Лина Нурдквист

Голод

Lina Nordquist

DIT DU GÅR, FÖLJER JAG

Published by agreement with Ahlander Agency

© Lina Nordquist 2021

© Колесова Ю., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Лина Нурдквист – шведская писательница, психолог и политик. Ее дебютный роман «Голод» переведен на двенадцать языков, а в октябре 2022 года книга получила престижную премию «Книга года».

* * *

Посвящается моей семье, потому что вы самое прекрасное, что у меня есть, и потому что иногда проявляете ко мне больше понимания, чем я того заслуживаю.

Мой сестре, которая любит книги, пожалуй, еще больше, чем я. Всем, кто слушал, читал и помогал.

А также тому телемастеру, который умудрился несколько лет назад снести прием всех каналов, помимо двух, так что у меня появилось время писать.

Вырубка

Прямо под солнцем – открытое пространство. Земля без звуков. Чуть в стороне отбрасывают на землю тень огромные деревья, но рядом нет ничего, только старые зарубки от топора, смягченные дождем отметины пилы, голые пни.

Здесь лежит мертвый мужчина. Лицо в морщинах, словно на красивой потертой сумочке. Волосы нимбом вокруг головы. Белые, жидкие, трепещущие на слабом ветерке, дующем с вырубки в сторону леса. Рядом с ним распластались по земле листья папоротника, на ветке неподалеку машет крыльями серая неясыть. Спешат муравьи. Деревья вокруг вырубки тянут свои ветви к мужчине и пням, но ничего не могут для них сделать.

Застывшая струйка густой темно-красной крови течет из головы мужчины по земле и хвое, словно струя воды, застывшая в своем движении. Охотничья вышка уже тоскует по нему. Рана большая, идет по всему черепу, но он не стонет, не дышит, а просто лежит рядом с лесом, как он и жил, повернув лицо к кронам деревьев. Глаза его закрыты, он ничего не видит. Его больше нет, он никогда уже не откроет глаза, но вороны видят его. И я вижу.

Кóра

За кухонным столом

– В пятницу? Через две недели?

Свекровь говорит это с нервозным видом.

– Очень хорошо, – отвечаю я.

Ясное дело, Бриккен в стрессе – ее муж только что умер, а бумаги, лежащие между нами на кухонной клеенке, касаются его похорон. На всех бумагах написано имя моего свекра Руара, его зеленое кресло с тряпичным ковриком на сидении пустует. Свекровь трогает пальцем крошечный шрам у основания волос. Серая кофта, седые волосы, кустистые седые брови, кожа белая, как бумага. Веснушки и старческие пятна. Ни одна из нас не носит брюк-клеш, для этого мы с ней староваты. Мне пятьдесят три, ей сильно за семьдесят, мы обе одинаково потрепанны жизнью. Подумать только – тридцать лет мы тремся друг о друга в этом доме. Правда, он, мой свекр, родился не здесь, но здесь учился ходить. В этом доме он прожил практически всю жизнь.

– Гроб и захоронение, – говорит она, глядя в бумаги.

– Урна, – отвечаю я.

– Гроб.

– Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

– А я тебя и не спрашиваю.

Больше никто из нас не произносит ни слова.

Я только что сварила яйца, и лишь потом сообразила, что их обычно ел он, а не мы. В просиженном углублении в кресле сохранился Руар – но только там. Его кружка вымыта и стоит за голубой дверцей шкафчика прямо над мойкой, сборник кроссвордов лежит открытый ни для кого, и земля продолжает свое вращение – вертится по-прежнему, даже не заметив этого происшествия. У Бриккен грубые оправы очков, взгляд придирчивый, изучающий. Эти ее очки – словно лупы, вставленные в оправы: от них ее глаза кажутся огромными, как коричневые шары, как будто она видит все, что я сделала. Мы делим кислород в кухне, я и Бриккен, я отвожу глаза к окну, взгляд мой скользит мимо кружевных занавесок, покрытых слоем пыли. За окнами сухой коричневый газон, выжженный за лето солнцем. Нас осталось здесь двое, а до ближайших соседей почти километр. До деревни двадцать пять минут быстрым шагом, но там уже почти ничего нет. Сельский магазин, два новых лежачих полицейских и несколько грязных фасадов из этернита. И Лесопилка, ясное дело. Забор покосился, в нем не хватает доски, и прямо за ним стоят деревья, относящиеся к большому лесу. Между мной и Бриккен повисло молчание. Радио бормочет свое. Драма на площади Норрмальмсторг[1] осталась позади. Шесть дней в качестве заложников – с чем это вообще можно сравнить? И Фердинанд Маркос, ставший пожизненным президентом – он сам этого хотел, я уверена. Но меня-то кто осудил на пожизненное заключение? Здесь я находиться не хочу, но куда мне податься?

Бриккен выпрямляется, проводит ладонью по пояснице. Ее тело как потрескавшаяся глина, я не решаюсь встретиться с ней глазами.

– Еще кофе?

Она наливает, не дожидаясь ответа. Клетчатая клеенка, заварной кофе в пластиковом термосе, кусок сахара в чашке с синими цветами. Опрятность и народный быт. Боже, знала бы она, что тут творилось, стоило ей отвернуться. Складка у нее между бровей – не только от сосредоточения. Ей приходится держать термос обеими руками, чтобы не пролить.

– Спасибо.

– Я подумала – ты ведь всегда хочешь добавки.

Я не отвечаю. Она кладет в свою чашку кусок сахара и залпом выпивает кофе. Чашки мелковаты, мне всегда так казалось. Ручка такая, что за нее и не взяться толком – ясное дело, Руар предпочитал пить из кружки с логотипом лесозаготовительной компании. Кофе у Бриккен, как всегда, слишком жидкий. Она смотрит на меня, желая услышать мое мнение – вкусный ли кофе. Мне не хочется лишний раз врать.

Такая тишина, что, кажется, заложило уши. На душе у меня свербит – вдруг Бриккен все же знает, хотя мы всегда были так осторожны? На щеках и лбу у нее лопнувшие сосуды – наверное, по сосуду за каждый прожитый год. Один из них, с сердитыми красными ответвлениями, напоминает паука. Кроны деревьев качаются на ветру – кроме этого трупа старой ивы, от которого осталась одна палка. Скоро настанет осень, когда ветер будет отрывать ветки и швырять их в сторону болота, когда садовый столик перевернется на ветру. Такую погоду я никогда не решалась устроить в доме.

– Как ты думаешь, наша Курбитс пошла той же дорогой, что и Руар – в тот раз, когда она пропала? – спрашивает она, не сводя глаз с забора.

Я не отвечаю. В голове у меня мысли о другом, а не о мертвой кошке.

Скоро по телевизору будут показывать «Сцены из семейной жизни», но у меня нет сил смотреть, как герои рвут друг друга в клочья, у нас своего по горло. Продолжать ли мне молчать о том, из-за чего я раздирала себе грудь по ночам, о таблетках, и дровяном сарае, и клапане на колесе, или выпалить все как есть? Выдержит ли голос…

Снаружи Норрландское лето, белые ночи. По ночам луна и солнце стоят бок о бок, и скоро отягощенные мыслями одинокие люди начнут звонить на радио в вечерний эфир. Я знаю, каково это. У меня тщательно расчесанные волосы и блеск для губ, и вечный воображаемый камешек в ботинке. Мне было семь, когда я впервые описалась от страха, потом четырнадцать, и все продолжалось, потом мне стало тридцать восемь, сорок семь, пятьдесят три. Мое сердце – как ворона на высоком дереве. Иногда она каркает издалека, иногда подбирается ближе. Наверное, я такая родилась, но иногда я задаюсь вопросом, почему ворона выбрала именно меня. Впрочем, с этим можно жить: когда приходит страх, он такой мягкий, летний, что-то нашептывает мне на ухо. С годами все стало терпимее. В молодые годы все казалось гораздо хуже, хотя тогда мне нечего было бояться. Давным-давно.

Я хочу, чтобы вдова Руара поручила мне заниматься его похоронами. Именно я должна была бы всех обзванивать и все заказывать. Решать, что на нем будет надето. Рассказывать истории из его жизни и просить нанятую певицу спеть «Осеннюю песню» на слова Туве Янссон. Но я не смогу объяснить это Бриккен. Так что я ничего не говорю по поводу похорон. Мне пришлось бы мигом собрать свои вещи и пойти, куда глаза глядят, если бы я рассказала, чем тут занималась, когда ее не было дома. А то еще и под замок посадили бы. Вместо этого я беру пирожное с вареньем и грызу его. Некоторое время мы сидим молча, одинокие вместе. Затаились и выжидаем. Мы продолжаем делить между собой пространство этого дома, как все дни с тех пор, как я вышла замуж за их с Руаром сына, и все вышло совсем не так, как я себе представляла. На кухонном окне жужжит муха. Рвется на волю, как и я.

Первой молчание нарушает Бриккен.

– Ты знаешь, что мать и отец Руара вышли из леса вон там, между соснами? – говорит она и кивает головой в сторону окна. – Унни и ее Армуд выбрали себе дом в таком уголке леса, куда солнце может заглядывать беспрепятственно. Пришли пешком из самой Норвегии, а багажа у них было всего-ничего – мальчонка на руках, лакированная деревянная шкатулка и мешок с провизией.

Поправив носком туфли кухонный коврик, она оглядывается, словно надеясь найти в этой старой кухне нечто вдохновляющее. Все здесь допотопное, мы тоже, но у нее по-прежнему самые красивые дверцы шкафов, и именно ей подарили на юбилей столешницу под мрамор в кухню. Мне же подарили новые часы. Ее взгляд скользит дальше в поисках роскоши, находит алюминиевую кастрюлю с вмятинами, покрытые жиром стыки кафеля, останавливается на пожелтевших синтетических кружевах. Сейчас ей удалось навести немного блеска на оконные рамы – они по-прежнему сияют белизной после покраски в позапрошлом году. Бриккен проводит рукой по подоконнику.

– «Уютный уголок» был куда меньше, когда они въехали сюда, и выглядел весьма запущенным. Когда появились они, дом уже давно пустовал. Серое замызганное пятно на фоне стволов деревьев, не иначе. «Здесь мы в безопасности, – видать, сказали они. – Здесь будет наш дом». И хорошо для хозяина местных лесов, что кто-то согласился позаботиться о домишке, хотя он и брал с них немалую плату.

Историю об Унни и Армуде я слышала так много раз. Иногда мне хотелось быть, как она: любимой, сильной, готовой пуститься в путь, оставив все позади. В голове прорастают мысли, как все могло происходить тогда, давным-давно.

Унни

В пути

Я не знаю, как оно могло бы быть, зато знаю, как оно было. Знай я тогда, чем все закончится, дни заполнились бы совсем иной ценностью и ожиданием. Если бы даже я могла заглянуть в будущее, все равно ничего бы не предприняла, чтобы остановить надвигающееся. У горя нет правых и виноватых. Счастье не знает морали.

От крестьянина, которому поручили отвезти меня, пахло похмельем. Я слышала, как шептались люди в тот морозный день, когда я залезла на его повозку. Крестьянин отпустил мою руку и толкнул меня в спину, чтобы я скорее залезала в клетку для скотины у него на телеге. Многие, кого я давно знала, отворачивались. Кто-то сплюнул на землю. Следующая остановка – холодная комната с запертой дверью. Крестьянин прикрикнул на лошадь, и мы тронулись в путь. Когда телега покатилась, дверца стала биться о клетку. Лошадь разогналась, железо все громче билось о дерево – так я поняла, что крестьянин забыл меня запереть. Секунды полета. О, как я бежала к тебе, Руар! Как заставляла работать легкие, преодолевая боль в ноге, пока не увидела блеск воды, Армуда, смолившего чью-то лодку, и наконец-то разглядела светлый пучок твоих волос – ты сидел позади плоской синей кормы.

Армуд оставил недосмоленную лодку. Он первым покинул мой город – большими решительными шагами, хотя мог бы и остаться. А я лишь кинула прощальный взгляд на тот кусочек Норвегии, что был мне домом. Позади остались море, голод и все обвинения. Взгляды, полные ненависти или малодушно отведенные в сторону. Горы, покрытые набухшими почками, смотрящие вниз на людей в том городе, где мы жили, и видящие, как те копают могилки своим умершим детям. Слезы со вкусом моря. Море со вкусом слез. Я хотела бы остаться, не желала заставлять сына пускаться со мной в это путешествие, сама не зная, чем оно закончится, но выбора у меня не оставалось. Поэтому мы шли день за днем вдоль берега, а в глазах у нас отражалось небо. Мы шли по темным тропинкам через большой лес. Правая нога болела, но с этой болью можно было справиться. Хуже обстояло дело со страхом и тревогой. На руках у меня тельце ребенка, которому еще не исполнилось и года, внутри меня растущее яблочное зернышко. Так близко. Ты, Руар, крошечным тючком спал у меня на животе, подтянув под себя ножки от холода. Твоя сестра была безымянным семечком под моим пупком. Ее отец – человек, которого я едва знала, но глаза у него были добрые, и я доверилась ему.

У меня была красная лакированная шкатулка вишневого дерева со всякими снадобьями, доставшаяся мне от целительницы, а впридачу то, что было на мне надето: коричневая юбка, шаль и потрепанная белая блузка. Дырка у воротника тщательно заштопана. Остальное мне пришлось оставить позади. Выбора не было. Человек из Кристиании, где я никогда не бывала, был одет в брюки из потускневшей черной ткани и куртку, не имевшую никакого цвета. Выцветшие, безжизненные ткани. Но лицо у него было живое, и он пошел со мной, полюбил тебя, Руар. Шесть месяцев мы с ним знакомы, и вот уже некоторое время спим в одной постели. Я полюбила его имя, Армуд, и его руки – волосатые, почерневшие от погоды и путешествий, напоминающие сказочный лес. Меня тронуло, как он предложил присмотреть за тобой, когда мне надо было пойти с моей лакированной коробочкой к больной девочке у подножья горы. Я ушам своим не поверила, когда он предложил пойти со мной, узнав, что я вынуждена бежать.

– Я с тобой.

Так он сказал, и мы пошли. Главное – любить друг друга. Так думала я тогда. Мне казалось, что все просто.

Поклажа висела на его спине, он человек привычный, странствовал ранее. Поначалу я все время оглядывалась назад, вспоминая слова пастора. «Убийца». Сколько времени пройдет, прежде чем они догонят нас? Но с каждой милей, которую мы оставляли позади, дышать становилось все легче. Когда мы просыпались по утрам, чтобы продолжить наш путь, костер уже почти угасал, но в нем теплились искорки, дававшие достаточно тепла, чтобы начать новый день. Иногда Армуд мочился на угли, оберегая лес, прежде чем мы пускались дальше. Дни тянулись медленно, но еда исчезала быстро. Ранец Армуда с запасом провизии становился все легче, вскоре в нем осталась лишь щепа для костра, скоро нам придется покупать еду. Вдали виднелись горы, покрытые снегом даже среди лета.

Наверное, с его стороны любовь была уже тогда – иначе я не понимаю, почему он шел со мной все эти долгие дни, сквозь деревни, вдоль проселочных дорог, под пляшущим дождем и палящим солнцем. Каждый раз, когда я смотрела на него, слышала его смех, на душе у меня становилось теплее. Высота и горный воздух обжигали холодом. Сырость пробирала до костей, не желая отступать обратно к морю. Ботинки промокали. Не раз, глядя на него, я думала, что он вот-вот повернет назад и скажет мне, чтобы я продолжала путь одна с мальчиком, но этого не случилось. Его спина уверенно двигалась вперед у меня перед глазами, и он оборачивался только чтобы посмотреть на меня с улыбкой, никогда с сомнением.

Мы обогнули город Рёрус – вся природа напоминала живые алмазы: березовый лес, горы, просторы и белые стволы. Помню, как на закате дня в воздухе повис мокрый снег. Суровые ветра дули нам в лицо, пока мы поднимались все выше. В тот день мы шли быстро, чтобы не замерзнуть, и я чуть не врезалась в спину Армуда, когда он резко остановился. Он показал мне свою ладонь, на которую приземлилось нечто мокрое. Не капля воды – снежинка. Тут же на его запястье приземлилась еще одна – у самого края рукава, где человеческая кожа так тонка и чувствительна. Я наклонилась вперед, чтобы рассмотреть ее.

– Видишь, Унни, какой чудесный узор? – проговорил Армуд. – Эта крошечная снежинка не похожа ни на большую рядом с ней, на любую другую из своих многочисленных сестричек. Но нечто общее есть у них всех – поверь мне, человеку, однажды не уделившему должного внимания погоде и чуть не лишившемуся пальцев. Каждая снежная звезда – сигнал опасности, и нам надо спешить, чтобы спуститься с гор и вернуться на равнину, к лету.

Еще мгновение блестели кристаллы, потом растаяли и исчезли. Армуд погладил меня по щеке тыльной стороной ладони.

– Ты такая красивая, Унни, – сказал он. – И смелая.

Мы улыбнулись друг другу и пошли дальше, ускоряя шаг. Человек, обратившийся ко мне с ужасной раной на руке, которую я вылечила при помощи белого мха. При следующей встрече он подкинул моего сына в воздух, так что тот захохотал до икоты. Потом поймал голыми руками чужую курицу, свернул ей шею и угостил меня ужином где-то на грани города и воды. Он не пошел дальше в сторону Му в Рана, как задумывал изначально, а нашел себе работу в порту Тронхейма, хотя обо мне там шли злые слухи. Человек, который умел улыбаться так, что морщинки вокруг глаз становились глубже, и который остался со мной. Несмотря ни на что.

Поэтому все так вышло. Поэтому он шел со мной, а я с ним. Не от разума, а от чувства. Когда мы были вместе, прекрасного казалось больше, чем опасности. Куда бы ни пошел один из нас, второй последовал бы за ним. Куда хотел один, туда хотел и другой. Это, и еще одно – понимание того, что я не могу вернуться.

Вскоре снежинки уже нещадно хлестали в лицо, резали глаза. Я завернула тебя, Руар, в шарф Армуда и обеими руками прижала к себе. Когда ветер подул сильнее, я подняла плечи и опустила голову, спрятав подбородок за край шарфа. Шаг за шагом пробиралась я сквозь непогоду, не сводя глаз со следов Армуда перед собой. Отпечатки моих подошв как раз помещались внутри его следов. Когда он обернулся ко мне и улыбнулся, лицо у него было покрыто снегом и изморосью, а подбородок посинел от холода. Задним числом я думала, как он, должно быть, мерз тогда, идя впереди и рассекая ветер, отдав тебе свой шарф, но он никогда не жаловался.

– Вот так себя чувствуешь, когда отрываешься от земли, Унни, моя дорогая! – рассмеялся он, видя, что я встревожена. – Нужен ветер, чтобы полететь!

Ближе к вечеру броться с ураганом стал невозможно. Он норовил сбить меня с ног, обжигал уши, хотя голова у меня и была замотана шалью. Армуд нашел большой камень, защищавший от ветра, и построил снежный вал, который защитил бы нас на ночь, пока погода не изменится. Потом мне пришлось разводить огонь – пальцы у Армуда настолько замерзли, что он не мог ими пошевелить. Мы крепко прижались друг к другу, как матрешки, которых расписывают где-то в окрестностях Москвы. Их он видел своими глазами, нашептывал мне на ухо об их радостных расцветках, в тепле его живота я ела горный снег, согревая руки Армуда у себя в подмышках. Холод шептал мне, что ничего не выйдет. Но что нам оставалось?

Солнце напевало нам, когда мы пересекли границу Швеции. Думаю, мы вошли в Хэрьедален, не знаю точно, где, но именно с той стороны мы и пришли. Едва мы ступили на чужестранную землю, как я перевела дух, и идти стало легче. Страх по-прежнему таился в голове, и ноги болели, но я расправила плечи, и переносить боль в правой ноге сразу стало легче. Мы увидели лес, деревни и просторы. Спустились с горы в долину, через реки и речушки – снова лес, снова вода. Я все еще мерзла, так что мы пошли на юго-восток в поисках тепла, чтобы отогреться после того перехода, который только что совершили. Куда податься? Нам ни к чему большой город, мы ищем нечто маленькое и безопасное. В Стокгольме двадцать человек погибли, пытаясь увидеть хоть одним глазком Кристину Нильсон. Их задавили насмерть перед отелем, где жила певица, это рассказала мне целительница Брита, когда я жила у нее – перед тем, как она умерла и родился Руар. Туда мы точно не пойдем.

Через несколько дней горы стали синими, и просторы перед нами засияли всеми оттенками неба. Хэльсингланд. Природа радовала глаз яркими чистыми тонами, как произведение искусства из разноцветных кубиков. Колыхающиеся пшеничные поля. Смеющиеся цветы льна. Солнце за тучей. Узловатые ветки, торчащие из шершавых стволов. Просторы, синие горы и черный лес. Для Армуда, страдавшего дальтонизмом и не различавшего цветов, этот ландшафт показался самым прекрасным на свете. Вся остальная реальность в сравнении с этой представала серо-коричневой мешаниной. Красный и зеленый сливались для него в один и тот же коричневый цвет. Но здесь – здесь был лен, синие горы, голубое небо. Здесь была красота, которая могла порадовать и его глаз.

Взглянув на меня, он улыбнулся.

Я увидела, о чем он думает, на что надеется. Станет ли это место нашим домом?

– Да, – ответила я. – Мы пришли.

Мы начали смотреть по сторонам, ища себе пристанища. Работа здесь точно найдется, вокруг теснились хлев за хлевом, огромные амбары и деревянные дворцы, служившие домом крупным шведским крестьянам. Посреди протяженных, колышашихся полей виднелись большие, красные дома с крашенными дверьми и причуливой резьбой на окнах. На крыльце нежились на солнышке дети и кошки. Здесь Армуд наверняка мог бы найти себе место батрака.

Но не я – даже если я рискну, опасаясь каждую минуту быть выброшенной за порог и снова оказаться без крыши над головой. Нельзя подходить так близко к людям и их вопросам, на которые они будут ожидать от меня ответа, а я не решусь показать бумаги. Руар, ты потянул меня за волосы, когда-то цвета спелой ржи, а ныне грязных оттенков пыли и золы. Ты смеялся мне в лицо звонким смехом, твои глаза цвета ноябрьского неба смотрели так лукаво. Ты указывал на тонконогих коз и жующих коров за забором. И ты, и Армуд могли бы обрести здесь счастье. Но я… если люди в этой деревне узнают, они выгонят меня, а потом из другой деревни, снова и снова. В деревне слишком много глаз, слишком много вопросов. Так что мы двинулись дальше. В горле у меня пересохло, руки сжались в кулаки.

Мы миновали большие крестьянские дворы, и дома стали попадаться реже, я посматривала на курятники и покосившиеся домики, когда мы проходили мимо, но все они были обитаемы. Ты, Руар, смотрел на высокие кроны сосен в бесконечном лесу, пока мы шагали по извилистым тропинкам, протоптанным многими поколениями. Сосны стояли темные, ели смотрели на нас, как смотрели вокруг сотни лет. Ты ловил мой взгляд, улыбался нитям паутины лесного паука. Самые прекрасные кружева леса. Ты хотел спуститься на землю, чтобы рассмотреть их поближе, но я не решалась остановиться, боясь, что мне не хватит потом сил подняться. Вот оно! Что-то серое и невзрачное мелькнуло за деревьями, блеснуло одним глазом, затуманенным пылью. Одинокий домик с окошком, которое мне предстоит отмыть – так я надеялась. Неужели мы сможем остановиться здесь? Надежда пробудилась во мне, когда мы подошли ближе. Но нет, дорожка к дому хорошо утоптанная. Ведро у двери еще не начало ржаветь. Кто-то иногда приходит сюда, и скоро вернется.

Мы пошли дальше. На следующий день я подошла к самому окну, прежде чем увидела, что внутри кто-то подмел пол и выставил яблоки. Нигде для нас не найдется места. В кармане остались последние монеты, силы на исходе. Я видела, как Армуд шагает впереди, решительный, широкоплечий, хотя и он не ведает, куда мы идем. Теперь он нес и тебя, и поклажу, а я все равно отставала. В его волосах осела пыль, так что они стали серыми, хотя должны быть коричневыми и блестящими, но, когда он оборачивался и ждал меня, взгляд его не был ничем замутнен. Теплые карие глаза, как кора после дождя. Он щурился, когда смеялся, как щурятся на солнце. Держал твое бледное маленькое тельце на своей загорелой груди, и вы были так прекрасны вместе. Тогда у меня снова появлялись силы догнать вас, хотя внутри все больше давила мысль, что все напрасно. Ноги почти не ощущались, зато мысли прояснились. Вдоль озера Уршён я тащилась все медленнее, а в Эстребёле я долго сидела, прислонясь к стволу дерева. Я говорила совершенно искренне, когда выдавила из себя:

– Ничего не выйдет, Армуд, – сказала я. – Тут нет дома для нас, ты можешь оставить меня здесь и идти дальше, ты везде найдешь работу.

– Унни, Унни, – ответил он. – Куда пойдешь ты, туда и я. Всю дорогу от Кристиании я прошел пешком, пока нашел тебя, уж всяко я могу пройти столько же с тобой, чтобы сохранить тебя и малыша. Пойдем, Унни, потанцуем здесь, в траве – сейчас лето и суббота.

Армуд поднял тебя, Руар, высоко над головой, словно вы с ним были одно. Он смеялся и пел. От его радости я снова поднялась, и мы пошли дальше, пока у меня не закружилась голова, так что мне пришлось склониться к земле. Мимо проходила крестьянка с тремя детьми, она не могла не остановиться.

– Мы, на чьей стороне счастье и удача, – сказала она старшей дочери, – мы должны строить стол подлинее, а не забор повыше.

Слова вылетели из ее уст с незнакомой интонацией. Мне захотелось ее обнять.

– Можете переночевать в нашем сарае для сена, – сказала она. – В обмен на то, что мужик твой поможет моему вывезти навоз.

Армуд тут же согласился. Крестьянка угостила нас кашей с молоком в своей кухне, и я, упершись руками в край стола, чувствовала, как рожь и молоко укладывались у меня в животе – меня стало клонить в сон. В комнатке за кухней виднелась кровать, такая уютная. Крестьянка поймала мой взгляд.

– Ты смотришь на вышивку на подзоре? Она сделана Бритой Рудольфи из Дельсбу, – пояснила она. – Подумать только, овдоветь такой молодой, да с четырьмя малышами! Но она справляется, Брита. И ой-ой, какая красавица!

Я не обратила внимание на вышитые цветы, но они были прекрасны, как снежинки в норвежских горах. Как бы мне хотелось научиться так вышивать!

Голоса крестьянки и Армуда звучали, как отдаленный плеск волн, когда он рассказывал о воспоминаниях детства и своих странствиях до самой Дании. Описывал затяжной шторм в 1875 году, когда его дядя был моряком на баркасе Идале со стройными мачтами. Помогая себе руками, он описывал порывы ветра и обломки, выброшенные морем на берег, повествовал, как дяде удалось выбраться на остров, но он чуть не замерз там насмерть, пока его обнаружили и спасли почти сутки спустя. Я услышала, как крестьянка охнула.

– У нас тоже был свой Идале – пароход, – сказала она. – Совсем неподалеку отсюда сел он на мель, в Варпене, до того берега можно добраться пешком, если иметь хорошие ноги. И совсем не шторм был, когда он сел на мель, а распрекрасная погода. Тринадцать детей утянул с собой на дно. Это были ученики школы для глухих – счастье для них, что они не слышали криков друг друга.

Одна история следовала за другой. Время шло, а к делу так и не переходили. Армуд рассказал, как видел издалека землетрясение в Хагамарка, унесшее с собой в норвежскую глину больше ста крестьянских домов – людей, скотину, все.

– Остался лишь гигантский кратер.

Бездомные, нищие – те, кто выжил. У него это прозвучало так, словно поэтому нам пришлось бежать. Наконец он перешел к делу.

– Конечно же, есть заброшенные торпы, – ответила хозяйка. – Надо только знать, где искать. Но смотрите, чтобы вас пустили на хороших условиях. Еще не хватало, чтобы вас использовали.

Она позвала из хлева своего мужа, а он точно знал, куда нам следует направить стопы. В двух-трех часах пути отсюда в березовой роще стоит торп, за которым никто не присматривает с тех пор, как семейство упаковало вещи и отправилось в Америку.

– У них там случился неурожай несколько лет подряд, и вот уже двадцать лет от них ни слуху, ни духу, – сказал крестьянин, наливая Армоду чарку.

Он говорил напевно, как жена.

– В ту ночь, как они уехали, пропала касса у торговца в лавке возле усадьбы Рисланд, которому я продаю клевер и сыр. Так что та семья точно не вернется, можете быть уверены. Спросите у Нильссона в Рэвбакке, он наверняка может предложить вам разумную цену, чтобы купить или арендовать. Передавай от меня привет, мы с ним троюродные. Он живет на полпути между этим торпом и деревней, надо свернуть с дороги у круглого камня с острым краем.

Домик в двух часах ходьбы за разумную цену. Эта мысль согрела меня не хуже, чем каша. В тот вечер, заснув на мягком сене, я почувствовала, как все тело распрямилось. В словах, говорившихся здесь, звучала чужая мелодия, но сено было привычным, как дома. Мое тело и тело Армуда прекрасно понимали друг друга, говорили на одном диалекте.

На следующее утро я проснулась, почувствовав на лице твои пухленькие ручки, Руар. Ты тыкал меня в висок соломинкой, глаза под взлохмаченной челкой были полны ожиданий. Все тело у меня стало мягким и легким, когда мы пошли, следуя описанию дороги, данному крестьянином: сперва на юг, потом вдоль изгибов реки Глёссбуон на юго-восток, пока речка не сделает резкий внезапный поворот. Там мы напились речной воды и тоже свернули, долго искали, ноги болели, но несли нас вперед. Мы шли домой, только не знали, куда. Путь, по словам нашего советчика, занимавший два часа, обернулся четырьмя – дорога всегда получается длиннее, когда не знаешь тропинок, коротких путей и переправ.

Километры и мили вдоль дороги и синих полей. Среди камней и деревьев на полях, где веками жили люди. Все они умерли. Растаяли во времени. Стертые воспоминания, забытые жизни, ныне похороненные среди желтого льна и округлых камней. Мы миновали лавку, распространявшую запахи табака и корицы, с банками карамелек в окне и мешками с семенами клевера и тимофеевки. Что это означает – мы уже близко? Ног я не чувствовала, солнце повернуло к низу. Дорога вновь увела нас прочь от жилья – еще немного по проселочной дороге, а дальше лесная тропа, поросшая посредине зеленой травой. Хвойный лес по обеим сторонам, комары и холод посреди лета.

И вот, как раз у том месте, где хвойные деревья закончились, вцепившись корнями крепче в землю, уступили на мгновение небу и солнцу, на хорошем расстоянии от деревни, посреди вырубки в лесу, где собирался солнечный свет, виднелась полянка. В точности как описал ее крестьянин. Стайка белых берез защищала от комаров, а за ними мы увидели наш дом. Все здесь поросло травой и мелким кустарником, нигде никаких человеческих следов или инструментов. Одинокий, заброшенный торп, посеревшее дерево – избушка блеснула серебром среди деревьев. Тропинка, ведущая к двери, заросла, одичавшие кусты сирени и смородины, колючий крыжовник и два старых дерева с яблоками и сливами. Потрепанная крыша и рядом с полуразрушенным забором – ива с темно-серой корой.

Мы остановились у забора, доски которого провалились наружу и внутрь. Я тяжело дышала, на глаза у меня навернулись слезы. Я помню все это, и еще помню, как Армуд набрал в грудь воздуха, но осекся и посмотрел на деревья, окружавшие посеревшую избушку. Долго стоял молча – он, привыкший шутить и балагурить.

– Подумай, Унни, – произнес он наконец. – Как мал человек на фоне взрослых деревьев.

Он обнял меня и притянул к себе.

– Видишь ту мелкую хвойную поросль? Когда у тебя на глазах вырос лес – значит, ты действительно жил.

Я же не сводила глаз с серой листвы ивы, вспоминая, что рассказывала мне про ивовую кору целительница Брита.

– Я хочу остаться здесь, – сказала я. – Здесь покой.

