встал у кровати, опустив руки.

Она не могла говорить. Не могла даже смотреть на него. Перекатившись на бок, спиной к двери, спиной к нему, она ждала, пока он уйдет.

* * *

Когда он сказал, что, если он останется, будет только больнее, он точно знал, что именно так и будет. За несколько коротких минут ужасное стало невыносимым, а он уже давно знал, что единственный способ справиться с невыносимым – это двигаться. Двигаться постоянно и беспрерывно.

Дани отвернулась от него, и теперь он видел лишь ее спину. Но он все понял. Говорить было нечего, да и незачем было теперь говорить. В мягком свете настольной лампы ее волосы стали медными, а линия спины, изгиб талии и крутой подъем бедер стали песчаной грядой, окутанной мягкой розовой тканью. Она вся светилась.

Она казалась картиной, написанной в закатных тонах. Цвета ее тела сливались с тенями, заполонившими комнату, и он позволил себе на миг задержаться и еще раз взглянуть на нее. Платье было того же оттенка, что румянец у нее на щеках и темный, сливовый цвет ее губ. Он заметил это, когда заставил себя от нее оторваться. Это было то же самое платье, в котором она была в ту ночь, когда разбудила его поцелуями. Когда он уснул на полу в гостиной под музыку Дебюсси.

О, воспоминания о той ночи, когда он, еще не до конца очнувшись ото сна, еще не освободившись от сновидений, почувствовал, как его ласкает возлюбленная. Тогда он сбежал от нее – так же, как собирался сбежать сейчас. Но сделал он это вовсе не потому, что не хотел с ней остаться.

Он надел шляпу, перекинул через руку пальто и сказал себе, что теперь просто обязан уйти. Он позвонит, когда приедет в Чикаго. Как и пообещал. Он даже станет ей писать. Ему это будет приятно. Он себе это позволит. А если – или когда – она забудет ему ответить, он сумеет ее отпустить.

Он поднял дорожную сумку, по-прежнему стоявшую у стены, и взялся за ручку двери.

– Доброй ночи, Дани, – в последний раз прошептал он.

Он был уже в коридоре, когда – так ему показалось – за спиной у него раздался ее ответ:

– Доброй ночи, Майкл.

* * *

Покидая Чикаго в двадцать третьем году, он уезжал от женщины, которая больше его не хотела. Она молила, чтобы он ушел. Кричала, и плакала, и уговаривала, и угрожала. Она никогда не просила его вернуться. Он бы вернулся к ней. Он остался ей верен – настолько, насколько может быть верен мужчина, когда женщина, с которой он связан, больше не предъявляет на него никаких прав.

Молли говорила, что ему нужно радоваться, ведь Айрин от него отказалась не ради другого мужчины. Насколько он знал, Айрин тоже так никого и не встретила. От него она отказалась, потому что ей проще было оставаться надломленной – а настоящий брак требовал постоянного внимания, мелкой починки, ремонта. Но его вовсе не радовало, что Айрин всю жизнь прожила в одиночестве. Одиночество – совсем не то же, что верность.

В двадцать третьем он оставил в Чикаго женщину, сердце которой разбилось. Теперь он уезжал из Кливленда, и все было иначе.

Сам не зная зачем, он все время поглядывал в зеркало заднего вида, словно ждал, что город отправится следом за ним. Словно думал, что по-прежнему будет видеть его дорожные знаки и небоскребы, трущобы Кингсбери-Ран и разноглазую женщину, которую он целовал на прощание. Нет, теперь все было совсем не так же, как когда он покинул Чикаго.

Он ехал молча, ничего не насвистывал, не напевал, не бормотал себе под нос и не слушал кнопочное радио – излишество, которое имелось далеко не в каждой машине. Он ехал так много часов, останавливался заправиться, а потом ехал дальше, и в машине – к этому за последние пятнадцать лет он привык – царила полная тишина. И все-таки что-то было не так.

Тишина уже не была пустой. Она больше не несла ему облегчение. Она терзала его, и кусала, и дергала, и скручивала ему внутренности. Чем дальше он уезжал, тем хуже ему становилось.

В какой-то момент он съехал с дороги: ему показалось, что сейчас его вытошнит. Он опустил стекло, и в машину ворвался уличный воздух. День собирался быть теплым и солнечным – совсем не таким, как тогда, в январе, когда он, кляня все на свете, пытался добраться до Кливленда. Зеленела листва, светлело чистое небо, приближался рассвет. Но странное чувство росло с каждой минутой.

Он рыгнул, понадеявшись, что от этого рвотные позывы ослабнут. Но вдруг у него по щекам побежали слезы, а из горла вырвался стон. В груди задрожало, все внутренности свились воедино и разом поднялись вверх, прямо к легким. Нет, его не тошнило. Он плакал. И это его потрясло.

Он вытащил платок и вытер лицо. Но место слез, которые он смахнул, сразу заняли новые слезы. «Да бог мой, Мэлоун», – проговорил он, но голос его дрожал так сильно, что ему стало неловко, и от этого он почувствовал себя еще хуже. Слезы лились непрерывным потоком, он просто не смог бы вести машину. Так что он сидел за рулем, дрожа и трясясь, изо всех сил прижимая к глазам кулаки и боясь, что он совершенно спятил.

Водители стали притормаживать, не понимая, почему на обочине неподвижно стоит машина. Чаще всего они просто глазели, кое-кто делал ему какие-то знаки. Одна машина даже остановилась – вероятно, водитель решил, что у него что-то сломалось. Мэлоун махнул доброхоту в открытое окно, и тот, на его счастье, сразу поехал дальше.

Глаза и нос у него раскраснелись и сильно саднили, но поток слез все же пошел на убыль, а боль в горле чуть стихла и притупилась. Он не плакал с тех пор, как умерла Мэри. Но даже тогда он старался сдержать свою скорбь и так часто прятал ее как можно глубже внутри себя, что она лишь время от времени всплывала, омрачая его повседневные мысли, и не давала ему забыться во сне.

Тогда он решил, что сумел пережить эту скорбь. Сумел с ней расквитаться. Но теперь она… внезапно вернулась. Может, со скорбью всегда так. Может, она никуда не уходит, пока мы не сумеем ее отпустить. Он подумал, что его старая скорбь все время была при нем, глубоко внутри, где-то под слоем льда, как и сказала Дани. Может, теперь-то она наконец покинет его навсегда.

Он выехал на шоссе через час после того, как остановился, но в глазах у него, как и прежде, стояли слезы, а в груди теснилось от боли. Когда он добрался до Чикаго и остановился у дома Молли, в голове у него стучало, а ноги подкашивались. Из машины он взял только дорожную сумку. Другие вещи можно забрать потом.

Молли приготовила ему завтрак – с Шоном он разминулся – и принялась над ним хлопотать, и прибирать на столе, и болтать, и расспрашивать его насчет Мясника. На его несчастный, измученный вид и неразговорчивость Молли не обратила внимания. Иначе она не преминула бы вставить словечко. В том, что у тебя на лице всегда мрачное выражение, есть свои преимущества.

Он настолько устал, что не мог даже заставить себя встать из-за стола, и просто сидел, сцепив пальцы, понурив голову, и думал, что должен позвонить Дани. Он обещал позвонить. Но вряд ли сможет. Нет, не сегодня.

– Ты же знаешь, я в твою работу не лезу, но все-таки… вы его поймали? – спросила Молли, усевшись напротив него с большой чашкой чаю в руках. – Ты поэтому уехал из Кливленда?

– Кого поймали?

– Мясника!

– Скажи-ка мне, с чего ты решила, что я имею к этому отношение?

– Братишка, к нам сюда приходил Элиот Несс. Он просидел с тобой час, отдал тебе коробку бумаг. Элиот Несс нынче в Кливленде. Работает там в полиции большим начальником или чем-то в подобном духе. Ради чего еще, скажи на милость, тебе сдалось бы тащиться в Кливленд?

– Действительно, ради чего? – тихо повторил он.

– Так что же… поймали вы его?

– Вроде того, – вздохнул он, решив, что нет смысла все отрицать, раз Молли уже сама догадалась.

Молли нахмурилась:

– Что еще за «вроде того»?

– Дело… закрыто. Для меня закрыто. Я получил другое задание.

– Другое задание? Здесь? Вот так сюрприз, – заметила она и тревожно наморщила лоб. – А я-то считала, что тебе в Чикаго оставаться нельзя.

– Через пару недель годовщина резни. – Об этом Молли и сама знает. За год до этого, в День поминовения, чикагские полицейские застрелили десятерых и серьезно ранили еще нескольких участников забастовки сталелитейщиков. – Скоро начнется война. Рузвельт встревожен состоянием сталелитейной промышленности. Он дает профсоюзам все, чего они требуют. Кажется, министерство финансов хочет проверить, действительно ли деньги тратят на то, ради чего их выплачивают.

– Ты правда думаешь, что будет война? – спросила Молли.

– Не знаю, будут ли воевать наши солдаты, но мы точно будем поставлять оружие, корабли, самолеты. Война – доходное дело, и Америка хочет получить свою долю.

– Какой же ты циник, Майкл Фрэнсис Мэлоун.

– Да, этого у меня не отнимешь. И все же я прав. – Он тяжело поднялся из-за стола. – Можно мне пожить у вас несколько дней? Пока я не пойму, что к чему?

– Поживи, как же иначе. Мы с Шоном умираем от скуки. Ты, конечно, не весельчак, но хоть что-то новенькое нам порасскажешь.

– Ха. – Он помедлил у телефона в прихожей, взглянул на него и подумал о Дани. Молли по-прежнему за ним наблюдала.

– Ты в порядке, братишка? – мягко спросила Молли. Значит, она все-таки обратила внимание.

– Сестрица, со мной все как всегда, – ответил он и отошел от телефона. Он позвонит завтра.

– М-м. Этого-то я и боялась, – пробурчала Молли. Он пропустил ее ироничное замечание мимо ушей и зашагал к лестнице, у подножия которой так и стояла его дорожная сумка.

27

Ни он, ни она не были готовы к долгой разлуке. В первые дни после отъезда Мэлоуна Дани колебалась, подобно маятнику, от любви к малодушию, от разочарования к гневу. Ей нужно было работать – работы хватало, – и она была рада постоянным заказам и хлопотам, не оставлявшим времени на то, чтобы, подобно Чарли, свернуться клубком и больше не двигаться.

Тоска, которую она чувствовала теперь, мало чем отличалась от тоски, точившей ее после смерти родителей. Это ее удивило. Родители тоже ее оставили, пусть и не по собственной воле.

Мэлоун оставил ее по собственной воле.

Она не могла понять, что именно это говорит о нем и о ней. Может быть, совсем ничего, а может, наоборот, абсолютно все. Он любил ее. В этом она, как ни странно, не сомневалась. Он любил ее так же жадно и страстно, как она любила его. Его губы, руки, глаза, его внимание к ней – все совпадало с тем, что чувствовала она. Его любовь была подлинной, искренней, об этом ей рассказала его одежда. Но Майклу недоставало смелости.

От мысли об этом ее всякий раз обуревал гнев, но потом верх снова одерживало сострадание. Нет, смелость – совсем не то слово.

Майкл не отличался ни слабостью характера, ни эгоизмом. Человека, который полтора года работал под прикрытием в окружении Аль Капоне, точно нельзя было назвать трусом. Она подозревала, что не хватало ему вовсе не смелости, а уверенности в себе. Он не смог снова поверить в любовь, решиться на все лишения, которых требовало сильное чувство. Чудом было уже то, что он ее полюбил. Еще одним чудом – то, что он ей признался.

Будь у них больше времени, он, возможно, заставил бы себя нырнуть глубже, заплыть дальше от берега и не паниковать оттого, что больше не чувствует дна под ногами. Будь у них больше времени, он, возможно, обрел бы уверенность в себе – и в ней. Будь у них больше времени, он, возможно, решил бы остаться.

Но хозяин дернул за поводок, на котором он ходил вот уже целых пятнадцать лет, и вытянул его обратно на берег. А она все барахталась на волнах, надеясь, что он за ней приплывет.

Бывали дни, когда ей делалось легче, и она умудрялась плыть. В другие дни ей казалось, что она тонет. Она знала, что рано или поздно ей придется самой добраться до берега, принять неумолимую реальность того, что любовь, которую он ей дал, будет единственной в ее жизни.

Но она жаждала дать ему гораздо, гораздо больше. Она жаждала дать бесконечно много. И потому все держалась на плаву и смотрела в открытое море.

В первые дни после его отъезда Ленка все время спрашивала, есть ли новости от Мэлоуна и когда он обещал позвонить. Когда же он наконец позвонил, Ленка потребовала пересказать ей весь разговор, до последнего слова. Наверное, после этого Зузана ее отругала, потому что она скоро прекратила о нем расспрашивать.

Теплело, и потому меньше людей погибало от холода, зато тела разлагались гораздо быстрее. Теперь, когда Майкл ей больше не помогал, работа в морге представлялась ей невыносимой. Дни становились все длиннее, а запахи в морге – все крепче. Всякий раз хотя бы один из трупов успевал разложиться настолько, что его нельзя было обмыть и переодеть. Она записывала на листочках пару бессмысленных слов – строку из Эмили Дикинсон, стихи которой любила, или фразу из Библии, – прятала клочки в перепачканные карманы и заполняла бумаги. Ее страшно расстраивало, если она ничего не могла сделать для мертвецов, а могла лишь нацарапать на листке несколько слов, которые вряд ли кто-то когда-то прочтет.

Кончился май, наступил июнь, за ним следом пришел июль. Она получила три письма от Мэлоуна, коротких, туманных и довольно бессвязных, словно он сочинял их на протяжении нескольких дней, приписывая то, что приходило ему на ум. Его письма ей нравились, они подтверждали, что он о ней думает. Но в то же время она ненавидела их, ведь в них не было ни подробностей его жизни, ни искры надежды. Он не писал, что они увидятся снова, что он скучает по ней. Но в конце писем стояло «Майкл», и от этого она всякий раз принималась плакать.

Все его письма были отправлены из Чикаго, больше она ничего не знала о том, где он и чем занимается. Она писала в ответ, на адрес почтовой ячейки, который он ей оставил, и он, вероятно, получал ее письма, хотя никогда о них не упоминал и не отвечал на ее вопросы. Он оставил ей свой телефон, но она ему не звонила. Она попросила его остаться. Он отказался. Больше она не будет его просить.

Тридцать первого мая все кливлендские газеты принялись трубить о «Тайном подозреваемом Элиота Несса», но за этими новостями не последовало ни арестов, ни официальных отчетов, и горячая новость забылась, затертая жаром наступившего лета. Жар лета оказался сильнее всех городских новостей. О расследовании больше не вспоминали.