И мы назвали избушку «Уютный уголок»

Вероятно, наше странствие, продолжавшееся девятнадцать дней, подошло к концу.

Я легла на спину в траву под ивой, глядя вверх на ее серые мохнатые листья и на небо позади нее – ведь это то же самое небо, что и там, где я была дома? Аренда – слишком ненадежная затея, а наших последних монет едва ли хватит даже на новые рамы, но может быть, мы смогли бы отработать или получить дом в рассрочку?

Несколько минут я отдыхала в траве, потом Армуд протянул мне руку и помог подняться. Настал момент разыскать владельца и попросить его рассудить по доброте и справедливости. Примерно на полпути по лесной дороге к деревне стоит круглый камень с острым краем, как сказал крестьянин. Там нам следовало повернуть влево – и уже через несколько сотен метров мы увидим усадьбу Нильссона.

Еще издалека мы услышали, как мычат коровы и блеют козы. Усадьба с новой крышей была окружена всяческими пристройками. На поле работала беременная служанка с большим животом и коричневой косой на спине. Сам хозяин стоял, тяжело опершись о лопату, когда мы подошли к нему, засунув одну руку в карман – от солнца и работы его синяя рубашка вся пропиталась пóтом. Глаза у него были светлые, ресницы почти белые. Косматая борода со светлыми волосками, влажные руки с грязными ногтями и разогретое от работы тело. Казалось, под одеждой он весь мягкий, я подумала, как это странно для человека, проводящего дни в тяжелых трудах, беспрестанно обрабатывающего землю. Наверное, таким становятся, когда едят пшеничную муку. Армуд стоял, держа шапку в руке – обратившись к крестьянину, он смотрел ему прямо в глаза, говорил обычным тоном, я не понимала, откуда у него такая смелость. Пожав руку и поклонившись, он больше не склонил головы.

Крестьянин стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу, пока мы здоровались, потом расслабился, и нам налили кофе. Его жену Аду я не запомнила, это была одна из тех женщин, которая рожает каждый год, пока тело не откажется. Она тихонько кралась туда-сюда по комнатам, но не проронила ни слова. Потом я не могла даже вспомнить, как она выглядела, помню только, как она собирала в корзину утиные яйца размером с детские кулачки, когда мы пришли, и хваталась за спину каждый раз, когда наклонялась к земле. Повернув с корзинкой в руках к дому, она пошла, опираясь на палку, хотя на вид ей было не больше тридцати. Вскоре она снова появилась с новой корзинкой, неся стаканы и бутылку. Дрожащими руками разлила синюю жидкость. Напиток оказался сладким – они кладут сахар в черничный сок! Руар, ты пососал кусочек сахара и беспечно заснул в траве.

После кофе достали бумаги. «Сёрвретен в рассрочку на десять лет» было записано в них, потому что так назывался наш «Уютный уголок».

«Армуд Муэн-Ульфос», – написал Армуд на двух одинаковых бумагах, потому что он умел писать.

«Эрик Нильссон из Рэвбакки», – написал рядом крестьянин.

Крестьянин показал нам заросшую тропинку через лес, по которой мы скорее доберемся до дома. Они помахали нам, стоя на крыльце, когда мы повернулись и пошли, аккуратно запрятав бумаги в ранец Армуда.

– Вот это настоящий крестьянин, – проговорил Армуд. – Рачительный хозяин и честный человек. Здесь мы можем задержаться надолго.

– Здесь мы останемся насовсем, – сказала я.

Тропинка, петлявшая по летнему лесу, вывела нас к нашему дому. Она была усыпана корой и листьями. Мы миновали маленькое лесное озерцо – словно задумчивый черный глаз среди деревьев. По краю росли кувшинки, луговик и камыш, как пышные дрожащие ресницы. Волны чуть слышно плескались о берег. На глубине наверняка притаились щуки.

Может быть, Армуду удастся выловить рыбу, которую мы сможем засолить? Мы улыбнулись друг другу, теснее прижались друг к другу. Всего через несколько минут мы пришли к домику – казалось, он готов вот-вот рухнуть, но усердным трудом мы сделаем его пригодным для жилья.

– Торпарь Муэн-Улефос! – произнес Армуд. – Кто бы мог подумать? Странник обрел дом!

Стены, пол и потолок из сосны. Рядом с дверью – старый сундук с проржавевшими скобами, на нем маленький скелет мыши. В углу – трехногий кухонный стул, из-под облупившейся красной краски проступает серая. Должно быть, когда-то их было несколько, но теперь он хром и одинок. Когда дом опустел, сюда, наверное, не раз заглядывали искатели сокровищ. Петли на двери заржавели, на деревянном полу испражнения животных. В потолке дыра навстречу солнцу и дождю – там, где сгнили балки. Первым делом я протерла грязь на окнах тыльной стороной ладони, чтобы впустить свет. Паутину в доме и дровяном сарае я оставила, на случай если придется кого-нибудь лечить. Потом постелила на полу белые простыни и теплые шкуры. Уложила тебя, Руар, поспать в середине дня, ты был так прекрасен в своем новом доме: волосы как венчик вокруг головы, мягкий пушок на руках и ногах, глаза серые, как вода в Тронхеймском фьорде в пасмурную погоду. Весь ты – безграничная любовь.

На полу в кладовке я нашла потемневший медный котел. Армуд начистил его, и котел засиял в полумраке как фонарь. Потом Армуд вбил четыре гвоздя, где мы могли бы вешать кружки, чтобы до них не добрались мыши. Затем вбил еще два больших гвоздя рядом с дверью.

– Здесь будем вешать одежду, – сказал он. – Это теперь наш дом.

Я заморгала, отгоняя слезы, когда он вбил в стену ряд маленьких гвоздей под нашими большими. На будущее.

У нас оставалось два коротких месяца, чтобы вдохнуть жизнь в землю и вырастить пищу, которой должно было хватить на всю зиму. Приходилось торопиться – я будила Армуда еще засветло, ложились мы уже в темноте, иногда он засыпал, не издав ни звука. Странствовать – одно, жить на одном месте, борясь с землей – совсем другое. Но он был не только певун, помогший нам с тобой в пути, Руар, он оказался куда более работящим, чем я могла надеяться. Дни проходили в трудах, ночи были коротки – приходилось вставать с постели до восхода солнца, иначе Армуд никак не успевал отработать свой долг крестьянину и затем, оставив позади лесозаготовки, спешить домой, чтобы потрудиться над нашим домом. Он обещал мне быть осторожным на валке сосен, но я слышала, что это лишь слова, а не настоящее обещание. Что бы он ни говорил, я видела: он трудится в поте лица, желая доказать мне и крестьянину, что всерьез намерен расплатиться и построить для нас новую жизнь. И еще до начала нашего странствия я знала, как трудно внушить ему страх.

– Страх создает нужду, Унни, – сказал он мне дома в Тронхейме, когда мы только познакомились, и я волновалась по поводу шторма, морских глубин и высоких волн. – Я странник, а сейчас еще и рыбак. Странник не боится дороги, а рыбак не может бояться воды, так же как человек, боящийся искр, не станет хорошим кузнецом.

Сейчас он говорил то же самое о лесе.

– Теперь лес кормит нас, Унни. Работая в лесу, нельзя бояться деревьев.

Так что я волновалась за него каждый день и каждый день радовалась, когда он возвращался домой – убирая мокрые от пота волосы со лба загорелой рукой, глядя на меня глазами цвета косточек яблока. Каждое утро тревога. Каждый вечер радость. В промежутках – ты, Руар. По утрам я просыпалась от звука твоего голоса, когда солнечные лучи заглядывали в наше окно. Я вставала босыми ногами на свой дощатый пол, доставала чего-нибудь поесть, и мы начинали наш день. Каждый день был похож на другой. По договору Армуд обязывался выходить на работу с утра и работать, пока солнце не повернет к закату. Каждый день года он будет отдавать лесу, кроме тех дней, когда родятся его дети, Рождества и того дня, когда выпадет первый снег. В эти дни он будет свободен. Десять лет уйдет у него, чтобы отработать наш дом – когда он ни разу не оставался на одном месте больше года-двух. Мы редко говорили друг с другом и работали быстро: нельзя было терять время теперь, когда мы обрели приют. Армуд никогда не сидел – он либо стоял, либо крепко спал. Так много камней в земле, которые никто раньше не выкапывал. Вероятно, потому дом стоял заброшенный – местная земля не желала делиться с людьми пропитанием, стремясь оставить все себе. Мы боролись с землей, в кровь разбивая руки, ладони наши покрылись мозолями и трещинами, царапины тянулись до локтей. Один за другим мы складывали камни в большую кучу. Лес давал нам воздушный белый мох, чтобы залечить наши раны. Под ногами расстилалась мягкая трава. Из трубы шел дымок. Сгнившая крыша была починена – с большим терпением, до боли в руках. Пока Армуд заделывал крышу, я вспахивала землю и кидала в нее семена, сажала брюкву и картошку, выкапывала кустарник и корни, тащила все новые камни к постоянно растущему валу – монументу стиснутым зубам и содранной коже. Хотя спина болела и протестовала, я окапывала посадки, осторожно покрывая ворованным навозом крошечные растения, чтобы они смогли вырасти и стать едой, от которой в доме повиснет вкусный запах и заполнится твой животик, Руар. Рядом со старыми деревьями мы посадили несколько новых молодых тоненьких яблонь – Армуду пришлось взять денег в долг, чтобы их купить. Они вырастут и будут кормить нас. А ты, Руар: ты ползал между нами по земле и траве, весь чумазый, играя с шишками, камешками и жуками.

Помню то утро, когда я проснулась и увидела, что в доме пусто. Заметив следы Армуда по утренней росе, я пошла по ним за угол дома. Он держал тебя на руках, ты тянул его за пуговицы на рубашке, а он рассказывал тебе истории о своих странствиях и учил тебя именам птиц. Казалось, вы с ним одно. Подойдя к вам со спины, я обняла Армуда.

– Как я смогу отплатить тебе за то, что ты сделал для меня? – спросила я.

– Люби меня, – ответил он. – Всего-навсего. Люби меня.

Я заготавливала целебные травы, выбирала ветки на узловатой иве. Было еще самое начало лета, и кора легко сходила с веток. Я брала лишь самые тоненькие веточки, чтобы не нанести ей вреда, а, вернувшись в дом, раскладывала и сушила наше лекарство от осенней хворобы и зимних ран. Скрученное небольшими клубочками, оно помогало нам вооружиться против напастей. Шмели кружились вокруг меня, когда я сняла кору с ивы и сплела нам корзину и заплечный короб. Вместе мы сильны, гнемся-не ломаемся, я и ива. Когда корзина была готова, мы с Армудом пошли с ней к торговцу на перекрестье путей у усадьбы Рисланд. Всю дорогу в корзине каталась пустая бутылка. На полях золотились пшеница и рожь, синели цветы.

– Как легко привыкаешь к красоте, – сказала я.

– Надеюсь, ты уже можешь к ней привыкать, – ответил Армуд. – Но, что бы ни случилось: никогда не привыкай к безобразному.

Мы задержались среди цветов, глядя, как они покачиваются. Что-то толкнуло меня изнутри, под ребрами.

– Потрогай, Армуд! – сказала я. – Она машет нам!

Такой теплой показалась мне его ладонь, приложенная к моему животу. Когда мы приблизились к лавке торговца, я принюхалась – тут пахло табаком и керосином, тимофеевкой, соленой селедкой и кардамоном. Сам торговец стоял за прилавком и приветствовал нас смешком, похожим на лошадиное ржание, когда мы вошли. Он был лысый с блестящим черепом. Живот выдавался далеко вперед, так что ткань натянулась на нем. Он наполнил нашу бутылку самогоном до самого горлышка, хотя я подмигивала Армуду, что надо сохранить те немногие монеты, которые у нас остались. Торговец делал бумажные пакетики и наполнял их товарами по мере того, как мы заказывали, сложил все в корзину и запросил немалую цену. Никаких вопросов о том, откуда мы и почему, которых я так боялась. Небрежность во взгляде. Через некоторое время зазвенел колокольчик на двери, вошла жена крестьянина и улыбнулась нам и моему животу. На голове у нее были уложены венчиком соломенные косы, ее звали мать Анна, жила она во Флуре, ее младшенький, когда пора настанет, пойдет в школу вместе с нашим ребенком в животе, ведь малыш родится еще в этом году? И какой забавный диалект, вы никак из Вермланда? Так много вопросов, и я сразу захотела уйти. Армуд перебросился с ней еще парой слов, прежде чем мы повернули обратно. По пути туда бутылка стукалась о края корзины, но по пути обратно она лежала неподвижно, окруженная пакетиками с колбасой, мукой и крупой, банкой меда, аккуратно упакованной солью и небольшим кульком кофе. Кофе. Как давно я о нем мечтала, но никогда не покупала. Армуд сидел, прислонясь спиной к стволу ивы и пил самогонку – по глотку. Я смешала кофе с рожью – слишком малым количеством, я знала, что так он скорее закончится, но, когда я отпила из своей кружки первый глоток, вкус показался мне божественным.

А потом мы снова кинулись усмирять землю. Мы согрелись и вспотели, мышцы набухли от тяжелой работы, земля сопротивлялись, когда мы пытались приручить ее. Земля не любит приспосабливаться. Это мы, мы приспосабливались к ней, но не потому, что хотим, а потому что должны. Лосевый навоз, заячья капуста, изгрызенные тела животных, птицы с распахнутыми к солнцу крыльями – все наше, ничье, всех.

Лето в лесу. Иногда шел дождь, но нас не смыло, мы выстояли. Я посадила землянику. Ты научился ходить, Руар, подходил ко мне с грязными ручками и мокрыми поцелуями. А по ночам наши инструменты отдыхали, и вы с Армудом лежали рядом со мной. На твоем лице можно было прочесть, что тебе снится. Если было холодно, я укрывала тебя своим одеялом, согревала своим телом. Солнце окрашивало ночь вокруг нас в светло-сиреневый оттенок, я не спала вместе с Армудом. Когда он смотрел на меня, я прикладывала пальцы к его запястью, ощущая, как несется кровь по его жилам. Уголки рта у него подергивались, когда он был счастлив. Потом я проводила пальцем по его подбородку и ощущала, как колется его щетина. Его глаза были открыты, я могла заглянуть прямо ему в душу.

– Я хочу тебя, Унни, – шептал он.

И я отвечала без слов, что тоже хочу, хочу его. Перед тем, как заснуть, я вкладывала свою ладонь в его, и там она помещалась идеально. Его дыхание пахло яблоком и петрушкой.

Когда светлое северное лето подошло к концу, мы очень устали. В моем саду появился шиповник – Армуд выкопал куст у заброшенного торпа в часе ходьбы на восток. У нас не было денег и не было серебра, но, Руар, мы показывали тебе цветки шиповника, и глубокий лес, и лесных птиц с птенцами, ты указывал на них пальчиком и смеялся.

Армуд брал мешок с едой и свои инструменты и уходил еще до восхода солнца. Вместе с овсяной кашей я проглатывала свою тревогу, ощущая, как утро холодным ветром влетает в щель, прежде чем мой муж закрывает за собой дверь. Он уходил в лес работать на крестьянина, а, когда день заканчивался, стучал в соседние дворы, спрашивая работы. От него пахло разгоряченным рабочим телом, когда он приходил домой – улыбаясь, как бы ни устал.

– Ветер в лицо и сегодня, Унни!

В первое время случалось, что любопытные жители деревни проходили мимо нашего дома под предлогом, что собирают чернику или заячью капусту. Один пожилой человек даже помнил предыдущих владельцев. Он отметил все, что мы залатали и поправили, все никак не мог уйти, подходил и щупал.

– А, вот сразу слышно, – прервал он Армуда, когда тот заговорил. – Стало быть, правда, что вы пришли аж из Норвегии.

Брат у этого мужчины работал на железной дороге – он перебрался в другую сторону, на запад, живет теперь в Норвегии.

– Железный Андерс, так мы его называем, когда пишем друг другу – мы, братья и сестры, кто остался здесь. Он строил железную дорогу, которая начинается к западу от Эстерсунда и идет до самой Норвегии. Там он и остался. А вы из какых мест в Норвегии будете?

Эстерсунд.

Оттуда рельсы проложены до самого родного Тронхейма. Я посмотрела на Армуда. Никто из нас не проронил ни слова. И тут из дома донесся детский плач, ты упал и ударился, Руар.

– Из Кристиании! – крикнула я через плечо и побежала в дом.

Когда через некоторое время я вышла, мужчина уже ушел.

Какое облегчение, когда настало время урожая, и все занялись своим делом. С урожаем нам повезло. Кусты были усыпаны ягодами, а картофельная ботва выросла низкая, дав большие клубни. Некоторые картофелины дали до двенадцати клубней, так что, если зима выпадет мягкая и весна ранняя, нам, вероятно, удастся сохранить материал для посадки на следующий год. Мы собирали горох и ягоды. Вытягивали из земли пропитание и складывали сокровища в домике, который стал нашим домом, на границе между дикой природой и обработанной человеком землей. Все это мы будем поедать с радостью, пока запасов хватит. Морковь не успела толком вырасти, но тебе она нравилась, и авось она тебя питала.

– Исё! – говорил ты, протягивая пальчики, и я разваривала до мягкости новые морковки.

Только добрые, мягкие лучи солнца проникали в нашу кухню, остальные я не пускала. В те дни, когда в моем котле тушились овощи, по всему дому разносился божественный запах, возвещавший, что мы заснем сытыми.

Я собирала яблоки, быстро срывала терносливы, пока они не попадали. Скоро с деревьев осыпалась листва, земля лежала пустая, потрескавшаяся. Ягодные кусты были обобраны, у деревянного туалета не осталось ни одного побега крапивы. Мир стал серо-коричневым. Цвет ожидания новой весны. Живот мой становился все больше, а пустые поля вокруг показывали, что скоро подступят зима и холода. Ландшафт все еще имел мягкие очертания, но вскоре его осветит резкий осенний свет, а потом все станет черно-белым.

Армуд рубил мелкие кусты, а я сушила их на зиму, он уплотнил самые большие щели вокруг окон. Мы бегали туда-сюда по двору, торопясь изо всех сил. Жена крестьянина из Рэвбакки одолжила нам несколько разномастных чашек и три фарфоровых тарелки с синими цветочками и отколотыми краями. В сарае мы обнаружили деревянный стул с изогнутыми ножками и облупившуюся табуретку-стремянку, когда-то синюю – в обмен на дополнительный труд они стали нашими. Одна новая ступенька, и табурека стала как новенькая. Словно муравьи протаптывали мы тропинки в лесу. Словно бобры обрабатывали дерево. Когда Армуд начал делать нам кухонный стол, весь наш дом пропах смолой – помню, как этот запах смешивался с запахом дыма и готовящейся каши. Перед Днем всех святых мы впервые смазали стол маслом. И все эти ветки, молодые деревца и поваленные деревья, которые Армуд порубил на дрова. Лишь на мгновение я позволила себе посидеть на поваленном дереве, глядя на лес и на мужчину, которого ты называл папой. До сих пор вижу перед собой эту картину: лезвие топора блестит, когда Армуд широко размахивается им над головой. Он тяжело дышит. Пот блестел на теле, под кожей набухли жилы. Видно было, что он давно не ел досыта, но его это не огорчало. Таким я его помню.

Крыша была залатана еще до того, как ласточки стали летать высоко, и дождь забарабанил всерьез. Мы уплотнили и крышу дровяного сарая, так что дрова были защищены и могли просохнуть. Долгий выдох в тот вечер: скоро ляжет снег, мокрый и тяжелый, как свинец, но мы будем спать в сухом месте. Однако многое еще предстояло сделать: стены дома предательски пропускали внутрь зиму. Иногда я доставала свечу и ставила на наш кухонный стол, когда становилось темно – Армуд тщательно разжигал фитиль, и ты видел, как взметался огонек и смотрел на него большими глазами. Сквозняк, который будет холодить нас ночью. Я сшила занавески, чтобы не пускать холодный воздух, но он все равно просачивался в дом. Спать я ложилась в тепле рядом с Армудом, в запахе его теплого трудового тела, при звуке его голоса, но каждое утро просыпалась от леденящего холода. Станет еще холоднее, настанет зима, и мы войдем в 1898 год, а потом впервые будем наблюдать в нашем новом доме приход весны. Мы с Армудом завернули тебя еще в одно одеяло, улыбаясь дрожащему пламени. Стены надо будет уплотнить, причем в ближайшие дни.

Две кружки на кухонном столе каждый вечер, обращенные друг к другу, словно в танце. При сумеречном свете я вышивала цветы и монограммы, а Армуд при помощи слов и рук создавал свои истории, если находились силы, но случалось, что он весь дрожал от усталости. Я клала ладонь поверх его руки, пока ребенок у меня в животе укладывался в тепле поудобнее. Кожа на пальцах у Армуда была сухая и потрескавшаяся. Несмотря на усталость, он улыбался мне.

– Скоро пламя свечи перестанет дрожать. Все щели в твоем доме будут заделаны, он станет непроницаем для дождя и ветра, как яйцо, так что тебе с детьми всегда будет тепло, пока ты захочешь оставаться здесь.

Так и вышло. И, когда я жарила еду, а едкий дым ел мне глаза, я думала, стоя среди всего это чада – раз дым не выходит наружу, то и холод с сыростью не проберутся внутрь.

Уже близилась зима, но дни все еще оставались длинными, ночи все еще дарили обещания. Магия струйки пара от того дорогого покупного кофе на рассвете. Дым из трубы – другая дорогостоящая струйка. Дождь, стучавший по крыше, а между одеял – два огненных тела, пока ты спал. Ты был еще такой маленький, бродил на своих толстеньких младенческих ножках по уснувшей траве, волосы у тебя на голове торчали во все стороны, как пух одуванчика, и мы все трое улыбались. Первое время мы спали на полу, на еловых досках. Ночь за окном служила нам покрывалом, украшенным тысячами крошечных светящихся точек. Когда ты засыпал, мы с Армудом укладывали тебя на постель из нашей одежды, рядом, но чуть в стороне. Мы проводили ладонями по телу друг друга. Армуд осторожно снимал с меня верхний слой, пока я не оказывалась рядом с ним совершенно нагая. Уж и не знаю, в каком часу ночи мы засыпали, но просыпались всегда от сквозняка на полу – еще до того, как свет снаружи проникал в окна. Глядя на своего Армуда и на тебя, я думала: вот это настоящая жизнь, и такой она останется.

Кора

Одиночество среди нас

Бриккен – как мебель, которую невозможно заменить. Она сидит там, где сидела всегда, откуда всегда правила комнатой, и домом, и всеми нами. Похоже, тетка переживет нас всех, как отложения грязи на ступеньках, ведущих в кабинет доктора Турсена в Сёдерхамне в моем детстве. Как окаменелость. Руар был молод, повзрослел, состарился, я точно знаю, что он умер. Когда я в первый раз повстречалась с Бриккен, ей не исполнилось еще и пятидесяти, но она с тех пор мало изменилась. Те же карие глаза, те же взгляды, та же несчастная меховая шапка. Круглое лицо, как у кошки, темные волосы днем убраны, но ложатся на спину как накидка, когда она распускает их перед сном. Тонкие морщинки вокруг глаз и рта, следы событий или дождя, текущего по оконным стеклам. Иногда суровая и минорная, в следующий момент – другой человек, смех и безудержное веселье в каждой фразе, переплетения слов, как украшения на свадебном торте. Столько часов мы просидели здесь, глядя друг на друга. Она вязала крючком прихватки, а мне хотелось вывалить ей на голову тушеное мясо из горшка. Хотя и мне случалось испытывать в этой кухне радость до полного изнеможения. Юбка задрана, а на мне мужчина, не принадлежавший мне. В те минуты ее здесь не было. Небось, и не думает об этом – что кухня показывает ей лишь часть своих воспоминаний. Дерево под клеенкой почернело от грязи и времени, стол такой старый, что никакие чистящие средства не помогают. Следы того, как дети кололи его вилками в иные времена, как небрежно откладывались в сторону инструменты, как нож для хлеба входил в дерево за завтраком в зимней темноте, все скрыто под скатертью. Многое не видно в этом доме.

Совсем недавно Руар был здесь, с нами. Мой свекор, глаза у которого были цвета грозового неба. Кофе он пил с блюдца, вприкуску, как Бриккен, но держал кусок сахара между зубами. Может быть, потому, что он жил в перестроенном бедняцком домике, или же потому, что в верхней челюсти у него отсутствовало несколько зубов – уже когда я увидела его в первый раз.

– Некоторые пришлось вытащить, а еще парочку я оставил у камня на развилке, еще когда был мальцом, – говорил он.

Он имел в виду тот камень на полпути к деревне, после которого ты начинал идти более легким или более тяжелым шагом, в зависимости от того, какой у тебя выдался день. Единственный камень. И даже не такой большой по сравнению с другими.

Когда в дом перебралась я, Руар и Бриккен оставили себе свои комнаты на первом этаже, а мы с Дагом поселились на только что пристроенном втором. Большая кухня, гостиная, оклеенная обоями с медальонами и покрашенный золотой краской альков с узеньким окном в сад. Даг покрасил кухонные шкафчики в унылый серый цвет, но зато у меня в кухне имелась кладовая, а у нее нет. Будущий муж поставил мне в кухне ужасно шаткие стол и стулья, но их я могла заменить. На пол я положила тряпичные коврики из родительского дома, а потом сидела в полосе солнечного света и согревалась. Здесь будет наш дом. Хотя Даг постоянно болтался туда-сюда, как вскоре выяснилось. Эти трое, прожив вместе целую жизнь, стали так похожи друг на друга. Одинаково склоняли голову над утренней газетой. Одинаково щурились, улыбаясь друг другу. С одинаковой радостью на лице наклонялись, покачиваясь, и тянулись за дарами леса, белыми грибами и лисичками. Здесь, на лужайке в лесу, у них была своя стая. Я же оставалась жиличкой. Помню, как тянуло сквозняком по полу на моем этаже, помню, какой большой шаг мне приходилось делать с лестницы, чтобы сразу ступить на тряпичный коврик, избегнув ледяного пола, помню, как подтягивала ноги под одеяло по вечерам, прячась от холода. Зимой холод поселялся в наверху под самой крышей, которую построили мой свекор с несколькими рабочими с лесопилки, никакой особой изоляции, так что через некоторое время мы все равно вынуждены были спуститься вниз и сидеть в кухне Бриккен и Руара.

Помню, как ее глаза впивались в меня, когда она входила в дом с холода, как морщины вокруг глаз и рот напоминали солнечные лучи, когда она улыбалась и снимала с себя эту дурацкую барсучью шапку. Возвращаясь зимой из леса, наши двое лесозаготовителей выглядели как персонажи из сказки. Они работали бригадой с несколькими другими, в первую очередь из соображений безопасности. У каждого по мотоциклу, по металлической коробке с едой. Руар был бригадиром, Даг у него на подхвате. Перед тем, как войти в дом, они отряхивали с себя снег, но в одежде прятался мороз, и оба были покрыты изморозью, с сосульками в бровях и щетине на подбородке. Руар давал Дагу первому ступить в тепло. Закрыв за собой дверь и повесив одежду на крючок, он обычно потягивался, словно только что проснувшийся охотничий пес.

Поначалу Даг иногда гладил меня по спине, так что напряжение в мышцах смягчалось. Я смотрела на него и улыбалась. Тогда я обычно делала это искренне – до того, как задумалась над тем, какие у него невыразительные глаза. Однажды он так крепко прижал меня к своему холодному лицу – мне показалось, что мое сердце превратится в комочек льда. Кажется, он даже ничего не сказал, разве что «привет». В этом смысле он был хорош – простой, говорящий на простом языке. Был немногословен, не умел красиво говорить. Ему хотелось кончать несколько раз в неделю, и чтобы на столе ждала еда. Не больше и не меньше.

– Я проголодался.

Вот так он мог сказать. Просто и ясно. Банально и обычно. И мне хотелось бы стать такой.

«Будь проще, – шептала я иногда себе самой. – Ходи обычной походкой. Кивай, когда здороваешься, давай краткие ответы, иногда улыбайся, не слишком широко, не слишком часто, будь обычной».

Отец и сын были такие разные. Даг подолгу чесал затылок, ему приходилось объяснять по много раз. Руар был из тех, к кому обращаются за советом. В нагрудном кармане он носил потрепанный блокнот с записями погоды на каждый день, цифрами и списком дел. Всего за несколько дней он мог решить целый сборник кроссвордов. Я наблюдала за ним, когда по вечерам он с сосредоточенным видом сидел в своем кресле в комнате. Самая страшная рыба – клювач, мельчайшее цветковое растение – ряска. Задачки из области естественных наук он щелкал, как семечки.

– Толковый, – говорил о нем мой отец.

Мы с Дагом были парочкой. Руар принадлежал Бриккен. Иногда я видела, как он обнимал ее одной рукой и целовал в лоб. В такие минуты она сияла. Казалось, они понимают друг друга без слов – я следила за ними, когда он подтягивал брюки повыше на животе, а она уже заранее знала, что это произойдет, знала, что потом он всегда проводит пальцами по пряжке ремня. Когда она шла в кухню, он точно знал, какой шкаф она откроет и закроет. Они могли застыть, обнявшись, прямо посреди комнаты. Лоб ко лбу, веснушки к веснушкам, словно отражение в зеркале. Живое, постоянно пульсирующее сердце. В такие минуты я чувствовала себя лишней.

Это было давно. Теперь Руар умер. Кухонное окно приоткрыто, занавеска покачивается на августовском ветерке. Поднимаясь, Бриккен отталкивает ножки стула назад, так что тряпичный коврик сворачивается в трубочку. Меня бесит, что она так делает, но она не замечает. Закрывает окно, словно догадываясь, что я мечтаю вылезти в него и убежать. Идет в комнату, опираясь на свою палку из металла и пластика.

– Куда ты идешь? Что собираешься делать?

Едва задав вопрос, я желаю, что спросила.

– Сейчас приду.

Как обычно – никакого ответа. Бесчисленное количество вопросов повисло в этом доме, не находя ответа. А еще больше таких, которые так и не были заданы.

Как мы трепали коврики в этой кухне, сколько ходили туда-сюда в этих стенах. Все те годы, когда я расправляла уголки ковра на кухонном полу или наступала мимо ковра, так что занозы впивались в подошвы. Пол с половицей, которая всегда сердито скрипела, когда приходил гость, не знавший, как правильно войти. Она привычно откликалась, когда на нее ступали знакомые ноги. Под ногами Дага она издавал вздох, напоминающий глубокий выдох, ноги Бриккен половица до сих пор встречает тихим поскрипыванием, похожим на шепот. Когда Руар наступал на половицу, она посмеивалась. Я никогда не задумывалась, как она звучит под моими ногами. Наверное, фальшиво. О некоторых вещах мы здесь не говорим, хотя нас услышали бы только сова да лиса. Супница должна стоять на средней полке в шкафу – не припомню, чтобы я когда-нибудь видела ее на столе. Что-то не так со ступкой цвета плесени – я вижу это по глазам Руара, когда он случайно бросает на нее взгляд. И со мной, конечно, что-то не так. Не все можно выносить на свет. Больше полувека я ходила здесь в одних чулках, фабрикуя ложные воспоминания – как оно могло бы быть, должно бы быть, рассказывала их докторам и всем вокруг, кто желал послушать. Теперь я уже и сама едва разбираю, что должна помнить, что действительно помню, а что придумала и солгала. Вероятно, половина этого мне почудилась. Немалая часть – ложь.

Я слышу, как Бриккен возится в комнате. Она собирает бумаги, оставшиеся после Руара. Налоговая, похоронное бюро, банковские и пенсионные документы, страховка – все свидетельства, все конверты большой кучей у нее в руках, когда она снова садится за стол. У этого стола его большие горячие ладони лежали на клетчатой клеенке. Она что-то бормочет по поводу того, что не может найти – так много в этом доме всего, спрятанного в дальнем углу ящика, в сарае, за пачкой с хлопьями в кухонном шкафу. Я думаю о камнях, о царапинах, обо всем том, что мы не говорим друг другу.

– Ты не могла бы помочь мне разобраться с этими бланками, Кора?

От бумаг на пол ложится тень – темные контуры, словно тайны. Ее глаза впиваются в меня, они похожи на каштаны, и я хочу, чтобы она отвела взгляд. В Индокитае заключили мир, а тут…

Я не хочу здесь находиться.

Я слишком труслива, чтобы носить все это в себе. Не только про Руара, но и про все остальное. Я всегда была посредственностью. Не такая сообразительная, как Бриккен в детстве, не особенно умная. Не такая красавица, как она, хотя и не дурнушка. Лишь тусклые каштановые, чуть вьющиеся волосы – отдельные волосины торчат во все стороны. Заурядное, приятное и незапоминающееся лицо, которое даже можно назвать хорошеньким. Груди как неспелые ягоды крыжовника. Вот это я в молодости. Вероятно, размер обуви у меня был больше, чем у большинства, а мечты поменьше.

Может быть, страхи у меня более пугающие. По крайней мере, мне так казалось. По крайней мере, я чувствовала себя куда моложе своих трех старших сестер, и трусливее младшей. Когда Лива бежала впереди меня по зеленому лесу, ища укрытия от дождя, мне хотелось зажать ей рот рукой, чтобы не дать словам вылететь наружу. Серые тени над нами, когда мы сидели под елкой в тот летний день – ветки защищали нас, словно крыша, и сестра с самым серьезным выражением лица рассказывала мне о смерти и привидениях. Глаза сияли в темноте, как прожекторы, а руки повествовали не меньше, чем губы: Лива придумывала, вспоминала, преувеличивала и добавляла от себя. Вероятно, это наследственный талант.

– Нельзя ходить босиком, достаточно самого мелкого гвоздика. Помнишь Матса, сына Сигне? У него началось заражение крови, болезнь добралась до сердца – и конец. Или если сам гвоздик дойдет до сердца. Умрешь на месте.

Фантазии у нее были такие красочные, но во мне они разбивались и становились серыми, как глина. Сначала щекотало в животе – вероятно, от страха или от зависти, что она сама не боится. Потом по позвоночнику проползали темные пауки. Сердце стучало, как барабан, тело покрывалось липким потом, мне хотелось повернуть время вспять. Лива запихивала в рот соломинку, сидела, спокойная, как ни в чем ни бывало. В сумерках под ветками она походила на скелет.

– Помнишь луг рядом с пастбищем, где ты обычно собираешь цветы? Там ты можешь случайно споткнуться о коленную чашечку.

На меня накатывает тошнота, в животе все сжимается.

– Однажды там батрака затянуло в комбайн, куски разбросало по всему полю. Пальцы его собрали, а коленные чашечки так и валяются. Хотя знаешь, еще хуже в психушке в Норрфлю, где в подвале толстенные двери. Оттуда никто еще не выходил, так мама сказала. Это недалеко отсюда, они взяли туда поломойку из типографии в городе, а ты такая трусливая, что тебя они точно могут забрать навсегда.

– Нет! – прошептала я.

Еще до нашего рождения мама работала в доме престарелых над психушкой, слышала приглушенные звуки из подвала, видела, как людей тащат туда – и они оттуда не возвращаются. Ниже уровня земли она, конечно же, никогда не спускалась, целыми днями ходила между расставленными ровными рядами кроватями стариков на хорошо организованной конечной станции, но ей известно было про щели, через которые можно подсматривать. Грязные люди, влачащие свое существование под землей. Они кричали, когда их тащили туда. Убогая жизнь на потертом деревянном стуле. Мама видела, как мужчина, относивший психам еду, выходил на солнце с остановившимся взглядом. Я помнила наизусть ее слова, сказанные в тот раз, когда я не решалась вылезти из-под стола – или это было, когда я боялась сесть на лошадь.

– В самом дальнем углу подвала комната без окон, – проговорила она. – Ты хочешь попасть туда, Кора, и видеть людей, только когда тебе приносят еду и лекарства?

В ту минуту я ее ненавидела.

– Нет! – повторила я, сидя под сосной – маме, Ливе, сидящей рядом, самой себе.

Сестра придвинулась ко мне. Сердце у меня стучало, ноги похолодели. Меня тошнило, руки казались холодными, как ледышки, хотя я сидела на них. Никогда больше не решусь пройтись босиком по лугу! Через одеяло меня пробирало холодом от земли. Лива с блестящими глазами продолжала говорить, а я думала, что более всего хочу засунуть голову ей под кофту. В ту же секунду она поднялась и выскользнула наружу между ветками, чтобы пописать. Ушла, небрежно волоча ноги – как всегда, оставив меня одну. Платье у меня прилипло к телу, ледяная капля упала на затылок с какой-то ветки надо мной. Во рту у меня пересохло, язык стал шершавым, как у животного, губы не желали расслабляться, сколько бы я ни облизывала их. В груди стучало. Я крепко зажмурилась, подтянула плечи к ушам, стиснула зубы, чтобы они не стучали. Все вокруг вращалось. Я уносилась прочь от лошадиной попоны, становясь все меньше и меньше. Улетала в космос, растворяясь в нем.

Меня больше не существовало.

Запах мокрой шерсти, когда моя младшая сестра снова залезла под елку. Глаза сияют, губы смеются. Ее соломенная коса плюхнулась рядом с ней.

– А знаешь, Кора, я сейчас видела зайца среди камней, когда писала, а еще знаешь что – я вся промокла до нитки, хотя вылезла всего на несколько минут.

Я забралась под лошадиную попону, завернулась в нее и прислонилась головой к корню дерева. Попона была жесткая и влажная, пахла застарелым пóтом – резкий запах смешивался с ароматом еловых побегов и мха. Кажется, именно тогда сестра рассказала мне об Овчарке – сторожевой собаке и тайном оружии Красной Армии.

– Она огромная, весит девяносто килограмм! – заявила Лива. – Но сама понятия об этом не имеет: она выросла в овечьем стаде в горах Кавказа и считает себя овцой. Настоящая пастушья собака. Овчарка смирная, как ягненок, и очень мужественная.

Я подобралась поближе к ней.

– Ради своего хозяина Овчарка готова загрызть кого угодно.

Лива перешла на шепот.

– Она сливается с суровым пейзажем, бегает среди своих подруг-овец, но оберегает их, всегда подозрительная, всегда настороже: если ее стаду угрожает хищник, она мигом сбрасывает с себя овечью шкуру. В бешенстве защищает себя и своих, рвет нападающего на куски и пожирает падаль.

Вот какой я хотела быть. Мечтала сама стать Овчаркой или же иметь рядом с собой такую, которая любила бы меня больше всего на свете. Если бы такой гигант встал между мной и жизнью, оскалив зубы! Я оглядывалась, ища среди теней надежную мохнатую бело-коричневую собачью шерсть, но нет, не видела тяжелого звериного тела, больших лап, пристальных глаз, охраняющий меня.

Когда закончился дождь, над лесом повисло по-летнему белое солнце. Настала такая погода, когда хорошо идти по бревнам, балансируя на каждом шагу, и прыгать с шершавых камней, когда земля теплая под ногами. Хватит разговоров про монстров и дыры. В сторону дома я шла по лесным тропинкам вслед за сестрой, словно став ее тенью. Мясо без костей. Полная бесхребетность. Шла следом, лаская землю позади нее. Плыла по течению.

Хотя в то время я лгала гораздо меньше.

Лива прыгала вперед, когда куда-то стремилась. Сама я спотыкалась, так что окружающие косились на меня. Мама говорила, что у меня сердце снаружи, что у меня слишком тонкая кожа, взгляд обращен вглубь себя.

– Врожденная уязвимость, – говорила она отцу. – С девочкой что-то не так.

Конечно, она не рассчитывала, что я услышу. Я хрупкая, как тетушка Гурли среди маминой родни в Сёдерхамне.

Тетушка Гурли.

Которую увезли.

– Не переживай, Магда, – ответил отец. – Ей не повредит побольше ответственности, и все наладится. Лес, скотина и поля – прекрасная почва, на которой произрастает забота и спокойствие.

Мне хотелось быть муравьем и иметь прочный хитиновый панцирь как защиту от окружающего мира вместо того дрожащего комочка желе, которым я была. Муравьем или отважной собакой, вот кем я мечтала стать, но ни того, ни другого не получилось. Вместо этого за мной по пятам, словно бездомная паршивая лиса, бесшумно следовал тонконогий страх. Он хотел, чтобы я погладила его, терся о мои ноги, желая, чтобы я взяла его на руки и объявила своим. Хотел, чтобы я втянула воздух в легкие, словно в последний раз, зажмурилась и прислушивалась к оглушительному биению сердца, сжав кулаки, так что косточки побелели. Если бы у меня была любовь Овчарки! Когда я нуждалась бы в собаке, она готова была бы кому угодно перегрызть горло, встала бы передо мной в спокойной готовности.

Позднее случалось, что именно так она и поступала.

Когда я была ребенком, она появлялась нечасто. Тогда моя жизнь иногда натыкалась на мертвую птицу, на острую иглу, на детей в школе, когда я отвечала неправильно, или на тетку с корзиной в деревне – ту, которая таращила глаза и недолюбливала меня. Овчарка мне тогда не помогала. И чем больше остальные шептались о том, какая я трусливая и странная, тем больше страх сжимал легкие. Меня пугали лица взрослых, говоривших о нашем местечке Одален неподалеку от городка Мармаверкен. И еще когда мужа кузины парализовало из-за тромба – тогда все собрались в комнате и шептались о нем, а на лица падали тени из окна.

У него было двое маленьких детей.

Кажется, муж кузины потом умер. По крайней мере, вполне мог.

Смерть, она такая странная. Я наблюдала ее десятилетиями. Вот человек есть. Он дышит. Говорит. Потом меняется, исчезает. Его больше нет. К этому невозможно привыкнуть. А вот сижу я, в теле почти таком же, как у умершего, но по-прежнему дышу. Мои мысли заносит то туда, то сюда – в таком же хаосе, как узор на столешнице Бриккен, которую ей подарили на семидесятилетие. Назло Бриккен я беру последний кусок сахара, хотя обычно пью без него. Она лишь молча поднимается, достает пакет с сахарным песком и насыпает в сахарницу. Если бы я поднялась и швырнула в нее хотя бы половиной правды, она раскололась бы, как старое блюдце под цветочным горшком. Ее обожаемый Руар. Даг – ее сын и мой муж. Я вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Выдыхаю насмешки, стыд и вину, всех людей, показывающих мне средний палец, заполняю себя мыслью о том, что я Унни. Я могу. Но ничего этого я не говорю Бриккен, которая прочно сидит на своем стуле, наблюдая за мной через стол. Она вглядывается, ища трещины в моем фасаде. Чего-то ждет. Меня?

Летнее солнце нащупывает меня через разрыв в кроне дерева за окном, запекает правду как пирог – снаружи твердая корочка, а внутри жидкая начинка – пока он не начинает пригорать. Деревья ближе к лесу качаются на ветру. Крепкое сильное тело Руара на фоне мха и кипучей жизни.

Унни

Зимнее цветение и летнее солнце

Ясная звездная осень в Хельсингланде, голая земля, холода. Когда живот стал большим и тяжелым, я передала Армуду мудрые советы знахарки Бриты. Поделилась с ним знаниями, укоренившимися во мне в первые вечера у нее, когда мне еще не исполнилось и восьми, и я подслушивала, лежа в постели. Поделилась всем, что она передала мне, пока я не научилась делать все наравне с ней, при ранах и боли, при зуде и угрозе жизни. Я не рассказывала обо всех опасностях, только о том, что надлежит делать, с благодарностью думая о том, как многому успела научить меня целительница до того момента, когда она умерла, а ты родился, Руар. Армуд без колебаний согласился мне помогать, воспринял это легко и естественно, как и все остальное, за что брался, но когда схватки стали частыми и мощными, я увидела, как он поник и растерялся, серьезность момента потрясла и его. Не помню боли, помню лишь, как она исчезла, сменившись страшным давлением вниз во всем теле – и ощущением, которое мне уже довелось испытать однажды. Время пришло. Я чувствовала, как расту, занимая все больше места в комнате, зная: я так сильна, что сосуды лопаются на лице. В комнате поселились разные запахи. Запахи тела, мощной силы и протухшей воды. Когда ребенок закричал, у меня было такое чувство, словно я своими силами добралась до самой вершины высокой горы. Все было залито светом. Наша семья встречала совершенно нового человека. Так удивительно, что голова кругом. Настоящее волшебство.

Туне Амалия.

У моей новорожденной дочери были спутанные волосы, широкие скулы и узенький маленький подбородок. Лицо сердечком. Когда я погладила ее кончиками пальцев по затылку и спинке, она сразу успокоилась. Я постелила ей в корзинке, и там она спала, мое прекрасное дитя, с кругленькими ступнями, темными ресницами и розовыми щечками. Ты, Руар, лежал, прижавшись ко мне в нашей постели на полу, посасывая палец, по-прежнему напуганный всеми звуками и криками, которые я издавала. Веки твои дрожали, когда ты засыпал – может быть, тебе снился гигантский ящик, полный картошки и яблок, так что их хватило бы до весны. Или ты мечтал проснуться утром, не ощущая сквозняка по полу. Через несколько недель после родов Армуд построил кровать из досок, которые нашел и которых никто не хватится. Она подняла нас на новый уровень, в тепло, выше сквозняков, и там вы, детки, лежали, слушая его воспоминания о былых странствиях. По вечерам мы все забирались под шкуры и больше не ощущали, как холод пробирается под одежду, скользит вдоль позвоночника. Когда вы засыпали, я дышала в рот Армуду, и все вращалось вокруг нас, только мы двое оставались неподвижны.

Я любила просыпаться от хныканья Туне Амалии, любила кормить ее грудью в кровати, уткнувшись носом в нежный пушок у нее на макушке, наблюдая, как Армуд бреется перед треснувшим зеркалом. В обычном случае оно лежало в деревянном сундучке в углу вместе с бритвой, но в те дни он вынимал его и пристраивал на стене при помощи двух гвоздей. Как раз в том месте, где ему приходилось стоять, чтобы хорошо себя видеть, так красиво скрипела доска в полу.

– Никогда не привыкай к безобразному, – сказал мне как-то Армуд.

«Никогда не привыкай к прекрасному, – думала я теперь. – Пусть оно каждый раз кажется таким же прекрасным».

Он поставил зеркало, прислонив его к стене («скрип!»), подался вперед, чтобы посмотреть у себя под носом, возле ушей, на подбородке («скрип!»), отступил назад, чтобы проверить, не пропустил ли пару волосков («скрип!»). Ты, Руар, стоял, держась за брючину Армуда, глядя на него снизу с самым серьезным видом, а когда Армуд закончил, вы вместе уложили бритву и зеркало в мою красивую шкатулку. Ты старательно убрал пальчики, когда Армуд захлопывал крышку – в точности, как тебе сказали.

Пока Армуд переходил от одного дела к другому, твоя взъерошенная шевелюра обычно покачивалась где-то рядом с ним. Ты помогал ему с морковью, ты гонялся за шмелями или строил башню из поленьев – малыш, растущий в собственном надежном доме. Я любила тебя, а Армуд любил меня больше всего на свете. По крайней мере, так я думала, пока не появилась на свет твоя сестра. Когда он говорил с ней, его голос таял, как масло. Он гладил ее по голове и смотрел на нее, как околдованный. Пушок у нее на голове в мягких лучах осеннего солнца оттеняла черная щетина ее улыбающегося, потного отца – и оба они были частью меня. Его взгляд, которым он смотрел на нее, был каким-то совершенно новым. С тобой тоже все стало по-другому, Руар, я понимала это. Меня это не тревожило, ведь мы все одна семья.

– Никто другой мне не нужен, – шептал Армуд, уткнувшись носом в ее затылок. – Вы моя стая.

Починили крышу, а за ней и дровяной сарай, и кухонный диванчик. Армуд работал так, что пот с него тек ручьями, несмотря на холод. На рубашке пролегли черные круги пота под мышками – сегодняшние и других дней. Следы пота не отходили, когда я вываривала нашу одежду, но что с того; мы с Армудом снова собирались идти работать и снова потеть всем телом. С лесом надо уметь ужиться. Тот, кто восстает против природы, терпит поражение.

Иногда на дворе у меня мерзли руки, но когда я входила в дом, непогода оставалась за дверью. Она следила за нами снаружи, окна запотевали от влаги и жира, когда я готовила еду – внутри образовался наш собственный тайный мирок. Стоило мне прищурить один глаз, как дорога, ведущая в деревню, совсем размывалась, словно наш дом был единственным на свете. Здесь только мы, окруженные белыми березами – нашими стражами, охраняющими наш покой.

Некоторое время спустя – черное, как подвал, зимнее утро. Замерзшие луга и пастбища. За дверьми под кожу проникала стужа, желавшая нам зла, но в доме дрова и ветки высохли, и несколько охапок лежали при входе. В доме пахло смолой. Воздух в доме был плотный, теплый и обожженный открытым огнем. Звук твоих неуверенных шагов по полу. Сперва пятка, вес на одну ногу, потом на другую. Я напевала вам песенки о лесных зверях.

И вот выпал первый снег. Свободный день! Не надо тревожиться по поводу тяжелых сосен. Вся стая собралась под небом и снежинками! Армуд только что оделся и взял инструменты, собираясь уходить. Ты, мой Руар, сидел на кухонном диванчике в уголке, который привык считать своим, а Туне Амалия лежала у меня на груди теплым комочком. Глаза у нее блестели, как у Армуда, и теперь блеск этот объединял обоих. Армуд громко засмеялся. Плотнее запахнув куртку, он вышел наружу огромными шагами. Через окно мы с тобой наблюдали, как он уронил свой молоток в снег и пустился в пляс среди падающих снежинок. На его каштановых локонах искрился снег. Он смеялся, глядя на нас, и махал тебе, чтобы ты вышел и потанцевал с ним.

По утрам снежное покрывало украшали следы вороньих танцев в нашем саду. Вскоре холод обхватил со всех сторон наш теплый дом. Армуд рассказывал тебе о людях на лыжах, которые взлетали в воздух на несколько сотен метров на горе Хольменколлен, описывая их так красочно, словно они въезжали прямо в нашу кухню. «Я видел, как они выныривали из самых облаков и приземлялись на склоне прямо передо мной!» Ты улыбался, глядя на снег, который таял, а потом снова возвращался, капал с крыши и снова выпадал. Скользкие камни, мокрый мох. Суровое небо. По утрам бочка с водой у угла дома покрывалась тонкой корочкой льда. Временами небо разверзалось и принималось хлестать нас ледяным дождем, так что одежда промокала, покрывалась сосульками, холод забирался под кожу и не желал уходить. Армуд насвистывал и поглядывал на кроны деревьев, как обычно, только теперь они были голые. Он был несгибаем, удивительный отец, который раз за разом рассказывал о землетрясении возле Хагамарка, о долгом шторме 1875 года и о торговце карамелью Свартбаккене, который убил насмерть молодого человека в собачьей шубе и попал за это на эшафот.

«Палач схватил окровавленную голову Свартбаккена и поднял высоко над своей головой, ветер стал трепать косматую голову, так что кровь потекла, и мы с моими братьями своими глазами увидели, как мертвая голова скрежетала зубами!»

Слушаю эту историю, ты каждый раз вопил от страха и восторга, а вот я нет, ибо помнила, что у нас есть свои палачи. Внешние напасти еще можно было вынести, острые снежинки в лицо, растаявший снег в ботинках. Страшнее всего был голод, ожидавший нас.

Даже на самых белых стволах берез есть черные пятна. Поздно мы с Армудом пришли в этот дом. И хотя мы сложили целую стену из камней, от которых загрубели его ладони и разболелась спина, мы все же не успели вырастить достаточно пропитания. Однако он продолжала подбрасывать Туне Амалию высоко в воздух, продолжал гоняться за тобой по двору, ел то, что у нас оставалось, словно завтра у нас будет еще. Когда ты не видел, я отбирала у него кусок хлеба. Он пытался забрать его назад, щекотал меня, нападал на кладовую, думая, что я дразню его. Я держала дверь, спрятав кусок хлеба за спину.

– Нам с тобой придется потуже затянуть пояса, – говорила я.

Он разводил руками, глаза его улыбались, высматривая улыбку в моих глазах.

– Армуд, перестань!

Наконец его взгляд стал серьезным.

– Той провизии, которую мы запасли, на зиму не хватит. Нам придется от многого отказаться, чтобы накормить Руара.

Осознание серьезности нашего положения пригвоздило его, словно свинцовый якорь.

Больше мне нечего было сказать.

Он стоял передо мной, странник Армуд, который в любой момент мог меня оставить, но остался с преступницей и подписал контракт на отработку. Сожалеет ли он об этом?

Без еды человек умирает.

Не то, чтобы мы мало работали. В кладовке стоял целый ящик с репой, а рядом корзина с мелкой картошкой, которая могла бы вырасти побольше, будь наше лето подлинее, но все равно могла нас напитать. Только недостаточно долго. Я все считала и пересчитывала. Есть два типа людей, которые не пускаются в расчеты: богатые и сумасшедшие. Так что я проверила свои расчеты еще раз, пересчитала и проверила снова. Ответ всегда получался один и тот же. Все чаще я замирала у двери кладовки, не сводя взгляда с пустых полок. Все чаще во рту появлялся вкус кислой отрыжки и мокрой варежки.

В домашнем полумраке твои детские глаза, Руар, постоянно следили за нами, так что мы с Армудом старались держаться мужественно. Мы покупали в долг, улыбались, стискивая зубы, стоя в очереди позади матери Анны и других, а потом тихо спрашивали, разгладив усилием воли черты лица. Во власти торговца оставалось ответить «да» или «нет». Нам он отвечал «да». Потому ли, что он считал Армуда человеком основательным, потому что такое у него было настроение или потому, что «да» всегда могло смениться словом «нет»? Я не знала, почему именно – знала только, что у торговца на руках все карты, что он могущественнее пастора в Трондхейме, может диктовать свои условия, выбирая цену и качество для каждого покупателя по собственному разумению. Солнце всходило из его пупка и заходило за пояс брюк, и единственное, что его волновало – это местность вокруг его лавки и его деньги, так сказала мне однажды мать Анна, когда мы с ней вместе вышли из его двери.

– На него не стоит обращать внимания, – сказала она.

Но как я могла не обращать внимания? Помню, как однажды он подсыпал нам в муку столько мела, что ты, Руар, мог рисовать ею на стенах. Мы с Армудом принесли все это домой, испекли хлеб, прожевали и съели. Жаловаться не приходилось. Вот это он нам выделил, и нам оставалось лишь надеяться, что мы сможем продолжать есть этот хлеб с пылью. Торговец властвовал беспредельно. Ты либо получал, либо не получал. В любой момент удача могла отвернуться от нас.

Так и случилось.

Без предостережений, без ручательств. Мне казалось, что мы уже достигли предела, заглянув в лицо нужде, но все еще только начиналось. В тот день, когда все рухнуло, я осталась снаружи, беседуя с тощей рослой женщиной из деревни, пока Армуд зашел в лавку – женщину звали Юханна. Поначалу, когда она подошла ко мне, я испугалась, что она начнет расспрашивать, но она говорила сама, рассказывала и давала советы, не ожидая ответа. Козы жевали траву, пялясь на нас. Нам с Армудом надо было собрать грибов, сказала Юханна, когда я рассказала, что меня тревожит зима, но к этому моменту под снегом и мокрыми листьями не осталось ничего съедобного.

– Грибы всегда можно высушить, чтобы зимой варить из них суп, но в этом году уже поздно.

Каждое слово, срывавшееся с ее губ, она сопровождала кивком головы, а я стояла и пыталась улыбаться, как всегда, когда испытывала тревогу. Люди с их разговорами и вопросами всегда вызывали у меня это чувство – я боялась, что меня выведут на чистую воду и отправят обратно. К седому пастору с большим воротником. К клетке, которая отвезет меня в Тронку. Мне трудно было отвести взгляд от двери лавки, откуда вот-вот должен был появиться Армуд.

– Найдете грибное место – охраняйте его. Пестрый гриб-зонтик со своей тайной делянки полезен и съедобен, но если на нем маленькие белые точки, можно отравиться. Лисички тоже можно собирать, они бывают желтые или желто-коричневые, их легко засушить – важно только не перепутать их с паутинником и ложными лисичками. А лесные шампиньоны и рядовку голубиную можно есть, если у них под шляпкой ровные белые пластины, но не с чулком, запомни это! Если съешь гриб с чулком, то умрешь. Чтобы высушить грибы, лучше всего…

Голос Юханны зазвучал словно издалека. Через ее плечо я увидела Армуда, выходящего из лавки с корзиной, болтающейся на руке. Заскрипели петли, губы Юханны продолжали двигаться, но я уже все поняла, едва взглянув на Армуда. В глазах у твоего отца застыло выражение паники. Человек, которого я так хорошо знала, стал непохож сам на себя. Он подошел ко мне с совершенно потерянным выражением лица – на нем читался страх. Я кивнула на прощание женщине в самый разгар ее объяснения и пошла за ним в сторону дома, не говоря ни слова. Он смотрел прямо перед собой, твердо и ритмично шагая вперед. Ни слова, но я и так догадалась, как все произошло. Как он стоял, теребя в руках картуз, дожидаясь, пока лавка опустеет. Подошел к прилавку, откашлялся, прежде чем спросить – глядя прямо в лицо, но склонив голову. На этот раз торговец сказал «нет». Вероятно, это было негромкое «нет», но оно отдалось эхом, словно выкрик. Или же он просто выпалил это своим лошадиным голосом.

– Больше кредита не будет. Ты уже столько взял, что дальше тебе и не расплатиться.

Вот и все. Своя рубашка ближе к телу. Торговец наверняка едва взглянул на него, только пресек одним жестом все вопросы, указал на дверь и отвернулся к полкам, заваленным товарами. От Армуда отмахнулись, как коровий хвост отгоняет мух.

Никакой муки в бумажном пакете. Никакой крупы. Никакого кусочка жира в железную коробочку. Торговец поправил воротник и ушел в кладовую за лавкой, прежде чем Армуд успел хоть что-нибудь сказать. Когда дверь кладовой закрылась за всемогущий человеком, в лавке стало совсем тихо – только тиканье часов на стене да тяжелое дыхание голодного мужчины, охваченного тревогой.

Я буквально вижу перед собой, как Армуд склонил голову, стоя в лавке, посмотрел на дно пустой корзины. Потом вышел ко мне с покрасневшими глазами. Мы молча пустились в обратный путь. Идя по одинокой проселочной дороге, мы молчали, и только у камня на полпути, прежде чем выйти на лесную тропинку, Армуд нашел слова утешения.

– Не волнуйся, Унни! – сказал он и провел ладонью по моей щеке. – Есть много причин для тревоги, но тревожиться нет смысла. Назад мы вернуться не можем, так что пойдем вперед. Будем думать по-новому. Фантазию нельзя укротить.

Фантазию. Всю картошку нового урожая мы уже давно доели. Скоро и картофельная шелуха закончится. Тогда нам придется начать есть картошку, оставленную для посадки, другого выхода нет. Мука с толченым мелом убывала, и мешок все больше проседал на дощатом полу, пока мы дожидались прихода лета. Мы жарили без жира, кормили детей размоченным в воде хлебом, сказками и надеждой, листьями, сваренными в растопленном снегу. Горечь в горшке на печи, горечь в воздухе. В предутренних сумерках Армуд сидел в засаде с ножом в руках и прислушивался, но у зверей чутье оказалось лучше, чем у него. Они знали, что он караулит их, ощущали его голод по запаху. Ни один из них не подошел достаточно близко, чтобы его можно было достать ножом и превратить в еду для наших детей.

– Мама, что бывает, когда люди не едят?

Ответа ты не получил.

Вскоре голод навалился на всех нас. Первый снег мягко положил свою руку нам на плечи, порадовав снежинками, но зима не бывает мягкой и доброй. Зима – это промерзшая земля, голые ягодные кусты и мертвые поля. Доченьке не хватало моего молока. У сыночка глаза стали большие-большие. Под глазами у меня появились мешки размером со сливу, как бывает, когда ночь слишком коротка, ветер слишком резок, а животов так много и все они пусты. Я рвала сердце Армуда своими словами. Так бывает с любовью – она не набирает силы в голове или в сердце, если ничего не растет в животе. Когда в тебя вцепляется голод, любовь обращается в лохмотья. Тощие муравьи жалят особенно больно.

Холодная, белая вечность за окном. Армуду все труднее давались слова, руки бессильно опускались на колени. Я подмешивала в муку солому и кору, чтобы нам всем хватило хлеба, но кладовка уже почти опустела. Слишком много коры подмешала я в то, что называла хлебом, подала тебе твердые сухие комочки, и ты разжевал их и съел, но твой желудок не справился с такой едой. В ту ночь ты так отчаянно плакал, Руар! Соленые разводы на твоих щеках спускались до самой шеи.

– Без еды у меня болит живот! – кричал ты. – А с едой он болит еще больше. Что мне делать, мамочка?!

И вот настал день, когда в доме остались последняя луковка и два кочана капусты. Ни одного жалкого кусочка хлеба, запрятанного в деревянном ларе. Суп с каждым днем становился все прозрачнее – сквозь него я видела дно. Очистив последнюю луковку, я осторожно разрезала половину капустного кочана на тонкие-тонкие полоски и следила за ними, когда они опускались на дно горшка на печи. Несколько дней спустя, понимая, что я своими руками отнимаю у нас будущее, я помыла несколько мягких и сморщенных картофелин, оставленных для посадки, и порезала кубиками прямо в кожуре, чтобы не потерять ни единой крошечной частички. Пока картошка варилась, я стояла и смотрела на воду, осознавая, какой ценой куплен этот обед; по весне нам дорого обойдется картофель для посадки.

Если мы доживем до весны.

Страх – обнаженный, как вываренные кости. Я видела его в глазах Армуда, а он в моих. Тяжесть, давящая на плечи. Недавно пробудившаяся в нем тревога. Но он всегда успевал вытереть щеки рукавом, пока никто не увидел. Взгляд у него был твердым, губы легко складывались в улыбку.

– Держись, Унни! Нет смысла переживать попусту.

Мы сновали между стволами, выполняя каждодневные дела. Путь к лучшим временам.

С приближением Рождества голод стал усиливаться. Скромный рождественский ужин в выходной Армуда, потом мы прокрались в деревню, рассчитывая подпитаться праздничной атмосферой, но здесь дети не наряжались и не пели рождественские песни, как у нас дома. Пока вы, дети, сосали сосульки, отломанные от края крыши, я достала из мешка последние остатки муки. После этого мой горшок стал пуст, как барабан. Блестящие, таящие бриллиантами капли воды на ваших губах: это все, что у вас осталось, когда вы доели остатки хлеба. Каждый день, вернувшись из леса, Армуд проходил многие мили, ища работу за еду, но чаще всего возвращался с пустыми руками. По утрам, уходя из дома, он плотно сжимал губы. Блеск в глазах пропал, лицо посерело, он улыбался понарошку. Произносил:

– Все так, как есть, и ничего не поделаешь.

Так все и было, и по-другому не могло быть.

У меня не оставалось сил волноваться за Армуда, когда его не было – я даже радовалась, что он не приходит домой. А вдруг ему удалось найти себе работу, и он принесет нам что-то поесть? Туне Амалия не получала достаточно молока, стала хрупкой, как высохшая веточка. Черты лица растаяли, торчали одни скулы. Моя дочь стала похожа на человечка из палочек – неужели мне не дано больше гладить пухленькие детские щечки, целовать толстенькие ручки с перетяжечками? Резкий запах залежалых фруктов. Так пахнет от ребенка, который голодает. Временами я открывала сундук в углу и смотрела на шкатулку со снадобьями. Проводила рукой по красной крышке. Благодаря тому, что хранилось в ней, я могла бы заработать денег, накормить своих детей. Но я пообещала никогда больше этого не делать. Из-за меня мы оказались здесь. Так что я набралась мужества и пошла в Флуру, нашла ухоженный торп матери Анны и постучала. Ведь больше я никого здесь не знаю. Когда она появилась в дверях, надежда у меня улетучилась еще до того, как я открыла рот: под передником у нее выступал живот, округлый, как головка сыра. Она посмотрела на меня сурово, сразу поняв, зачем я пришла, прервала меня, едва я заговорила, сказав, что нет, ей и без того тяжко со своими. Наверняка она могла бы дать мне хоть что-нибудь, но, конечно, не хотела, чтобы я прибегала к ней снова. Покажи бездомной собаке хоть чуточку любви, и она от тебя не отстанет. С пустыми руками я возвращалась домой через лес, и даже деревья повернулись ко мне спиной, у них своих забот полон рот.