Дарби не заходил к ней в ателье, хотя она его пригласила, но как-то раз она обнаружила у себя в тележке букетик желтых цветов. В другой раз там нашлась крупная медная пуговица с оттиснутым ликом святого Христофора, а потом – томик стихов Эмили Дикинсон. Она коснулась кожаной обложки рукой, но книжка была совсем новой и сохранила лишь краткое прикосновение ладони книгопродавца. И все же она точно знала, что это подарки Дарби.

Уровень безработицы вырос. Заодно вырос минимальный размер зарплаты, но почти никто в городе не работал, так что этот жест казался совершенно бессмысленным. Дани страшно устала от бессмысленных жестов. Никто не решал проблемы, их просто прикрывали, перетасовывали, перекладывали с места на место.

Гитлер потребовал, чтобы Судетская область, часть Чехословакии, основное население которой составляли «этнические немцы», присоединилась к Германии. В чешских газетах Кливленда широко обсуждались доводы за и против, но Дани казалось, что на деле это мало кого заботит. Чехословакия лежала на другом конце света, а они все давно стали американцами, и теперь их интересовали американские проблемы.

– Они на все согласятся, – заявила Зузана. – Никто не хочет войны. Так что ему отдадут эти земли. А он продолжит отбирать все новые и новые территории. Попомните мои слова. Задобрить тирана нельзя. Его можно лишь уничтожить.

– Мы тебя каждый день задабриваем, – фыркнула Ленка.

Но Дани слова Зузаны все же задели. После внезапного отъезда Мэлоуна она думала только о собственном горе и почти не вспоминала о расследовании и поисках Мясника. И все же она совершенно не сомневалась в том, что чувствовала, держа в руках пальто Фрэнсиса Суини.

Майкл ей верил. И Элиот Несс тоже верил. Но никто ничего не сделал, чтобы привлечь убийцу к ответу. Быть может, никто и не мог ничего с ним поделать. Но разве он остановится? Если его не уничтожить… разве он когда-нибудь остановится?

* * *

Мэлоуна откомандировали тайно собирать информацию на крупном сталелитейном заводе. Он работал в цеху, в грубом комбинезоне и в кепке, и на собственном опыте мог оценить мощность завода и условия труда. Компания-владелец недавно получила от государства крупную сумму, но деньги явно не добрались ни до производства, ни до карманов рабочих. Они текли куда-то еще, и Айри прекрасно понимал, в чьих карманах их нужно искать, но не собирался возбуждать дело – оно бы здорово затянулось, – а хотел лишь заткнуть дыру и тем самым решить проблему.

Мэлоун был признателен за то, что работа ему досталась тяжелая. Так у него не оставалось времени на раздумья. Он поздно ложился, рано вставал и не успевал ни думать, ни составлять списки причин, по которым ему следовало считать себя идиотом.

Он стал еще мрачнее, чем прежде.

Молли тревожилась, что он работает так близко от дома, но он успокоил ее теми же словами, которыми его успокоил Айри. Люди, которые знали его как Майкла Лепито, не были с ним близко знакомы и уж точно не могли оказаться рядом с ним на сталелитейном заводе.

Он позвонил Дани всего однажды. Так было лучше. Но он то и дело дописывал в своих письмах к ней все новые и новые строчки, не говоря ни о чем конкретном. О работе он ей писать не мог.

Как-то раз в августе, воскресным днем, после мессы, он оказался перед кинотеатром. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на окошко билетной кассы. Только что вышел новый цветной кинофильм с Эрролом Флинном. «Робин Гуд». Ровно то, что нужно Америке в период депрессии, длившийся уже почти десять лет: Робин Гуд, разбойник, который отбирает деньги у богачей и раздает неимущим. Эта идея всегда приходилась по душе беднякам, а раз теперь бедняками были практически все, то и фильм должен был понравиться всем. Кино он любил – по той же причине, по которой, как он считал, его любят все люди без исключений. Это прекрасная возможность на пару часов убежать от себя.

Он купил билет, но убежать от себя не сумел. Почти весь фильм он просидел, погрузившись в тоскливые мысли, сцепив на коленях руки, вспоминая яичницу, и тосты с джемом, и то, как Дани радовалась вылазке в центр города, проигрывая в голове их разговор о системах, программах, достоинстве и неравенстве. Дани бы понравился «Робин Гуд».

Он ушел, прежде чем закончился фильм, и бесцельно бродил по улицам, не желая нигде задерживаться, а когда вернулся в дом к Молли, то схватил телефонную трубку, отчаянно желая услышать Дани. Пока оператор соединял его, он не смел даже дышать, а когда услышал ее далекий голос, произнесший «Алло», то едва не лишился чувств.

– Дани. Это Мэлоун. У вас все в порядке? – отрывисто бросил он.

– Да.

– Как Ленка и Зузана?

– У них все хорошо. Ленка пытается читать ваши письма, а Зузана делает вид, что забыла, как вас зовут, но у них все в порядке.

Услышав это, он улыбнулся, но потом заметил в зеркале свое отражение и понял, что на лице у него нет и тени улыбки. Губы его были по-прежнему сжаты, глаза глядели так же безрадостно.

– А как вы, Майкл? – Голос ее звучал мягко, и он изумился тому, что она может так нежно с ним говорить. Он думал, что она ответит сдержанно и чуть холодно, ведь он не звонил ей несколько месяцев. Но от ее доброты все его тело пронзила боль.

– Вы спите? Едите? Вы хоть изредка улыбаетесь? – спросила она.

– Не так часто, как в Кливленде. – Как же сладко ему спалось в ее старой комнате. – Но я сильно занят. Приходится спать, когда есть возможность, иначе никак.

Они проговорили еще с минуту, по-прежнему ни о чем, а потом он заставил себя попрощаться. Повесив трубку, он отправился в кухню – он забыл, когда в последний раз хоть что-нибудь ел. За столом сидела его сестра.

– Это была Даниела? – спросила она.

Он хмуро взглянул на нее:

– Почему все мои женщины шпионят за мной?

– Значит, она твоя женщина? Даниела?

Он сел за стол и уронил голову на руки. Он страшно устал и не был готов играть с Молли в игры. Она всегда умела прочесть его как открытую книгу. Ей даже не нужно было для этого касаться его чертовых тряпок.

– Как ты узнала про Дани? – пробормотал он.

– Я позвонила Элиоту.

– Ты позвонила Элиоту, – равнодушно повторил он. – Почему все звонят Элиоту?

– Потому что он твой единственный друг, – парировала она. – И в Кливленде ты оказался из-за него. Он явился сюда, ты помчался туда, а когда вернулся, то выглядел так, словно тебя там искромсал Безумный Мясник. И теперь ты все пытаешься сшить себя из кусочков. Майкл Фрэнсис, ты сам себя мучишь. И ради чего? Ради кого?

– Молли, я скоро закончу свою работу. И оставлю тебя в покое.

– Да не хочу я, чтобы ты оставил меня в покое! Я хочу знать, почему ты здесь, хотя и слепому ясно, что тебе нужно в Кливленд.

– В Кливленд сейчас никому не нужно.

– Элиот сказал, что ты влюблен в женщину по имени Даниела. Судя по всему, ты все это время жил у нее в доме? Снимал у нее жилье?

Он угрюмо смотрел на нее, гадая, почему треклятый Элиот, мастерски умевший выкрутиться из любой ситуации, не смог удержать язык за зубами, когда говорил с Молли.

– Дорогой мой братишка, да разве твои страдания не стали тебе хорошим уроком? – И Молли сочувственно цокнула языком.

– Какие еще страдания?

– Поверь мне, свою долю мучений ты уже вытерпел, – отвечала она, и он понял, что сейчас она прочтет ему небольшую нотацию.

– Молли, – запротестовал он.

– Но убежать от ответственности нельзя. – Она наставительно ткнула в него указательным пальцем.

– Сначала ты говоришь, что я слишком много работаю, а потом – что бегу от ответственности? – вскинулся он.

– Ты боишься себя связать, – отвечала она. – И это вполне понятно после всего, что вышло у тебя с Айрин. Но знаешь, я скажу откровенно. Ты и от Айрин сбежал.

– Не сбежал я ни от какой Айрин.

– Сбежал.

Когда он стал было возражать и защищаться, она подняла руку, останавливая поток его слов:

– Я тебя ни в чем не виню. Не осуждаю, не порицаю. Я совсем не о том веду речь. Я знаю, что Айрин велела тебе уйти. Знаю, что она тебя прогнала.

– Да. Так и было, – подтвердил он и удивился, что эта мысль до сих пор его ранила, а еще больше тому, что Молли решила растревожить старую рану.

– И ты в отместку взвалил на себя бремя, не требовавшее никакой эмоциональной отдачи. Последние пятнадцать лет ты одну за другой решал самые разные проблемы, и я очень тобой горжусь. Но бремя, вокруг которого строится наша жизнь, нельзя в одночасье сбросить. Мы несем его вечно. И в ответ это бремя… несет нас самих.

– Не знаю, Молли, о чем ты толкуешь.

– Нет, знаешь! – воскликнула она. – Айрин заставила тебя уйти. И ты ушел от нее. И боишься попробовать снова. Но ты рожден для того, чтобы таскать тяжелые грузы. Да-да, Майкл Фрэнсис Мэлоун.

Внезапно у него закололо в носу, заболело в груди, и он мысленно проклял тоску, которая… не давала ему… жить дальше. Он не мог даже поднять на Молли глаза. Он хотел было встать, но она ухватила его за запястья и усадила обратно:

– Любовь – великое бремя. И очень тяжелое. Так скажи мне, Майкл, кого ты любишь?

– Тебя, Молли. Я люблю тебя, – отвечал он.

– Да. И я тебя тоже люблю. Но кого ты еще любишь? Ты большой, сильный мужчина, и сердце у тебя сильное, но ты им вовсе не пользуешься.

Он молчал. Все, кого он когда-то любил, сгинули. Он любил Дани, но от мысли об этом ему становилось так худо, хоть плачь.

– Главный смысл нашей жизни придают вещи, с которыми нам сложнее всего ужиться. Вещи, которые тяжелее всего тащить на себе. Иногда наше бремя у нас забирают. Иногда мы сами бежим от него. Иногда нам даже приятно оттого, что оно больше не давит. Нам от этого легко и вольготно. Но мы скоро осознаем, что те вещи, которые нам мешали, были важнее всего. Истинное бремя придает вес всему, что мы делаем. Оно открывает нам, чем мы на самом деле являемся. Лишившись его… мы лишаемся абсолютно всего.

Однажды он уже лишился абсолютно всего. И сделал все, чтобы это никогда не повторилось.

– Что, если… – начал он.

– Что, если она попросит тебя уйти? – закончила за него Молли.

– Да. Что, если она меня выгонит?

– Мне думается, она так просто не сдастся.

– Пожалуй что нет. Не сдастся. Но она молодая. И наивная. И не видит моих недостатков.

– Да неужели? – недоверчиво фыркнула Молли. – А мне со слов Элиота показалось, что на зрение она не жалуется. И даже слишком хорошо видит.

– Да… что ж. Ты у нас тоже слишком хорошо видишь. А у Элиота язык – что твое помело.

Молли рассмеялась:

– Поезжай к ней, братишка. Обними ее. Взвали на себя бремя любви. И ни за что ее не отпускай.

– Моя любовь к ней – совсем не бремя, – возразил он. Ему нужно было произнести в этом споре последнее слово, раз Молли почти не дала ему ничего сказать.

– Любовь – всегда бремя. И быть любимым – тоже бремя. Но хватит бежать от любви, мальчик мой. Возвращайся в Кливленд. Поезжай к своей Дани. Будь ее бременем. Я тебя умоляю. И попроси ее стать твоей. – Она подмигнула ему. – А теперь уж прости, но мне пора готовить ужин моему любимому муженьку. Вон он, как раз вернулся. А ты садись и поешь вместе с нами.

28

В морге забарахлила система охлаждения. Мистер Раус переправил несколько тел в другие места, а еще несколько подготовил к погребению и вывез на кладбища, пока ремонтники корпели в холодной комнате, пытаясь починить установку. В пятницу она работала на полную мощность и заполняла помещение ледяным воздухом. Дани описала и переодела к субботним похоронам десять тел. Но к понедельнику система снова сдала, и мистер Раус совсем отчаялся. Они с супругой уехали в Детройт, на съезд похоронных агентов, предупредив, что, пока они не вернутся и не сумеют отремонтировать холодильник, на Мид-авеню не будут привозить неопознанных мертвецов.

Мистер Раус попросил Дани заглянуть в морг во вторник вечером и убедиться, что туда не доставили новые трупы.

– Не хочу, чтобы тела неделю лежали в неисправной холодильной камере.

Дани обрадовалась краткому перерыву в работе, но ее беспокоило, что она не получит денег, на которые они с тетушками привыкли рассчитывать. Она отправилась в морг, таща за собой тележку – скорее по привычке, чем по необходимости. Хотя покойников в морге не должно было быть, там все равно наверняка найдется работа. Возможно, ей придется забрать домой очередную кипу грязной одежды. Но холодная комната, в которой теперь было не слишком холодно, действительно стояла пустой, новых тел не привезли. Дани тщательно перебрала одежду, которую привыкла держать под рукой, и сделала у себя в журнале пару пометок. К семи вечера она покончила со всеми делами и собралась уходить.

Когда послышался легкий стук в дверь, она, недоверчиво хмуря брови, глянула на часы.

В семь часов вечера в будние дни покойников уже не привозили. Может, мистер Раус попросил ремонтников заглянуть, пока она будет в морге, и в предотъездной суете забыл ее предупредить?

Она устало двинулась к двери. Ей хотелось домой. Но стук сменился лязганьем замка, и она поняла, что у нежданного посетителя есть свой ключ.

– Мистер Раус? – окликнула она.

– Нет. Нет. Это не мистер Раус, мисс Кос, – проговорил жизнерадостный голос. – Это всего лишь я.

В помещение вошел мужчина. Он повесил свою соломенную шляпу и белый пиджак на крючок возле двери. Стояла удушливая жара, и он был в одной рубашке. Он сразу же принялся закатывать рукава, словно давно приноровился к работе в морге.

– Не думаю, мисс Кос, что мы с вами раньше встречались, – проговорил он, не поднимая головы. Вымыл руки, вытер их полотенцем.

– Сегодня покойников нет, сэр, – неуверенно сказала она. – Мистер Раус отказался принимать тела на этой неделе, пока его самого нет в городе. Он вас не предупредил?