Мы с Армудом стали шипеть друг на друга. Однажды вечером я вытолкала его вон, когда он вернулся, не принеся с собой еды.

– Пойди дальше, раз в округе тебе отказывают! – прошипела я сквозь зубы. Смотрела на него так, словно желала изрезать ему кожу. – Пойди на юг, пойди на восток к морю, пойди на север и иди целую неделю. Мне все равно, куда ты пойдешь. «От этого нет никакого толку», – всегда говоришь ты мне, и нет никакого толку в том, что ты приходишь домой, не принеся нашим детям еду!

Он склонил голову, не проронив ни слова. Я увидела кости, проступающие под рубашкой, когда он снова натянул крутку и двинулся вниз по дороге. Я не сказала «на запад», и мы оба знали, почему. Туда мы не могли пойти – из-за меня. Хотя я сожалела о своих словах до рези в животе, что-то мешало мне побежать за ним. Ярость рвалась наружу, желая бить, кричать, обвинять – первого, кто попался под руку.

Но что если он пойдет своей твердой ритмичной походкой и никогда больше не вернется? Если отправиться странствовать дальше, как делал до нас? Догнав его и положив руку ему на плечо, я увидела, что он плачет.

– Прости меня, Армуд!

Он провел кончиками пальцев по моей щеке, долго молчал.

– Я не это хотела сказать.

Обхватив его обеими руками, я прижалась лицом к его шее, почувствовав через одежду, какой он костлявый. Тогда он тоже крепко прижал меня к себе.

Ты наверняка не помнишь этого, Руар, но в тот вечер мы ели вареный мох, который Армуд выкопал из-под снега. У тебя уже не было сил залезть на стул со ступеньками в кухне, мы с Армудом посадили тебя на твое место за столом и наблюдали, как ты жуешь. Тебе было уже почти два года, но ты выглядел таким маленьким – и вместе с тем постаревшим. У Туне Амалии стали такие большие глаза. Костлявые коленки, острые локти. Жалобное попискивание, когда мы ложились спать по вечерам. Во сне ты жевал воздух – я слышала это сквозь сон, лежала, крепко-крепко прижав тебя к себе.

Ничто не может длиться вечно, но как закончится эта зима? Помогли бы нам, если бы мы поближе сошлись с кем-нибудь в деревне, завязали узы, стояли б и болтали с другими на церковном холме по воскресеньям? Он пытался – местный пастор с крахмальным воротничком, вспотевший до корней волос, пока добрался до нас по лесной дороге. Но ему пришлось уйти ни с чем, по-другому не получилось. И не только потому, что меня тревожили распросы – пасторы и церкви стояли у меня поперек горла, я не могла заставить себя даже взглянуть на белое оштукатуренное здание. Если нас не заберет Тронка или пастор, то тогда возьмет голод. Да и какая разница, кто именно.

Я положила сушиться замерзшие листья и ветки – когда из них выходил мороз, они начинали капать друг на друга. Сколько бы я ни варила их, из них редко получался бульон или что-то питательное. По утрам Армуд уходил из дома, сгорбленный, как старик, а возвращался истрепанный, как тряпка. У нас не осталось сил на то, чтобы прикасаться друг к другу. Когда наши тела покрылись шерстью, я поняла, что дни наши сочтены. Скоро я не смогу кормить грудью.

Мы, взрослые, избегали смотреть друг на друга. Больше не говорили друг с другом – сказать было нечего. Кожа свисала на теле. Настоящий голод – ни с чем не сравнимое чувство. Когда тебе нечего есть, дни кажутся такими длинными. Мир снаружи затихает: когда стараешься экономить силы, не позволяешь себе лишнего движения. Вы, дети, стали такими тоненькими и прозрачными, кожа собралась складками, угас разум, ваши лица покрылись жесткими волосинками.

Пустые глаза. Туне Амалия что-то бормотала себе под нос, лежа рядом со мной – кожа да кости. Рассказы Армуда истощились, он умолк. Кончики пальцев у тебя и Туне Амалии растрескались, на ваших тоненьких телах слоями сходила кожа. У меня выпало два зуба. Когда начал опухать живот, я поняла, что конец близко. Я посмотрела на тебя, Руар – ты перестал разговаривать, у тебя не было сил даже сесть. Казалось, одно дуновение ветра – и наши жизни угаснут, как свечи. Потом я взглянула на Туне Амалию, ее взгляд встретился с моим из запавших глазниц. Внутри у меня все похолодело, когда я увидела, как от голода у моей девочки вздулся живот, стал большим, натягивая одеяло.

– Туне Амалия! Туне Амалия, моя пчелка!

Ее тельце было вялым. Она больше не плакала, не отзывалась на мой голос.

Неужели она умрет?

Вероятно.

Каждая минута окрашивалась неотвратимым.

Смерть вселилась в наш дом.

Когда Туне Амалия увидела, как снегирь ударился в наше окно и упал на землю, было близко к тому, чтобы ни у кого из нас не нашлось сил подняться и сходить за ним. Она устремила свои усталые глаза к окну, а потом попыталась встретиться взглядом с нами, но только ты, Руар, услышал стук о стекло и обратил внимание на взгляд своей сестры. Сама я в тот момент сидела и смотрела в пустоту. Армуд сидел, закрыв лицо руками, тяжело дыша. Я заметила, что ты зашевелился и что-то крикнул, но не нашла в себе сил повернуть голову, чтобы посмотреть, что случилось. Ты снова крикнул и указал пальчиком:

– Он разбился!

Только тут мы, твои родители, словно очнулись от сна. Пятно размером с монету на оконном стекле указывало: что-то случилось. Я вдохнула, но не более того. Армуд тоже поднял глаза, стараясь сосредоточить на окне затуманенный взгляд. Потянулся, оперся на кухонный стол, чтобы подняться. Принеся мертвую птицу и отдав ее мне, он стоял и покачивался, как травинка на ветру. Красивые птичьи перья. Сломанная шея. Закипятив воду в котле, я наспех ощипала птицу и опустила в кипяток прямо с ногами и головой. Черные и красные перья посыпались к моим ногам. Снегирь варился, пока все мясо не отделилось от костей. Туне Амалия и ты получили по чашке бульона, пока птица доваривалась в котле.

– Вкусно! – проговорил ты. – Очень вкусно.

Сестричка согласилась с тобой.

Мы честно поделили между собой еду на крошечные порции, добавили растаявшего снега в котел к оставшемуся бульону и выпили. Армуд тщательно обтер все с краев котла и дал тебе. Мы, взрослые, съели и кости тоже. Тонкие птичьи косточки хрустели на зубах, когда я жевала их, царапали горло при глотании.

Во всем мире ненашлось бы ничего вкуснее, чем тот снегирь. До сих пор помню этот вкус, помню запах – и как мы смогли посмотреть друг другу в глаза, когда проглотили последние кусочки. Вы, дети, улыбались, и заснули без слез, снегирь жил дальше у вас в груди. Армуд прислонился лбом к моему плечу и сидел, словно в полусне, потом выпрямил спину и вышел, чтобы накопать мышей. В тот день он не нашел ни одной, но на следующий день принес в мешке целое гнездо, а я отыскала под снегом веточки брусники, которые тщательно общипала. Скелеты крошечных мышей хрустели на зубах, как сухари, а ты осторожно доставал из стакана с водянистым киселем одну ягодку за другой и тщательно разжевывал. Твои зубы засияли, как жемчуг, когда ты снова начал смеяться. Досыта мы не наелись, но мы выжили.

Талые воды смыли остатки сомнений и пробудили в нас обоих яростную решимость. Зимние почки ивы смотрели на нас с голых ветвей. Она зацвела раньше всех, гора почек устремилась к солнцу.

Разбуди другие деревья, ива!

Поскорее собрать ее пушистые семечки. Я делала фитили для свечей, сохраняя их на потом. Из прутьев я сплела большую корзину для картофеля, который мы вырастим за лето на самой большой грядке. Еще до того, как мерзлота ушла их земли, Армуд начал остервенело выкапывать камни из картофельных гряд – каменная кладка росла и росла как монумент его любви к нам. От огромных камней, уходящих под землю, у него так разболелась спина, что он несколько недель не мог спать. Он трудился ради нас. Ибо без земли и еды мы бы умерли. В самые трудные вечера я кипятила воду, клала в нее пучок ивовой коры и оставляла настояться. Он выпивал, это облегчало боль, приходил сон. Что-то властное, зовущее повисло в воздухе, когда деревья наполнились соками, и Армуд построил вокруг дома забор, призванный защищать нас от голода. Словно голод можно удержать за забором. Забивал гвозди, не отдыхая ни минуты. В дальнем углу он оставил прореху в заборе для домового и кошки, которой мы обзавелись только двадцать лет спустя. Туда тоже полагалась доска, но в тот момент у него осталась всего одна, а она нужна была ему для более важного дела.

– А у вас, дети, будут свои качели, висящие на яблоне!

Так он и сказал, а ты громко рассмеялся от счастья.

– Я научусь летать, отец!

– Ты обязательно научишься летать. Руар, обещаю тебе. Мы все полетим.

Качели уже были готовы. Армуд долго сидел на камнях, шлифуя доску песком, но повесить ее он собирался только следующей весной, когда Туне Амалия вырастет большой и не упадет с качелей. На этих качелях вы будете раскачиваться все детство, ощущая, как ветер треплет волосы и одежду. На них вы будете взлетать к небу, когда вас раскачает отец, чтобы увидеть, как высок лес, почти дотронуться до верхушек деревьев и снова улететь. Вы не привязаны к земле. Что значит недостающая доска в заборе в сравнении с такой свободой? Через эту прореху мои мысли порой ускользали прочь.

Майский ветер. Наконец-то потеплело. Дом изменился. Стал пахнуть сухими досками и разогретой на солнце смолой. Вы, дети, ели сосновые побеги, пока не заболит живот. Однако мы радовались этим побегам: они означали, что вскоре самое плохое останется позади. В гнездах пищали птенцы певчих птиц, а у нас была одна мысль: съесть их, как мы съели их отца. Я шла на их писк, пока не нашла гнездо. Прости, воробышек. Твои детки спасли моих. Когда весна вступила в свои права, я принялась собирать все живое, что могла найти вокруг: мы ели побеги и личинок, я делала кашу на березовом соке, хлеб на березовом соке, пиво на березовом соке. Вы, дети, пили его, словно это был волшебный напиток. Плечи Армуда были по-прежнему напряжены, когда он поднимал вас к веткам, по которым вы потом будете лазить, и давал вам по трубочке, вырезанной из свежих побегов ивы, росшей у нашего дома. Ты играл на своей случайные звуки, а Туне Амалия просто сосала свою трубочку.

Вы, дети, забыли о голоде, словно его никогда не существовало, да и Армуд тоже. Из старой наволочки, двух планок и веревки он сделал вам воздушного змея – как вы полюбили эту забаву! Благодаря синей монограмме на наволочке змей выглядел по-королевски. Армуд научил вас, как поднимать его в воздух. Ты, Руар, бегал босиком вместе с ним по дороге, ведущей в деревню, а змей парил над вашими головами почти под самыми облаками. И вот наконец настало лето. Да еще какое! Стало тепло, все вокруг зацвело и стало стремительно расти. Как радостно было видеть детей, ползающих по нагретому солнцем дощатому полу. Наши лица снова порозовели. Даже ольха могла себе позволить не жалеть воды и ронять ее с кончиков листьев. Поначалу мы ставили на стол кислицу и еловые побеги, потом капусту и лук с салатом из свежесобранных одуванчиков. Армуд нашел дополнительную работу, позволившую ему частично оплатить долг торговцу, мы снова могли пополнять нашу корзину в лавке, и однажды вечером вы, дети, не допили молоко, оставив чуть-чуть на дне своих чашек. У вас были солнечные улыбки, загорелые летние ноги. В первые недели все мы мечтали о яблонях в цвету и солнечном свете, поднимали лица к солнцу, не желая пропустить ни секунды из того, что происходило вокруг нас. Но солнце возвращалось, день за днем, и скоро мы привыкли, что светлое и доброе с нами надолго. Казалось, Армуд стряхнул с плеч все, что тяготило его. Солнце танцевало на острие его бритвы, отбрасывая золотые блики на деревянные стены с дырочками от сучков и на его щеки.

Запах готовящейся еды в доме, закопченные жиром окна. Я позвала вас в дом, оторвав от бабочек и мелких птиц, вы уже успели наесться жареной рыбы и малины, когда Армуд принес двух полевок, пойманных на картофельном поле. Мы смеялись и качали головами. Туне Амалия достала пальчик изо рта и улыбнулась. Вы запели детскую песенку, и мои юбки покачивались в такт мелодии, пока я пыталась выветрить чад и убирала со стола.

Жара нарастала. Оплата торпа требовала каждодневной работы, и каждый день я приносила Армуду обед, видя, как, женщины, потея на солнце, собирали лен на бескрайнем голубом поле. На нашей поляне солнце осторожно пробивалось сквозь ветки деревьев, как через сито, но на полях жара водопадом обрушивалась на потные тела. Ярко-голубые цветы льна торопили людей, напоминая о долгом пути от льняного зернышка до тканой простыни. Мне довелось слышать о женщине, которая после того лета не выносила голубой цвет.

Армуд ставил силки на голубя и белку, но добычу приносил редко. Зато мы вдоволь наедались жареной рыбой, лакомились лесными ягодами и дикими яблоками. Армуд был опытным рыболовом, но соль стоила дорого, и сохранить рыбу надолго не удавалось. В глубине души я надеялась, что прольются дожди и разбудят к жизни грибы, о которых рассказывала мне женщина из деревни по имени Юханна.

Палящее солнце. Трава выцвела, стала коричневой, овощи пришлось снять и съесть до того, как они выросли. Рыба спряталась от жары на дне озера, и вскоре даже ночная рыбалка не приносила удачи. Все медленнее текла вода в ручейке, подпитывающем наше маленькое лесное озерцо – силы изменяли ему. Еда за дверьми торпа иссохла. Как раз в тот момент, когда наша кладовка должна была наполниться заново, она внезапно опустела.

Мы доели последнюю луковку.

Последний кочан капусты.

Питались пустым супом из плотвы и съедобных листьев.

Лето сжалось: бесконечная засуха, гнетущая тревога. Мы замедлились, выжидая – новости, которая как удар кулаком в живот. Но вместо этого на меня, словно снежинки, мягко спускались отчаяние и покорность судьбе. В этом году урожая не будет. Прижавшись головой к плечу Армуда, я почувствовала, как он обнял меня. Наблюдая, как вы, смеясь, играете на солнышке, мы, взрослые, посчитавшие наши запасы в кладовке, расплакались. Смех отзвенел, вы снова начали худеть, хотя только что отъелись. Ты стал таким худеньким, Руар. Личико у Туне Амалии стало серым – голод украл все краски. В ее глазах читалась безысходность взрослого человека. Я надолго уходила из дома, ища дрова, ягоды и грибы, а когда возвращалась с дровами, но чаще всего без ягод и всегда без грибов, вы поворачивали ко мне свои головки с открытыми ротиками, словно клювики у голодных птенцов.

Проникнув сквозь оконные стекла, солнце согревало локоны Туне Амалии. Но от этого нежного прикосновения солнечных лучей сыт не будешь.

И вновь мы стоим с обрывками мха в руках перед глухой судьбой, которой нет дела до таких, как мы. Дом – это такое место, где постоянно гремят посудой. Когда еда кончается, предметы тоже замолкают. Дом – это такое место, где мы смотрим в глаза друг другу, сидя за столом, который построил Армуд. Но как сидеть вокруг пустого стола? Не так мы себе это представляли. Голод рвал нас изнутри. Птицы на полях. Птицы в кустах. Птицы, кружащиеся над крышами домов. Все они искали, чем бы поживиться – в точности как мы. Нам приходилось постоянно чем-то заниматься, чтобы не давать волю мыслям, но при этом беречь силы. Я собирала цветки сирени с коричневым кантом на кусте у дровяного сарая и вставляла Туне Амалии в волосы, но это ее не питало. Иногда я видела, как она вытаскивает крошечные цветочки и ест их.

Застывший неподвижный воздух, как перед грозой, но дождя не было – на землю не упало ни капли. Жара и засуха. Невыносимое солнце, шуршащие сухие стебли травы. Зной сдавливал нас, сил не осталось совсем. Жара продолжалась, не заканчивалась. Трава пожелтела, обнажилась земля – лежала, не прикрытая, на глазах людей и животных. Я всегда держалась особняком, но наблюдала со стороны, как даже те, кто обычно помогал друг другу, сейчас отдалились и стали словно чужие. Юханна, любительница грибов, смотрела на меня диким взглядом, когда мы сталкивались там, где должны были бы расти лисички. Бывшие друзья дрались, валя друг друга на землю, из-за упавшей с телеги репы. Кто-то обвинял соседа в том, что тот съел его собаку. Деревня рассыпалась, распалась на части, так что я избегала всех еще больше, чем обычно. Вместо былого единения – сборище людей, бродящих в поисках еды. И снова своя рубашка ближе к телу. Я думала о той боли, которую мы однажды оставили позади. Теперь она снова догнала нас.

– Армуд, что будем делать?

Ответа я не получила.

Мы выбились из ритма. Возвращаясь домой с пустой корзиной, я издалека, еще на подступах в «Уютному уголку», слышала голос Армуда: он кормил вас росказнями о приключениях и путешествиях. Раз за разом ты просил рассказать тебе снова о том февральском дне, когда фигурист Аксель Паульсен разбогател, оставив далеко позади голландского соперника на блестящем льду залива Осло-фьорда.

– Он несся с такой скоростью, дети! Самый быстрый человек на льду всех времен и народов! Ваш земляк, конечно же.

– Папа, расскажи что-нибудь страшное!

Тогда он округлял глаза, говорил, что только что освободился от работы на вырубке леса в полудне пути от дома, когда увидел, как пароход «Идале» потерпел крушение и пошел ко дну ясным летним днем. Я замерла на полушаге.

– В тот день утонуло тринадцать детей!

Ты, Руар, боялся даже дышать.

– Так что берегитесь глубокой воды, дети!

Вы буквально онемели, а я продолжила свои дела. Я никогда его не спрашивала, хотя этот вопрос до сих пор не дает мне покоя. Эта потребность рассказывать, вызывать восхищение. Может быть, он тоже от чего-то бежал – и лишь умело скрывал свои тайны за всеми этими историями.

Изможденная фигура среди подернутой коричневым зелени, он искал подпитку во всем – в фантазиях, в лучах солнца, и щедро делился с вами. Сама же я уже не могла притворяться, становилась все более замкнутой и злой. Без дождя не будет еды. Не будет влажного запаха жизни. То, что мы посадили, не взойдет. Ручей в лесу теперь превратился в узкую струйку, скоро он совсем пересохнет. Резкий запах пота из подмышек, но все труды напрасны. Животы урчат и бурчат. Кишки страдали без еды, но еды не было. Как мне не хватало запаха готовящейся еды, от которого когда-то было так трудно избавиться! И полевок, которых мы не пожелали съесть – какими вкусными они показались бы сейчас, сваренные с можжевеловыми ягодами!

– Что нам делать? Как быть? Скажи, Армуд!

Его губы – словно сухая ветка.

– Скажи ты. Ты ведь тоже можешь что-нибудь придумать?

Он отвернулся от меня. Мы стали гнить изнутри – мы, люди. Нам предстояло пройти испытание, и мы его не прошли. Сны становились все ощутимее, а сон все труднее было отличить от бодрствования. Главное отличие заключалось в том, что бодрствование было болезненным и мучительным. Нищета – испытание на прочность длинною в жизнь. Оставшись наедине с лесом, я слышала порой свой голос, проклинавший то, что с нами случилось. Отчаяние человека, который на самом деле уже сдался, но пока не нашел в себе силы в этом признаться.

– Ничего не выйдет, Армуд.

Эти слова я произнесла, когда вы не слышали.

– Посмотри на нас! От твоих выдумок и сказок дети сытыми не станут. Что нам делать? Ты можешь сказать мне?

Ответа нет. Никакой реакции.

– Армуд, ответь мне. Скажи хоть что-нибудь. Что нам делать?

– Прекрати!

Он смотрел на меня мрачным диковатым взглядом.

– Скажи сама, Унни! Почему ты все время спрашиваешь меня? Что предлагаешь ты? Какие у тебя мысли?

– Я скажу тебе, что я думаю, – ответила я. – Я очень жалею, что послушалась твоего совета и пришла в эту страну, где нет ни еды, ни будущего!

В глазах у Армуда сверкнули молнии.

– Так ты забыла?!

Так громко. Я сжалась в комок. Любовь спряталась в щелях стен, воздух вибрировал от бессильной злости. От его слов вокруг словно бы разверзлось болото, хотя он сказал лишь то, о чем я думала и сама.

– Ты забыла, Унни, что мы здесь из-за тебя, твоей коробочки и твоих растений? Из-за тебя! И из-за пастора, этого черного ворона, чтобы тебя не заперли в трижды проклятой Тронке!

Тронка – это дом для умалишенных в Тронхейме. Прежде, чем Армуд успел сказать еще хоть слово, я рывком распахнула дверь. Бежала по тропинке прочь от ее узких казематов и запертых дверей, бежала прочь из дома, от страха и голода, от тяжелого дыхания пастора, от грубых рук в темноте. Я спотыкалась между стволами, сбивала ноги о толстые корни деревьев, падала на колени, ощущая вкус соплей во рту. Уткнувшись лицом в землю, в белый мох, поглотивший мой голос, я закричала, словно вскрылись мои гноящиеся раны. Никто не услышал меня, а, когда я обернулась, эхо уже стихло. Кожа на мне висела, когда я брела обратно к дому – словно унылая траурная повязка на теле. Из дома до меня снова донесся голос Армуда – он снова рассказывал о том, как погибло судно его дяди, о том, как его отец строил железную дорогу в Эльверум, и взял с собой его и его братьев, чтобы посмотреть, как отрубят голову торговцу карамелью Свартбаккену. Да есть ли у него вообще братья? Как мало я о нем знаю. Трое детей, предающихся фантазиям посреди высохшей пустыни. Зимние цветы и летнее солнце – умереть от голода можно круглый год.

Кора

Корабль или тюрьма

– Из цельной сосны?

Она перелистывает описания различных гробов, откашливается так, что воздух дрожит. В саду с глухим стуком падает с дерева яблоко, обычно мы собирали их, делали варенье и мармелад, но в этом году не получилось. Много всего произошло ближе к концу, но Бриккен не видит. Мне приходится напоминать себе – шторм после того, что я сделала, бушует только внутри меня.

– Да, – отвечаю я, уткнувшись взглядом в стол. Может быть, мне следовало ответить по-другому?

Сосна подойдет Руару, не зря у него были охотничьи сапоги и шапка. Все усыпанные хвоей тропинки принадлежали ему, он прекрасно знал, куда они ведут, где прячутся лисички, мог отыскать гнездо кроликов и поймать их голыми руками. Шкура животного на его охотничьей вышке, ворсистая наощупь, казалась такой мягкой при соприкосновении с моей голой спиной. Лес стал его королевством. Не то, чтобы это помогало – вся эта страна королевство, но титулы никого еще не спасли. Как раз сейчас Густаф VI Адольф умирает в больнице, хотя он и король.

Все может покатиться в тартарары – для кого угодно, в любой момент.

Моим проклятием стала моя трусость. Мне было лет семь-восемь, когда я поняла, что дело не только в Ливе. Это случилось, когда я поехала с отцом в Сёдерхамн – выйдя из привычного круга деревьев, тьмы, пустоты, окружавшей деревню. Кажется, он собирался поговорить с кем-то о ценах на рожь или овес. Помню, стоял погожий день, солнце пробивалось из-за белых плотных облаков. Пока мы шли по улицам, казалось, что в городе разом зазвонили все будильники, внезапно зазвучал оглушительный звон, везде люди, быстрые шаги – все куда-то спешат! Безумные глаза, наперегонки с минутной стрелкой. Громкие звуки, странный диалект, быстрая манера говорить. Рычание моторов, звук сигнальных рожков, шарканье подошв по земле. Городские люди. Я пыталась отступить в сторону, постоянно чувствуя, что путаюсь под ногами. Везде – спешащие люди, обходившие мое невзрачное существо, огибавшие меня, словно липкое пятно, к которому не хочется прикасаться. Если я упаду, меня затопчут? На тротуаре в одиночестве стоял мужчина и плакал, я не смогла отвести глаза. Казалось, всем остальным вокруг него не по себе, они избегали смотреть друг на друга, обходили его стороной, в молчаливом согласии делая вид, что его нет – ведь так себя не ведут.

Тогда я впервые увидела тень своей Овчарки – тьму, струящуюся из-за угла.

– Она нашла меня! – вырвалось у меня.

Отец подтолкнул меня впереди себя к дверям, в которые нам предстояло войти, его грубые руки спокойно лежали на моей спине.

– Вперед, малышка Кора, – сказал он мне.

Казалось, он ничего на свете не боится. Я волочила ноги по земле в надежде, что он повторит эти слова.

На обратном пути мы остановились, чтобы захватить соседского Юхана, работавшего в типографии, и подвезти его до дома.

– Папочка, пожалуйста, нет!

Соседский Юхан перенес полиомиелит. Отец что-то говорил про перерыв, табак и клетчатые кепки, хотел заглянуть и поздороваться с ребятами, работавшими в типографии. Звуки множества ног, шуршащих об асфальт, все еще отдавался во мне, когда мы вступили в большой цех типографии. Там царил полумрак. Грохочущие машины, маленькие грязные окошки. Позади нас с металлическим лязганьем захлопнулась дверь. Покачиваясь на кончиках пальцев, я думала о том, как хромает соседский Юхан – боялась, что болезнь перепрыгнет и на меня, стоит ему только прикоснуться ко мне. Что тогда будет? Меня парализует? Я останусь хромой? Умру? Слова Ливы о женщине, работавшей здесь уборщицей и попавшей в Норрфлю, звучали у меня в ушах, в ногах уже ощущался полиомиелит, перед глазами стояло лицо незнакомца с полосами от слез на щеках, а городские люди обходили нас обоих по широкому кругу.

– Смотри, малышка Кора! – произнес отец, указывая на ящички с набором. – Все знаки мира. Здесь их составляют воедино, как захотел тот, кто написал. Слышишь, какие выдумки клепает с утра до вечера типографский пресс?

Грохочущая ложь. Как я – стало быть, отец догадывается, что я почти никогда не отвечаю правду, когда меня спрашивают, не нервничаю ли я, спокойно ли дышу, не боюсь ли спать в темноте? Именно поэтому он говорит о выдумках? Он заметил, как надрывно звучит мой голос всякий раз, когда я отвечаю на такие вопросы? Он хочет отправить меня в Норрфлю?

Лязганье вокруг нас. Сырой воздух в цеху среди станков.

– Пошли отсюда, – сказала я.

Отец улыбнулся. Тепло его руки распространялось по телу тонкой струйкой, и я сосредоточилась на том, чтобы ощущать это тепло – только его. Грохотание машин. Ложь. Ложь. Ложь. Запах старой бумаги и новой, типографских чернил и канализации. А чуть дальше – запах жареных бобов и перерыва. До меня донесся смех городских людей. Когда я замедлила шаги, отец слегка потянул меня за руку, но его ноги продолжали двигаться вперед в прежнем ритме. Потом он выпустил мою руку. Двинулся дальше, туда, где пили кофе. Холодный ветерок пробежал по моей руке, где только что было тепло. Отец завернул за угол и скрылся из виду.

Сквозь подошвы я ощущала холод пола, в воздухе повис химический запах, а холодная кожа руки уже не помнила тепла отцовской ладони. Словно гигантские пауки, ползли по полу узкие полосы света. Из всех углов и закутков выползали тени, извиваясь у моих ног. У пауков появились волосатые ноги и ядовитые шипы, которыми они пытались дотянуться до меня, сплетаясь с тенями.

В самой черной темноте нет середины, потому что у нее нет ни начала, ни конца. Есть только глухие дебри.

Они навалились на меня со всей силы, вонзили в меня свои острые когти. Стены типографии склонились ко мне. Надо мной нависли машины. Мне хотелось кричать, бежать, свернуться в клубочек, но в ушах у меня звенело, и отдавалось в голове эхом, которое все не желало исчезать. Воздух заканчивался, мне был так нужен дикий зверь. Но никто не стоял рядом, готовый защищать меня.

Грудь сжало словно обручем. Голоса и смех из комнаты, где все пили кофе, улетали прямо в космос, оставляя меня одну, словно меня переехали колеса в резком свете фар посреди дороги. Я приготовилась умереть. Меня подташнивало, прошибал холодный пот. Волосатые лапы пауков тянулись к моему телу. И я сдалась. Лужица на полу подо мной. Ботинки намокли, стали горячими. Между ног потекла струйка, она все стекала по ногам и не кончалась. Резкий запах ударил в нос, когда я закрыла глаза, все закружилось быстрее и быстрее, и я покачнулась. Тело удержало равновесие, но душа улеглась в лужу собственной мочи, да там и осталась.

И в эту минуту в дальнем углу зашевелилась тень. И, хотя она тут же ускользнула, я знала, что это она.

– Овчарка!

Она пришла. Ее появление снова пробудило меня к жизни, я побежала через весь цех, мои шаги эхом отдавались от стен, я с силой распахнула металлическую дверь, которая вела на свободу, и почувствовала, как солнечный свет принимает меня в свои объятия. Дверь типографии захлопнулась, создав непроницаемую стену между мной и страхом.

Колени мои подогнулись, я опустилась на землю. Грудь по-прежнему сжимало, в пальцах кололо, губы онемели, я лежала на камнях, прижав голову к коленям, и дрожала всем телом. В голове бушевало бурное море. И все же – страшное животное Овчарка не тронуло меня.

Всю дорогу до дома я сидела в холодных мокрых трусиках и надеялась, что папа и соседский Юхан не почувствуют, как от меня воняет. По краям дороги кое-где зеленела трава, воздух казался мягким. Тем не менее, меня бил озноб. Я думала о дурдоме в Норрфлю и об огромном волкодаве, проглатывавшем полиомиелит, пауков, предательство и тьму у меня в животе. Узловатые руки деревьев тянулись через канавы, отбрасывая длинные тени. Воспоминания о пауках то и дело подступали близко. Соседский Юхан выковыривал грязь из-под ногтей и вертел в руках свою фуражку. Когда он, откинувшись назад, взъерошил рукой мне волосы, я задрожала. Попыталась улыбнуться, обнажив зубы. Пугливая и паникующая, как курица. Папа расскажет маме? Задержав дыхание, я мечтала о том, как поселюсь в расщелине между камней в самой чаще леса. Ни души, только я, ставшая глазами леса. Мое лицо обращено к небу, капли дождевой воды падают мне в рот. Карельская медвежья собака, знающая меня по имени. В животе у меня корешки, которые я выкопала из-под земли и мха. Когда погода переменится, так что февральские ветра начнут завывать в голых ветвях, так что лес, кажется, вот-вот перевернется вверх тормашками, я легла бы в тепло Овчарки, вплотную к семисотлетней сосне, самой старой во всей Швеции. Никаких «будь веселой», «будь спокойной», «будь послушной». Ни живой души в пределах видимости. Лицо у меня будет блестеть от дождя, а сосны защищать меня, пока ветер не уляжется.

Приложив руки к вискам, я поплакала, пока никто не видел. Потом привела в порядок лицо, так что все следы исчезли.

Сколько унижений. Отчасти и по маминой вине. За неделю до того, как мне должно было исполниться тринадцать, я проснулась от боли в животе – словно кто-то расстелил у пупка тряпку, а потом стал со всей силы скручивать ее. Посреди лестницы на первый этаж я почувствовала, как что-то течет по ногам. Неужели я снова описалась? Писать вроде бы особо не хотелось. Тем не менее, я выбежала наружу и забилась в туалет. Капля скатилась по ногам, хотя я вся сжалась. Задыхаясь, я накинула крючок. Когда струя ударила в кучу дерьма подо мной, я увидела у себя в трусиках темно-красные комочки.

Кровь.

Никакой Овчарки. Мой первый порыв был позвать маму. Второй – убежать в лес. Но я не сделала ни того, ни другого. Сидела, как пришитая, на деревянном сидении в туалете, уставившись на кровавые комочки. Руки дрожали. Меня тошнило. Что, я умираю? Мама должна узнать. Меня прошиб пот, я сглотнула и последовала ее инструкциям.

Глубоко вдохни через нос и выдохни через рот.

Забив трусики бумагой, я сжала ноги, чтобы удержать ее на месте. В ушах шумело, когда я пошла искать маму.

Стыд, когда она расхохоталась. Сама она всегда говорила, что надо уметь поставить себя в положение другого – а теперь смеялась надо мной. Мне хотелось, чтобы она упала и больно ударилась. Остаток дня я просидела на кровати в своей комнате, умирая от стыда, со спазмами в животе и тряпочками в руках.

Примерно такое чувство у меня в животе сейчас, когда Бриккен перелистывает каталог гробов. Шапка Руара и его охотничьи сапоги стоят у меня перед глазами, когда Бриккен заявляет, что его похоронят в том черном костюме, который он надевал на нашу с Дагом свадьбу – в том самом, который я терпеть не могу. Три десятка лет прошло с той свадьбы, но, кажется, все произошло этой весной, когда я стояла на пороге церкви с Дагом – моей пожизненной страховкой от паники и дурдома. На мне было новенькое, только что сшитое платье, волосы уложены, на шее красовалось бабушкино серебряное украшение. Мне было двадцать два. Волосы Дага поблескивали золотом, когда он стоял в новой накрахмаленной льняной рубашке и тщательно начищенных ботинках. Как всегда, флегматичный, с запахом табака и мыла. От меня же пахло облегчением и бегством. Подмышки слиплись от пота, но все улыбались, когда мы шли по проходу к алтарю. Руар выглядел так, словно ему тесно – помню, я еще подумала, что ткань костюма пытается усмирить его. Но лицо его было свободным, он прищурился так, что глаза стали похожи на щелочки. Даг сжал мою руку и тоже улыбнулся одними глазами.

Пусть я его полюблю.

Медленно выдыхая, я пыталась усмирить отчаянно скачущее сердце.

За семь месяцев до того наши с Дагом отношения вошли в серьезную стадию. Я ходила с Ливой на пастбище, под звяканье коровьих колокольчиков и ясные звуки манка, которыми призывали животных, тяжелое дыхание, неритмичное постукивание копыт о землю. В тот момент Европа горела, а в деревне гуляли британские моряки, которых подбили торпедой, так что они застряли на севере, но на пастбище было тихо, и мы впервые за долгое время оказались здесь вместе – я и моя сестра, которая теперь все чаще уносилась со двора на своем велосипеде.

– Пошли, Кора, будет весело! Поедем домой, как только ты захочешь, обещаю!

Друг отца видел, как она целовалась с одним из этих моряков на опушке леса, поэтому ей не разрешалось гулять допоздна, только со мной – наверное, поэтому-то она и звала меня. Почти каждый раз, когда она предлагала мне куда-нибудь отправиться, я отвечала, что у меня есть другие дела. Хотя, конечно же, мне хотелось с ней, только бы она не уезжала так далеко, только бы там не было так много народу. Она ездила к друзьям в Ренгшё и Глёссбу – шумным людям, с которыми я никогда не встречалась, с улыбкой выходила на любую танцплощадку, благосклонно реагируя на вопросы незнакомцев. В Ливе не было ничего от тетушки Гурли. Вокруг нее всегда толпился народ, а она стояла среди них с высоко поднятой головой. Я отказывалась. Но в тот вечер, когда я познакомилась с Дагом, она настояла. Тогда я ехала за ней на велосипеде всю дорогу до Бъёртомта, хотя уже стемнело.

Едва мы прибыли на место, как откуда-то повыскакивали девушки-машинистки и захватили ее.

– Привет, Кора! Лива, иди скорей посмотри!

– Лива. Знаешь что?!

Она потянулась, словно кот на солнышке, и уплыла от меня.

– Кора, пошли со мной, или я скоро вернусь к тебе! – сказала она и исчезла.

Я осталась стоять, как столб среди припаркованных велосипедов. Издалека доносились голоса девушек-машинисток, я видела, как они стоят группкой. Они подавались вперед, вслушиваясь, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, когда кто-то показывал колечко. Скоро Лива тоже пойдет на курсы машинисток, и я останусь на хуторе одна с родителями.

В эту минуту мимо прошел Даг. Он тоже держался чуть в стороне, сторонился толпы. Вертя в руках кепку, он осторожно оглядывался по сторонам. От него веяло спокойствием.

– Мне в лесу больше нравится, – проговорил он.

– А ты где живешь? – спросила я.

Лива исчезла куда-то с одним из братьев из Бокшёна, и не вернулась, когда я захотела домой, так что я попросила Дага проводить меня. Глаза у отца сузились, когда он увидел, что я вернулась без Ливы, Даг поздоровался с родителями, а мама тут же стала накрывать на стол. Когда пришла Лива, я уже легла. Она прошипела, что больше часа искала меня в темноте. После этого она не разговаривала со мной несколько дней, только на пастбище заговорила.

Мама решительно заявила, что после происшествия на танцах Лива будет сторожить коров на пастбище. Она не хотела отпускать меня.

– Если девочка забывает, что надо держаться поближе к дому, Турвид, – сказала она моему отцу. – Если она делает первое, что взбредет ей в голову и убегает в лес, так что потом не может найти дороги обратно, если она наносит вред себе и окружающим, как когда она толкнула батрака Улле, если она не находит себе покоя…

Отец счел, что я должна попробовать. Что считает по этому поводу доктор Турсен, я не знала – говорил он мало. Пожать руку, выписать рецепт и до свидания. Момент страха. Каждый раз, когда все заканчивалось хорошо, я срывала у его дома конский каштан, который потом хранила в нашей с Ливой комнате. Блестящие коричневые очки за каждый техосмотр без замечаний. На предыдущей неделе я видела, как доктор своими вымытыми руками поднимает с письменного стола латунный пресс для бумаг, а потом ставит обратно. Тогда я заверила его, что постоянно спокойно дышу, не слышу, как стучит мое сердце, не прячусь от обычных людей, у меня не рождаются страхи и больные фантазии от внезапных звуков. У меня все хорошо. Это было почти правдой. Теперь Овчарка следовала за мной по пятам. В ее присутствии все было по-другому, но об этом я никому не рассказывала. Отец сидел рядом со мной и слышал, как я давала правильные ответы на все вопросы. Коричневый комок в кармане после визита, все прошло хорошо. Поэтому мне разрешили поехать на пастбище.

Я вышла из озера – Лива настояла, чтобы мы искупались. Похоже, она простила меня за то, что я уехала от нее тогда, в Бъёртомте, плескалась и смеялась, откидывала с лица мокрые пряди волос и заплывала далеко. Я же зашла в воду по колено – но тут холодная вода ударила по коленным чашечкам, водоросли опутали мне ноги, и дальше я зайти не смогла, вернулась обратно к избушке.

Там меня поджидал Даг. С того самого вечера в Бъёртомте я не раз танцевала с ним, шла вместе с ним по лесным дорожкам, ощущая его ладонь на своей спине, думая о том, что он не ставит планку высоко, заставляя меня прыгать, не смеется, когда я чего-то не понимаю. Сейчас он сидел с ножом в руке в том месте, где пастбище встречалось со старым лесом – сосредоточенный, с опущенной головой. Склоненный силуэт на фоне деревьев, когда их кроны вот-вот погасят солнце. Словно он в полном единении с ними. И он не спрашивал про мокрое тело Ливы у озера.

Он поджидал меня.

Мы вошли в избушку. Моя кожа прикоснулась к его коже. Словно электрическая искра пробежала между нами, горячая волна, которая медленно сошла на нет. Я ощутила, как стучит его кровь. Его руки – не на тех местах, не так, но всегда нежные. Мощные мышцы, плечи, привыкшие поднимать и нести. Совершенно нормальный человек – и он хотел меня.

Уже снова надев ботинки, он сказал эти слова – я помню звук. Я прижалась к нему и закрыла глаза, когда он собрался уходить.

– Посмотри на меня, Кора, – сказал он.

Я открыла глаза. Среди бревенчатых стен его голос был таким настоящим – не громким, но и не вкрадчивым.

– Мы с тобой будем вместе, Кора, если только ты захочешь.

Он шаркнул подошвой по полу.

– Приедешь к нам жить, ко мне и папе с мамой?

Я посмотрела на него. Подумала о курсах машинописи, на которые уедет Лива, о мамином смехе и докторе Турсене. О Норрфлю. Его дом в лесу. Стать нормальной, обрести свою стаю, принадлежать к чему-то большему. Может быть даже стать счастливой. Любить.

Он снова шаркнул подошвой по полу. Я вдохнула через нос и выдохнула через рот.

– Да, – ответила я. – Я приеду.

Задержаться он не мог. Я видела, как его фигура растаяла среди сосен, старые деревья сомкнулись вокруг него. Они приняли его – этот стоячий народ. Он был открыт, как сборник псалмов, умел защитить огород от улиток и сделать перегной из старых листьев. И он хотел быть со мной. Да и куда еще мне было податься? В город, как тетушка Гурли – спешить от одного укрытия к другому и собирать каштаны по случаю избавления от паники, под суровыми взглядами людей, пробегающих мимо в утренней спешке?

Нет. Только не это.

Поэтому состоялась свадьба.

Пожалел ли бы Даг, что женился на мне, если бы знал?

На следующий день после свадьбы я укладывала постельное белье с вышитой монограммой в шкаф для белья в моем собственном доме. «К.М.У». никакой деревни, никаких чужих глаз, только ящик для почты на столбе в двух шагах от старого леса. Я сняла занавески Бриккен, чтобы повесить свои, в мелкий цветочек. Солнечный свет, проникающий сквозь кроны деревьев, падал на крыльцо зелеными отсветами. Тот же цвет, что и у дома. Чуть в стороне кусты сирени. Крошечный яблоневый сад, Даг ласково нашептывал что-то серому тонкому стволу посреди газона, давно кем-то спиленному. Я раздвинула занавески, чтобы выглянуть наружу. Весь день я наводила уют, пока не настало время спускаться к ужину. Все конские каштаны лежали в большой вазе на комоде – за каждый раз, когда мне удалось вывернуться, не опозориться, всех случаев я уже и не помнила. Мои золотые кубки. Вероятно, скоро их число перестанет расти.

Когда Бриккен позвала меня, я накинула на себя серую шаль и вышла из своего дома, чтобы спуститься к ней на первый этаж. В кухне пахло шалфеем, у Бриккен рядом с чугунной плитой стояла современная белая электроплита, и, хотя стулья и стол казались пережитком, оставшимся с рубежа веков, она довольно неплохо обновила кухню при помощи новых подушек на стулья и скатерти в зеленую клетку. Когда я вошла, она напевала, присаливая куски мяса, которым, видимо, суждено было стать эскалопом. Из сковороды во все стороны летел жир, и она, помешивая готовку, то и дело проводила тряпкой по новеньким голубым дверцам шкафчиков. Я быстро собрала букет к столу и идеально накрыла к ужину на зеленой скатерти, поставив одинаковые тарелки, самый крупный цветок на ободке тарелки наискосок вправо. Лампа над столом отбрасывала блики на потолок, а выше находился мой собственный дом. «С завтрашнего дня мы с Дагом будем жить отдельно, – подумала я. – Сошьем свои сидушки на стулья и сами будем накрывать на стол у себя».

Снаружи стемнело. Никто ни словом не обмолвился о том, как накрыт стол. Даг ел и улыбался, говорил мало. Руар вошел и быстро все съел, до чистой тарелки. Потом отодвинул ее от себя и откинулся в своем кресле. Шершавые ладони. Его школой жизни стал лес – широкие плечи, мотоциклы, лошади. Он был сильный и загорелый, его прямая фигура лучше смотрелась в вертикальном положении, чем на диване. Золотые волосы, как у Дага, синие брюки и белые полосы на загорелой шее.

– Спасибо, – сказал он.

Он поблагодарил меня.

Я поднялась, чтобы убрать его посуду. Его глаза остановились на мне.

– Сядь поешь, – сказал он. – Есть другие варианты.

Потом он снова вышел, чтобы перевернуть навоз или положить листья на картофельную грядку. Может быть, потом я смогу увидеть его из своего окна. Вилкой я отодвинула жир и кожу на край тарелки. От помойного ведра под мойкой пахло затхлыми внутренностями. За кухонным окном промелькнул Руар.

– Я вынесу, – сказала я.

Встала и указала на ведро.

Бриккен протянула мне ведро, а я потянулась за ним, когда Руар снова вернулся в дом и повесил на вешалку шапку. Снаружи совсем темно. Моя рука бессильно повисла.

– Может быть, все же завтра?

– Вынеси прямо сейчас, – сказал Бриккен, – а то отходы начнут вонять.

Она крепко держала ведро за ручку. Я взглянула в сторону пустого двора, не взяла ведро.

– Ты ведь знаешь, куда идти? Вдоль стены дома до забора, там компостная яма.

Не сводя с меня глаз, она протянула мне ведро, так что я почувствовала запах кишок и жил. Даг был занят чем-то другим. Опустив глаза к полу, я взяла ведро и вышла в черноту.

Тут позади раздались шаги.

– Давай я отнесу, – сказал Руар, – а ты отдохни, Кора, и не забудь положить ноги на стул и посидеть пару минут.

Я видела, как он двинулся по двору, как пастуший пес, собирающий стадо к ночи. Уверенные шаги человека, знающего, куда он направляется.

Госпожа Кора Муэн Улефос. Следующий день мог, пожалуй, считаться первым настоящим днем. Теперь моя ответственность – чтобы окна были помыты и занавески выглажены. Я открыла свои шкафы и снова закрыла. Переставила какой-то предмет на полке, туда и обратно. Прислонилась к окну, посмотрела наружу, привыкая к виду из него. В саду мой свёкор окликнул свою жену. Голос у него был такой необычный – словно струящееся серебро. Они как сиамские близнецы, такая трогательная парочка, хотя женаты давно – пожалуй, не влюбленные, скорее, как старший брат и младшая сестра, или как очень близкие друзья.

Такая легкость между ними.

Рамы наверняка покрасил сам Руар. Он валит деревья, делает черную работу, руками выкапывает картошку и ходит в лес на охоту, добывает мясо, в котлах на кухне кипела еда и вся жизнь куда-то двигались. Сейчас он переворачивал землю у сложенных камней, но окно было так засижено мухами, что ничего не разглядеть. Я протерла окна, так что они засияли, потом спустилась на половину Бриккен и взяла ведро с отходами, хотя от него пахло подгнившим мясом, тухлыми яйцами и очистками рыбы.

– Если бы вы убрали эти камни, у вас освободилось бы место для цветочной грядки, – сказала я Руару, проходя мимо.

– Нет, – ответил он, но взял у меня ведро с отходами.

Когда я вернулась в дом, Бриккен усмехнулась, глядя на меня. Ее глаза заглядывали вглубь меня, и я заерзала на стуле – или это происходило только внутри меня. Она была красива, как старое дерево. Как живописные руины в лучах заката, хотя я и не хотела этого.

Столько времени. Так много сделано. Так много осталось несказанным. Столько картофеля за все эти годы и столько воды. Вода для картошки, вода для кофе, вода после мытья посуды, вода после мытья пола. Руару довелось голодать, это было заметно. Едва войдя в дом, он сразу направлялся к столу. Набивал полный рот, жевал и глотал быстрее, чем собака на цепи. Словно еду нужно было поскорее загрузить и хранить внутри, чтобы по-настоящему поесть потом. Он смотрел на меня. Всегда благодарил, глядя в глаза. Иногда вытирал помытую посуду льняным полотенцем, прежде чем снова выйти на двор.

Даг ел медленно, никуда не спеша, так что еда успевала остыть. Закончив, сидел и массировал виски кончиками пальцев, пока я пыталась через его плечо забрать тарелку. Он вообще мыл руки? Наверняка нет. Бесконечно: грязные руки, перепачканная одежда, приготовление еды, ведро с отходами, слои жира в раковине.

Когда Бриккен сморкается в бумажное полотенце, я чуть не подпрыгиваю на стуле. Радио по-прежнему включено, после новостей начинается музыкальная программа. Глаза у Бриккен стали водянистыми – от старости или из-за Руара? Может быть, из-за меня. Вот она отодвигает в сторону рекламный каталог гробов, словно настало время поговорить серьезно. Обозначает окончание этапа, поставив сверху свою тяжелую ступку. Прижимает проклятый каталог тяжелым предметом. Словно собрание гробов может куда-то убежать. Я сжимаю кулаки, хотя для этого нет причин. Судорожно сглатываю, думаю о сыне. Все это я делаю ради него.

– Корабль или тюрьма, – говаривала Бриккен. Хотя я не больна. В физическом смысле. Бриккен тоже не такая уж дряхлая, просто водянистая. Вода от посуды, помои, вода от мытья пола.

– Кожа да кости, – говорит она, сидя передо мной со всеми бумагами и черными мешками. – Суставы и покровы – то, из чего мы состоим. Ничего больше. Надо заниматься делом, не сидеть и не выдумывать себе проблемы.

Она проводит языком по внутренней стороне губы – эта ее манера всегда вызывала у меня отвращение.

Я прекрасно понимаю, что она хотела сказать: что жизнь – штука реальная, что надо держаться, что жалеть меня нечего, что я все это выбрала сама и, может быть, пора уже взять себя в руки – возрасте пятидесяти трех лет. Мне хочется защищаться, сказать, что будь во времени прореха, так что можно было бы вернуться в прошлое, я стала бы другой – или, по крайней мере, попыталась бы. Тогда я ни за что не сделала бы того, что делала в этом доме.

Проглоти эти слова, Кора.

Я должна сдержаться, не открывать рот, от этого ситуация еще усугубится. Он не хотел, чтобы она узнала, что бы он ни говорил. Я встаю и поворачиваюсь к ней спиной, захожу в комнату, где стоит ее кровать.

– Больше кофе не будешь?

Голос звучит по-старомодному с надрывом. Я предпочла бы не отвечать, но тогда она повторит вопрос.

– А что, это обязательно?

– Да нет.

– Ну и хорошо.

– А что ты там собираешься делать?

– Дела у меня.

– Ах вот как.

Упираясь костяшками пальцев в стену, я плотно запихиваю простыню под матрас, перестилая ее кровать. Мне хочется положить вниз что-нибудь острое, но я лишь закусываю губу, тяну время, не спешу возвращаться в кухню. Она старенькая, внушаю я себе. С ней случится удар, она будет бить меня своей палкой, кинет в меня кофейником за все, что я отняла у нее, лучше ничего ей не говорить. Не только я виновата в том, что произошло, хотя все произошло из-за меня.

Унни

Живя под прицелом

Тронка. Это слово всплыло в сознании, когда голод стал невыносим. Среди всей этой немыслимой жары и засухи между мной и Армудом пролег холод. Он рисовал свои воздушные замки обкусанными ногтями. Я же смотрела в землю, закусив губу. Везде сухая выжженная трава. Лишь бы был другой человек, который тебя любит. Но это не так – еще надо выжить. Я любила всех своих домочадцев, однако в животах у вас было пусто. Мы ели все, что могли достать, даже червей. В ваших глазах горело отчаяние, как у голодных зверюшек. Когда вы засыпали, мы, взрослые, сидели за пустым кухонным столом.

– Выхода нет, Армуд, правда? А тебе все равно…Ясное дело, у тебя голова не болит, ты в любой момент можешь собрать свои пожитки и уйти, насвистывая песенку. Придумать невероятную историю про нас всех, которые расскажешь потом кому-нибудь другому.

Такие слова произнесла я, хотя не хотела этого говорить.

– Когда кормушка пуста, лошади кусаются, – ответил Армуд, пытаясь притянуть к себе мою руку, успокоить меня. – Вот увидишь, все образуется, нам надо держаться вместе.

Но у меня живот подвело от голода, и больно было видеть, как ваши глаза все больше проваливаются в глазницы, так что я переступила свои пределы, закричала, заплакала. Стала грубой и глупой. И получила ответ.

– Ты хочешь, чтобы я ушел, Унни?

Глаза его смотрели грозно. Армуд поднялся так резко, что стул упал на пол.

– Ты хочешь от меня отделаться? Ты знаешь, что мои ноги привыкли нести меня. Мне уйти прямо сейчас, этого ты добиваешься?

Он подошел к двери.

– Проклятье, я мог бы остаться там, где был!

Его голос звучал то надрывно, то глухо. Стон. Мольба.

– Черт, Унни, ничего умнее не придумал, чем пойти с тобой. Будь проклят чертов пастор! Будь проклята Тронка!

Ты повернулся в постели, Руар, но у меня не было сил проверить, проснулся ты или нет. Я сидела, закрыв глаза, не в силах даже заплакать. Или плакала одной водой, бессильными слезами.

– Ты не помнишь, Унни?

Армуд снова оказался рядом со мной, склонился надо мной, и я почувствовала запах сухой травы от его волос.

– Ведь это тебе пришлось бежать, Унни, а я пошел за тобой. Ты забыла свои мешочки с травами и письмо пастора в Тронку?

В его голосе звучала горькая откровенность. Равнодушие? Я буквально рассыпалась на песчинки, уронив голову на пустой стол. Армуд задышал мне в ухо.

– Ты думаешь, я хочу уйти?

Я продолжала смотреть в пол. Тогда он снял свое золотое кольцо и протянул руку, чтобы я сняла мое. Внутри меня все потрескалось, как сухая глина, когда я стащила кольцо с пальца и положила на его ладонь среди выпуклостей и линий, не решаясь поднять на него глаза. Осторожно подняв мою голову за подбородок, он обнял меня взглядом. Схватил меня за руку и потянул, заставив меня встать. Кольца лежали на его ладони, одно большое, другое маленькое.

– Без тебя – никогда, – произнес он.

Глаза снова стали такими, какие они у него всегда, грубое выражение в них растаяло.

– Ты не можешь вернуться, поэтому и я не могу. Я принадлежу моей дочери, Руару и тебе. Я выбрал тебя, Унни, с тобой я иду по жизни. Мы одно. А здесь наш дом.

В ту минуту мы дали друг другу обещание. Тесно прижавшись друг к другу у кухонного стола, который он смастерил, мы снова надели друг другу обручальные кольца.

– Ты и я, Унни, – сказал он. – Навсегда.

Тут хлынули слезы. Обожгли меня, как воспоминания. Я обняла его за шею, прижалась лбом к его лбу. Нидарусский суд много дней назад. Ты и твоя сестра были единственными гостями на нашей свадьбе, и вы спали.

Мы пошли к крестьянину, чтобы умолять его о помощи. Может быть, он поможет нам. Озеро, в котором притаились рыбы, видело, как мы идем по тропинке, не зная, чем закончится наш поход. Мятлик поник. Трава пожухла.

Когда мы постучали, семья сидела за столом, нам открыла служанка. Теперь служанка была другая, не та беременная, которую я видела на поле в первый наш приход, у этой был курносый нос и светлые волосы. В нос нам ударил запах еды и сливочного соуса, когда мы замерли в дверях – через плечо служанки я разглядела стол. Целая миска картошки, смазанной маслом. Колбаса, с которой капал жир. Перед собакой, сидевшей в углу, стояла полная миска – собака лакомилась таким, о чем мы и мечтать не могли.

Крестьянин встал и вышел на двор. На его круглом лице стекал по подбородку жир от колбасы. Дверь он за собой закрыл, так что мы больше ничего не видели, но запах еды висел вокруг нас, словно рой мошкары.

Армуд снял шапку, склонил голову и забормотал себе под нос.

– Мы голодаем. Но мы обязательно расплатимся.

Теперь это был совсем другой человек, чем когда мы стояли тут в прошлый раз – тогда он был ровней, подписывал бумаги и пожимал руку.

– Прошу тебя. Ради детей – мальчика, которого ты видел, и маленькой дочки. Даю честное слово, что мы расплатимся за всю ту помощь, которую ты окажешь нам.

Крестьянин слушал его с неподвижным лицом. Взвесил свою мысль на руке когда принял решение.

– У вас есть дом, стулья и тепло. Все, что вы уже получили, дано вам в кредит, – произнес он, спокойно и деловито. – Больше вы от меня ничего не получите, а за то, что уже получено до сего дня, вам придется заплатить. Но как это будет происходить, мы решим в другой раз.

Произнося эти слова, он смотрел ниже моего лица. Совсем не походил он на того человека, которого я помнила. От его взгляда дурно пахло.

До самого дома за нами летел шмель, толстый и волосатый. Однако мы плакали всю дорогу.

В животе у меня болело. Армуд жевал кусок смолы. Обычно он бывал беззаботен, это я ворчала и на все раздражалась. Но сейчас все стало по-другому.

– Такова наша жизнь, – произнес он, когда мы дошли до озера. – Здесь наш дом – не только этот торп, но и голод. Мы бедны, Унни. Мы не можем выбирать, какими нам быть.

Но я не хотела с этим соглашаться.

Я остановила его.

– Прости, – сказала я. – Прости меня, Армуд, за все те разы, когда я теряла мужество, прерывала твои рассказы, кричала и жаловалась. Похоже, нам определено несколько лет обихаживать это место на земле. Но в одном ты не прав.

Я схватила его за рукав, пытаясь повернуть к себе.

– Только ты решаешь, каким ты хочешь быть, – продолжала я. – Будь тем Армудом, которого я знаю – выдумщиком и фантазером, который помогает другим не упасть духом. И я сделаю то же самое, обещаю тебе. Я стану той женщиной, которая все вынесет вместе с тобой.

Он не ответил.

Через несколько минут мы увидели наш Уютный уголок. Домик между обработанным клочком земли и дикой пустошью. Армуд прищурился, глядя на выжженную траву и пустую землю, словно было что-то вокруг него, на что стоило смотреть. Он не зашел к вам, как обычно. Через стекло я заглянула в сумрак нашего домика. Вы, дети, сидели на полу и делали коров из шишек и лодки из коры – Армуд принес вам целую корзину всяких материалов. Ваши черты все больше заострялись от того, что вам приходилось питаться одним воздухом. Голубые жилки под прозрачной кожей. Лопатки на спине, как птичьи крылышки. Мягкие, пожелтевшие детские ручки, где мышцы давным-давно растаяли, ушли на поддержание жизни. Кажется, в теле совсем не осталось мякоти. А тот, кто дарил надежду, отчаялся и сдался.

Я почувствовала себя такой одинокой. Дыхание мое замедлилось, уж не знаю, от успокоения или от отчаяния. Земля крошлиась у меня под пальцами. Тут ничего не вырастет.

– Все напрасно, – проговорил Армуд, стоявший рядом со мной. – Вслушайся в эти слова.

Его пальцы рассекли сухой воздух, и я повторила эти слова себе под нос, хотя не хотела.

Все напрасно.

Через окно я видела, как ты выбирал для каждой коровы по четыре одинаковых ноги, а потом вставлял их между чешуйками шишки. Твоя сестра сидела с куском коры в руке. Она грызла его, так что слюнки текли по подбородку, пока ты старательно крепил парус на второй кусок коры. Для сестренки ты тоже вырезал лодку, прикрепив маленький зеленый листочек на палочку, изображавшую мачту. Потом ты сел, опустив руки. У тебя не осталось сил, чтобы вынести лодки через щель в заборе и дальше в лес, чтобы посмотреть, как они поплывут в том, что когда-то было нашим ручьем. Если в ручье вообще осталась вода. У меня не было сил идти это проверять.

Внутри меня сгустился мрак.

Странная чернота окружала нас.

Солнце зашло за тучу. Небо потемнело! Я не решалась поднять глаз, боялась надеяться. Что-то мокрое упало мне на лицо. И еще. Капли дождя, большие, как черничины. Запах леса, мха и мокрой листвы. Пока тучи собирались над нами, как темные привидения, Армуд снова пробудился к жизни. Он вскинул голову, лицо его прояснилось, и он побежал по двору, подняв ладони кверху. Танцуя, он махал вам, чтобы вы вышли к нему. Я взяла на руки Туне Амалию, мы повернули лица навстречу дождю и почувствовали, как вода падает на кожу. Мы с дочерью слизывали капли с мокрых листьев яблони, щека к щеке. Ни единого лучика солнца не прорывалось сквозь завесу дождя, как чудесно! Когда я поцеловала дождь на лице Армуда, на губах остался вкус соли.

Вдали загрохотало, словно добрый горный тролль оглушительно рассмеялся. Дождь полил, как из ведра, рубашка Армуда промокла насквозь, а моя одежда прилипла к телу. С моих волос холодные капли падали за шиворот. Когда идет дождь, воздух становится полосатым, но нет ничего хорошего в том, чтобы промокнуть и замерзнуть. Тем не менее, мы громко смеялись, глядя на небо. Армуд подбежал ко мне, схватил меня за талию и закружил – я закрыла глаза, подставив лицо ветру, и почувствовала, как вода вонзается в кожу, словно иголки, когда я лечу по воздуху. Прижимая к себе Туне Амалию одной рукой, я откинулась назад, вытянула руку и ухватила влажный воздух, стиснув его так, что суставы побелели. Ты сам до конца не понимал, что происходит, Руар, но танцевал у наших ног и смеялся вместе с нами – словно маленький коровий колокольчик звенел у самой земли.

Некоторое время спустя, когда мы развесили одежду на просушку, по крыше нашего домика вовсю стучал дождь, словно напевая колыбельную. Небо грохотало, вспышки освещали наши лица вокруг кухонного стола. Это продолжалось всю ночь. Удары грома, как смех горного тролля. Звуки дождя, словно маленькие ноги эльфов танцевали на нашей крыше. Несколько раз Армуд выходил, чтобы принести свежую дождевую воду и выставить во двор новые ведра. Каждый раз, когда он возвращался, волосы у него были темные от воды, а одежда прозрачной. Вода стекала по лицу, когда он снова ложился рядом со мной.

Когда ночь сменилась утром, весь мир пропах дождем. Воздух стал новым и свежим, напоминал ветра с Тронхеймского фъорда. Я лежала в кровати, зажмурившись, пока свет не упал на нас, и слышала по скрипению половицы, что Армуд бреется. Окна были приоткрыты, а со стороны забора дул ветерок, казалось, только что родившийся. Я разглядывала темные волоски на ногах Армуда, к которым мне так хотелось прикоснуться. Я следила за ним взглядом, когда он проскользнул по сосновым доскам пола и закрепил свое зеркало на гвоздях у двери. Сосновая доска так красиво скрипела под его ногами. Занавеска подрагивала на ветру, и когда Армуд наклонился к зеркалу, я бесшумно поднялась, завернувшись в простыню, и подкралась к нему босиком по холодному полу – наконец-то холодный пол!

Вы, дети, по-прежнему спали, победно закинув руки за голову, длинные ресницы мягко лежали на щеках. Я встала позади Армуда и прижалась к его шее, ощутив его запах и заглянув в зеркало через его плечо.

Все его лицо не помещалось в зеркале, только та часть, которую он брил – верхняя губа или одна щека. Я была ниже него ростом, так что, вероятно, видела не то же самое, что он. Он поймал в зеркале мой взгляд.

– Доброе утро, Унни!

Наши лица вплотную друг к другу в зеркале, потом я прислонилась лбом к его теплой спине и закрыла глаза, ощущая под тканью рубашки его мышцы. Лопатки двигались, когда он брился.

Босиком мы вместе вышли во двор и увидели, что наши ведра полны до краев живительной водой с неба. Армуд тут же взялся за работу, скинул рубашку и выкопал из картофельной гряды глубоко сидевший камень. Я шла босиком, ощущая, как травинки колют мне подошвы. Когда я присела, чтобы перевернуть землю на овощных грядках, почва была темно-коричневая, влажная и мягкая в моих руках. Медленно подкрадывался утренний свет, а когда солнце совсем открыло глаза, и вы, дети, скоро должны были проснуться, мы уже многое успели сделать. Среди этого прекрасного утра Армуд встал у меня за спиной и положил руку мне на плечо.