– Нет. Нет. Он меня ни о чем не предупредил. Мы с мистером Раусом уже много лет не говорили, хотя в тридцать третьем я частенько помогал ему здесь, в этом морге. Уверен, он даже не знает, что я сюда захожу. Привилегии могильщика. – Он подмигнул и принялся натягивать перчатки. – За безопасностью здесь не слишком следят. Мистер Раус явно не переживает за насельников своего заведения. – Он хихикнул.

Она никак не могла припомнить его имя, но лицо вспомнила. Это был один из врачей, прежде работавших в клинике у доктора Петерки. По утрам он иногда сидел в ординаторской вместе с другими врачами, но, кажется, она с ним ни разу не говорила.

Он был крупнее, чем несколько лет назад. Одутловатость лица и яркий румянец на щеках свидетельствовали о любви к алкоголю: из-за него он, вероятно, и набрал вес. Тусклые рыжие волосы были зачесаны назад с широкого лба, из-за круглых очков, плотно сидевших на крупном носу, сверкали голубые глаза.

– Извините, доктор, я не могу вспомнить вашего имени, – произнесла она и отошла на пару шагов. Она видела, что он явно не собирается уходить, хотя в этот вечер никаких дел в морге не было.

– Не можете? – Он потрясенно склонил голову набок и уставился на нее. – Зато я вас знаю очень давно. Я думал, ваш друг рассказывал вам обо мне.

– Мой друг?

– Ваш квартирант. Удивительный человек. Я слышал, как он говорил о вас. С Элиотом Нессом. Я думал, он останется в Кливленде. Но таким мужчинам не сидится на месте, ведь так?

– Мой квартирант? – слабым голосом переспросила она, чувствуя, как ужас медленно взбирается по ее ногам, вверх от кончиков пальцев.

– Майк. Майкл Мэлоун. Он звал вас Дани. Но мне больше нравится Даниела. Красивое имя для красивой девушки. Вы похожи на мать. Знаете, в молодости мы с Анетой Кос были друзьями. Познакомились благодаря Эдварду Петерке. Но она уехала из Кливленда, так? Кажется, влюбилась? И назад уже не вернулась. Я огорчился, когда узнал, что ее больше нет. Но это было давно.

– Могу ли я чем-то помочь вам, доктор? – Он стоял слишком близко к двери. Она не сможет проскользнуть мимо него. У нее в голове вертелись самые разные мысли, но она не знала, к чему готовиться.

– Не знаю, Даниела. – Он помолчал, внимательно разглядывая ее, одной облаченной в перчатку рукой ухватившись за подбородок, а другую уперев в бок. – У меня есть для вас кое-что. И еще я хотел бы сделать признание.

– Вы? Мне? – Капелька пота скатилась с ее ключицы, потекла по коже вниз, к поясу юбки.

– Да. Я восхищаюсь вашей работой, хотя никогда ее толком не понимал.

– Вы заказывали у нас костюм, доктор? – слабым голосом спросила она.

– Нет, не заказывал и честно признаюсь в этом. Я никогда не носил ничего связанного с ателье Косов, хотя, полагаю, многое из-за этого потерял. У вас ведь такие утонченные, такие умелые руки.

Дани опустила глаза на свои руки, снова подняла глаза на мужчину. Тот улыбался ей странной, слишком приветливой улыбкой. Руки у нее не дрожали, и она сумела не отвести взгляд, но колени под юбкой ходили ходуном.

Доктор обернулся к своему пиджаку и вытащил из нагрудного кармана небольшую стопку листочков бумаги. Потом пошел к ней, сжимая бумажки в руках, но, не дойдя нескольких шагов, остановился и протянул к ней руку. Глазами он указал ей на то, что лежало у него на ладони, и она, увидев это, похолодела. То были написанные ею надгробные слова. Те, что она писала для всех покойников.

– Я вас пугаю? – спросил он. – Прошу прощения. – Он опустил руку и поправил очки на носу, словно собираясь прочесть ей все, что она писала. – Здесь только те, что мне больше всего понравились, но я прочел их все. Я уже несколько лет их читаю. И всякий раз думаю о вас. – Он прочел вслух несколько листочков. Она помнила их все наизусть. Он забрал их у ее мертвецов.

– Я заметил, что мы оба питаем склонность к Эмили Дикинсон. Она остроумная. И странная. Мне кажется, она была вроде нас с вами. «Я никто. А ты кто? Может быть, тоже никто?» – процитировал он. – Согласитесь, что этот морг – дом для тех, кто был и остался никем. Но мы с вами очень серьезно относимся к своему делу. Благодаря нам те, кто был никем, обретают новую ценность. – Он улыбнулся и мотнул головой. – Вы даете им всем имена, дарите жизнь. Это меня восхищает.

– Не знаю, чего вы хотите, – прошептала она. – И зачем вы забираете у мертвых эти листки. У них ничего нет, а вы отбираете то немногое, что я сумела им дать.

– Вы так и не поняли, кто я такой?

Она колебалась.

– М-м… Так я и думал. – Он погрозил ей пальцем. – Не стоит врать о подобных вещах. Имена очень важны.

– Вы Фрэнсис Суини? – проговорила она. – Так вас зовут?

– Да. Я Фрэнсис Суини. Но друзья зовут меня Фрэнком. Я доктор Фрэнк. Вы тоже можете называть меня Фрэнком. Так звала меня ваша мать. – Он помолчал, а потом прибавил заговорщицким шепотом: – А я звал ее Нетти. – Он взмахнул одной из белых бумажек Дани с написанным ею надгробным словом и продолжал, уже громче, прежним веселым тоном: – Ту, другую, звали так же. Ту, что была завернута в покрывало. Я ведь ее забрал, знаете. Не смог удержаться, когда прочел ее имя. Хотя она была уже мертвая.

– Вы… забрали Нетти?

– Да. Несколько месяцев назад. Я припас ее для Элиота, но, кажется, слишком хорошо ее спрятал. Так что… мне пришлось перепрятать ее туда, где он сможет ее найти. – Он покачал головой, и на лице у него появилось снисходительное выражение. – Я оставляю ему подсказки… но он не может их разгадать. Зато вы, Даниела, сразу все поняли. Я прав? Уж вы-то меня понимаете.

Она не ответила. Она его совершенно не понимала.

Он улыбнулся и сунул написанные ею бумажки в карман штанов.

– Вы помогли им меня найти. Сказали им, кто я такой. Я давал вам спокойно делать свою работу. Так почему вы не могли позволить мне спокойно делать мою?

* * *

В среду, в пять часов вечера, Мэлоун свернул к дому и заглушил двигатель. В этот же миг в дверях показалась Молли. Она замахала ему руками:

– Слава богу, что ты так рано. Она звонила весь день. Весь день. А я не знала, что ей сказать. Она прямо сейчас на линии.

Он выбрался из машины и хлопнул дверцей:

– О ком ты, Молли?

– Это какая-то старая дама. Она просит Майкла Мэлоуна. Я не знала, можно ли мне сознаться, что я вообще понимаю, о ком идет речь. Но она все звонит и звонит.

Он прошел в дом вслед за Молли, ощущая странную легкость в груди и холодную тяжесть в желудке. Взял телефонную трубку, прижал ее к уху:

– Алло?

– Мистер Мэлоун?

– Ленка?

– Нет, Майкл. Это Зузана.

Ему позвонила Зузана. И обратилась к нему по имени. Он не знал, что все это значит, но у него в голове сразу же пронеслись все возможные варианты. Она попросит его вернуться. Запретит ему возвращаться в Кливленд. Обзовет его подлецом. Ирландской собакой. Несчастным дурнем.

Но ничего подобного она не сделала.

– Мистер Мэлоун… Даниела пропала. Мы не знаем, где она.

* * *

Он не мог обуздать охвативший его ужас, даже скорость не помогала. Он промчался по прямой, от Чикаго до Кливленда, остановился всего раз, чтобы заправить машину, и накинулся на беднягу заправщика, который не мог залить топливо в бак так быстро, как хотелось Мэлоуну. Бросил парню пригоршню скомканных долларов и рванул с места меньше чем через пять минут после того, как съехал с дороги. Он чувствовал один только страх, от которого у него взмокла рубашка, а во рту пересохло так, что губы покрыл белесый налет.

Едва он думал о ней, как ладони соскальзывали с руля, а глаза заливали капельки пота. Когда он наконец добрался до Кливленда и свернул к дому 5054 по Бродвею, близилась полночь. За время пути он почти сумел убедить себя в том, что она будет там, дома, и выйдет ему навстречу, потому что все прочие мысли он даже додумать не мог.

Если она окажется дома, он упадет перед ней на колени и станет молить, чтобы она разрешила ему остаться, пусть даже только ради того, чтобы утишить жар, разливавшийся по всему его телу. Он будто тлел изнутри, но все еще лелеял надежду. И от этой надежды жар лишь усиливался.

Когда он ворвался в дом, от него разило шестью часами агонии и смертельного страха. Но навстречу ему вышли лишь Ленка, Зузана и Маргарет. Глаза у всех женщин ввалились, руки дрожали. Дани так и не вернулась домой, полиция пока ничего не делала.

– Она пошла в морг, как обычно, но не вернулась оттуда. А мистера и миссис Раус сейчас нет в городе.

– Ее тележка здесь, у задней двери, – сообщила Зузана. – Значит, она приходила домой.

– Тележка была у дверей, когда я пришла этим утром, – вмешалась Маргарет. – И в ней лежали какие-то листочки бумаги. Строчки из стихотворений, все записано ее почерком. Но саму Даниелу я сегодня не видела.

– Она не пришла к завтраку, – простонала Ленка.

– Наверное, она вчера вечером вернулась домой… правда, ее постель не разобрана, – сказала Зузана.

– Мы не знали, что ее нет, – потрясенно призналась Ленка. – Вчера вечером мы поужинали без нее и рано легли.

– Но я слышала чертов скрип. Я от него проснулась. Я уверена, что она была дома, – не сдавалась Зузана.

Старые дамы все продолжали наперебой перечислять подробности, и он поднял руку, призывая к молчанию.

Он начал сначала. Нужно было понять, сколько уже прошло времени.

– Вчера Дани пошла в морг на Мид-авеню?

Вчера.

Ленка кивнула:

– Она ушла в пять, когда мы закрыли магазин.

Тридцать один час назад.

– Вы уверены?

– Я видела, как она уходила, когда запирала входную дверь. Она взяла тележку с собой, – ответила Ленка.

– Мистера Рауса нет в городе, морг заперт на ключ, – снова вмешалась Зузана.

– Нет, она все-таки вернулась домой. Ведь тележка здесь, – напомнила Маргарет.

– Покажите мне бумаги, которые лежали в тележке, – велел Мэлоун. Маргарет тут же вытащила их из кармана фартука и протянула ему.

– «Любимые не могут умирать. Любовь в себя вмещает вечность», – прочел он. Слова были написаны рукой Дани на листочке бумаги вроде тех, которые она совала в карманы своим безымянным покойникам. Он беспомощно уставился на бумажку. Она была измятой и грязной. Он поднес ее к носу, но, уловив липкий, сладкий запах разлагающейся плоти, тут же резко отдернул руку.

– Это Эмили Дикинсон, – сообщила Маргарет. – Я знаю. Она только вчера читала книгу ее стихов. Наверное, ей понравились эти строчки, и она решила их записать.

– Но она записала их очень давно. Не вчера, – прошептал он.

– Мы позвонили директору по безопасности… но он не ответил, – прибавила Ленка, качая головой.

– Они нашли новое тело, – выпалила Маргарет. При этих словах Ленка разрыдалась.

– Два. Они нашли два новых тела, – сказала Зузана. – На свалке у павильонов Всемирной выставки. Поэтому-то к нам никто не явился. Ни у кого нет времени на двух несчастных старух, когда Мясник снова взялся за старое.

– О нет, – простонал он. – О нет. О, Дани.

– Но вы ведь поможете нам, Майкл? Правда поможете? – спросила Ленка. Слезы текли по ее испещренным морщинами щекам, капали с дрожащего подбородка.

– Я должна была ее отпустить, – безжизненным голосом проговорила Зузана. – Надо было отпустить ее с вами. Это все из-за меня. Я боялась остаться одна. А теперь ее больше нет. Мясник до нее добрался. Я это знаю. Мясник ее погубил.

* * *

Когда Мэлоун, пообещав обезумевшим от горя старухам, что вызовет помощь, вылетел из ателье, у его машины мелькнула какая-то тень. Мэлоуну нужно было найти Элиота и увидеть тела. Он должен был знать, есть ли еще смысл пускаться на поиски.

Заметив чужака у машины, он резко остановился.

– Что стряслось с Дани? – проговорил человек. Его коркский акцент звучал так же ясно, как, должно быть, звучал лет тридцать назад, когда он только ступил на американскую землю. Свою шляпу он мял в руках. Даже в ночной тьме было заметно, что ему страшно.

Мэлоун ничего не ответил и лишь осторожно подошел ближе к мужчине. Тот упрямо повторил свой вопрос:

– Скажи мне, что стряслось с Дани. Я слышал, как плакали старухи. Они целый день бродили по кварталу, все говорили с соседями. Они не могут ее найти. А теперь еще и ты здесь. Где ты вообще был?

– Мы не знаем, где она, – ответил Мэлоун, с трудом выговаривая слова. – Она пропала. Может, вы знаете хоть что-то, что может помочь?

– Я всегда прихожу слишком поздно, – простонал человек. – Меня никогда нет там, где я должен быть. Я не знал, что ей угрожает опасность.

– Как вас зовут? – спросил Мэлоун, хотя уже знал ответ.

– Дарби, – отвечал человек. – Дарби О’Ши. Отец Дани был мне кузеном.

– Зачем вы здесь, Дарби О’Ши?

– Я время от времени проверяю, как у нее дела. Каждый год сюда возвращаюсь. Каждый год. Просто смотрю, что у нее да как. В этот раз я остался подольше.

– Когда вы ее в последний раз видели?

– Не знаю. – Дарби помотал головой. – Я думал, ты будешь за ней присматривать, – напустился он. – Где ты пропадал? – Гнев, пропитавший его слова, выбил у Мэлоуна из груди весь воздух, так что он едва мог дышать.

Мэлоун распахнул дверцу машины. На Дарби О’Ши у него сейчас не было времени. У него вообще ни на что не было времени. Дарби рывком открыл вторую дверцу и скользнул на пассажирское сиденье рядом с Мэлоуном, не замолкая ни на секунду.

– Я знаю, кто ты такой, Майкл Мэлоун. Майкл Лепито. Ты позаботился о Дани, когда погибли ее родители. Ты отвез ее в Кливленд. Я снова увидел тебя, когда ты работал на Аль Капоне. Я знал, что ты из полиции. Но ничего не сказал. Потому что я тебе здорово обязан.