– Ты была совершенно права, Унни. Каждый выбирает, каким ему быть. Я хочу быть тем, кто рядом с тобой.

И тут же снова отошел, вернувшись к камням. Временами я погружаюсь в воспоминания о том моменте, прячусь в них, как в теплое одеяло.

Вы, дети, проснулись и окунулись в новую жизнь, вы плескались в ведрах и скакали между деревьями, словно белки.

– Птицы снова поют, мамочка! – крикнул ты мне через забор, Руар. – Значит, грибы начнут расти и все будет хорошо!

Мы с тобой сидели на куче камней, сложенной Армудом, пока Туне Амалия рылась в земле в поисках червяков. Прежде, чем солнце успело достичь зенита, небо снова потемнело, и мы все возликовали.

Три дня беспрерывного дождя. Вот как тонка линия между голодной смертью и просто голодом. Робкие цветки линнеи потянулись из мха у забора. Поле стало скользким, потом от спасительного дождя превратилось в море грязи, и мы побежали по нему босиком, все вчетвером. Двор превратился в болото, мутную реку – и мы все смеялись. Торп стоял, как стоял – наш корабль, идущий по жизни. Туне Амалия обмазалась грязью, а ты побежал через поле в лес, забыв обо всем, что с тобой случилось. На прутиках черники висели темные ягоды, заячья капуста снова зазеленела, а чуть позднее тем летом я вытащила из картофельной грядки возле кучи компоста, новые картофелины и сложила в свою ивовую корзину. Тушеные овощи пахли травами, когда мы ели их. И, несмотря на засуху, лесные грибы спасли нас следующей зимой. Вокруг лесного озера я собирала и приносила домой желтые и желто-коричневые лисички, не путая их с остроконечными паутинником или ложными лисичками. Последовав совету Юханны, я нашла в лесу потайное место, где росли пестрые грибы-зонтики, и каждый раз проверяла, что на тех, которые я кладу в корзину, нет белых точек. Рядовку голубиную и лесные шампиньоны я брать не решалась – случись мне по ошибке сорвать столь же красивый гриб с белыми пластинами под шляпкой, но с чулком у земли, этот ужин станет для нас последним. Все собранные грибы я еще раз тщательно осматривала дома в избушке, пока чистила. Такие красивые шляпки на ножке – однако неумелого грибника они легко могут довести до смерти. Я высушивала их до состояния маленьких сухих веточек, которые хранила, завернув в бумагу. Все дрова уходили на то, чтобы получить отвар – жидкий, прозрачный грибной суп. В самые глухие зимние вечера мои сухие сокровища, по горсти за раз, разбухнут у меня в котле и поддержат в нас жизненные силы.

Лицо Армуда снова порозовело, слова стали легко слетать с языка, когда летний дождь вернул ему надежду. Сама я почувствовала, как обруч, сдавливавший грудь, отпустил, когда полки в кладовке стали заполняться, когда мы подготовили к зиме полные ведра и кадушки. Но у нас не было ни сахара, ни соли, чтобы сохранить наши запасы на зиму. Слишком свежи были в памяти те ужасные ночи, которые мы пережили голодной зимой и засушливым летом. Стыд, когда приходится просить подаяния, и страх услышать отказ. Ваши усталые глаза, когда у вас даже нет сил играть. Те ваши взгляды я ощущала всей кожей. Такое не должно повториться. Поэтому я и произнесла те слова, хотя надо было поостеречься. Мы с Армудом шли вечером домой среди полей и лугов. Дети играли с мячом, женщины работали на ржаном поле Рисланда, и я увидела, что стебли на поле покрыты темными точками, которые я так хорошо знала – яд, убивающий не родившихся детей. Я могла бы наскрести достаточно, чтобы вернуть жизнь пятнадцати женщинам. Это означало бы, что денег хватило бы нам на еду на всю зиму. Я обернулась к Армуду.

– Спорынья, – сказала я, указывая пальцем.

Армуд замер, некоторое время стоял неподвижно. Схватил меня за руку. Быстрым движением повернулся ко мне, поднеся лицо к моему лицу.

– Никогда больше, Унни, – проговорил он. Глаза его пожелтели, как сера.

Он покачал головой.

– Из-за спорыньи ты попала сюда. Не забывай про Тронку. Никогда больше – ты мне обещала, и должна сдержать это обещание. Опасность куда больше, чем выгода. Мы и так тут пришлые чужаки, скрывающиеся в лесу. Твоя спорынья убьет нас вернее, чем голод!

Я кивнула, хотя не хотела соглашаться. Скоро похолодает, наступит осень, потом зима, но обещание надо держать. Никакой спорыньи. Мы пошли дальше, но долгое время никто из нас не проронил ни слова. Поравнявшись с камнем на полпути в начале лесной тропинки, ведущей к дому, Армуд обнял меня и проговорил:

– Ты обещала, Унни. Подумай о детях.

Никакой спорыньи. Армуду удалось заработать немного соли в трех деревнях от нас, и мы совместными усилиями собирали все съедобное, что могли найти в лесу. Нужно было принести домой чернику, а потом грибы, пока их не испортила осенняя непогода. С брусникой можно было не торопиться, она прекрасно сохранялась в лесу.

Помнишь тот вечер, Руар, когда я послала вас с сестрой собирать белый мох и смолу, а потом березовую кору? Должно быть, дело было года три спустя, в конце сентября, голова Туне Амалии как раз доставала до ручки двери, а тебе уже исполнилось пять, ты только что научился сам выкапывать картошку и ровным слоем раскладывать ботву по земле. Мы долго ждали Армуда и в конце концов поужинали без него. Меня всегда пугали падающие деревья, а Армуд ушел с корзиной в лес в поисках еды и лечебных трав, не взяв с собой ни топора, ни пилы – так что же могло случиться? Когда я стала укладывать вас, на душе у меня свербило. Солнце уже зашло, в лесу начало темнеть. Искать белые грибы бессмысленно, все становилось серым, сливалось воедино. Так что я сидела и ждала.

– Не волнуйся, Унни, – сказал бы Армуд. – Ничего не изменится от того, что мы будем переживать.

Но как тут не тревожиться?

Должно быть, я задремала за кухонным столом. Среди ночи меня разбудил глухой удар о стену дома. Кто-то стал царапаться в дверь, словно пес хотел войти в дом. Вы мирно спали, а по доскам двери скребли чьи-то когти, будто барсук почуял запах мяса. Взяв в одну руку нож, я встала возле двери и открыла ее. Снаружи уже посерело, но несколько лучей лунного света скользнули в щель, когда я открыла дверь. Армуд был весь в крови. Он буквально упал на меня, в таком изнеможении, такой израненный, что я боялась, он умрет еще до того, как упадет на пол, но он ухватился за косяк и едва удержался на ногах. Ноги были голые, на волосах повисли земля и запекшаяся кровь, а одно бедро было крепко схвачено ремнем. Сделав пару неуверенных шагов к теплой печи, он схватился руками за колени, осунулся, потом спина согнулась, и он рухнул на пол передо мной и остался лежать.

– Отец!

Ты проснулся, напуганный взъерошенный, Руар, в твоем лице я читала свои собственные чувства. Твои глаза заметили все открытые раны на теле Армуда. Рубашку, превратившуюся в кровавые тряпки. Его дыхание было быстрым и поверхностным.

Я подняла его голову, держа ее обеими руками.

– Что произошло? – пыталась я спросить, но он только покачал головой, словно говоря «нет» всему.

– Залатай меня, как сможешь, Унни, – выдохнул он. – Я должен пойти забрать ее – она, скорее всего, умерла, но я не смог унести ее с собой. Нужно принести ее в дом, тогда мы засолим мясо, и еды хватит надолго.

Я не ответила. Никуда Армуд не пойдет в таком виде. Если хотя бы на одной из ран образуется гангрена, ему больше никогда не приведется есть. Он застонал, когда я потянула за его рукав. По его лицу струился холодный пот. Мне пришлось разрезать тщательно сшитую ткань, чтобы снять с него одежду, не повредив его еще больше. Под рубашкой он был весь опухший, в крови и в поту. Помечен мощными зубами и длинными когтями. Вы, дети, вылезли из постели, и я попросила вас снять с постели одеяла, вскипятить воду и достать мою красную шкатулку. Того запаса целебных трав, который имелся у нас дома, надолго не хватит. Я помогла ему лечь в постель. Потом, кажется, несколько часов отмывала разодранное мясо. Я протирала и протирала тело Армуда льняной тряпкой, и каждый раз, когда я выжимала ее, вода окрашивалась красным. У мужчины, пришедшего со мной через горы до самого этого места, вся спина была разодрана, словно исполосована широкими ножами. На левой ноге я увидела блестящую мышцу так отчетливо, как когда много лет назад освежевала овцу на пасторском дворе, где была служанкой. Эти раны были слишком глубоки – кипяченой воды было недостаточно, а ни белый мох, ни паутина, ни березовая кора не достали бы до глубин. Я окликнула тебя и Туне Амалию.

– Пописайте в горшок, – велела я.

Армуд зажмурился, когда я вылила вашу мочу на его открытые раны. Лишь бы это помогло.

Над ключицей проходили три узких царапины, там застряли земля и ошметки тряпок. Всю грязь надо убрать, иначе болезнь распространится. Целительница показала мне, когда кучер Карстен принес маленького мальчика, которого избили до полусмерти и оставили умирать на улицах Тронхейма. И еще раз, когда пьяница Бьерке принес свою Сигрид и сказал, что она упала на вилы. Самые глубокие раны опаснее всего. Ее нам не удалось спасти.

Глазами я спросила Армуда. Он кивнул, но отвел взгляд, когда я принялась нагревать на огне нож. Жилы у него на шее набухли, кулаки сжались. Вам, детям, было поручено поискать еще белого мха и смолы вдалеке, где вы не услышали бы криков. Я достала несколько хвоинок, застрявших в ране. Потом резанула. Его вопль проник мне в душу, как никогда не проникали крики тех, кого я лечила. Порезы были такие глубокие, видно было все нутро. Слезы и пот текли по его щекам, смачивая нашу постель. Он кричал, потому что он жив. Если бы медведица разодрала хоть один из больших сосудов, он так и остался бы в лесу.

В доме стало тихо, Армуд наконец-то потерял сознание. Я промывала, сжимала края ран, прикладывала воздушный мягкий мох и тысячелистник к большим ранам, смолу к маленьким. Две менее глубоких царапины на коже оказались длинными, словно от сабли. Все наши льняные полотенца и простыни лежали на полу, окровавленные. Вы вернулись из леса. Остановились в дверях, смотрели, едва дыша. Вы были такие маленькие, а везде была кровь, и я сказал вам:

– Радуйтесь этим лужам – когда человек не жив, кровь у него не течет.

Тут Армуд очнулся и улыбнулся вам. Туне Амалия сварила чай из ивовой коры, и он выпил несколько кружек, чтобы унять боль. Думаю, это помогло, потому что мышцы немного расслабились, голова опустилась на простыню. Я снова послала вас по делу.

– Принесите мне свежей березовой коры, – сказала я тебе, хотя снаружи уже стемнело.

В одно мгновение ты выскочил за дверь. Туне была послана за металлическим крюком, который, я знала, висел в сарае. Березовая кора, белый мох, смола и снова белый мох. Когда все раны были перебинтованы, я еле шевелилась от усталости, а Армуд едва дышал. В полном изнеможении я опустилась прямо на него, но он, казалось, и не заметил этого. Пот и слезы у него больше не текли, а я разрыдалась, уткнувшись в остатки его рубашки.

Наконец Армуд заснул. Жестами я показала Туне Амалии, чтобы она вела себя тихо и улеглась в ногах кровати, но чтобы дала ему еще ивового чая, если он проснется. Потом мы с тобой отправились в путь, Руар. Только ты и я. Металлический крюк, принесенный твоей сестрой, свисал с веревки у меня в руках. Ты нес нож Армуда. Вместе мы пошли разыскивать медведицу. Тебе было всего пять, но в глазах у тебя сверкала решимость. Я чувствовала себя бесконечно усталой, но птицы пели звонко. Свет уже возвращался – мне казалось, что еще только полночь, но в лесу уже наступало утро. Искали мы недолго. Мы ведь знали, где у Армуда его любимые грибные места. Там она и лежала – тяжелая темная неподвижная масса. Корзина для грибов, сплетенная мною из ивовой коры, валялась, разодранная в клочья, рядом со стволом дерева. Целое море тщательно собранных грибов – теперь они разбросаны вокруг, а земля взрыта и искорежена в тех местах, где тело Армуда бросало между стволами.

Ты пошел в сторону дома, убирая по дороге ветки и палочки. Я зацепила металлический крюк за передние лапы медведицы, готовясь тащить ее через лес, задом наперед, шаг за шагом, закинув веревку за плечо и вцепившись в нее руками.

Тело оказалось невозможно сдвинуть ни на пядь. Мне ни за что не удастся оттащить ее домой.

Ты вытащил нож из ножен и протянул мне. Мне придется освежевать ее прямо на месте. Шкура никак не отделялась. Поднялось солнце, между деревьями заиграли яркие краски, но ты заснул, прислонившись к стволу дерева. Нож вскоре затупился от толстой медвежьей шкуры. Я выругалась сквозь зубы, что не догадалась взять с собой точильный камень. Правая рука разболелась. Когда пора было собираться домой, я разбудила тебя, чтобы ты помог мне спрятать куски мяса для второго и третьего захода. Ловко, словно белка, ты влезал на деревья, раскладывая добычу на рогатках ветвей, вне досягаемости для зверей на земле. Я забросила шкуру высоко на дерево, чтобы забрать ее в последнюю очередь – маленькие птички выклюют жир, но сама шкура будет наша.

Руки отнимались, плечи болели, когда я тащила добычу домой. На второй заход я взяла с собой плетеный туесок на плечи, но он был у нас только один, так что тебе пришлось сделать тючок из простыни и тащить на спине. Мы сходили и в третий раз, таскали нашу поклажу часа два, хотя идти было недалеко. На плечах у меня выступила кровь в том месте, где в кожу врезались лямки от туеска, твоя кофта пропиталась пóтом и висела на теле, вся насквозь мокрая. Ни разу ты не спросил меня, долго ли еще, хотя ты был еще такой маленький – в школу только следующей осенью. Заметно было, что ты устал, Руар, когда ты вскарабкался на ветку и сбросил мне шкуру. Однако ты взял в руки последний кусок мяса, когда мы повернули к дому, бормоча, словно во сне, как мы наедимся досыта, какой вкусный выйдет обед из медвежатины. Нам пришлось оставить лесу его долю: печень, почки, так много еды осталось лежать на земле, но мне, по крайней мере, удалось забрать с собой медвежье сердце. Шкуру я несла на плечах, едва волоча ноги по тропинке. Твои веки начали опускаться задолго до того, как мы добрались до дома.

Мне следовало развесить куски мяса в то же утро, но я едва смогла закрыть дверь сарая, как ноги подогнулись. Заснув рядом с тобой и Туне Амалией, я словно погрузилась в мягкую безмолвную черноту.

Когда я проснулась, Армуда бил озноб. Ты, Руар, принес еще ивовой коры из шкатулки, спрятанной в деревянном сундуке, и измельчил в ступке вместе с тысячелистником, чтобы смягчить боль и горячку. Это позволило ему проспать весь день. Тем временем я занималась мясом. Отрезала большой кусок, чтобы приготовить в тот же вечер. Варилось оно дольше, чем я думала, но пахло едой, пахло вкусно. Прошел уже час после того времени, когда мы садились ужинать, и я решила, что все готово. Мы так проголодались. Поставив котел посреди стола, я налила в чашку Армуду, прежде чем ты разлил варево для всех остальных. Армуд ел, полусидя в постели, а мы – за столом. Мясо было жестким, местами по-прежнему сырым, но это была еда. С каждым куском медведицы я ощущала запах мха, в котором лежал Армуд, обхватив голову руками.

– Я долго искал чего-нибудь съестного, крался среди кустов, пытаясь поймать зайчонка, но ничего не вышло.

Голос его отдавался эхом в избушке, словно громыхала крышка от котла. Вы, дети, перестали жевать и смотрели отцу в рот округлившимися глазами.

– Только я бросил бесполезную охоту на зайца, как среди деревьев показалась полянка, вся желтая от грибов, – продолжал он. – Я шел от одной лисички к другой, собирая их в корзину, забыл обо всем на свете, не смотрел по сторонам.

С твоей ложки капало, Руар, но ты этого не замечал.

– Я стоял на коленях среди целого моря съедобного золота, когда позади меня хрустнула ветка, и я поднял глаза. Она стояла передо мной, дети. Просто великанша, каких нечасто встретишь в местных лесах. На морде у нее повис кусок мяса – должно быть, я помешал ей, когда она питалась падалью. Когда я наконец заметил ее, она давно уже меня обнаружила, и ждала, не решу ли я сохранить себе жизнь – повернусь и кинусь бежать, оставив ее в покое.

В нашем домике сейчас не существовало ничего, кроме голоса Армуда. Ясно было, что эту историю мы услышим еще много раз, но мне это не мешало. Он рассказывал в подробностях, как поднял глаза. Как увидел медведицу, а она увидела его. Их разделяло совсем небольшое расстояние. Кроме падали, у нее ничего не было, она проголодалась, он помешал ей, и теперь она разозлилась. Медведица весом килограммов двести сердито смотрела на него. Армуд слышал и видел, как она приближается к нему, весь съежился, превратившись в миниатюру человека под звездами в холодной мгле ночи.

Когда он отбросил корзину с грибами, чтобы отвлечь ее, она ни на мгновение не оторвала от него взгляда. Он едва успел отскочить в сторону, так что она пронеслась мимо, едва не задев его. Он ощутил звериный запах, когда они разминулись. Несмотря на свои размеры, двигалась она стремительно. Что было сил кинулся он от нее прочь в гущу деревьев. Почувствовав, как одна из ее лап ударила его по сапогу, он кинулся за сгнивший ствол дерева и получил краткую передышку. Залезть на дерево? Нигде поблизости не было достаточно низких веток. Взгляд скользнул по кронам деревьев, серо-голубому ночному небу, а медведица снова приближалась. Ему от нее ни за что не спастись. Может быть, схватить огромный камень, валяющийся на земле и запустить в голову медведице? Склонившись, он ухватился за камень, напряг все мышцы, но не успел ни обернуться, ни размахнуться. Вжик – когти медведицы разорвали ткань на его брюках.

Ты, Руар, смотрел на отца огромными глазами. Твои челюсти пережевывали еду. Туне Амалия крутила пальчиками пуговицы на кофте, тоже продолжая жевать. Мясо надо было поварить дольше, но оно и так показалось нам очень вкусным. Я положила нам еще, и мы стали слушать дальше.

– Я попытался собрать все силы, чтобы попасть медведице по голове. И я попал, но потерял равновесие, удар оказался недостаточно силен, я сразу это заметил. Камень медленно выскользнул у меня из рук и плюхнулся на землю. Медведица заревела и на мгновение остановилась, но я все равно не успел поднять с земли камень.

Туне Амалия охнула.

– Хватит, Армуд!

Вы дико замотали головами, когда я так сказала. Армуд засмеялся одними глазами и продолжил свой рассказ.

– Она обняла меня, словно мы с ней в лесу танцевали рёрусскую польку[2], и знайте – я так и чувствовал, как ее когти раз за разом разрезали мне кожу. Тут я подумал, что настал мой последний час. В Норвегии я видел однажды, как медведь заломал взрослого лося. Куснул своими мощными челюстями, свернул ему шею, ударил мощными лапами по позвоночнику. Это конец, дети. Конец всему.

Окровавленные тряпки все еще валялись в углу, когда Армуд продолжал рассказывать свою правдивую сагу – никогда больше не буду сердиться на него за его истории, которые он плел прямо из воздуха, которые я всегда считала выдумками и враньем с целью очаровать слушателей. Сейчас он описывал, как думал только об острых когтях и бешеных укусах, когда откатился назад, упал на спину, постарался спрятать от медведицы горло, отвернувшись лицом к земле и уткнувшись в камень, который только что уронил. Только не это! Он изо всех сил пытался повернуться, чтобы избежать камня, упал на землю и почувствовал, как все тело пронзила боль, когда он ударился плечом о валун. Он пытался защищаться, ощущая ее жесткую шерсть у самой шеи, слыша ее тяжелое дыхание, казалось, заполнявшее собой весь лес. Но вот она прицелилась и сделала бросок, целясь на его ноги и грудь. Лапы рванули по мясу, она трясла его и била.

Он съежился, насколько мог, обхватив голову руками и сжавшись в комок, чтобы она не смогла перекусить ему крупные вены. Как дрожащий ежик, он прижался ко мху и хвое, так чтобы медведице труднее было ухватить его своими мощными челюстями. Он знал, что она порвала его, ощущал раны на ноге, где разорвались брюки. А если лежать неподвижно, затаив дыхание? Над ним склонилась огромная поваленная сосна, но она не могла ему помочь. Мох под ним пах лесом и простором. Хвоя колола лицо.

Медведица не оступала. Он слышал, как она готовится к очередному броску. Может быть, еще одну атаку он и выдержит, но скоро она его прикончит, это лишь вопрос времени. Однако он решил попытаться, лежал, навострив уши, дожидаясь ее броска, и в последний момент со всей силы кинулся в сторону.

Глухой удар. Потом наступила тишина.

– Уж не знаю, что произошло, но, когда я отважился взглянуть, она лежала неподвижно. Думаю, кидаясь на меня, она взяла разгон, напрягая каждую мышцу в теле, и развила такую мощь и такую скорость, что просто сломала себе шею о ствол дерева, оказавшегося между нами. Там я должен был закончить свои дни, дети. Но вот я перед вами.

Он тяжело дышал от усталости, словно все произошло несколько мгновений назад. Горячая кровь потекла по его ногам толстыми струями. Он представлял себе, как она пульсирует внутри. Как жизнь утекает через раны. Одна рана оказалась особенно глубокой – надо остановить кровь. Он снял пояс, чтобы затянуть вокруг ноги выше раны, поставить заслон между открытым мясом и собственным сердцем. Без ремня брюки сразу упали, во второй раз уронив его на землю. Ему пришлось начать все сначала, снять брюки и затянуть ремень вокруг голой ноги.

В одних трусах, истекая кровью, он поплелся домой через лес. Он описывал, как кровь застыла на одежде, как похолодели раны. Он спешил домой, понимая, что, вероятно, настает его последний час, был близко к тому, чтобы упасть и остаться лежать, так сдавило горло от напряжения.

– Знаете, когда я добрался до нашего забора, то не смог через него перешагнуть, как обычно, мне пришлось тащиться вокруг. Когда я подполз к двери, у меня так закружилась голова, что я не смог ее открыть.

Армуд замолчал и закрыл лицо руками – я заметила, что он плачет. Дождь за окном погасил звуки его плача. Я подошла к постели, положила руки на его щеки, и почувствовала, что они мокрые. В тот вечер мы рано легли спать – сытые и измотанные, мы забылись тяжелым сном. То и дело Армуд просыпался, я давала ему чего-нибудь от боли и гладила по лбу. Мне запомнилась полоса лунного света, упавшая на нас через окно. Свет скреплял нас своим белым клеем.

Раны Армуда были красными и горячими, когда я снова обмыла их. Из них текла жидкость, но опухлостей я не увидела, краснота не распространялась, гноя не было. Жара нет, это самое главное. Я уцепилась за эту мысль.

О медвежатине мы позаботились. В последующие дни я без конца варила и солила мясо. Вы, дети, солили, скоблили, отмывали и выколачивали шкуру, и наконец ее можно было положить под одеяла на постели как защиту от холода и всего плохого, что могло с нами случиться. Я меняла повязки на ранах Армуда, прикладывая свежую паутину, но одна из ран не хотела заживать. Она все больше опухала, заполняясь желтым, отвратительно пахнущим гноем. Он посмотрел и все понял.

– Пойдите поищите мне брусники, дети. Я так ее люблю. На зиму она нам очень пригодится.

Я принесла палку. Армуд сжал ее зубами, а я резанула. Вы, дети, были далеко за забором, но, вероятно, все же слышали.

Потом все пошло вразнос. Посреди ночи я проснулась от того, что Туве Амалия плакала, ища меня наощупь. Кожа у нее горела, лоб был раскаленный, глаза не открывались – веки слиплись. Я носила ее на руках, напевая и утешая, заваривая тем временем чай из тысячелистника и ивовой коры. Я промыла ей глаза влажной тряпочкой, и, когда она открыла глаза и посмотрела на меня, белки у нее были совершенно красные. Утром ты, Руар, пошел в сторону деревни собирать тысячелистник. Позднее в тот день Армуд пытался подняться, чтобы пописать, но упал, привалившись к стене. Его бил озноб, он дрожал всем телом. И на следующую ночь повторилось то же самое. Он кидался в постели из стороны в сторону. Туне Амалия дрожала под одеялами. Я чувствовала, как и меня крутит изнутри, но сопротивлялась.

Прошло два дня, и ты тоже сложился пополам, как перочинный нож. Ты стал таким бледным, Руар! Кожа казалась хрупкой, как выдутое вручную стекло. Ты склонился к полу, и тебя вырвало на деревянные доски.

– Прости, мама.

Ты был горячий наощупь, глаза опухли, как у Туне Амалии. Я обтерла тебе лицо и ладони, и, подняв твою левую руку, увидела кровь у тебя под ногтями. И тут я поняла. Медведица охотилась за нами даже после смерти.

Я не доварила мясо. Котел пыхтел, я была уставшая и голодная, мне не хватило терпения. Подала на стол котел с ядом, а вы его съели. Потные лбы, измученные тела. Когда подступает тьма, трудно ей сопротивляться, и у меня не осталось сил – именно меня она старалась поглотить. Всю ночь мы пролежали в муках, и звездное небо не могло защитить нас.

Задним умом все мы крепки.

Тяжело опершись на кухонный стол, я задала Армуду вопрос. Армуд кивнул.

– Да, это медведица, – проговорил он. От солнца и тяжелого труда его кожа сделалась коричневой и дубленой, как у шведской рабочей лошадки, но теперь он лежал в постели, бледный, тощий и вялый. Ивовая кора в моей шкатулке подходила к концу, и ни у кого из нас не хватило бы сил нарезать новой. Мы поели, чтобы выжить. Поели, и все стало еще хуже.

– Какого дьявола тебе пришло в голову тащить домой медведя, Армуд?

Я кричала, обвиняя его. Он ничего мне не ответил, молча выслушав мои слова. Усталые и бледные, мы склонились к столу, дыша быстро и поверхностно, словно легкие завитки расходились по воде. Глаза Армуда скользили по полу, избегая встречаться с моими покрасневшими глазами.

– Зачем я придумал, что нам надо есть эту трижды проклятую медвежатину? Прости меня, Унни!

Он поднялся, сделал пару шагов мне навстречу, протянул руки ладонями вверх. Голос его звучал глухо. Болезненно бледные руки, истрепанная одежда и отчаяние. Люби меня, люби, пожалуйста, Унни! Лицо его исказилось, слезы потекли по щекам. Он закрыл лицо руками и расплакался, дрожа всем телом. Я видела, как он хватает ртом воздух, как его большое тело сжалось на кухонном стуле, спина сгорбилась, голова поникла. Казалось, весь воздух, вся жизнь ушли из него. Он сидел, уронив голову в колени, ни на что другое у него не хватало сил. Я же стояла неподвижно, глядя на его муки – хотя мы попали сюда из-за меня. Это я привязала странника к земле, это я сварила отравленную еду и положила всем в тарелки. И еще одна правда, которую ни один из нас не желал доставать из тайников: если бы не я, мы могли бы вернуться домой.

Почти не слыша своих шагов, я шагнула вперед. Встав рядом и положив руку ему на плечо, я дышала так тихо, словно вообще затаила дыхание. Армуд по-прежнему сидел на стуле, как неживой, утратив все краски. Я положила кончики пальцев на его запястье и ощутила, как пульсирует его кровь.

– Прости, Армуд. Прости.

Потом я тоже расплакалась.

Остатки медвежатины лежали перед нами на столе. Армуд вышел с ними из дома, схватил большую палку и долго бил по куску. Вернулся он с красными глазами, но улыбнулся, и погладил меня по волосам.

Стыд сжигал меня до конца дня. Когда торговцу потребовался новый стул, я выкупила у него старый, с подлокотниками, когда-то украшенными лаком. Принесла его домой и втихомолку переделала к именинам Армуда. Покрыла лаком все части, нашила кусочек цветастого тряпичного коврика поверх порванной ткани сиденья. Он так обрадовался. Присев на корточки, он прижался щекой к подлокотнику. Провел рукой по цветастому тряпичному коврику. Мой дорогой муж.

Тело Армуда выздоравливало после встречи с медведем – внутри и снаружи. В последующие дни раны все больше затягивались. Я попросила отложить на несколько дней его отработки, работала вместо него на полях крестьянина, в хлеву и свинарнике. Потом со всего духу неслась домой по нашей лесной тропинке, чтобы поменять повязки на ранах Армуда. Недели проходили, лечение затягивалось, но постепенно на месте ран вырастала кожа. Через некоторое время все его тело покрылось красными рубцами. Постепенно они поблекли, стали шершавыми воспоминаниями. Вы с Туне Амалией тоже поправились, спали, раскинувшись, положив руку на лицо. Глядя на вас в вечерних сумерках, я улыбалась. Помню, в один из таких вечеров, в непогоду, вы спали, и в груди у твоей сестры ритмично билось сердце, словно снегирь колотился в окно. Ее косы я расплела, нежный пушок светился у нее на спине, когда я укрывала вас одеялом. Рядом с ней спал ты, щечки как яблочки. От одеяла пахло шерстью, жиром – домом. От сильных ветров дом пощелкивал и стонал. Дождями размыло землю. Где-то снаружи заскрипело падающее дерево, я видела ваши спящие лица, Руар, в оттенках серого и белого, как бывает в темноте. Туне Амалия захныкала во сне, как щенок, но не проснулась, а я легла рядом с Армудом и почувствовала, как он обнял меня. Положив голову ему на грудь, я ощутила щекой жесткие волоски у него на груди, провела пальцами по морщинам у него под глазами. Чувственность. Я спросила его одними глазами, и он ответил «да». Его горячая ладонь скользнула по моей спине, по животу.

– Вот полоска от Руара, – проговорил он, касаясь кончиками пальцев кожи возле моего пупка. – А вот маленькая складочка от Туне Амалии.

Я закрыла глаза, вздохнула. По его коже пролегали странные дорожки, оставленные зубами и когтями медведицы. Посреди ночного леса мы с ним любили друг друга. Он погладил меня по бедру: поначалу мягко, потом все настойчивее. Я ощутила тепло его тела. Ты проснулся, Руар, и я вздохнула. Но Армуд рассмеялся, уткнувшись мне в шею, и притянул тебя к себе.

– Ложись рядышком, малыш, – сказал он тебе, и мы заснули все вместе. Во сне ты охотился за чем-то интересным, Армуд дышал медленно и задумчиво, а я лежала и думала, как хочу состариться рядом с вами.

Так шли годы у нашей стаи: сперва один, потом другой, и вот однажды оказалось, что прошло уже больше половины времени до того момента, как Уютный уголок станет нашим. Каждый раз с наступлением зимы Армуд танцевал на первом снегу, в этом танце была радость – но одновременно и заклинание, призванное защитить нас от предстоящих испытаний. Летом он глядел на синие поля, а по осени на зеленое, оранжевое и золотое – стоял, не сгибаясь под тяжестью осеннего страха, зимнего холода и весеннего голода. Иногда он приходил домой с облегчением, иногда с тяжелым сердцем, но всегда лицо его разглаживалось на пороге дома, не принося с собой в наш дом беду, а только запах леса. Случалось, допоздна я лежала, прислушиваясь, ожидая его возвращения, улыбалась, слыша его шаги по двору. Закрыв за собой дверь, он всегда целовал меня у основания волос, где волоски самые тоненькие. Ни одного вечера не проходило без этого поцелуя, и каждый раз я закрывала глаза. Когда он доставал еду, которую я оставляла для него в кладовке, я прислушивалась к звукам, пытаясь определить, принес ли он с собой хоть что-нибудь, чтобы положить в кладовую. Спрашивать я не хотела – да он, скорее всего, и не подозревал, что я не сплю. Когда он садился с тарелкой за стол, я обычно засыпала.