– Вон из моей машины, О’Ши, – рявкнул Мэлоун, но О’Ши лишь заговорил еще быстрее, чем прежде:

– Когда ты снова сюда заявился… я занервничал. Не мог понять, что ты здесь забыл. Так что я стал следить за тобой. Расспросил о тебе того паренька. Он сказал, ты задавал ему вопросы про Мясника. Потом я раз увидел, как за тобой приехал сам Несс. От этого мне стало спокойней. Но я все равно продолжал следить.

Мэлоун завел машину. У него не было времени на разговоры. У него не было времени. Он знал, где сейчас Элиот. Знал, где сейчас все, и от этой мысли желчь волной поднялась в горле и обожгла ему рот. Значит, Дарби О’Ши придется поехать с ним.

– Я видел вас вдвоем на Коротком Винсенте, – бормотал О’Ши. – Она меня тоже тогда заметила. И я струхнул. Подумал, вдруг ты решишь, что у меня дурные намерения. Может, приставишь ко мне кого. Я тогда ненадолго залег на дно. Но потом вернулся.

– Когда вы с ней виделись в последний раз? – спросил Мэлоун.

– Не знаю… она отдала мне свой медальон. Велела заботиться о себе. Я решил, у нее все в порядке. С виду она была чуть грустная. Но это, наверное, из-за тебя. Надо было предупредить ее на твой счет, как я предупредил того парня. У тебя есть враги. У тебя есть враги… и теперь вот она пропала.

Мэлоун смотрел прямо перед собой, вцепившись в руль.

– Где ты был? – заорал О’Ши. – Где, черт дери, тебя носило? – Одной рукой он упирался в приборную панель, другой цеплялся за дверь. Мэлоун вел машину неосторожно и слишком быстро. – Я тебя укокошу, Мэлоун. Если с этой девчонкой что-то случится, я тебя просто убью.

Если с Дани что-то случится, Мэлоун убьет себя сам.

Дарби О’Ши откинулся на спинку сиденья, отцепившись от приборной панели, и закрыл руками лицо.

– Ох, господи, – простонал он. – Джордж, прости меня, Джордж. Я вечно всюду опаздываю. Вечно опаздываю.

* * *

Мэлоун поехал в городской морг. Последние жертвы Мясника должны были доставить туда, и там же должен быть Несс. Там же должны быть все, раз есть новые жертвы и новые останки, которые нужно обследовать. Дарби О’Ши сидел рядом с ним, погрузившись в молчание, но, когда Мэлоун свернул на стоянку у морга, О’Ши выскочил из машины следом за ним. Мэлоун не возражал.

В апреле Мэлоун стоял в толпе перед городским моргом и ждал новостей насчет Жертвы Номер Десять. На этот раз он не ждал. Он вошел в здание и с решительным видом прошагал мимо стойки охранников. Этот урок он усвоил уже давно: если выглядишь так, словно знаешь, куда и зачем идешь, никто не станет тебя задерживать.

Его никто не задержал.

Никто не крикнул: «Туда нельзя», никто не спросил у него документы. Никто даже не поднял на него головы. Он миновал длинный коридор, множество дверей, каталок, столов для вскрытия, лаборантов и полицейских. Прошел даже мимо коронера Гербера – тот стоял с группой людей, жадно ловивших каждое его слово. Мэлоун не замедлил шаг, не прислушался к разговору, и на него тоже никто не взглянул. Он выглядел так, словно имел прямое отношение ко всему, что здесь происходило. Казался уверенным в себе. Смелым. Невозмутимым. Но при виде Элиота Мэлоун вдруг разом утратил все эти чувства. Ноги у него подкосились, в голове поплыло. Он сам не знал, как сумел преодолеть последние пару метров.

Несс выглядел так, словно не спал с самого ареста Капоне. Может, так и было на самом деле. Волосы у него торчали в разные стороны, как будто он долго сидел, обхватив голову руками. Галстук свободно висел поверх несвежей рубашки, брюки были все в пятнах.

– Майк? – изумленно спросил его Элиот. – Что ты здесь делаешь?

Потом он перевел взгляд на Дарби О’Ши: тот по-прежнему не отставал от Мэлоуна, но Майкл так ошалел, что даже не подумал ничего объяснить или представить своего спутника Нессу. Вместо этого он прямо спросил:

– Это она, Элиот? Вы ее нашли?

– Кого? – озадаченно переспросил Несс.

– Вы нашли Дани? – Мэлоун вцепился Элиоту в измятые лацканы пиджака. Ему нужно было за что-то держаться.

– Ты о чем вообще говоришь? – по-прежнему ничего не понимая, произнес Несс.

– Дани пропала.

Несс побледнел, но сразу же помотал головой.

– Да! – прошипел Мэлоун. – Да! Ее не видели с пяти вечера вчерашнего дня. А у тебя тут две новые жертвы. Так что скажи мне, черт тебя раздери, ее ты нашел или нет?

– Мы нашли тело, Майк. Даже два. Но не Дани. Останки женщины довольно старые. Дэвид говорит, она умерла месяца четыре назад, если не раньше.

Мэлоун выпустил лацканы Элиотова пиджака и отступил назад, к Дарби О’Ши, который тихим шепотом превозносил Иисуса, Марию и Иосифа. Но окатившая Мэлоуна волна облегчения мгновенно отхлынула. Он по-прежнему не знал, где искать Дани.

– Мы обнаружили их вчера, – продолжал Элиот, спеша его успокоить. – Два трупа. Выброшены в одном месте, на углу Восточной Девятой и Лейк-шор-драйв. Неподалеку от ратуши. Останки мужчины и женщины. Лежали отдельно. И умерли они тоже отдельно, в разное время. Но принесли их туда вчера, как мы думаем. Там была голова в жестянке, бедра в оберточной бумаге и туловище, его завернули в желтое лоскутное одеяло, словно младенца. – Он потер лицо, и на мгновение Мэлоуну показалось, что Несс сейчас разрыдается.

– Элиот, – прошептал Мэлоун. – Где Фрэнсис Суини?

29

Она побежала от него.

Здание было просторным, с множеством темных, пустых закутков. Здесь было где спрятаться, но она кинулась в единственное помещение, дверь в которое запиралась.

– Вернитесь, Даниела. Ну что вы там будете делать? – крикнул он ей вслед.

Она захлопнула за собой тяжелую дверь холодной комнаты, щелкнула задвижкой. У Суини есть ключ. Он открыл им входную дверь. Знает ли он, что тем же ключом можно отпереть холодную комнату? Дрожащими пальцами она вцепилась в задвижку и в следующий же миг почувствовала, что он вставил ключ в замок. Он все знает.

Он сразу же вытащил ключ и вежливо постучался.

– Даниела? Что вы творите? Вам нельзя оставаться там. Вы замерзнете. И потом, мне хотелось с вами поговорить.

Она ему не ответила. Холодная комната стояла пустой, ящики, где обычно лежали трупы, сейчас пустовали, но из них доносился застарелый, прочно въевшийся запах мертвых тел. Воздух был плотным, спертым. И холодно не было.

– Я подожду снаружи, – сказал он. Она услышала, как он отошел, как царапнули по полу ножки стула. – Может, поговорим через дверь?

Она услышала, как булькнула жидкость в бутылке, как он откупорил пробку.

– Я холод терпеть не могу, – проговорил он и причмокнул губами. – Ну сколько вы просидите в этой холодной комнате? На вас такое прелестное платье. Но оно вас не согреет. – Он тяжело вздохнул и снова сделал большой глоток неизвестного ей напитка. Несколько минут он молчал, но с места не двигался.

Она прислонилась к двери, по-прежнему вцепившись в задвижку.

– Это вы помогли ему меня отыскать? – спросил он. От неожиданности она дернулась и ударилась головой о дверной косяк. – Мисс Кос? – Он сдавленно хихикнул. – Вы там?

– Да.

– Ах-х-х. Вы все-таки мне ответили. Прекрасно. Чудесно. Я подумал было, что вы уже сдались под властью мороза. Вам следует постоянно двигаться. Иначе замерзнете.

Фрэнсис Суини явно не знал, что охладительная система сломалась. В холодной комнате сейчас было даже слишком тепло. Сколько она сможет здесь просидеть? Дверь закрывалась не герметично и пропускала воздух. Она решила, что сможет продержаться достаточно долго, главное – не дать Суини проникнуть внутрь.

– Это вы помогли Майку найти меня, мисс Кос? Думаю, да, – сказал он. – Не слишком хороший поступок. Я не лез в вашу работу. Так зачем вы полезли в мою?

– Майку? – переспросила она. Она не смогла сдержаться. Ей хотелось произносить его имя вслух. Хотелось кричать, хотелось стонать его имя. Когда он узнает, что ее больше нет, он будет страдать. Он будет скорбеть, и никто не сможет его утешить.

– Майклу Мэлоуну. Майклу Лепито. У него так много имен. Он ведь шпион, знаете? Конечно, вы знаете. Он работает с Элиотом Нессом. Но ведь он уехал из Кливленда?

– Да. – Он и правда уехал.

– Да и сам Элиот вряд ли здесь надолго задержится. Кливленд заслуживает лучшего. Но наше общение доставило мне огромное удовольствие. Когда он уедет, я буду скучать. Представьте, я и ему тоже дал несколько разных имен. Беспомощный Несс. Глупый Несс. Безнадежный Несс. Тупица Несс.

Снова долгое молчание.

– Вы такая, как я, мисс Кос? Или мне можно называть вас Даниелой? Или Дани? Майк зовет вас Дани. Я слышал, как он о вас говорил. В гостинице «Кливленд». Вы знали, что они неделю держали меня в «Кливленде»? – Голос его звучал весело. – Они с Элиотом так много говорили о вас, когда думали, что я сплю. Вот дурачки. Мне показалось, что Майк вами увлечен. Но он так мрачно настроен. А еще он сказал, что вы все видите. Вы и правда все видите, Даниела? И поэтому вы сумели узнать обо мне?

– Нет. Я не вижу всего.

– Не видите?

– Нет.

Он немного помолчал, обдумывая ее слова.

– Признаюсь… когда я все понял, то здорово обиделся на вас. Я видел вас вместе на балу. Вы танцевали. Даниела Кос и Майкл Мэлоун. Вместе. Мо-гильщица и шпион.

Он видел их на балу. Он следил за ними еще до того, как они его выследили.

– Все эти годы я вас не трогал. Давал вам возможность писать эти записочки, играть с мертвецами. Места здесь хватало для нас обоих. Я не лез в вашу работу. Так зачем вы полезли в мою? – повторил он.

Он использовал этот морг.

Место было идеальное. А она об этом даже не подозревала. Но как она могла догадаться? Его мертвецы ничем не походили на ее мертвецов. Его мертвецов не привозили сюда из городского морга. Они прибывали одурманенными, связанными по рукам и ногам… и живыми. А потом он разбрасывал своих мертвецов по городу. Он не оставлял их ей, не ждал, что она их обмоет, оденет. Что запишет их имена.

– Даниела, я все про вас знаю. Я знаю вас уже много лет. Знаю вашу семью. Знаю всех в Кингсбери-Ран. Но вы… вообще… знаете, кто я такой? – спросил он.

Он не спрашивал, известно ли ей его имя. Об этом они уже успели поговорить.

– Вы Мясник, – сказала она. Притворяться нет смысла. Даже если она станет изображать дурочку, это ее все равно не спасет.

– Да. Так и есть, – сказал он. – А еще Фрэнсис, и Фрэнк, и Эдвард, и Эдди.

– Вы не Эдвард и не Эдди. Вы убили Эдварда и Эдди.

– Да. Но они по-прежнему здесь. Никак не оставят меня в покое. – Он снова помолчал, снова выпил. Она услышала, как сместился и осел вес его тела, и на мгновение решила, что он отключился. Прижав к двери ухо, она прислушалась.

– Хотите выйти оттуда? – вдруг спросил он громким голосом. От неожиданности она едва не вскрикнула и снова вцепилась в защелку.

Он рассмеялся и делано вздохнул:

– Не хотите? Как жаль.

Еще час прошел в полном молчании. Фрэнсис Суини пил, Даниела сидела, потом стояла, чувствуя, что в холодной комнате все сложнее дышать.

– Я пойду, Даниела. Вы мне все здорово упростили. Мне будет вас не хватать. И, думаю, не мне одному. Как думаете, Майк вернется в Кливленд, когда узнает? Я на это очень надеюсь.

Она услышала, как дрогнул и лязгнул замок на двери, и тихо вскрикнула.

– Я не войду к вам. Не беспокойтесь. Но и вы оттуда не выйдете. Прощайте, милая барышня.

С этими словами он двинулся прочь, тяжело переставляя ноги. Она задержала дыхание, стараясь не упустить ни единого звука. Ей показалось, что она услышала, как открылась входная дверь, но уверенности у нее не было. В дальнем углу комнаты, на самом верху, виднелось высокое, узкое оконце, забранное металлической сеткой. Она вытянула из пазов ящики для хранения трупов, взобралась по ним, как по лестнице, и приникла к окну. В свете луны она увидела Фрэнсиса Суини: он шел по улице и тянул за собой ее тележку. Она нахмурилась, ничего толком не понимая, а потом разрыдалась.

Он и правда ушел.

* * *

Но ее надежда почти сразу рассеялась. Суини чем-то подпер дверную ручку, чтобы Дани не смогла выбраться на свободу, так что, когда она повернула защелку и толкнула дверь, та даже не сдвинулась с места. Если удастся разбить стекло в оконце, она сможет позвать на помощь. Но ее вряд ли услышат. Улица, на которой стояло здание морга, была не живее обычных его насельников. Она вновь взобралась вверх по ящикам, но отверстия в решетке, перекрывавшей оконце, были такими маленькими, что через них едва можно было разглядеть улицу. Она попыталась сорвать с оконца решетку, но лишь разбила пальцы до крови и вся облилась потом.

Сначала она сидела наверху, оттуда была видна улица, и можно было заранее заметить Суини, если он решит вернуться обратно в морг. Но когда через несколько часов ее охватила дрожь – реакция на страх и усталость, – она побоялась, что может заснуть и свалиться вниз. Тогда она на негнущихся ногах слезла со шкафа и уселась, прижавшись к двери спиной. Если Фрэнсис Суини вернется, она это сразу услышит.

Дверь в холодную комнату не была герметичной – мистер Раус жаловался, что холодный воздух проникает в другие помещения морга и на охлаждение уходят огромные деньги, – но Дани казалось, что в комнате совсем не осталось воздуха. Здесь было сухо, душно и жарко – сказывалась сильная августовская жара, – и Дани до конца ночи старалась сберечь энергию и взять себя в руки. Слезы были роскошью, которой она не смела себе позволить, ведь пить было нечего, а все ее платье уже насквозь пропиталось потом.

На рассвете неисправная охладительная система вдруг заработала, и Дани застонала от ужаса. Холод был ей неимоверно приятен, но она знала, что он принесет ей смерть. Как раз на это рассчитывал Суини.

Почти сразу же стало слишком холодно, и она поднялась и стала шагать по комнатке, стараясь согреться.

Она следила за течением дня по солнцу, которое заглядывало к ней сквозь зарешеченное окно. Наверняка тетушки уже заметили, что она пропала. Они поймут, что она так и не вернулась домой. И сами придут сюда. Мистера Рауса в городе нет, так что в морг они проникнуть не смогут, но сумеют вызвать подмогу. Кто-то непременно придет. Кто-то другой, не Фрэнк Суини. О господи, пожалуйста. Она не сомневалась в том, что он оставил ее здесь на верную смерть, но боялась, что он вернется, чтобы проверить.

Неисправная охладительная система тряско отключилась спустя пару часов, и от облегчения она снова чуть не расплакалась, но глаза у нее были совершенно сухими, и в горле тоже совсем пересохло. Пол в комнатке был бетонным, металлические ящики, в которых хранились трупы, тоже не грели, хотя она вряд ли решилась бы влезть в один из них, чтобы поспать. В конце концов она заснула, сидя на корточках, обхватив руками колени и уткнув в них лицо, а комнатка тем временем снова медленно нагревалась благодаря августовской жаре, проникшей за день в здание морга.

Ей снилась одежда. Груды одежды. Они говорили с ней. Прижимали ее к земле.

Ей показалось, что она услышала, как вернулся Суини, и тогда она перекатилась к двери и вцепилась в замок, понимая, что, явись он сейчас, у нее не хватит сил, чтобы его удержать.

Но дверь не дрогнула, и державший ее стул остался на прежнем месте, и она подумала было еще раз залезть наверх, к оконцу, но, когда попыталась подняться, голова у нее закружилась, а ноги задрожали так, что она лишь бессильно опустилась обратно на пол и прислонилась к двери спиной.

Когда стемнело, система охлаждения снова дрогнула и застрекотала, а потом снова выключилась, но Дани уже не заметила, когда это случилось. А может, она просто слишком устала и уже ничего не почувствовала.

* * *

– Где Фрэнсис Суини? – повторил Мэлоун, на этот раз уже громче. Элиот поморщился, но не отвел глаз.

– Не знаю, – тоскливо признался он. – Я направил несколько отрядов в Ревущую Треть и в Кингсбери-Ран, они должны там все обыскать и найти его, но пока им это не удалось.

– Ты не знаешь? – заорал Мэлоун. Все разговоры мгновенно смолкли, собравшиеся в комнате люди уставились на них.

– Его выпустили на прошлой неделе. Я пытался получить в суде ордер, чтобы снова его запереть. Мы сразу приставили к нему слежку, но ему это явно доставило огромное удовольствие. Он то и дело прыгает на ходу в трамвай, так что агенты за ним не поспевают, заходит в бар и покупает напитки своим «теням», а потом ускользает через заднюю дверь. Он наслаждается, а мы его все время теряем. А потом случилось вот это. – Элиот махнул рукой в сторону столов, на которых лежали фрагменты тел. Фотографы запечатлевали плоть, кости и клочья старой одежды, за ними, сцепив на груди руки, стояли с непроницаемыми лицами врачи.

– Отыщите Фрэнсиса Суини, – рявкнул Мэлоун, обращаясь сразу ко всем собравшимся. К полицейским, судмедэкспертам, лаборантам, чиновникам, работникам морга, которые молча смотрели на него.

– Мэлоун! – К нему с перекошенным от ужаса лицом ринулся Дэвид Коулз, но Мэлоуну на него было плевать.

– Его зовут доктор Фрэнсис Эдвард Суини. Это тот, кто вам нужен. Ваш Мясник. Он все это сделал! – Мэлоун указал на останки последних жертв. – Он сделал все это. И никто из вас – из нас – его не остановил.

Элиот попытался его оттащить, но Мэлоун кинулся вперед, готовый перевернуть столы с разложенными на них жуткими экспонатами. С грудой грязных костей соседствовало перепачканное желтое лоскутное покрывало. Оно походило на скатерть, которую расстелили, чтобы устроить пикник для жертв Мясника, и Мэлоун вдруг замер, осознав, что именно видит.

Он не отрываясь смотрел на лоскутное покрывало. На смену душившей его ярости пришло потрясение. Мысли перепутались, слились воедино, а потом… он все понял. Он понял, где убивал своих несчастных жертв Фрэнсис Суини. Он разгадал загадку.

– Элиот? – произнес он.

– Да? – Элиот по-прежнему крепко держал Мэлоуна, хотя тот стоял совсем неподвижно.

– Откуда у вас это покрывало? – Яркое лоскутное покрывало, сильно истрепанное вдоль кромки, было испещрено пятнами разложения, грязи и смерти, но он его все равно узнал.

– В нем было туловище мертвой женщины. Веселенькое, да? – тихо ответил Элиот.

– Нетти, – охнул Мэлоун.

– Что?

– Это покрывало Нетти.

– Я не знаю никакой Нетти, Майк. Кто такая Нетти? – Элиот по-прежнему придерживал Мэлоуна за плечо, и тот был этому рад, потому что вдруг перестал чувствовать свои ноги.

– Коулз, проверь эти останки, – отрывисто бросил Мэлоун. – Женщина в покрывале была уже мертва, когда попала в лапы Суини. Он ее не убивал, просто забрал тело и изрубил на кусочки. Он с нами играет, Несс. Он шутит.

– О чем ты? – взмолился Несс, все еще ничего не понимая.

– Из морга для неопознанных тел на Мид-авеню, где работает Дани, пропал труп женщины. Еще в апреле. Я уже несколько месяцев назад видел это покрывало, в него был завернут тот труп. Дани сказала, женщину звали Нетти.

Суини забрал Нетти. О господи. О, Дани. Но кража трупа была лишь розыгрышем, очередной задорной выходкой Суини. Мэлоуна потрясло вовсе не это. Его потрясло, что все это время Фрэнсис Суини, Безумный Мясник из Кингсбери-Ран, использовал для своих нужд морг, где бывала Дани.

– Там он их и убивал, Несс, – настойчиво повторил Мэлоун. – Там он убил… их всех.

Элиот выпустил его плечо, отступил назад, и в его обведенных черными кругами глазах блеснула искра понимания. Мэлоун двинулся к двери:

– Отправь людей в морг на Мид-авеню, Несс. Мы ошиблись чертовым моргом.

– Мэлоун, а как же Дани? – крикнул О’Ши и кинулся следом за ним.

Ему нужно было двигаться. Просто необходимо. Он вылетел из здания морга, зная, что Несс последует за ним. Но ждать он не мог.

– Мэлоун? – не отставал О’Ши. Он распахнул пассажирскую дверцу и прыгнул в машину. Мэлоун завел мотор.

– Если мы не найдем Фрэнсиса Суини, то не найдем и Дани, – сказал он. Слова скатились у него с языка словно обжигающе горячие угли.

* * *

Кто-то звал ее по имени. Майкл. Майкл… и кто-то еще. Множество голосов. Множество голосов и грохот шагов. Все звали ее. И Фрэнсиса Суини.

Голоса приблизились, стул, державший дверь, полетел в сторону и с грохотом упал на бетонный пол.

– Дани? Где ты, Дани? Ты там? – Это Майкл. Это голос Майкла, прямо здесь, прямо за дверью.

Она попыталась ответить, но вдруг испугалась, что ей все это кажется. Наверное, трещит охладительная система. Значит, она опять заработает, и в комнате станет холодно. Дани не знала, сумеет ли вытерпеть этот холод. Ей так хотелось пить. Она так устала.

Дверь все трясли и трясли.

Это Суини. Он вернулся. Сейчас он откроет дверь.

– Нет, – охнула она. – Нет. – Она заставила себя дотянуться до задвижки, вцепилась в нее. – Уходите.

– Дани?

– Майкл? – воскликнула она.

Она не в себе. Это злая шутка. Суини сыграл с ней злую шутку.

– Дани! – крикнул он из-за двери. – Ты там?

– Майкл? – простонала она. Не Суини. Майкл. Это был Майкл.

– Это я, Дани. – Его голос дрогнул. Ей показалось, что он всхлипывает. Или ликует. – Дани… ты можешь открыть дверь?

Майкл просит ее открыть дверь. Когда-то она пообещала ему, что разожмет пальцы, если почувствует холод.

Она повернула защелку, и дверь открылась.

* * *

Кожа на бледном лице Дани словно натянулась, обведенные темными кругами глаза казались огромными. Изможденная, поникшая, но живая, она стояла среди пустых полок и ящиков, предназначенных для покойников, и глядела на него так, словно не верила собственным глазам. На ней было то же самое платье, в котором она пришла к нему в комнату со стопкой чистых маек в руках, с потрясенным, остановившимся взглядом, в день, когда узнала, что он к ней чувствует. Теперь ее платье было все в поту и в пыли, волосы скрутились тугими спиральками и безвольно повисли, но она снова стояла перед ним. А потом вдруг… качнулась… и упала в его объятия. Он подхватил ее, прижал к груди и вынес из комнаты.

О господи. Спасибо. Спасибо, господи.

– Он забрал их имена, – простонала она ему в шею. – Он знал мое имя. И твое тоже, Майкл.

– Да, милая, – сказал он. – Знаю. Но теперь ты со мной. – Он понес ее к раковине, аккуратно опустил на стол, на котором она обычно разбирала одежду, подложил ей под голову стопку чистых рубашек. О’Ши, Несс и с десяток других людей столпились вокруг.

– Кто это был, Дани? Кто это сделал? – спросил Несс. Ему нужен был точный, однозначный ответ.

– Фрэнсис Суини, – отвечала она. – Это был Фрэнсис Суини. Он Безумный Мясник.

– Обыщите все! – крикнул Несс полицейским, кружившим по моргу. – Все углы и закутки. Не удивлюсь, если у него где-то здесь есть какое-то тайное укрытие.

– Я видела, как он уходил. Он забрал мою тележку, – с трудом выговорила Дани. – Мне кажется, он не хотел, чтобы кто-то узнал, что я все еще здесь.

Мэлоун вдруг понял, что не способен ни думать, ни говорить, и решил доверить все это Нессу. Ярость и облегчение, которые он испытывал, были слишком огромны. Для начала он обмыл Дани лицо влажной тряпочкой. О’Ши извлек откуда-то жестяную кружку, наполнил ее водой. Элиот выждал, пока Дани напьется досыта, а потом снова принялся задавать вопросы.

– Мне нужно знать, что случилось, – настаивал он. Он весь пылал от нетерпения, но говорил, как и всегда, спокойно, неторопливо.

– У него был ключ, – объяснила Дани. – Он застал меня врасплох. Я спряталась от него в холодную комнату. Он сказал, что знает меня много лет. И что его… восхищает моя работа. – Ее по-прежнему трясло, говорила она с трудом, и Мэлоун снова дал ей напиться. Она не могла сама удержать кружку, так что он помогал ей, хотя у него самого сжималось горло, а рот заливала горькая желчь.

– Он не знал, что холодильник сломался, – продолжала она после паузы. – Он решил, что я там умру и никто не узнает, что это он меня запер. Больше он не приходил. Незачем было. Я боялась, что он вернется… но нет.

Дарби О’Ши склонился к Дани. Его голубые глаза сверкали, щеки пылали от сильного волнения.

– Это сделал с тобой доктор Фрэнк? – повторил он, словно желая убедиться, что верно расслышал.

– Ты его знаешь? – ахнула она.

– Я знаю о нем. Видел его. Слышал, как о нем говорили. Но я не знал, что он тот самый Мясник.

Дани перевела глаза на Мэлоуна:

– Он понял, что я помогла вам. Он видел, как мы танцевали на балу. Слышал, как ты говорил обо мне в гостинице, когда вы думали, что он спал. Мо-гильщица и шпион. Так он нас назвал. Он сказал, что давал мне делать мою работу, так почему же я не могла оставить его в покое.

– Чертов ублюдок, – выругался Несс.

– Майкл, он убивал их здесь. Он убил их всех прямо здесь, а я… я даже не подозревала. Это его… мастерская… а я об этом не знала. Я не знала его. Но он… знал меня.

Дарби О’Ши повернулся к Нессу, смерил его твердым взглядом, сжал губы.

– У него есть местечко в Кингсбери-Ран. Я его там встречал. Там все знают доктора Фрэнка. Он выписывает рецепты на все, что попросишь, и не берет денег. Лечит задаром. Такие люди приходят и уходят, когда им вздумается, и все помалкивают. Людям удобно, что он там бывает. У него там хибарка. Он зовет ее клиникой. Хранит в ней свои вещи. Бинты. Таблетки. То да се. На двери у него замок, но туда и так-то никто не лезет. Все его вроде как уважают. Думают, он хороший человек. Я покажу вам, где это.

– С меня хватит. Мы не будем ждать. Не будем спрашивать разрешения. Кингсбери-Ран перестанет существовать, – решительно заявил Несс.

30

Газеты на все лады поносили Элиота, но его это явно не трогало. Одну статью он даже прочел Мэлоуну вслух. Дело было спустя два дня, они сидели за кухонным столом, а Маргарет потчевала их яичницей и тостами с джемом, куда вкуснее, чем в кафе «Кони-Айленд». Мэлоун не участвовал в рейде на Кингсбери-Ран, который устроили люди Элиота. Ему не хотелось оставлять Дани, так что он просто ждал, пока Элиот найдет время обо всем ему рассказать. О’Ши больше не показывался и не давал о себе знать, а Элиот, гасивший все новые и новые очаги возгорания – как в буквальном, так и в переносном смысле, – лишь раз коротко позвонил, чтобы узнать, как дела у Дани. И вот, наконец, приехал сам.

– «Ранним утром 18 августа, меньше чем через двое суток после того, как на свалке на углу Восточной Девятой улицы и Лейкшор-драйв были обнаружены еще два трупа, директор по безопасности Элиот Несс в сопровождении едва ли не всех пожарных и полицейских округа Кайахога приказал перекрыть все улицы, ведущие в район Кингсбери-Ран, и самолично спустился в мирно дремавшие трущобы, – спокойным голосом читал Элиот, склонившись над газетным листом. – Вооруженные дубинками и фонарями подчиненные Несса переходили от одной лачуги к другой и выгоняли наружу их растерянных обитателей. Людей сажали в грузовики, увозили в обустроенные округом пункты временного содержания, а там опрашивали и удерживали. Многим так и не удалось вернуться обратно в хибарки, служившие им кровом на протяжении многих лет. “Мы просто хотели забрать свои вещи, – рассказал журналистам давний обитатель Кингсбери-Ран Джозеф Горсач. – Но нас никто не слушал. А теперь весь район сгорел. Его сожгли дотла”».