Днем я укладывала все свои печали в банку в кладовке. Все времена года в Хельсингланде были прекрасны, особенно зима, но голод подстерегал нас, едва снег покрывался ледяной коркой. Мы оба тревожились – я видела, что он думает о том же, о чем и я, но не хочет взваливать тяжесть мне на плечи. Затылок у моего Армуда был напряжен, спина часто болела. Его плечи расправились только тогда, когда мы сполна расплатились с долгом у лавочника. В тот день я улыбалась деревенским жителям, когда мы вышли из лавки, перебросилась несколькими словами с Юханной, прежде чем отправиться домой. Когда его рассказы парили, свободные ото всех оков, я легко ступала по полу – не важно, где быль, а где небылица.

– Теперь все будет по-другому! – заявил он мне, когда мы вышли от лавочника с тканью и продуктами, и не остались должны ни единого эре. – Скоро у детей округлятся щечки, и они будут играть на улице, пока ты не позовешь их ужинать.

Я кивнула.

– Следующей весной мы впервые будем есть досыта.

Армуд улыбнулся так широко, что вокруг глаз углубились морщинки.

– Через четыре года Уютный уголок станет нашим.

Допоздна я сидела и шила ему рубашку из купленной ткани. Из старой я смастерила тряпичную куклу для Туне Амалии – она назвала ее Беатрис. Хотя мы не могли себе этого позволить, Армуд купил масло и новые скобы для моего сундука. Мой Армуд оказался прав: дети играли до темноты, круглолицые и круглощекие. Жемчужный туман. Громкий смех. Счастливый дождь под серым небом. Глазок масла в каше, звяканье инструментов за стенами дома. Из земли на дворе и в лесу тянулись вверх ростки, и к концу лета наши закрома были полны. Когда у лавочника появилась зеленая краска, я купила баночку и выкрасила все наши четыре разномастных стула, так что они стали единой семьей. Армуд купил четыре колеса, чтобы построить тележку – возить детей и еду, а я буквально влюбилась в девять латунных крючков. Лавочник любезно улыбался нам каждый раз, когда мы приходили к нему с деньгами. Легким шагом шли мы к дому с крючками и колесами. Армуд вертел колеса в руке, посвистывал, глядя на кроны деревьев, и шел такими большими шагами, что мне приходилось бежать, чтобы поспевать за ним. Схватив его за руку, я почувствовала, как его шаги сбились с ритма. Он положил руку мне на спину, как в танце.

– Теперь удача на нашей стороне, Унни, – заявил он и закружил меня в норвежском танце, хотя вокруг не было никого, кроме птиц.

– Теперь удача на нашей стороне, Армуд! – ответила я, когда мы, пританцовывая, двинулись домой.

Взяв передышку, я прислонилась спиной к дереву. Он поцеловал меня долгим поцелуем.

Рубашка задралась у него на животе, когда он завинчивал крючки возле двери и над плитой, вместо гвоздей. Помню, как шрамы от медвежьих когтей все еще казались мне непривычными наощупь, когда я подошла и положила руку ему на живот между поясом и рубашкой. Остановившись, он обнял меня и долго держал, прежде чем снова заняться крючками.

Тогда мы не могли знать, что столько крючков не понадобится.

Кора

Овчарка

На ней все та же серая кофта с обтянутыми тканью пуговицами, которую ей подарил однажды Руар на Рождество и в которой она выделывала радостные пируэты, открыв пакет. Кофта покрылась катышками, а на рукавах они скатались в серые колбаски. Скоро кофта уйдет в прошлое, как и он сам. На клеенке, в том месте, где он обычно сидел, остались маленькие круги – от тепла его большой кружки с логотипом лесозаготовительной компании. Его черный ежедневник – блестящий, с красной резинкой – лежит открытый на кухонном столе, с заложенной внутрь ручкой. Эту ручку я могу положить в сумочку, если решусь подняться и уйти – я имею на нее не меньше прав, чем Бриккен. Все, чего я не могу высказать, на дне души только стыд и тоска, они будут разъедать меня, как плесень, пока я не сгнию изнутри. «Дай сюда бумаги и убирайся! – хочется мне крикнуть. – Я должна была бы унаследовать эту кухню, она должна была бы стать моей! Погаси лампу и убирайся!» Ее лицо все в морщинах, как у старого слона, она оттягивает складку под подбородком и издает звуки, когда пьет, и, хотя я только что пообещала себе этого не делать, меня так и подмывает, не сводя с нее глаз, откусить кусок фарфора в том месте, где цветы особенно синие, перегнуться через стол и грызть осколки, хрустя ими прямо у ее лица.

Вид у нее такой добродушный.

– Всякая жизнь течет себе в своем углу, остается лишь надеяться, что ты защищен от ветра.

Так она говорит, а я сижу, голая под одеждой, и мерзну, пока за окном темнеет.

Когда раздает звонок телефона, мы обе вздрагиваем, сигнал разрезает воздух, и Бриккен почти в шоке, когда я подхожу к столешнице и беру трубку. Это Лива. Ее мелодичный голос течет в комнату сквозь отверстия в бакелитовой трубке, она спрашивает, как я себя чувствую, говорит, что они с Оке, разумеется, приедут на похороны, Лоттен тоже приедет, а вот у Стюре другие дела, кстати, какого числа? Она продолжает болтать – слушая ее, я провожу пальцем по изгибам столешницы. За окном на фоне неба чернеют узловатые силуэты фруктовых деревьев – их не волнует то, что сейчас их касаются последние лучи солнца. Лива вздыхает. Сколько смертей – ужасно, что умер король и еще Кларк Улофссон в Стокгольме. Я смотрю в окно. Слова Ливы скребут по коже – они чужды этой комнате, этому дому. Такие простые, повседневные, что у меня начинают дергаться уголки губ, мне хочется расхохотаться в голос, громко и нервно, мне приходится подавить в себе эту реакцию, закусив губу. «Передавай привет Бриккен!», – говорит она, когда я уже кладу трубку. Я не передаю привета. Вместо этого я думаю о том, какие же будут поминки, если я произнесу над бутербродным тортом ту речь, с которой хотела бы обратиться к Руару.

Здесь, в маленьком пронизанном сквозняками домишке далеко в провинции, я просидела с двадцатилетнего возраста, руки у меня становились все более шершавыми, а израненная жизнью женщина рассказывала мне свои истории. Запах картошки смешивался с запахом мокрой листвы, капель дождя и жареных кофейных зерен. На окне менялись занавески, дверцы кухонных шкафов перекрашивались, но всегда в один и тот же нежно-голубой цвет. В первые годы, видя, как глаза мои тревожно бегают на грядке, когда я озиралась, высматривая Овчарку, она зазывала меня к себе, гладила кошку, так что та надувалась от гордости, отпивала глоток кофе и рассказывала о своей жизни. Те же воспоминания, которые она рассказывает мне сегодня.

Чаще всего она рассказывала о своей приемной маме Фриде, к которой попала еще маленькой. В деревне говорили, что все мужики ходят к Фриде. Бриккен знает только, что Фрида родила четверых детей от четырех разных мужчин еще до того, как ей исполнилось двадцать пять. Один был бухгалтер, другой крестьянин. Отец маленькой Асты был угольщиком из соседней деревни, ее дразнили «угольной Астой», а так обычно называли «сучье отродье».

– Трудно быть ребенком человека, о котором все судачат, – говорит она, а я знаю, что самой быть человеком, о котором все судачат, тоже нелегко.

Бриккен думает, что все знает, потому что с ней самой много чего случилось.

Через некоторое время Фрида начала кашлять, так что кашель эхом отдавался в груди, как в пустой банке.

– Помню Фриду со слабым голосом, а ее мягкие груди лежали у нее в подмышках, – произносит Бриккен, покуда мы с ней сидим друг напротив друга, каждая со своей чашкой. – В моих воспоминаниях ее груди лежат у нее в подмышках – видимо, она в основном лежала. Уже и вставать-то не могла.

Маленькие дети плакали, теперь от них зависело, появится ли на столе еда. Им приходилось брать корзинку и идти попрошайничать. Других вариантов добыть себе пропитание у них не было. Они жили в холоде, сырости и грязи. Равнодушно снося побои, страстно желая почувствовать защищенность, носили в себе черно-коричневое болото.

– Грета и Альвар были такие хорошенькие. Сострадание было их единственной надеждой. Встречались взрослые люди, которые в здравом уме и трезвой памяти накидывались на детей. «Ничего у нас нет для сучьих детей», – кричали старушки, но вслед младшим реже.

Я думаю о том, что нападение – лучшая тактика защиты.

– А твоя собственная мама, ты ее помнишь с детства?

Давно хотела спросить, но все не решалась. Я-то свою хорошо помню, хотя наши пути и разошлись.

Бриккен ошарашена моим вопросом. Поначалу я думаю, что она не ответит. Она открывает рот и закрывает снова. Но потом откашливается:

– Помню, в детстве мама брала меня на руки, когда я плакала. Помню, как она носила меня на руках, помню еще красивый венок из полевых цветов, который она сплела для меня. Ради нас, детей, она готова была на все. Буквально на все.

Тело у меня становится ватным. Я-то думала, что Бриккен обидится или рассердится. Именно поэтому мне не раз хотелось задать ей этот вопрос. Но она только замыкается в себе, замолкает, избегает смотреть на меня. На самом деле мне хочется спросить еще – что случилось с ее родителями, они умерли или просто не смогли о ней позаботиться, но мне так и не удается встретиться с ней глазами. Когда она снова заговаривает про Фриду, мне начинает казаться, что она сыпет между нами слова, чтобы замести следы.

Фрида все худела, теряла силы и таяла на глазах. Ее прошибал то пот, то озноб, простыни в кровати становились все более влажными. Сколько ни протирала Бриккен ей лоб, на нем не переставал выступать холодный пот, а резкий кашель не унимался. Все дети спали в другой постели, чтобы не намокнуть.

– Что отличает больного человека от здорового – твое тело или корабль, или тюрьма, – говорит Бриккен. – Либо ты можешь, либо не можешь выпрямить спину, выйти из дома, приготовить еду. Можешь или не можешь сам подтереть себе задницу.

Бумага с именем Руара ускользает со стола, опускается на пол. Там она и остается лежать – как он. Мне очень не хватает его. За окном ждут опавшие яблоки, которые никто не собирается, скользкие под ногами. Они упали с веток, оставив пустоте предостаточно места. Если бы я встала сейчас под яблонями, лампа в кухонном окне показалась бы такой теплой и зовущей среди сырости и мрака. Раньше мы собирали яблоки вместе: мы с Руаром передавали корзины Бриккен через кухонное окно, она же пела кошке и готовила варенье. На этот раз мне, видимо, придется собирать их одной.

У забора появляется косуля, смотрит мне в глаза, но в следующую секунду исчезает. Или все это мне почудилось. Может быть, это просто ветка качнулась. Рога у косули отрастают каждый год, рождаются заново словно почки, как я слышала. У людей все по-другому. Сделанного не воротишь.

Вечер ложится на нас тяжелой крышкой. В это время года вечера еще бледные, но скоро они станут черными – приближается осень.

Мы ищем одежду ему на похороны. Что-то другое, только не эту черную смирительную рубашку. Я достаю из шкафа вешалки и стопки вещей, показываю Бриккен, но она только качает головой. Она отвергает синюю рубашку с кругом от жевательного табака на нагрудном кармане, которую я купила ему в «Домусе» в Сёдерхамне всего пару лет назад.

– Нет, только не эту. Он говорил, что она кусается.

Потом она хмурит брови при виде серой.

– Только не синтетическую, – говорит она и отмахивается, когда я показываю стопку норвежских свитеров.

– Ну мы же не в Норвегию собрались.

Я продолжаю, сохраняя нейтральное выражение лица. Стискиваю зубы – выхода нет. Может быть, ее и устроил бы тот черный костюм, но мне он не нравится. Зеленая охотничья куртка согрела бы его куда лучше. Бриккен хочет отделаться от нее, отдать или выбросить. Я хотела бы оставить ее себе, скажем, надевать под свою одежду. Так много одежды, которая больше не нужна – по коже пробегают мурашки, когда я беру ее в руки. Нижние футболки, которые я помню, полосатая праздничная рубашка, в основном провисевшая в шкафу, охотничьи кепки, протертые внутри, синие брюки с круглым пятном от табакерки. Рубашки отправляются в мешок с надписью «отдать». Брюки, кепки и футболки она вынуждает меня выбросить, теперь я вынуждена своими же руками препроводить их в один из двух черных мусорных мешков. Вещи, лишившиеся своего владельца. В глубине души я надеюсь, что она не поведет меня в прихожую, чтобы разобрать сапоги. «Там по полу сквозит», скажу я, если она попробует. Сейчас я показываю ей очередную рубашку, белую в красную клетку. Помню, когда он перестал ее носить – у него начали дрожать руки, так что он не мог больше застегивать пуговицы. Мне приходилось помогать ему.

Помню тебя в этой одежде, помню тебя в саду у спиленного дерева, в кепке, натянутой на глаза в грибном лесу, в комнате стоящим против солнца из окна, когда ты натягивал на себя вот эту рубашку.

На рукаве разошелся шов, но ткань в хорошем состоянии. Бриккен указывает на черный мешок.

– В мусор.

Тут я восстаю.

– Разве из нее нельзя наделать кухонных полотенец?

Она вздыхает, но позволяет мне отложить рубашку в сторону.

– Ты чем-то владеешь. Ветерок подует – и ничего у тебя нет, – произносит она. Голос колется, как грубая шерсть. – Бессмысленно бороться – все, что мы считаем своим, всего лишь пыль и паутина.

Да, так и есть.

Вечно она объясняет мне то, что я и без нее знаю.

Преимущество на ее стороне, с самого первого дня. Ее первый этаж так и остался для Дага домом. Когда по вечерам наступало время ужина, мы все чаще набивались в кухню, толпились вокруг стола у Руара и Бриккен, с кастрюлями и кроссвордами. Я красиво накрывала на стол, помогала ей мыть посуду. Потом уходила вслед за Руаром, чтобы ему помочь.

Я любила наблюдать, как он работает. Смотреть, как он поднимает топор, спокойно и уверенно. Видеть, как он старательно чистит каждый овощ, когда он брал на себя домашние заботы, чтобы дать мне и Бриккен отдохнуть. Или как он складывает сборник кроссвордов, чтобы принести еще дров. Никогда никаких сомнений, но и никакой спешки. Быстро брался за дело, и все делалось, как надо. Он рано вставал и рано ложился: если стоишь, то надо работать, а если лег, то надо спать, и где-то между этими двумя состояниями пора поесть. Впрочем, он был человек иного сорта – порой словно впадал в глубокий сон, хотя и бодрствовал. Стоя у спиленной ивы, мог не слышать, как его зовут, иногда сидел на каменной изгороди, ничего вокруг себя не видя и не слыша, проводя пальцами по шершавой поверхности камней. Когда же он склонялся над сборником кроссвордов, сидя у стола в самом освещенном месте, окружающий мир переставал для него существовать. Он был полностью поглощен кроссвордом, пока не решал задачу, лежавшую перед ним. Иногда я замирала в дверях, смотрела, как он уходит в себя – дыхание становилось тяжелым, и в моих мыслях его сердце билось, словно он бежал в горку, ритмичное постукивание заполняло комнату. Однако он сидел совершенно тихо, вертя ручку между большим и указательным пальцем, все остальное оставалось неподвижным. Бриккен следила за ним со своего места у плиты. Стерегла. Ее глаза, казалось, видели меня насквозь. Но в центре всегда оставался Даг. Бриккен и Руар провожали сына глазами, словно обнимая воздух вокруг него. Иногда казалось, что они оплакивают его, хотя он жив.

Мой свекор, чей-то отец.

По Бриккен всегда было заметно приближение зимы. Она доставала свою кофту и теплые носки. На голову надевала эту странную шапку из меха барсука, которую ей подарил Руар: серую с черными и белыми полосами. Думаю, он сам ее для нее сделал. В остальном она была непостижима, как хладнокровное животное – день за днем, день за днем. Такой теперь должна стать и я. Таково мое будущее. День за днем, день за днем. Сможет ли Даг однажды сделать для меня шапку из барсука? По плечу ли ему такое?

Ел он всегда очень шумно. Сердце большого ребенка, но большое тело. Я клала мыло прямо рядом с краном, но он все равно его не находил. Переодеваясь, ронял все прямо на пол. Грязные вещи в прихожей, ношенная одежда в алькове, застиранные трусы в ванной. Оставить их лежать и пахнуть? Выкинуть в окно прямо на картофельную грядку? Но я наклонялась и поднимала их. Мне повезло. Естественно – никаких войн на территории Швеции и не самые крошечные нормы продуктов, когда в доме двое лесорубов. Грех жаловаться. Когда Даг и его старший брат Эмиль, сын Бриккен, были детьми, в доме временами совсем не водилось еды, если верить Бриккен. Ей приходилось отправлять их в Рэвбакку, чтобы помочь тамошнему хозяину – тогда их там кормили. Это звучало как-то уж очень мелодраматично.

– Руар не желал и слышать, чтобы мальчики хоть шаг делали в сторону Рэвбакки, но я отправляла их туда, когда его не было дома. Детям нужна еда.

Руар кидал взгляд в нашу сторону, прежде чем вернуться к своему занятию. Бриккен продолжала болтать, очищая картофель.

– Никто ведь не пострадал, – продолжала она. – Ада Нильссон из Рэвбакки жила в таком довольстве, что могла позволить себе носить шубу и муфту. Так она и делала – крестьянин Нильссон к тому времени уже умер и ничего ей не мог сказать. Убился насмерть, знаешь ли. Но это было еще до меня. Кстати, этот крестьянин из Рэвбакки – его называли местным козлом. Везде у него были женщины. Что они в нем находили, никто не понимал, но в деревне чуть не в каждом классе сидели дети, похожие на него.

Руар пытался приструнить Бриккен, когда она расходилась, и начинал что-то говорить, но она его обычно не слушала. Чаще всего он натягивал сапоги и оставлял ее, а она продолжала.

– Поговаривали, что его жена чуть не умерла от бесконечных родов, стоило ему штанами тряхнуть – и она уже понесла, – продолжала Бриккен расписывать крестьянина из Рэвбакки. – Вот уж многих порадовал – на всех его хватало, пока камень не забрал его жизнь. Слышишь, с тобой могло бы и что похуже случиться.

Она рассмеялась. Сама решала, что как назвать, никого из нас не спрашивая.

Какое облегчение, когда Бриккен показывает рукой, что я могу отложить стопки одежды в сторону. В них по-прежнему хранится запах Руара, я вдыхаю этот запах и чувствую, как щеки у меня краснеют. Бриккен вновь ставит кофейник, выбрасывает старый комок в ведро с компостом. Оно уже почти полное, скоро мне придется идти его выносить.

Ее руки чуть заметно трясутся, когда она пьет. По радио рассказывают о прорвавшейся плотине в Вермланде – водяные массы увлекли за собой женщину моего возраста и убили ее насмерть. Я не та женщина, я плотина. В любую минуту меня может прорвать, и тогда я затоплю весь этот дом, свою свекровь, и утоплю ее. Бриккен снова говорит о Фриде, та потеряла старшую дочь, умершую от скарлатины, ей нужна была помощница, способная присмотреть за младшими детьми, поэтому Бриккен и попала к ней. Несколько лет спустя детей разметало по свету, как пух от одуванчика. Прошло более семидесяти лет, но у Бриккен по-прежнему слезы наворачиваются на глаза.

– У матушки Фриды, видать, имелись запасные глаза на затылке, – произносит она, – уж как она присматривала за детишками, и на всех у нее хватало душевного тепла.

Такой и должна быть хорошая мать.

Слова обжигают меня.

– Хотя за меня ей платили, понятное дело.

Прежде чем продолжить, она поправляет перед собой скатерть, словно желая успокоить свои руки.

– Материнская любовь может выражаться очень по-разному.

Что она имеет в виду?

Моя мама считала, что я пуглива и эгоистична – она грозилась отправить меня в Норрфлю, когда я, испугавшись, забыла запереть хлев. А когда я оттолкнула батрака в тот раз, когда резали свинью, она отправила меня к доктор Торсену и позволила ему разобрать меня по пунктам. У нас у каждой по ребенку, у Бриккен и у меня, и мой ребенок – наша общая радость. Наверное, мой Бу не понял бы, если бы я все ему рассказала. Хотя от того, что я сделала по отношению к нему, вреда ему не будет, я уверена. Бриккен сидит напротив меня и выглядит, как обычный человек, хотя однажды ее продали тому, кто запросил самую меньшую цену[3]. Она объясняет это тем, что на рубеже веков в сельских домишках свирепствовала нищета: родители брали деньги за то, чтобы присмотреть за чужим ребенком, чтобы накормить собственных.

– Поначалу нас было у матери трое, – говорит Бриккен и смотрит в окно. Снаружи уже совсем стемнело. – Я была самая младшая и попала к Фриде, дома с матерью остался только брат. Ничто нельзя воспринимать, как данность.

Похоже, она буквально читает мои мысли.

– Так было в те времена, – продолжает она. – И сейчас, наверное, так же: не всем на земле находится место.

Уткнув глаза в скатерть, она убирает несколько крошек. Плотнее запахивается кофту, защищаясь от сквозняка в прихожей.

– Единственное, что точно известно – ничто и никто не принадлежит нам навсегда. Некоторые вещи не в нашей власти.

Почему она так говорит?

Возможно, она не имеет в виду ничего конкретного. Руар умер, а ее родители и приемная мать тоже с ней разлучились. Про Фриду Бриккен сказала, что у нее была чахотка. С этим ничего нельзя было сделать – напала на тебя эта болезнь, помощи не жди.

«Много есть такого, что не в нашей власти, – думаю я про себя. – Одно утрясается само собой, а другое – нет».

Думаю, рано или поздно меня заперли бы под замок, однако этого не произошло. Я разговаривала, как все, улыбалась, как все, и пожимала плечами. Потом сын Бриккен посватался ко мне, я вышла замуж и стала нормальным человеком – таким, которые может открыть дверь и внутрь, и наружу. Довольно долго мне удавалось избегать посещений врача – в этом доме никто не подозревал, что раз в квартал у меня намечено утро страха с доктором Турсеном. Разбор на его медицинском судилище, чтобы ответить «нет» на все вопросы. Не допустить падения в темноту под взглядами чужих глаз. Мягко красться на цыпочках.

В те дни, когда мне предстояли встречи с доктором Турсеном, Овчарка всегда держалась неподалеку. Еще до того, как мы с отцом выезжали из дома, мраморная говядина за завтраком напоминала о лестнице в доме доктора: белые извилистые линии на темном фоне. Угольки в печи – его трубка, ветер, трепавший кроны деревьев за окном – его трепещущие усы. Тень Овчарки выскальзывала вслед за мной во двор, когда отец подгонял машину и махал мне.

– Веселее, малышка Кора!

И мы ехали, потому что так решила мама. Ее мнение перевешивало все. С обеих сторон проплывали поля, потом они кончались. Когда мы добирались до места, город отдыхал, встречая нас запахами асфальта и резиновых шин. Мы всегда приезжали очень рано, чтобы не отсвечивать. Пока не открылись магазины, между проезжей частью и домами успевала вырасти трава, люди переступали через нее, оберегая подошвы. Птиц не волновало, что город закрыт, они перелетали с дерева на дерево в бесконечных поисках еды.

Доктор обменивался рукопожатием с отцом и высасывал из него немного энергии – тощий, скрюченный мужичонка лет пятидесяти пяти с темными расчесанными на пробор волосами и узкими плечами. Здесь, в приемной доктора, отец словно ужимался, становился меньше, чем на своем дворе. Я видела, как разгораются угольки в трубке, когда доктор всасывал воздух. От этого дыма щекотало в носу и слезились глаза.

Спокойно ли я дышала с нашей последней встречи? Слышала ли сердцебиение? Сделала ли я кому-то что-нибудь плохое? Пугают ли меня внезапные звуки? Были ли у меня фантазии?

– Все хорошо, – отвечала я каждый раз. – Страхи пропали, никаких фантазий.

Нет, я не пряталась от учительницы, когда не знала ответа. Нет, я ничего не портила своим одноклассникам. Нет, больше не убегала в лес в разгар работы только от того, что увидела кровь, когда забивали свинью. Я неврно шевелила пальцами ног в ботинках. Судорожно сглатывала, поглядывая на дверь. Доктор что-то писал, ногти у него были розовые и ровные, давно эти руки не делали никакой работы. Ручка скрипела по бумаге. Если он вставал, чтобы достать с полки книгу, длинные полы сюртука трепетали вокруг его ног, словно паруса на чужой мачте.

Спустя полчаса мы обычно снова оказывались на улице. Две коричневых коробочки с таблетками. Новый визит в следующем квартале. Под большим каштаном я подбирала коричневый трофей и бежала за отцом, который спешил уйти подальше от подъезда. Всю дорогу до дома он покашливал и поправлял картуз – становился нормального размера, только когда мы уже подъезжали к деревне.

Всю дорогу я тосковала по дому, но, стоило нам вернуться, как мне уже хотелось уехать. Когда все толпились вокруг, чтобы поглазеть на меня – шум, гам, много народу, я пряталась от них. Мама и остальные смотрели на меня такими глазами – явно догадывались, что я солгала доктору и что меня надо посадить под замок. Когда они думали, что я не слышу, то обсуждали между собой, что надо осторожно, не нагнетать, не брать меня с собой туда, где могут быть резкие звуки. Однажды я убежала прямо в лес и заблудилась. Сначала я просто неслась напролом, не обращая внимания на ветки, хлещущие по лицу, и кусты, дерущие колени. Я не знала, куда бегу, просто неслась наобум, не останавливаясь. Ноги сами несли меня вперед, стопы отрывались от земли – по склону, все дальше и дальше.

Моему бегству положил конец корень. Удар в лицо. Щека горела, издалека до меня доносилось агрессивное гавканье не то собак, не то потревоженных косуль. Косули питаются растениями, а кто питается косулями? Медведь? Росомаха? А вдруг они убьют меня? Кто-то завыл. А тут вообще волки водятся? Если они погонятся за мной, то легко догонят. День брел мимо среди облаков, стал клониться к вечеру, не заботясь о моем пульсе, слышном только мне. Монотонные звуки среди деревьев. Длинные, узловатые пальцы, тянущиеся ко мне сверху.

Именно тогда мы с Овчаркой познакомились по-настоящему. Она выросла передо мной, словно всегда находилась именно в этом месте. Не тень, а живая плоть с неповторимым взглядом, внимательным, мягким и чуть усталым. Она оглядела меня, подошла ближе, обнюхала меня. Я улеглась рядом с ее мягким, поросшим шерстью телом. Запустив пальцы в ее пушистое тепло, я уснула и унеслась прочь.

Несколько часов спустя меня разыскал отец. Я лежала и спала в двух шагах от тропинки.

– Кора, малышка! – воскликнул он, когда разбудил меня. – Как мы тебя искали!

Он будет сердиться на меня? Может быть, и нет, если я сделаю его большим, а себя маленькой.

– Я заблудилась! – заплакала я, цепляясь за его куртку. – Я потерялась, меня могли съесть! Не знала, где я нахожусь!

Он не рассердился. Поднял меня на руки, погладил по волосам.

– В лесу нельзя заблудиться, малышка Кора, – сказал он, ведя меня в сторону дома. – Просто не всегда идешь туда, куда бы хотелось, но это не самое страшное.

Овчарка слилась со стволами деревьев, но я чувствовала, что она следует за нами по пятам. Отцу я о ней говорить не стала – знала, как он тогда на меня посмотрит. После того раза мне снова захотелось заблудиться, но вместо этого меня снова отправили к доктору Турсену, потому что я опять сбежала, и наверняка еще и потому, что Лива застукала меня, когда я открутила колесо на автомобиле хромого Юхана, чтобы он не мог приехать назад и привезти нам полиомиелит. Хотя в конце концов я все же заблудилась: попала сюда.

Все эти дни, когда я делала нескончаемые дела здесь, в кухне Бриккен, или бродила без дела наверху, вместо того, чтобы сидеть свободно на каменной стене с соломинкой во рту. Месяц за месяцем. Много лет подряд. Всегда эта каменная ступка стояла между нами на столе, словно якорь времени. Однажды я попыталась ее переставить, но Руар снова поставил ее на стол между нами.

– Она стоит здесь, – проговорил он.

В последние десять лет комната стала наэлектризованной, разве этого не заметила хозяйка, которую все так любили? Порхающая здесь внизу, как серафим, пока я сидела на сквознячном чердаке, словно ведьма. Электрический разряд, перебивающий запах свежеиспеченного хлеба. Звяканье металла в мерном гудении стиральной машины. Все время эти разговоры – всем здесь должно было быть чертовски уютно. Я слышала, потому что деваться было некуда. Мечтала уехать, найти свое счастье. Мечтала о чем-то другом. Ведь я здесь только из-за записей доктора Турсена в карточке, из-за того, что моя мать и Лива говорили о Норрфлю. Потому что мне нужно было выйти замуж, взять себя в руки и заботиться о своей семье. Обычная, самая обычная. Селедка с картошкой. Белье и прищепки. Собственные шкафы на кухне и, со временем – мое тайное пространство позади пачки с мюсли. Постепенно я пустила корни в этом доме, выучила, каких половиц лучше избегать. Думала, что бывает и хуже – как у моей сестры, которая попала в Оккельбу и родила за шесть лет пятерых детей. Как в Норрфлю. Поэтому я дышала ровно, готовила еду, раз за разом мыла одну и ту же кастрюлю, улыбалась, склонив голову набок, выслушивая истории Бриккен. Я дышала затхлым воздухом над картофельной запеканкой, а Даг только ухмылялся и пачкал все вокруг. Каждый раз, проходя мимо, Руар нежно прикасался к руке Бриккен.

Прикоснись ко мне, Даг.

Интересно, я бы очень расстроилась, если бы он умер?

Потом, когда это случилось, я не сильно горевала, но в тот момент ответить на свой собственный вопрос не могла.

Унни

И у сосны дни сочтены

Кто бы мог подумать, что дерево упадет от ветра – такое мощное дерево рухнет, и его не так просто будет поднять. Когда все равно уже поздно. Наше время на земле. Без предупреждений, без ручательств.

Должно быть, в тот день шел дождь, хотя я помню, что земля была сухая. Почти зима. Я ушла с корзиной в лес, чтобы разыскать последние рядовки и вороночники, собрать бруснику и приправ для супа. Мощные деревья защищали меня от порывов ветра, и помню, как подумала: трудно представить себе, что и у сосны дни сочтены. Мимо пронеслась белка, спешащая по своим делам. Зашуршали ветки осины, с ее верхушки смотрела на меня ворона с блестящим черными крыльями. Такое противоречивое чувство: взгляд равнодушный, но она так пристально смотрела на меня своими глазами-пуговками, что мне сделалось не по себе.

В кустах притаилась косуля. Ее карие глаза встретились с моими зелеными. У меня не было ни ножа, ни оружия – мы могли остаться друзьями. Некоторое время мы стояли, глядя друг на друга, потом косуля разрушила очарование момента и убежала. Как раз в ту минуту я почувствовала биение крыльев бабочки под пупком. Приложив руку к животу, я стала ждать. И вот снова! Новое шевеление! По пути домой я шла по тропинке, пританцовывая, не могла дождаться встречи, чтобы рассказать Армуду.

Так давно это было. Подумать только, я до сих пор помню все так отчетливо.

Все воспоминания того дня так глубоко отпечатались. Перед своим внутренним взором я вижу тебя и твою младшую сестру Туне Амалию среди холодной травы, где вы стояли с обветренными красными лицами, когда я вернулась домой, и смеялись, глядя друг на друга. Вы изо всех сил пытались распутать нитки на своем воздушном змее, сделанном из наволочки, и хихикали. Ваши лица были усыпаны веснушками, как небо звездами. Когда вернется Армуд, вы наверняка попросите его побегать с вами. Я двигалась упругим шагом, вся переполненная косулей, вороной, белкой, трепетанием под пупком и вашим смехом.