– И слава богу, – заметил Мэлоун.

Элиот продолжал читать:

– «Элиот Несс не извинился за свой приказ, превративший Кингсбери-Ран в пепелище. На все вопросы репортеров он отвечал: “Мы открыли приюты по всему городу. Условия жизни в Кингсбери-Ран способствовали распространению болезней, нищеты и других зол, потворствовали совершению множества преступлений. На протяжении многих лет за жителями Кингсбери-Ран охотились отъявленные злодеи. Не обращая на это внимания, закрывая на это глаза, мы вовсе не проявляем сочувствия к обездоленным. Я служу в Кливленде директором по безопасности и потому обязан сделать город мирным и благонадежным. Именно этим я занимаюсь. И городские власти, и мои подчиненные приложат все усилия, чтобы помочь тем, кого вывезли из Кингсбери-Ран. Мы открыли в разных районах города места временного проживания и приюты, но в самом Кингсбери-Ран трущоб больше не будет”».

– Неплохое заявление, – рассудительно заметил Мэлоун.

– Мэра оно не впечатлило. И репортеров тоже, – ответил Элиот. И продолжал читать: – «На вопросы о последних жертвах Безумного Мясника директор Несс отвечал куда менее охотно. Когда его спросили, известны ли ему имена жертв, обнаруженных 16 августа, и удалось ли установить личность убийцы, Несс промолчал. Количество жертв Мясника достигло двенадцати. Кажется, что его наводящим ужас преступлениям не будет конца».

– Нет, на самом-то деле все даже надеются, что убийствам не будет конца. Если Мясника удастся остановить, жизнь станет ужасно скучной, – заметил Мэлоун.

Элиот только качнул головой и продолжил:

– «Личность мужчины, погибшего в результате пожара и обнаруженного после ночного рейда на трущобы в Кингсбери-Ран, до сих пор не установлена. На шее у него висел медальон со святым Христофором. Полицейские предполагают, что это бродяга, решивший заночевать в Кливленде и нашедший приют в Кингсбери-Ран. Власти пока не сообщают других подробностей о происшествии».

Несс отложил газету и взялся за яичницу, которую поставила перед ним Маргарет.

– Он не носил этот медальон, – проговорил он после того, как Маргарет вышла из кухни. – Коулз считает, что его им задушили.

– Думаешь, это Суини? – осторожно спросил Мэлоун.

– Тело обгорело так, что опознать его невозможно. Идентифицировать останки можно только по медальону и по зубам… но мы пока не нашли запись зубной формулы Суини. Может, вообще не найдем. Фрэнсис Суини любил оказывать услуги в обмен на другие услуги. Но да, Мэлоун, мне кажется, это он. Кто-то до него добрался.

Они не стали обсуждать, кто конкретно мог добраться до Суини. Какое-то время они просто молча жевали.

– Первым делом мы сунулись в клинику Суини, ее показал нам О’Ши, как и обещал. Оказалось, что это хибарка из жести и старых покрышек неподалеку от спуска в конце Игл-стрит. Там почти ничего не было. Только спиртное. Бинты. И еще запертая на ключ шкатулка с какими-то препаратами и порошками. Тело нашли только на следующий день, когда удалось погасить пожар, в другом конце Кингсбери-ран, возле груды покрышек.

– Пожар устроил тот, кто убил Суини, – подытожил Мэлоун.

– Ну да. Скорее всего. Мы ничего не поджигали, хотя нас и винят во всем. Как раз когда мы всех разогнали, послышались крики, что трущобы горят. Я был уверен, что огонь развел Суини, думал, он решил замести следы. – Несс смолк и пожал плечами. – Но это был кто-то другой. Теперь Кингсбери-Ран больше нет… и я об этом совсем не жалею.

– Родню Суини оповестили? – не скрывая сарказма, спросил Мэлоун.

Несс фыркнул:

– Вроде того.

Мэлоун вопросительно поднял брови.

– Не думаю, что конгрессмен сунется в газеты. Кажется, вся семья на самом деле надеется, что этот труп и есть Фрэнк Суини. Но сотрудникам правоохранительных органов нельзя распускать языки. Нам всем сделали строгое внушение. Никаких разговоров с прессой. Никаких догадок и мыслей вслух. И этот приказ издал не я.

– А на Мид-авеню ты что-нибудь обнаружил? Хоть что-то, что могло бы связать жертвы Мясника с моргом для бедноты?

– Нет. Но Раус подтвердил, что Суини там раньше подрабатывал. Он прекрасно знал это место. А где лучше всего расправляться с трупами? Конечно, в морге. Накачивал он их в другом месте, но убивал там, а потом смывал все следы в канализацию, вместе с кровью тысяч других мертвецов, и раскидывал по городу их тела. Не знаю, где он хранил останки той женщины в покрывале. Ты сказал, ее звали Нетти. Мы получили отчет. Она умерла от естественных причин. И, в отличие от других своих жертв, ее он расчленил уже после смерти.

– Зачем? – Мэлоун мотнул головой. Вряд ли он рассчитывал, что Несс сумеет ответить на этот вопрос.

– Да черт его знает. Но я думаю, это была одна из его подсказок. Он хотел, чтобы мы догадались, где он их убивал.

– И где он собирался убить Дани. Он спросил у нее, вернусь ли я, узнав, что она мертва.

– Смерть Дани была бы его местью тебе, Майк.

– И ей самой. Дани помогла нам его отыскать. – Он помолчал, не желая продолжать, но в то же время зная, что должен. – Она подтвердила, что он был там, Элиот. Он ей признался. Это прямое доказательство.

– Ты хочешь, чтобы я назвал газетчикам имя Дани? И потащил ее в суд? Отдал на растерзание прессе?

– Для начала тебе придется убить меня, – ответил Мэлоун. Он не пожертвует Дани, чтобы добраться до Суини. Да, в некоторых вещах он ничем не отличается от прожженных политиканов.

– Так я и знал, – с усталой улыбкой произнес Элиот.

– Но тебе придется ждать своей очереди, потому что желающих меня убить нынче прибавилось. Я уверен, что Айри теперь питает ко мне, а заодно и к тебе самые недобрые чувства, – продолжил Мэлоун. – А вообще, властям нужно, чтобы все поскорее забылось. И уж поверь, они это устроят. Очень скоро о Мяснике перестанут судачить. И никто не узнает правды.

– Ну да, – кивнул Несс. – Так все и будет.

– Значит, конец? И ты будешь молчать?

– Ага. – Несс понурился. – И Коулз тоже. Дело закрыто. Если только… это и правда труп Суини.

– Но тебе от этой истории уже не отделаться, – заметил Мэлоун. Эта мысль не давала ему покоя.

– Именно. Я так и останусь человеком, который засадил Аль Капоне, но не сумел засадить Мясника из Кингсбери-Ран.

– Хотя ты его нашел.

– Хотя его кто-то нашел.

В кухне показалась Маргарет, и мужчины замолчали. Она подлила им кофе, похлопотала вокруг них и снова исчезла.

– А у тебя какие планы, Мэлоун? – Несс решительно сложил газету и сменил тему.

– Я подумываю усыновить мелкого пакостника по кличке Чарли.

– Неужели?

– Ну да. И парочку старых дам в придачу. И Маргарет. Пожалуй, фамилию я тоже сменю. У Майкла Мэлоуна слишком бурное прошлое.

– Может, выберешь что-то восточноевропейское? Например… Майкл Кос? – Несс широко улыбнулся.

– Да, может.

– Вот только к этой фамилии прилагается кольцо. И ателье.

– Честно говоря, я всю жизнь хотел научиться шить.

Несс расхохотался и подобрал с тарелки остатки яичницы.

– Если с портновским делом не выгорит… приходи работать ко мне.

– Нет уж. В этот раз у нас с тобой все пошло наперекосяк, – огрызнулся Майкл.

– Наперекосяк? Ты о чем это? – Элиот отхлебнул кофе и взглянул на Мэлоуна. – А мне кажется, ты меня благодарить должен.

– Ну да, – буркнул Мэлоун. – Наверное, должен.

– Вот именно. И я не забуду об этом.

* * *

Он снова притаился у дверей в ее комнату, как делал уже много раз за последние дни. Доктор Петерка, несколько раз заходивший проведать Дани после того, как ее привезли домой, сказал, что ей нужно много пить и отдыхать, и теперь она получала в достатке покой и воду. Раусы тоже справлялись о ней. Согласно официальной версии, Дани случайно оказалась запертой в холодной комнате морга. Мэлоун знал, что и Рауса, и Петерку долго допрашивали, но занимался этим Несс, а когда они звонили узнать, как дела у больной, имя Суини ни разу не упоминалось. Мэлоун был в этом уверен, потому что с тех пор, как нашел Дани в морге, он старался от нее не отходить.

Тетушки тоже заходили ее проведать, но Дани терпеливо сносила и их встревоженное квохтанье, и постоянное присутствие Майкла. Она рассказала им с Элиотом обо всем, что случилось, когда Фрэнсис Суини пришел в морг на Мид-авеню, подробно передала все слова, все события того вечера.

И все же слишком многое еще не было сказано. Но он ждал, пока уляжется ужас. Его чувства требовали покоя и уединения.

– Майкл? – окликнула Дани.

Он просунул голову в дверь:

– Можно мне войти?

– Да.

Он закрыл за собой дверь и встал у кровати. Она сидела, прислонясь к изголовью, и казалась очень красивой. Здоровой и отдохнувшей. Лицо ее было чисто вымыто, волосы свободно рассыпались по плечам. На ней была свежая ночная рубашка. На столике у кровати стояли графин и стакан с водой.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он. За последние несколько дней этот вопрос ей задали бесчисленное количество раз. Должно быть, она страшно устала на него отвечать, но все равно ответила, желая его успокоить:

– Мне до ужаса скучно.

Он чуть улыбнулся ей, но сердце у него сжалось.

– Вам когда-нибудь в жизни бывало скучно?

– Нет. У меня на это не было времени.

– Так я и знал.

– Майкл, я больше не останусь в постели. Завтра мне нужно вернуться к обычной жизни.

– Хорошо, – тихо сказал он и кивнул ей. Прикусил губу, взглянул на ее стакан с водой, а потом взял его со столика и залпом выпил.

Перед тем как лечь спать, Ленка налила в графин и в стакан свежей воды. Он снова наполнил стакан, поставил его на место, сунул руки в карманы.

– Майкл? Вы хотели со мной поговорить?

Он кашлянул, прочищая горло. Они много говорили о Мяснике и о том, что ей пришлось пережить. Об обгоревших останках, которые Элиот считал останками Фрэнка Суини. Но о том, что будет дальше, речи еще не было.

– Можно мне… чуть-чуть за вас подержаться? Когда вы проснетесь, меня здесь не будет, обещаю.

Он пытался говорить легким, непринужденным тоном, но, когда поднял глаза на Дани, она покачала головой:

– Нет, – сказала она.

– Нет?

– Нет, нельзя. Если я снова позволю вам коснуться меня, Майкл Мэлоун, вам придется быть рядом со мной, когда я проснусь. И на следующий день тоже. И каждый день после этого.

Он кивнул, не сводя с нее глаз:

– Ладно, Дани.

– Ладно? – переспросила она. Они пристально смотрели друг на друга, словно изучая, словно запоминая. Словно вели бессловесный разговор.

– Ладно, – повторил он.

– Думаю, мы переберемся на первый этаж, – сказала она. – В вашу комнату.

– Да?

– Да. Там нам никто не будет мешать. А еще там ванна гораздо лучше, чем здесь. Но нам придется соблюсти кое-какие формальности, если… это… и правда случится.

– Подпишем очередной договор аренды? Еще на полгода? – поддразнил он, но сердце у него уже билось где-то в горле, а кольцо, лежавшее в кармане брюк, прожгло дыру у него в ноге.

– Думаю, лет на шестьдесят, – сказала она твердо.

– Шестьдесят лет в Кливленде? Мне будет сто!

– А Ленке с Зузаной – уже под двести. Не говоря о Чарли. Как думаете, может, перестроим конюшню и предложим Дарби там поселиться? Мне кажется, из конюшни выйдет хорошенький маленький домик.

– Значит, вы готовы взвалить на себя заботу о двух безработных мужчинах?

– Конечно, готова.

Он сел на кровать рядом с ней и взял ее за руку:

– Не думаю, что Дарби останется в Кливленде, милая.

– Нет? – В ее голосе ясно слышалось разочарование.

Он уставился на фотографию Джорджа Флэнагана и Дарби О’Ши. Те стояли рядом, стараясь казаться серьезными, но было заметно, что они притворяются. На раме больше не висел на ржавой цепочке медальон со святым Христофором.

– А вы, Майкл? Вы останетесь в Кливленде?

Она задала свой вопрос тихо. Спокойно. Но когда он взглянул на нее, то различил тревогу в ее разноцветных глазах. Голубое небо и коричневая земля, целый мир в одном маленьком личике. На миг он застыл, позволив себе просто смотреть, изучать тот мир, который ему хотелось назвать своим домом. А потом поднес к губам их сцепленные воедино руки и поцеловал гладкую кожу между запястьем и костяшками ее пальцев.

– Да, Дани. Останусь.

Он вынул из кармана кольцо и, ни о чем не спрашивая, не становясь на колено, надел его ей на палец.

У нее перехватило дыхание, но он все смотрел на кольцо, охваченный такой паникой, что у него не было сил поднять глаза и взглянуть на нее.

Кольцо оказалось слишком большим. Он этого боялся. Правда, его можно уменьшить или обменять, если ей больше понравится что-то другое. Днем он зашел в ювелирную лавку на углу Восточной Пятьдесят пятой и Бродвея и снова вышел спустя пятнадцать минут, лишившись почти всего, что лежало в его бумажнике. Кольцо было симпатичное – ажурная золотая филигрань, крупный красный гранат, – но он в таких вещах совершенно не разбирался. Он был уверен в той, для кого предназначалось кольцо. А само оно было простой формальностью.

Дани не вскрикнула, не вытянула руку перед собой, чтобы взглянуть на кольцо, – он знал, что женщины частенько так делают. Она сжала руку в кулак, обхватила пальцами слишком широкий золотой ободок, словно боялась, что кольцо соскользнет или, хуже того, что оно значит что-то не то.

Он прижал ее кулачок к груди, прямо к сердцу, и заставил себя взглянуть на нее. Она молчала и лишь искала глазами его глаза. Ей нужно было услышать то, что он собирался сказать.

– Ты выйдешь за меня, Дани Флэнаган? – проговорил он непослушным языком.

– Да, Майкл Мэлоун. Я выйду за тебя. – Никаких колебаний. – Но мы будем жить здесь. Ты ведь знаешь об этом?

– Знаю.

Она шумно выдохнула. Наверное, она уже давно сдерживала дыхание, потому что теперь от облегчения икнула, а потом захихикала.

В горле у него пузырилась радость, сердце полнилось под крепко сжатой в кулак рукой Дани. Он улыбнулся, не умея сдержаться, и она высвободила свою руку из его пальцев, и притянула к себе его голову, и прижалась губами к его губам. Но она широко улыбалась, и от этого ее поцелуй походил на радостный смех, а не на нежную ласку. Ему хотелось целовать ее, пока она не лишится чувств, но теперь, как бы он ни старался, он все равно не сумел бы придать своему рту подходящую для этого форму. Так что он просто улыбался, как последний дурак, и водил носом по ее шее, и обнимал ее, и тянул ее вниз, на постель.

Аромат ее кожи, такой любимый, такой знакомый, наполнил его до краев, и он замер, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи. Ему хотелось благодарить Бога. Хотелось исповедоваться. Хотелось в восхищенном исступлении бормотать молитвы, но он вдруг понял, что не сможет произнести ни слова. Все его чувства обнажились. Дани, целая, живая, прекрасная, лежала в его объятиях, и он был дома.

– Теперь ты мне не откажешь, Мэлоун? – спросила она, и он губами ощутил, как бьется кровь в ее жилах, пока она гладит его по волосам.

– Нет, Дани, – ответил он.

Они снова засмеялись, будто готовые нахулиганить дети, которым давно пора спать и которые изо всех сил стараются не шуметь, но никак не могут сдержать свой восторг оттого, что они вместе, рядом. Ему просто хотелось коснуться ее. Обвести все линии ее тела. Он скользнул пальцами по кончику ее носа, по округлости губ, и его губы ринулись следом за пальцами. Он двинулся дальше вниз, вдоль ее шеи, к груди, и прижался щекой к тонкой коже, под которой гулко стучало сердце, и их веселье растаяло в мягком вечернем свете, наполнившем комнату, а ему на смену пришло благоговение.

Он встал над ней и поцеловал ее так, как ей нравилось, так, как нравилось ему. Не отрывая губ от ее рта, он высвободил ее из ночной рубашки, стянул с нее кружевное белье. Он двигался медленно, вслушиваясь в дышавший вокруг них старый дом, в скрип старых стен и возню старых женщин, и, когда он слегка отстранился, чтобы вобрать в себя всю ее целиком, без остатка, и хоть чуть овладеть собой, она угадала, о чем он думает.

– Они нам не помешают, – тихо сказала Дани. Ее томные глаза и приоткрытые губы манили, но он оторвался от нее, всего на мгновение, и проверил, заперта ли дверь, а потом высвободился из одежды. Он взглянул на нее, обнаженную, доверчивую, на ее порозовевшие щеки, на растрепавшиеся волосы, на то, как она смотрит на него, и его вновь затопила любовь к ней, и он покачнулся и едва смог вдохнуть.

– Ах, Дани, – бормотал он, чувствуя, что погиб, совершенно запутался в ее сетях. – Ты уверена, девочка моя? Ты правда хочешь меня? Я не вынесу, если ты передумаешь. У меня не достанет сил снова уйти от тебя. Я не смогу. Даже если ты меня выгонишь.

Он лепетал какую-то несусветицу. Никогда прежде с ним не бывало такого, но теперь он лепетал:

– Я сведу тебя с ума. Я все время буду путаться под ногами, как твой чертов кот. Я не оставлю тебя в покое. Я всегда буду рядом. Я и теперь до смерти хочу коснуться тебя.

Она была совсем рядом – ее губы, и руки, и лучащиеся счастьем глаза, и медные прядки волос, – но он все равно жаждал ее.

– Я стану твоим бременем, – предупредил он и скрестил на груди руки, чтобы не коснуться ее.

– О, Майкл. Иди ко мне, мой дорогой, – проговорила Дани и потянулась к нему, и его имени, произнесенного ее нежным голосом, хватило, чтобы обрушить все сдерживавшие его преграды.

Он подчинился и преданно, жадно, неспособный больше выносить наполнявшее его чувство, шагнул к ней, накрыл ее тело своим. Дани бесстрашно рванулась навстречу ему, отдавая ему свои губы, и руки, и свою безграничную веру, готовясь принять от него и муку, и запредельное наслаждение, и он одарил ее этим сполна.

* * *

За стенами комнаты в стареющем доме на Бродвее, где спала Дани, храня на губах его поцелуи, храня его запах на своем теле, ласковый летний воздух полнился смрадом тлевших лачуг и горелой резины, летевшим мимо морга, куда свозили безымянных покойников, и вниз, по крутому склону оврага, обратно в Кингсбери-Ран. Среди развалин бродили люди. Они разгребали обломки, ища сокровища там, где не осталось ничего ценного. Где вообще никогда не было ничего ценного. Среди них бродил и Мэлоун. Он вглядывался в закопченные лица под грязными кепками, высматривая Фрэнсиса Суини. Он ничего не смог с собой сделать. Он хотел сам во всем убедиться, но не знал, сумеет ли хоть когда-то обрести желанный покой.

Заснуть он не смог. Он был слишком счастлив, он словно парил. Ему придется привыкнуть к этому новому чувству. Он лежал в темноте, слушая дыхание Дани, ощущая себя невесомым, веря, что он легко мог бы взять и взлететь. Спустя какое-то время он встал, на цыпочках прокрался по дому, спустился по лестнице вниз, в свою комнату. Прямо за ним, не отставая от него ни на шаг, следовал Чарли. Он думал, что Дани проснется и пойдет следом за ним. Потом он решил ее разбудить, чтобы, если она проснется, а его в постели не будет, она не подумала, что ему легко было уйти от нее. Но она не проснулась, и он был этому рад. Лучше ему пойти в Кингсбери-Ран без нее.

Он оставил у себя на столе записку.

Знаю, я обещал, что буду рядом, когда ты проснешься, но не беспокойся. Мне хотелось пройтись. Я скоро вернусь.

Перечитав написанные слова, он счел их холодными и безликими. Ему не хотелось оставлять Дани такую записку, и он долго глядел на листок бумаги. А потом прибавил «Люблю тебя» и почувствовал себя как подросток и все равно не стал ничего менять.

Еще до рассвета он направился обратно домой, понимая, что мог вообще никуда не ходить. Легче ему от этой прогулки не стало. Лучше бы он лежал рядом с Дани, в ее постели, не вспоминая про Кингсбери-Ран.

Миновав бутербродную, он свернул на Бродвей и вдруг почувствовал, что за ним кто-то идет. Его это не испугало. Он отлично знал имя преследователя. Тот и прежде, бывало, ходил за ним. Он остановился и обернулся, выждал, пока с ним поравняется тень чужака.

– Ты, О’Ши? – спросил он.

– Чего ради ты копаешься в мусоре посреди Кингсбери-Ран, а, Мэлоун? – спросил Дарби О’Ши и осторожно приблизился, склонив голову вбок. – Что ты там хочешь найти?

– Куда ты запропастился, О’Ши? – Предрассветный воздух уже полнился пением птиц, на углу улицы трещал фонарь. В животе у Дарби О’Ши забурчало. – Я не видел тебя с тех пор, как мы нашли Дани, – продолжил Мэлоун. – Несс сказал, ты слинял от него во время рейда. Я подумал, вдруг с тобой что-то случилось. – Ничего такого он не подумал. Дарби О’Ши был мастером исчезать. И вновь появляться. И Мэлоун о нем не переживал.

– Я был поблизости. Выжидал. Сам понимаешь. – Дарби пожал плечами. – Хотел зайти ее повидать. Но я знаю, что мне там никто не обрадуется.

– А теперь все же решился зайти? – насмешливо поинтересовался Мэлоун. – Что-то ты рано. Или, наоборот, поздно.

– Кто бы говорил, – парировал Дарби. – Не мне рассказывать тебе, что есть вещи, которые можно делать только ночью. Ты сам знаешь. Я приметил тебя и решил… что просто передам ей привет.

– Идем со мной. Я приготовлю тебе завтрак, – предложил Мэлоун и сделал пару шагов в сторону дома. – Никто тебе и слова не скажет. И Дани будет рада тебя повидать, хоть днем, хоть ночью.

– Нет уж. Погоди. Передай ей от меня одну вещицу. Так лучше будет.

Мэлоун остановился, и Дарби О’Ши снова приблизился к нему. Поглядел по сторонам, словно проверяя, не следят ли за ними. Улицы были пустынны, но он все равно понизил голос до шепота:

– Не ищи больше доктора Фрэнка. Ты ведь этим там занимался, Мэлоун?

Мэлоун молча ждал продолжения, но сердце у него забилось быстрее.

– Он мертв, – объявил О’Ши так равнодушно, что его слова черкнули по воздуху будто бумажный самолетик и тихо приземлились на тротуар.

– С чего это ты так уверен?

– Когда его не нашли в этой его… клинике… я проверил в другом местечке.

– Где именно?

– Не помню точно. Ты ведь сам знаешь, как там все было. Хибары с виду все одинаковые, не отличить.

– М-м.

– Когда я его нашел, он был живой, – продолжал Дарби.

– Живой?

– Да. Он отключился. Храпел как медведь. И… в карманах у него лежало вот это. – Дарби полез в карман штанов и выудил стопку листочков, исписанных почерком Дани. – Я подумал, может, Дани хотела получить их назад. Это ведь ее?

– Да. Ее, – ответил Мэлоун. Он не отрываясь глядел на листки в руках Дарби.

О’Ши передал их ему, словно рад был от них избавиться.

– Зачем она это делает?

– Ты ведь знаешь, какая она… или нет? – спросил у него Мэлоун. Может, Дарби и правда не знает.

– Ты о том, что она трогает ткань… и читает по ней? – отвечал Дарби, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Ну да, знаю. Она этим промышляла еще с тех пор, как была совсем крошкой.

Мэлоун повертел листочки в руках:

– У нее дар. И она пользуется им, чтобы дать имена безымянным покойникам, которых свозят к ней в морг. Говорит, это их надгробное слово. Она все записывает на случай, если за ними все же кто-то придет. Надеется, что так их сумеют отыскать, если что.

– Она заботится о них, – проговорил О’Ши.

– Да. Именно. – Мэлоун убрал листочки в карман. Он не знал, что с ними сделает Дани, но она точно рада будет получить их назад.

– Джордж тоже был точно таким. Никогда не забывал имен. Никогда никого не унижал. С ним я не чувствовал себя ничтожеством. Я ведь всегда был ничтожеством… вот только он обо мне заботился. – Дарби снова сунул руку в карман и на этот раз вытащил цепочку, с которой свисал медальон. – Это тоже для Дани. Передай ей от меня, ладно? Она отдала мне свой медальон со святым Христофором, тот, что я подарил ей после смерти ее родителей. Она боялась, что меня загубит Мясник. – Он фыркнул, словно сама эта мысль показалась ему нелепой. – Но я его… потерял.

– Потерял? – переспросил Мэлоун.

– Ну да. Сам не знаю где. – О’Ши глядел прямо ему в глаза, не робея перед ним, не моргая. – Так что я купил ей другой. Новый. Передай ей от меня.

– Ни за что бы не подумал, что тебе есть дело до святого Христофора, – признался Мэлоун, принимая у него медальон. Руки у О’Ши не дрожали.

– Я католик. Как ты. К мессе я не хожу. И к исповеди тоже. Но святые нам нужны – такие, как Дани. Как святой Христофор. Они нужны этому миру. А может, миру нужны и люди вроде нас с тобой, Майкл Мэлоун. Чтоб беречь от демонов ангелов и святых. Не знаю я. Вот только кто-то сумел положить конец страданиям Фрэнка Суини. И страданиям Кингсбери-Ран.

– Кто-то, говоришь? – не отставал от него Мэлоун.

– Ну да. Кто-то там. Некто. Никто. – Дарби О’Ши старательно выговаривал каждое слово.

– Зачем ты говоришь мне об этом, О’Ши? – тихо спросил Мэлоун. – Зачем все это рассказываешь? Ты ведь знаешь, кто я. На кого я работаю. Точнее… работал, – поправился он.

– Тебя что, уволили?

– Сам уволился.

– Получается… ты больше не полицейский. И никому ничего не скажешь.

– Ты так во мне уверен?

– Кто-то должен был это сделать.

Они помолчали, вдумываясь в правду, разливавшуюся в утреннем воздухе. Мэлоуну нечего было возразить.

– Я бы вообще не стал тебе говорить, – буркнул Дарби. – Но подумал, что тебе стоит знать. Чтобы ты перестал искать. У парней вроде тебя есть и другие причины не спать по ночам. И вечно озираться по сторонам.

Дарби О’Ши закурил и предложил сигарету Мэлоуну, но тот покачал головой. Может, дома он позволит себе сигару. Чтобы отпраздновать.

– И что теперь? – осторожно спросил Мэлоун после того, как Дарби несколько раз с наслаждением затянулся. Тот затушил сигарету о тротуар, смахнул пепел и сунул окурок в небольшой карманчик куртки – наверное, на потом. Времена нынче тяжелые. Не стоит выбрасывать то, что еще пригодится.

– Я хочу попросить тебя вот о чем. Позаботься о Дани, чтобы мне больше не нужно было соваться в Кливленд, – проговорил Дарби. – Я Кливленд терпеть не могу.

Мэлоун сдержал улыбку:

– Да. Поначалу я тоже его невзлюбил. Но привыкаю потихоньку.

– Джордж говорил то же самое, когда влюбился в Анету. Если хочешь, чтобы старые дамочки тебя терпели, оставайся тут жить. Бедняге Джорджу они много крови попортили.

– Я останусь тут. А ты где будешь, Дарби О’Ши? – спросил Мэлоун.

– У меня в Чикаго дела. Не беспокойся. Я там никому не скажу, что видел тебя… Унесу твою тайну в могилу. Если только ты будешь добр к Дани. – Дарби коснулся своей кепчонки и двинулся прочь, на ходу насвистывая что-то себе под нос. Мэлоун узнал мотив:

Бойся парней из Килгоббина. Они берут все, что им глянется. Сверкнут глазами, блеснут ножом, прощайся с жизнью, красавица.

Эпилог

Дани смотрела на киноэкран, а Мэлоун смотрел на нее. Очки она оставила дома – он не мог припомнить, когда она в последний раз их надевала, – а локоны убрала за уши, и он прекрасно мог разглядеть ее черты даже теперь, в темноте.

Она заметила, что он с нее глаз не сводит, и улыбнулась, и отвернулась. А когда поняла, что он не перестал, подняла руку, ухватила его за подбородок и отвернула к экрану, и он расхохотался в голос в самый неподходящий момент. Другие зрители зашикали на него, а Дани хихикнула. Но потом он взял ее за руку, их пальцы сплелись, и на смену веселью пришла сладкая нега.

У нее были шершавые подушечки пальцев, гладкие, короткие ногти, узкие ладони, тонкие, как и вся она, запястья. Заметив, что он исследует ее руки, по-прежнему не глядя на киноэкран, она положила их сцепленные ладони себе на колени и опустила голову ему на плечо.

– На меня ты можешь глядеть каждый день. Смотри на экран, Майкл.

Он может глядеть на нее каждый день. Какая удивительная, новая мысль.

До конца фильма он послушно смотрел на экран, сжимая в руке руку Дани, чувствуя вес ее головы у себя на плече, но, когда картина закончилась, он понял, что совсем ничего не запомнил. Он не смог бы сказать, насколько убедителен был Эррол Флинн в роли Робина, не знал, понравилось ли ему, что пленка была цветной, не имел представления о том, был ли заполнен зал. Он думал только о ней.

Они неспешно пошли вверх по Бродвею. Он держал Дани под руку. Настала осень. Эта пора очень шла Кливленду. Господи, как же он любит Кливленд.

Как он и предполагал, Дани осталась в восторге от фильма и теперь увлеченно пересказывала ему страстную речь, которую Эррол Флинн произнес для своих молодцев.

– Когда он спросил: «Вы со мной?», мне захотелось встать на колени и вместе с ними дать ему клятву.

– Ну конечно. Политики здорово умеют произносить красивые речи, – съязвил Мэлоун. Ему нравилось, когда она злилась.

– Робин Гуд не был политиком, – фыркнула она.

– Конечно нет. Тут ты права. Он был смутьяном. Руководить людьми взаправду куда сложнее.

– Но ведь… он ими на самом деле руководил! И прекрасно справлялся.

– Он не решал проблемы. Не придумывал, как исправить систему. Ничего не делал для того, чтобы общество стало богаче, чтобы жизнь стала проще. Он просто брал. Брать легко.

Она изумленно уставилась на него:

– Но ведь он раздавал другим то, что брал.

– А что бы он сделал, если бы все плохие парни вмиг обеднели и деньги у них закончились? У кого бы он тогда брал?

– Ну вот зачем ты разрушил этот чудесный образ? – сердито проворчала она, но тут же хихикнула. – Зачем ты так со мной?

– Просто мне нравится тебя дразнить.

– Да уж, в этом ты мастер. – Ее голубой глаз сверкнул, а карий, казалось, стал темнее, и волосы засияли золотом в свете уличных фонарей.

Тогда он склонился к ней и поцеловал, не заботясь о том, что мимо едет трамвай и их увидят все пассажиры. Или о том, что Зузана и Ленка, быть может, глядят в окно, выходящее прямо на тротуар. Мужчина имеет полное право целовать жену там и тогда, когда ему хочется, – если жена не возражает.

Его восхищало, что Дани вовсе не возражала.

– Давай завтра снова сходим в кино? – попросила она, когда он выпустил ее из объятий.

Он улыбнулся и сказал то, что теперь говорил каждый день:

– Конечно, Дани.

Примечания автора

Элиот Несс умер от сердечного приступа, когда ему было всего пятьдесят четыре. Его личность меня здорово заинтересовала. Он мне понравился. А еще – такое часто бывает в путешествиях в прошлое, которые я предпринимаю, – его история ввергла меня в тоску. Я стала думать, как подарить читателю счастливый конец или хотя бы ощущение завершенности, если реальная история так ужасна, печальна и тяжела. Когда я думаю о таких людях, как Элиот Несс, я прежде всего чувствую, что он был хорошим человеком. Не идеальным, нет. Совсем нет. Но хорошим. Он старался. Он делал все, чтобы мир стал лучше. Он хотел поступать правильно и не шел на поводу у собственных недостатков, не преследовал личные цели. Быть может, именно это и превращает обычных людей в героев.

От этой мысли легко перейти к другой, о фигуре Майкла Мэлоуна. Мэлоун был одним из знаменитых спецагентов американского министерства финансов. Но он сам сумел избежать известности. В целом канва его жизни, которую я создала в романе, совпадает с реальностью. Его старшая сестра Молли, второстепенный персонаж моего романа, постоянно была рядом с ним с тех пор, как он еще в детстве потерял мать. После смерти двоих детей они с женой Айрин жили раздельно. Майкл до конца жизни участвовал в крупных делах и делал работу, о которой очень мало кому было известно в деталях. Подтверждений того, что он дружил с Элиотом Нессом, не существует, Мэлоун не помогал Нессу в расследовании преступлений кливлендского Безумного Мясника, но я совершенно уверена в том, что они знали друг друга и вместе работали над делом Капоне, когда Майкл провел под прикрытием полтора года и сыграл ключевую роль в раскрытии всей организации. Я сделала его чуть моложе – на самом деле он родился в 1893 году – и додумала многое о его жизни, но в целом моя история совпадает с реальными фактами из биографии Майкла Мэлоуна.

Судя по отзывам, Майкл Мэлоун был неприметным и упрямым борцом с преступностью, который так никогда и не добился признания – но он его и не жаждал. Я узнала о нем из документального фильма, посвященного Аль Капоне и его окружению, и начала собственное расследование. Как всегда, дернув за одну ниточку, я вытянула несколько новых ниточек. Мэлоун стал главным героем моей книги прежде всего потому, что мне захотелось дать истории его жизни завершение, которое, как мне думается, он заслужил. Его любовь к Дани, их совместная жизнь выдуманы от начала и до конца, но я думаю, что реальный Майкл Мэлоун достоин счастья, а порой мне кажется даже, что Дани с Мэлоуном могли бы когда-нибудь отправиться на поиски новых секретов, распутать парочку новых дел и вызнать у ткани новые тайны. По-моему, эти двое прекрасно сработались.

Теперь я расскажу о злодеях. Несмотря на широко распространенное мнение о том, что Фрэнсис Э. Суини и есть Мясник, дело так никогда и не добралось до суда и доказать вину Суини не удалось. Все доказательства, собранные за восемьдесят лет, которые прошли с тех пор, как совершались убийства, только подтверждают эту догадку. Его биография, связи, работа, тот факт, что он какое-то время жил над частной клиникой и имел доступ в морг на Мид-авеню, – все это правда. Я оставила без изменений все сведения о жертвах Безумного Мясника – места, в которых их обнаружили, детали, описанные следователями и т. п. Все, что касается двенадцатой жертвы – в этой книге ее зовут Нетти, – в точности совпадает с реальной жизнью. Ее, в отличие от других своих жертв, Мясник не убивал. Она умерла прежде, чем попала к нему. После ее смерти он расчленил ее тело на куски, завернул в истрепанное желтое лоскутное покрывало и выбросил.

По мере возможности я старалась сохранить последовательность событий. Элиот Несс сумел поместить Суини в лечебницу, где он оставался вплоть до августа 1938 года. Когда его выпустили, он снова взялся за дело и выложил останки двух тел в центре Кливленда, в относительной близости от места, где работал Элиот Несс. Неизвестно, действительно ли Суини похитил труп из морга на Мид-авеню, но, поскольку у него был туда доступ и именно там ему проще всего было совершать свои преступления, вполне вероятно, что все было именно так. Похоже, Суини обожал оставлять подсказки, которые никто не мог разгадать.

Его кузен Мартин Л. Суини действительно яростно критиковал Несса, а в придачу к этому обладал властью и связями, полагающимися политику. Однако он не может выступить перед нами в свою защиту, и потому я замечу лишь, что Мартин Л. Суини не повинен в том жутком злодействе, в котором, вполне возможно, повинен его кузен. Поэтому его роль в событиях того времени такова, какой я описала ее в своей книге: вполне вероятно и весьма возможно, что он принял в них некоторое участие, но это никак и ничем не доказано.

Допрос в гостинице «Кливленд», применение полиграфа Килера и все детали убийств, совершавшихся Мясником, включая даты и другие подробности, есть в свидетельских показаниях. История Эмиля Фронека и его ужина, в который подмешали наркотики, тоже совершенно реальна. Точно так же реально и нераскрытое дело о несчастном случае с Питером Костурой, одним из мальчишек, обнаруживших Жертв Номер Один и Номер Два под Ослиным холмом. Выдуманы все разговоры, факт давления, которое якобы оказывали на Несса федеральные власти, и официальное вмешательство высоких чинов из правительства.

Фрэнсис Суини не погиб в 1938 году, хотя в тот год и закончились убийства Безумного Мясника – по крайней мере, в Кливленде ничего подобного больше не было. Как и в случае с Майклом Мэлоуном, я решила завершить историю Фрэнсиса Суини так, как он того заслужил. Так или иначе, в Кливленде он орудовать действительно перестал. Он умер в больнице для ветеранов в 1964 году.

Тайна преступлений Безумного Мясника из Кингсбери-Ран преследовала Элиота Несса до самой смерти. В моей книге он говорит, что добраться до Мясника – вовсе не то же, что добраться до Аль Капоне. Несс никогда не выступал перед журналистами и не указывал пальцем на Суини или кого-то еще, но я полагаю, он знал имя Безумного Мясника и сделал все, чтобы положить конец его злодеяниям. Многие говорили о том, что годы работы в Кливленде стоили ему здоровья, счастья с первой женой и карьеры. Я желаю ему обрести мир.

Для Дани самым печальным во всей этой истории было то, что многие жертвы Мясника так и не обрели имен. Они умерли одинокими и безвестными. Центральной темой этой книги стала доля тех, чьих имен мы не знаем. Доля никому не известных людей, их никому не известная боль, их добрые поступки и злодеяния. Полиции удалось установить имена нескольких жертв Мясника, но большинство так и остались без имени: я постаралась увидеть в них реальных людей, пусть даже это всего лишь дало мне возможность рассказать их донельзя грустные истории.

Для каждой книги, которую я пишу, я тщательно изучаю людей и события, которые создают контекст, атмосферу, фон, обстановку. У всякого места в мире есть собственная история, но мне думается, что американские города и поселения – куда более пестрые лоскутные покрывала, сшитые из людских судеб, чем поселения в других странах. В этом-то и состоит для меня одна из самых замечательных особенностей писательства. Я узнаю не только о людях, но и о местах, историю которых пишу. Кливленд строили иммигранты из Восточной Европы, в основном венгры, поляки и чехи, воссоздавшие в городе привычный им быт и колорит. Семью Косов я выдумала, но их чешские корни вполне реальны. В районе Северного Бродвея до сих пор есть следы европейского наследия и даже редкие здания в богемском стиле. К несчастью, старая застройка все же мало где сохранилась.

В этой книге так много реальных событий, что на их пересказ ушло бы с десяток страниц. Прекрасным источником, из которого я черпала сведения о кливлендском серийном убийце, стала для меня книга «По следам Мясника», которую написал Джеймс Джессен Бэдэл: этот исследователь из Кливленда сумел собрать огромный объем информации. В своей книге он приводит самое полное и самое подробное описание убийств в Кингсбери-Ран из всех, что мне попадались.

Если вам хочется узнать больше о реальном Майкле Мэлоуне, посмотрите документальные фильмы, посвященные Аль Капоне. Там будет Мэлоун – всегда на заднем плане, всегда в тени. Среди других достойных упоминания фигур назову Элмера Айри, первого директора отдела разведки Налогового управления США, и Дэвида Коулза из Бюро научных расследований. Я сделала Дэвида негласным противником Майкла Мэлоуна, но, судя по всем документам, Коулз был верным другом и соратником Несса, блестящим специалистом и приверженцем точных наук, который сумел вывести криминалистику в Кливленде на совершенно новый уровень.

Наконец, я обязана упомянуть мисс Эмили Дикинсон, чьи слова нашли себе место в этом романе. Я всю жизнь восхищаюсь ее стихами. Для меня она определенно человек с именем.

Благодарности

Я искренне признательна издательству Lake Union Publishing и в первую очередь моему редактору Джоди Воршоу и выпускающему редактору Дженне Фри, благодаря которым процесс работы над книгой – это всегда и удовольствие, и суровое испытание. А что может быть лучше?

Я снова и снова благодарю своего агента Джейн Дистел, которая всегда стоит за меня горой и читает каждую мою книгу, едва я успеваю завершить работу над ней.

Спасибо моей помощнице Тамаре Деббот за то, что она неизменно меня поддерживает, хотя я наверняка ей здорово надоела. Спасибо моим первым чтецам Саншайн Камалони и Кори Келли за то, что дали мне почувствовать, что у меня получилось нечто неординарное, и Кэри Уайт, которая уже очень давно читает мои книги, правит их и верит в меня.

Спасибо моему мужу и детям за то, что дарят мне любовь и наполняют мою жизнь смыслом. Каждая книга – словно восхождение на вершину горы, но вы всегда рядом, вы поддерживаете меня на каждом шагу. Благодарю вас за это. А теперь марш из моего кабинета! Мне нужно работать. *Ладно уж, подмигну вам, чтобы вы поняли, что я не всерьез*

Об авторе

Эми Хармон – автор бестселлеров, неизменно входящих в списки кассовых книг Wall Street Journal, USA Today и New York Times. Ее произведения печатаются во всем мире и уже вышли больше чем на десяти языках. Эми – автор восемнадцати книг, среди которых «Меняя лица», бестселлер USA Today. В 2016 году ее исторический роман «Из песка и пепла» был удостоен премии «Уитни». Роман «О чем знает ветер» целых тринадцать недель возглавлял списки хитов Amazon и вошел в список «100 бестселлеров полу год а». Роман «Другая Блу» стал бестселлером New York Times, а фэнтези-повесть «Птица и меч» вышла в финал премии Goodreads Best Book за 2016 год. О творческих планах и будущих книгах Эми Хармон можно узнать на ее вебсайте: www.authoramyharmon.com.

Примечания

1

Цитата из стихотворения Эмили Дикинсон дана в переводе В. Марковой (примечание переводчика).

Content

Эми Хармон
Любимый незнакомец

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

23

26

27

28

29

30

Эпилог

Примечания автора

Благодарности

Об авторе

Примечания