С яблонь уже осыпались последние листья, они стояли нагие, сгибаясь от восточного ветра, и я пошарила в куче листьев под деревьями, в траве и возле ягодных кустов, чтобы точно не оставить на земле ни одного яблока. Вязаные варежки Армуда валялись рядом с вами в траве – должно быть, он забыл их, когда обнимал вас утром, поискал немного, прежде чем уйти из дома, но не нашел. Должно быть, за день у него сильно замерзли руки – вторые варежки совсем не такие теплые. Я смотрела на сине-красный крестообразный узор. Надо не забыть занести их в дом и повесить над плитой, чтобы они высохли к вечеру – вот о чем я подумала. Потому что вечером он собирался подвесить качели, которые давно для вас смастерил. Положив руку на живот, я делала одно дело за другим, стараясь не упустить ни одного движения вашего еще незнакомого нам братика или сестрички у меня в животе. Армуд, Армуд, скоро он узнает. Я видела перед собой выражение его лица, когда он услышит эту новость, знала, как он рассмеется и даже, наверное, пустится в пляс. Он поднимет маленькую Туне Амалию высоко в воздух, так что запрыгают ее косички, а потом они будут танцевать танец на дощатом полу домика, ее маленькие ступни поверх его ступней. Тебе же он взъерошит волосы и обнимет, и весь вечер будет смотреть на меня.

– Хочу лечь рядом с тобой, – скажет он. – Хочу положить руку на твой живот, чтобы поприветствовать наше еще невидимое дитя.

Положив в котел несколько пучков растений, я смотрела, как они запрыгали на поверхности, когда вода закипела. Вы, дети, вошли в дом, принюхиваясь, и наверняка увидели у меня в лице что-то новое, но я только подмигнула вам и продолжала готовить. Время от времени я подходила к сундуку, который Армуд отполировал, покрыл маслом, снабдил новым замками. Левый замок отбрасывал на пол такую красивую тень, когда в домик заглядывало солнце. В благодарность я протерла зеркало Армуда и его бритву, а потом аккуратно сложила на дно сундучка.

Надеюсь, он будет бриться завтра утром, а не сегодня вечером, я так люблю просыпаться от скрипа половицы! По вечерам этот звук пропадает среди прочих звуков.

Скоро будет готов ужин. Живот еще плоский, но под передником уже таится новая жизнь. У меня за спиной вы играли вдвоем, но я знала, что вас скоро станет трое. Когда подуют осенние ветра, мой живот вырастет не хуже горы Хельсингебергет, но пока еще не время. Кто-то свернулся калачиком там внутри, в тепле, а за окном на яблонях играли все оттенки осени. Уже почти шесть часов, а Армуд все не возвращается, хотя уже давно стемнело. Подумать только, что можно так волноваться за взрослого человека. Выглянув из дверей, я все равно не увидела его. Самый красивый час в саду, когда день сменяется сумерками.

Он должен уже быть дома.

Собрав несколько крошек на своем конце стола, я подперла голову руками, да так и осталась сидеть. В котле кипела вода. Во мне кипела тревога. Тревога за маленькую жизнь в животе – пока я не убедилась, что все именно так, как должно быть. Я услышала, как у тебя урчит в животе, Руар, как ты сказал сестричке, что скоро будем ужинать – вот только папа вернется. Когда я подняла глаза, ты улыбнулся ей, так что видна стала щелочка между зубами, а больше ничего не произошло, только вся воды выкипела из котла. Теплые лучи лунного света проскользнули в дом, не смотря на холод. Мы начали есть – скоро он придет и тоже возьмет себе еды, выскоблит тарелку дочиста, а вы будете сидеть и ждать, пока он не начнет рассказывать свои потрясающие, почти правдивые истории.

– Давайте есть, дети! Папин ужин готов.

Топот маленьких ног по полу, сжатые руки, пинки под столом, хихиканье.

– Буду чавкать громко-громко!

Кажется, эти слова произнесла твоя сестра. Поставив котел на стол, я придвинула к тебе поварешку. С нее капало, когда ты накладывал еду себе в тарелку. Собираясь поставить котел обратно на печь, я прошла мимо двери, чтобы еще раз взглянуть. Дверь распахнулась прежде, чем я успела дойти до нее.

Это был не он.

Вошедший не затворил за собой дверь, оставив ее нараспашку навстречу осенним ветрам. Не затворил, потому что человек, пришедший по такому делу, не остается надолго. Лоб у него вспотел. Лицо было красное. Глаза с красными прожилками уставились на меня. Сперва я попятилась от других причин, схватилась за живот. Но он пришел не за этим. Это был лесоруб, такой же, как и многие другие, он был в Тунсе, разбирая завалы после шторма, и видел, как упала сосна. Сняв шапку, он скомкал ее в грубых ладонях.

Правда слетела из его губ большой черной птицей. Голос его дрогнул, и я все поняла.

– Все произошло очень быстро. Он умер без единого звука.

И все.

Мужчина стоял молча, тяжело дыша, уставившись в пол.

В комнате царил полумрак – только что мне казалось, что так уютнее. Я выпустила из рук медный котел, и он упал на пол такой тяжестью, что на сосновой доске навсегда осталась отметина. Овощи и бульон растеклись по полу домика, как медлительная, каменистая река. В одном конце кухни стояла я, переставшая быть сама собой. В другом углу вы двое, вероятно, не расслышавшие, не понявшие. Армуд погиб.

Ствол дерева, упавший на него. Я закричала в лицо мужчине, желая испепелить его взглядом, завыла так, что затряслись стены. Вы, дети, кинулись ко мне, я схватила вас на руки, и мы замерли в такой позе. Я не хотела говорить вам, тогда это стало бы реальностью, уже необратимой.

– Отца больше нет.

Моей жизни угрожала опасность, тело приготовилось к бою, не понимая, что уже поздно. Чудовищной болью оно приготовилось защитить меня и устроить все по-хорошему. Человек, стоящий передо мной, ничем не мог помочь мне – он тоже угроза, все превратилось в угрозу мне и моим тощеньким детям.

Мужчина попросил воды. Не помню, дала ли я ему напиться, но после этого он ушел.

Когда он ушел, мы крепко прижались друг к другу. Два маленьких теплых тельца, которые мне предстояло защищать. Ваша одежда промокла и стала холодна, как лед. Туне Амалия прижимала к себе свою куклу Беатрис. Глаза у нее покраснели от слез, а ты, Руар, побелел как молоко. Моя боль отражалась в твоих глазах.

Отца больше нет.

Все произошло быстро, так сказал лесоруб, так что я повторила это. Умер без единого звука. Уже тогда я поняла, что это неправда – слышала потом, как они пилили и рубили дерево, чтобы достать его тело. Бились больше часа.

И я увидела его.

Поздно вечером мужчина вернулся обратно с Армудом. Трое мужчин принесли его в наш дом. Он лежал холодный, изувеченный на кухонном столе под простыней с вышитыми цветочками и монограммой желтыми стежками. Кто-то закрыл ему глаза, потому что сам он уже не мог этого сделать. Лицо Армуда замерло в выражении отчаянного крика. Синие губы, безмолвный ужас. Туне Амалия была еще невелика ростом и не доставал до стола, но ты, Руар – думаю, ты увидел его, прежде чем сон спас тебя.

Отца больше нет. Я стояла посреди кухни – здесь осталась только я. Все закружилось вокруг – теперь ничего уж нельзя взять назад. Я уложила вас в тот вечер, или вы легли сами? Знаю только, что, когда вы заснули, я стояла с двумя монетами в руках и смотрела на ноги Армуда. Это зрелище пугало меня. В ушах у меня гудело. Никогда еще я не видела его таким – от выражения ужаса на его лице по телу пробегали мурашки. Я осторожно прикоснулась к его руке, торчавшей из-под простыни. Запястье было холодным наощупь, кровь не стучала в жилах, как я привыкла. Мои пальцы нащупали лишь неподвижность. Он лежал под простыней – такой бледный, в нем не осталось ни крови, ни жизни. Лес разорвал белые шрамы, оставшиеся от лап медведицы. Теперь эти раны уже не затянутся.

Я заставила себя снова взглянуть ему в лицо, мне придется это сделать. Монеты, которые я держала в руке, он заработал в поте лица своего. Теперь мне предстоит положить их ему на веки. Мои глаза не желали смотреть, но я не отводила взгляд.

Мой товарищ больше не видел меня. Он был такой худой и, казалось, усталый, хотя он уже мертв. За маской ужаса и боли скрывалось его обычное лицо, но оно уже не принадлежало мне. Я отошла к тебе и Туне Амалии, пытаясь успокоить себя звуками вашего дыхания. Все тело пульсировало, ощущалось как тяжелая масса из свинца и камня. Только совсем глубокой ночью мне удалось забыться сном.

Нас разбудил свет – и холод. Огонь в печи погас, и только я могла его теперь разжечь. Армуд должен был принести домой дрова. Теперь только я могла принести дров. Принести воды, принести на руках детей. Отнести еду на стол и посуду со стола. Я носила, носила, носила. Носила целыми днями, не решаясь остановиться. Должно быть, мы что-то ели, но не помню, чтобы я мыла посуду. Ваши новые качели лежали на земле рядом с дровяным сараем, я обходила их, не в силах заставить себя их убрать.

На следующую ночь в маленьком доме мы лежали вчетвером, как обычно. Но одно тело лежало неподвижно под льняной простыней на кухонном столе, который он сам смастерил. Смазав его палец керосином, я сняла кольцо, хотя прикасаться к его рукам было странно. Кольцо всегда было ему велико, оно ведь не его. Кольцо, его зеркало и бритву я положила в красную шкатулку. Закрыла крышку. Из глаз сочилась соль. Я провалилась. Лес – это еще и то, что находится между деревьями. В свете, среди камней и под ними. Но не этот лес убил его. Стволы деревьев вокруг нашего дома вцепились корнями в землю. Они издавали тяжелые вздохи, оплакивая моего Армуда.

Потом его унесли, но пустоту забрать не смогли. Мы вернули его земле, а потом стояли на поверхности – мы, оставшиеся. Каждое утро тревожный бледный свет будил нас. Красные, слезящиеся глаза, быстрое дыхание полуоткрытым ртом. В доме стало так холодно. Сбившийся комом матрас, сырая подушка, застиранное постельное белье. Я провела пальцами по волосам, пытаясь отогнать усталость. Потом бросила это занятие.

Туне Амалия смотрела опухшими глазами, когда мы вместе накрывали на стол. Открывались и закрывались шкафы, чашки ставились на стол и убирались снова. Потом стало тихо. Я сидела, уронив голову на грудь – голова казалась слишком тяжелой, чтобы поднять ее. Воспоминания разрывали грудь. Тяжелые мысли. Бледная ярость. В животе – комки страха. Мысли как клещи. Нищета. Все мои внутренности словно провалились в пропасть, осталась только скорлупа.

Он рядом. Мы все вместе, он по-прежнему с нами. Серый оттенок, покрывший собой все в жизни, не очень-то красив, но он куда прекраснее, чем полная пустота.

Его отполированный топор на чурке. Вязаные варежки с сине-красным узором посреди утренних заморозков. Как он искал их! Теперь они ему больше не понадобятся.

Тело мое стояло у плиты рядом с репой и котлом, а душа улетала сквозь отверстие в заборе. Проходя мимо качелей, я отворачивалась. Иногда я видела, как ты, Руар, проводишь пальцами по каменной изгороди, сложенной Армудом, и тогда я захлебывалась слезами и соплями. Время не лечило раны, месяцы мне не помогали. Зимними ночами я не поднимала головы. Звезды для меня утратили цвет, только лили свой бледный свет на полную бессмысленность.

Пейзаж стал белым, как мел. Люди мерзли. Горе безбрежно. Я не могла заставить себя снять с крючка шапку Армуда, словно тогда случилось бы что-то бесповоротное. Словно бы все уже не оборвалось.

Больше никогда. Так много этих «никогда».

– Мама, весной прилетят птицы, – сказала Туне Амалия и погладила меня по руке. Это я должна была бы ее утешать.

– Да, пчелка моя, обязательно прилетят.

– Солнышко согреет нас, мама. Все образуется, все будет хорошо.

Я лежала, сглатывая ком, нараставший в горле.

Ты варил нам кашу, следуя моим инструкциям: такой маленький, ты бегал туда-сюда между столом, печью и кладовкой. Снаружи снова падали белые хлопья, но никто не танцевал на первом снегу. Снег ложился на землю за нашим окном, укрывал сухую траву, а потом таял от тепла осенней земли. Ты поставил корзину для дров у двери, чтобы не забыть пойти наполнить ее, и мне хотелось сказать «Нет! Не наступай туда! Отойди в сторону!», но я ничего не сказала, и услышала звук скрипящей доски. Прочь из дома. Без обуви, без платка. Выпалив что-то, что надо принести еще дров. Я стояла снаружи, оттягивая подол свитера, задержав дыхание, пока хлопья снега медленно опускались на землю. Ни одно из них не пережило падения. Они летели и летели к верной смерти. Обернувшись, я посмотрела на свой дом, и не захотела входить в него – попятилась прочь от Уютного уголка в метель и в слякоть, и увидела свои собственные мокрые следы, они показались мне такими одинокими.

Тогда я повернулась и кинулась бежать. Прочь от снега, где никто не танцует, прочь от дома, где никто не бреется, в лес, босиком по холодной земле, которая резала мне подошвы, как ножом. Ноги увязали все больше, мне приходилось поднимать их все выше, чтобы продолжать двигаться вперед. Но где перед? Куда мне бежать? Куда я могу убежать? Голова чуть не лопалась от холода, и я сдалась. Легла в тающий снег, ощущая, как сырость и холод подбираются ко мне.

Плакать я перестала.

Ты заметил, что произошло в тот день, Руар? Я огорчила тебя своей тьмой?

В шраме, оставшемся после смерти Армуда, росло мое одиночество. «Фантазию нельзя укротить», – сказал он. Но оказалось, что можно. Со временем она перестала быть сказкой, превратилась в ложь. А потом ее закопали в глубокую яму в земле. В тот день небо было таким голубым, брусника такая красная у меня под ногами. Любовь моя. Теперь он стал серым камнем в моих легких, невидимой коркой на моей коже. Но только в тот день, когда я убрала его коробку для обеда и инструменты, до меня дошло, что он умер. Никогда он не расстался бы с этими предметами.

День проходил за днем. Можно заболеть от несчастья, от заразы или от горя. Я не заболела. Продолжала жить. И продолжаю. Ничего другого не остается, кроме как существовать дальше. Ты знаешь, что я заново научилась смеяться. Но иногда, когда ветер шумит в кронах деревьев, мне по-прежнему чудится, что я слышу дыхание любимого.

Кора

Лекарство

Бриккен принимает вечерние лекарства. По полу тянет холодом, я поднимаюсь с места, чтобы отыскать себе пару шерстяных носков, когда Бриккен начинает кашлять. Стакан с водой она отставляет на столешницу, по всему ее телу прокатывается спазм – она все кашляет и никак не может остановиться. Лицо краснеет, она опирается на одну руку, складывается пополам и кашляет, снова и снова, из глубины грудной клетки. Из горла доносится хрип. Я в сомнениях – наверное, надо бы подойти и постучать ее по спине, но тут она выпрямляется, жестом отгоняет меня. Моргает за толстыми линзами очков, вытирает слезы, потом закрывает дозатор с таблетками и ставит на место в шкаф.

– Я их пересчитала, так что не пытайся наглотаться.

Тон ее звучит сурово. Мне хочется распахнуть дверь и выбежать вон. Она улыбается, но я знаю, что она имеет в виду. Много лет назад я брала у нее таблетки – вероятно, она догадывается. Но не я одна все их проглотила. Этого она не знает, и это как раз самое ужасное. Или почти самое ужасное. А если бы я швырнула в нее все признания, которые у меня накопились, ей в лицо со слоновьей кожей – что тогда? Она сгорела бы, почернела и превратилась в прах, как измельченные таблетки на скатерти?

Ни за что на свете я не решилась бы это сделать.

Она замечает мой взгляд. К счастью, неверно его истолковывает.

– Прости, – говорит она. – Я всегда думала, что это ты их взяла, что тебе они понадобились. Но это вполне мог быть сам Руар. После Туне Амалии. Или из-за меня, из-за всего.

Я не отвечаю. Не знаю, кто такая Туне Амалия.

Она считает, что я должна все вынести, перетерпеть, дождаться. Все это я знаю, она столько раз рассказывала мне, каким должен быть добрый человек: терпеливым, потрепанным жизнью, но сохранившим местами перламутровый блеск, с надеждой на лучшее, но готовым к худшему. Напоминает мне, как она вкалывала у Фриды в обмен на кров и еду. Намекает, что сейчас намного лучше.

– Лес дает пропитание всем птицам, но они должны сами его найти, – любит повторять она.

Из крана в кухне капает вода, и я не хочу уходить сегодня вечером к себе. Лежать в своем алькове между ярко-желтых, до тошноты, стен – с самого первого дня, едва я просыпалась, у меня начинала кружиться голова от этого цвета, возникало чувство, что я падаю. От него меня, как и Дага, всегда тянуло пойти вниз, хотя не ради внимания и заботы, которых искал он. Я просто хотела дышать, уйти куда-нибудь. Не знаю, когда к первому этажу пристроили второй, ставший домом мне и Дагу, но между исходным домом и пристройкой как будто проходит линия разрыва. Эти такие разные части так и не были соединены воедино. Так и я не слилась с остальными. Хотя нет, с Руаром. Глядя на меня, он возвращал меня на землю.

Сейчас она снова начнет копаться в прошлом. Как дом ее приемной матери становился все грязнее, а на убогую еду налетали мухи. Мыла в доме не было.

– Бедная мамочка Фрида.

Она проводит рукой по подолу юбки.

– Жизнь и собственное тело предали ее, но внутри она оставалась все такой же. Она поддерживала во мне жизнь, это точно. Кашляла все хуже, худела и таяла на глазах, но заботилась о том, чтобы я не пропала. Лежа в постели, уже почти прозрачная, рядом с ней – целая гора окровавленных тряпок, в которые она кашляла. «У крови вкус железа, – говорила мне Фрида, – с ней из меня уходят силы.

Проклятая Бриккен. Наивная и примитивная, как дешевая картинка.

Неужели кожа Руара стала бы такой же прозрачной, если бы он сам дождался своего конца или так и остался лежать на просторах? Бу родился таким тоненьким, что на свет можно было смотреть. Так все начинается, так и заканчивается.

– Только один раз я видела, как плачет моя приемная мать. Это было в тот раз, когда маленькая Грета упала и расцарапала коленку. Прибежала ко мне в кухню, вцепилась в мою одежду и заплакала. Ранка болела, я обмывала, дула на нее и гладила девочку. Маленькая Грета уткнулась лицом мне в ключицу. Тут я услышала, как Фрида всхлипнула. Ее младшенькая пробежала мимо нее, ко мне.

Бриккен буквально купается в страданиях. Прищелкивает языком.

– Фрида лежала рядом, пока я заклеивала ранку – всего в метре от нас, совершенно невидимая. Ее никто не замечал, она словно уже превратилась в воздух. Снаружи люди шли друг к другу, но к ней никто не хотел идти, и сама она уже никогда не сможет никуда пойти. Тут Фрида расплакалась.

Бриккен поправляет карандаш, лежащий на столе.

– Она все знала, – говорит она мне. – «Как увидите, что я мертвая и холодная, пойдите к Хаммарлундам». Так она сказала.

Когда Фрида умерла, к Хаммарлундам никто не пошел – они вообще никуда не пошли. Малыши столпились вокруг Бриккен, прижимаясь к ней. Еще долго после того, как их мать остыла, они сидели и ждали, что время повернет вспять. На кухонном диванчике лежала их мама с восковым лицом. Наконец Бриккен удалось высвободиться из рук младших, вынести из дома страшные слова и пойти, чтобы кому-нибудь их передать. Когда Бриккен вернулась с помощью, Аста и Грета сидели, забившись под стол. Пальцы ног Асты торчали из-под скатерти.

– Они сидели на полу, обнявшись, – рассказывает Бриккен. – Тут-то я пожалела, что привела тех в деревянных ботинках, что вынесли вон их мать, и того, в синей рубашке, поставившего рыбные очистки для Фридиной кошки.

«Они сидели на полу, обнявшись, – думаю я и смотрю на дверь нашей собственной кухни, на доску в углу, которая всегда скрипит. – Однажды мы лежали на твоем полу, когда тебя не было дома, от него пахло мылом и свежестью, и мы были счастливы, об этом ты ничего не знаешь. Ты слишком занята перемалыванием того, что, как тебе кажется, ты знаешь». Очки, сидящие у нее на переносице, были у них с Руаром общие, именно он приклеил одно из стекол к оправе – его отпечаток пальца как грязная отметка на кусочке скотча. Теперь, когда она хочет выбросить все, что напоминает о нем – вышвырнет ли она и их тоже, если я напомню ей об этом?

Отбросив эту мысль, я слушаю и размышляю.

Тогда, давным-давно, у Фриды была серая полосатая кошка. Пропавшая кошка Бриккен была пятнистая. Идея принадлежала Дагу, когда одна из кошек, живших в Рэвбакке, забралась к нам в сарай, чтобы родить.

– Давай оставим себе одного, – предложил Даг. Конечно, ведь не ему потом заботиться о котенке и убирать за ним. Овчарка зарычала в полном согласии.

Когда настало время, самого шумного и прыгучего котенка не оказалось на месте. Остальных я отправила в дальний путь, а ее так и не нашла. И вот когда я собиралась положить одежду на полку в шкафу, то услышала звуки из камина у двери.

– Руар!!

Голос надломился. Он взбежал вверх по лестнице, следом за ним Даг. Они открыли дверцу камина. Внутри сверкнули два огонька, что-то лохматое повисло на пальце у Руара. Даг улыбался. Ясное дело – это он не справился с задачей, несмотря на мою просьбу. Курбитс терлась о наши ноги и мяукала на птиц за окном. Иногда Руар сидел, держа ее на коленях – в такие минуты он не замечал меня. Решая кроссворды, он опускал левую руку и гладил по спине Курбитс, когда она проходила мимо.

– Красавица, – говорил он. – Моя кошечка.

В эти минуты он разговаривал не со мной.

Кошка хвасталась таким отношением, раздувалась от гордости, смотрела на меня свысока и мурлыкала.

В финальной сцене кошке Фриды тоже дали рыбу. Пока она ела, синий рукав приставил к ее голове ружье. Животное вздрогнуло. Шубка окрасилась кровью, кошка дрыгнула ногами и умерла посреди лужи на полу. Бриккен зажимает рот рукой, рассказывая об этом, но крик все равно прорывается наружу, через кожу и плоть. Маленькая Аста тряслась всем телом. Альвар описался от страха, когда его вытащили из дома. Потом подожгли угол, и дети видели, как их дом сгорел дотла. Лишь много лет спустя Бриккен узнала, зачем это было сделано: вокруг того, кто кашляет кровью, в тканях и мебели поселяется смерть.

Потом настал аукцион. Крестьяне косо смотрели на малолетних работников, но одному из них нужна была помощница, и он потянул за руку девочку, которую купил, пока рука Альвара не вырвалась из руки Бриккен. Ответственность за маленьких детей Фриды разошлась по деревне, как кусочек масла на сковороде. Старших взяли на хутора батрачить. Аста и Грета были слишком маленькие, от них никакой пользы, так что их отдали в приют. Представляю себе, как медленно там тянулось время, как урчали животы.

Бриккен стала служанкой в Глёссбу, доедала остатки с чужих тарелок. Семь лет на нее плевали, били палками и деревянными ложками, кидали в нее ведра.

Жизнь человека может превратиться в ад многими способами.

На двери в комнате Бриккен не было замка. Она забеременела, и ее вышвырнули на улицу. Когда родился ее Эмиль, у нее не оставалось ни единого эре, но вскоре и просить стало не у кого. Европу только что приговорили к пребыванию в аду на четыре с лишним года, еды не хватало, Государственный банк начал печатать однокроновые купюры, и время тянулось медленно-медленно, до самого наступления мира, когда она встретила Руара. Хотя не знаю, правда ли это – у нее все всегда так сентиментально.

Историю о том, как Руар починил ее велосипед, а потом повел ее знакомиться с матерью, я знаю наизусть. По крайней мере, так ее помнит Бриккен, но он именно таким и был, так почему бы и нет? Тогда, как и недавно, он носил подтяжки и металлические пряжки. Он стал для нее подтяжками, а она для него – стала частью кухни в этом доме. О ней говорили, что она была самой красивой девушкой в деревне, но я ей об этом не рассказываю. Несколько месяцев спустя они поженились. Она первая заполучила его, но и я помню, как он решительным движением ставил свои сапоги возле двери, вешал на крючок куртку, пахнущую землей, сыростью и лесом.

Эмиль прожил с ними все те трудные годы. Потом нашел себе работу на севере, где моча замерзает до того, как достигает земли. Даг редко говорил о брате, вообще почти никогда, но и Бриккен почти не упоминала Эмиля, хотя у нее рот редко закрывается. Лишь иногда из ее горла вырывался сдавленный стон, горький и странный, потом она замолкала, вставала, ставила новый кофейник и начинала говорить своим обычным голосом.

Руар. Эмиль. Даг. Бу. Все сыновья, выросшие в этом доме. Кажется, я точно знаю, когда был сделан Бу. Это было утро самого обычного рабочего дня, когда Руар, как обычно, посолил яйцо и съел его ложечкой. Потом пошел в сарай, чтобы принести инструменты, свои и Дага. Пора было отправляться в лес. Я протирала стол тряпкой, подрагивая от холода, видела, как он шел через двор. В то утро я слишком быстро оделась после мытья, и сейчас подрагивала, ощущая сырость под одеждой. Даг все еще сидел за столом, ложка на полпути между тарелкой и ртом. Как обычно. Он встал, обошел вокруг кухонного стола, и я почувствовала его руки, обнимавшие меня – мы поднялись на второй этаж в спальню. Будь обычной, Кора. Стояла, склонившись над кроватью – пыхтение в ухо, неуклюжие пальцы, и везде запах Дага: в воздухе, на покрывале, на постельном белье. Он быстро кончил, сказал мне, что любит меня, и ушел.

Он часто говорил, что любит меня. Я должна буду заботиться о нем до самой смерти, ведь я обещала. Будь нормальной.

В общем, думаю, все произошло именно тогда, когда я стояла, склонившись над изножьем кровати, и слышала позади себя сопение Дага – тогда-то я и забеременела. Таких случаев было не так много. Я стану такой мамой, которая все успевает. Все заводят детей, в этом нет ничего необычного. Но все же. Ведь можно и умереть. То самое блаженство, о котором все говорили. Тревога, страх, выкидыш, плохая мать, ни на что нет сил. Многое могло пойти не так.

Кошке все нравилось, она спала у меня на груди, иногда я просыпалась от того, что мне не хватает воздуха. Стоило мне пошевелиться – и она вцеплялась в меня когтями, как шерстяной клещ. Солнце взъерошило ее толстую зимнюю шубку, она выглядела такой мощной, когда утренние заморозки окрасили в белый цвет траву, в которой она охотилась. Как медведь или женщина каменного века в зимней шубе, идущая на бой, чтобы победить. Любимица Бриккен. Размером как раз на шапку.

Яблоки замерзли на ветках, а обрубок небрежно спиленного ствола хотел качаться вместе с остальными. Когда Руар и Даг, отправившиеся за дровами к крестьянину на другой стороне, срезали путь через лесное озеро, то делали по одному шагу по замерзшей воде, боясь ступить не туда. Я наблюдала за Руаром издалека. Он стучал палкой и смотрел на узоры, разбегавшиеся у него под ногами. Теперь он мог судить, насколько толстый лед. Выдержит ли он. Лед выдерживал, а мой живот рос. Мой рабочий день оставался без изменений. Моя ответственность барахталась в тепле у меня в животе, а я полоскала, терла, чистила, накрывала крышкой кастрюли, волокла мокрое белье и прищепки, и развешивала, развешивала, развешивала, складывала, снова и снова, а работа все не кончалась. Мне хорошо жилось в детстве, теперь я это поняла. В те годы, когда мы могли сидеть рядком на ветки вишни и выплевывать косточки – несколько часов подряд.

Но сейчас все по-другому. По ночам мне снились аккуратно подметенные петляющие дорожки на кладбище – как защита от мертворожденных детей. Во сне мелкие рыбки становились черноглазыми новорожденными детьми, похожими на морских звезд. Они всасывали все тревоги, находившиеся поблизости, и подпитывали их. Постепенно мой живот заполнялся, ребенок начал вытеснять меня. Сердце оттеснилось и стало отбивать сбивчивый ритм где-то под левой подмышкой. Легкие выдавливались, как полиэтиленовые пакеты, прилипли к ключице, им не хватало воздуха. Когда зимняя луна осветила снег на тропинке передо мной по пути домой из магазина, моя тень покачивалась в темноте, как гигантская утка. Острая коленка упиралась в живот изнутри. Даг, похоже, не видел во всем этом ничего необычного, иногда поглаживал меня по животу, а так его интересовала только еда и исполнение его желаний. Как, например, когда я испекла ванильные булочки с маслом и жемчужным сахаром и сложила в пакеты в кладовке, хотя спина сильно болела. Несколько дней я давала каждому с собой в лес по булочке. И вот однажды утром, когда Даг уехал, я решила взять себе булочку и обнаружила, что Даг забрал последнюю. Они двигались по дому как хозяева, он и кошка. Хотя с ней я сумела справиться. Наступило такое холодное утро, когда даже она не хотела выходить, сидела у дверей с круглыми глазами и влажным носом, надеясь переждать непогоду. Тогда я вытолкнула ее на мороз и закрыла за ней дверь. С Дагом все было сложнее. Наверняка все закончилось бы по-другому, не будь он таким, каким был. Помню утро всего через несколько дней после того эпизода с ванильными булочками – накануне я стояла у раскаленной печи и готовила капустный пудинг с картошкой и брусникой, вся вспотела и наконец положила еду в тарелки – поровну нам с ним. Он остался стоять со своей коробкой для еды и смотрел непонимающе, ища своими наивными глазами, где же еще. Потом взял мою тарелку и отложил от меня себе.

– А я что буду есть?

– Ты положила в пудинг слишком мало фарша, Кора. Иначе я не смогу работать.

Закрыв свою металлическую коробку, он засунул ее в сумку. На моей тарелке остался липкий след по ободку.

По лестнице поднялся Руар, держа в руке доеденную до половины булочку с корицей.

– Собирайся, Даг! Нам пора ехать.

– Мать! – заторопился Даг. – Ты можешь и мне подкинуть булочку – у меня в еде маловато мяса, через час уже снова проголодаюсь!

Он ушел вниз. Когда он вернулся, оказалось, что она дала ему три штуки. Даже не заметив мою протянутую руку, он тут же съел одну булочку, а две другие засунул в сумку. Прежде чем он тронулся в путь, я успела приоткрыть его коробку с едой и положит ее вверх тормашками поверх булочек Бриккен.

Когда пришло время, Даг отвез меня в больницу. Мы ждали при свете холодных злых ламп, где стрелки на часах зацепились друг за друга, скрипели, но не могли двинуться вперед. Через некоторое время послышались шаркающие шаги, и женщина в белом халате с огромными подпрыгивающими грудями отвела нас в родильный зал в конце коридора. Мне досталась жесткая кушетка, стакан с соком и трубочка. Дагу снаружи налили кофе. Схватки сменяли друг друга, я потела, прихлебывая сок в перерывах между схватками. Часы на серой больничной стене тикали и тикали – к полудню боль изменилась. Я падала в темноту, голая, а незнакомые лица смотрели на меня. Даг пил кофе, избавленный от всего. Перерывы становились все короче, я не успевала отдохнуть, не успевала отдышаться. Боль вгрызалась в тело. «Все в точности так, как и должно быть, – сказала акушерка. – Очень хорошо, замечательно, лекарств не нужно». «Скоро родится малыш», – сказала она. И ушла. Все ушли. Осталась только боль. Она отдавалась по всей длине ног, сжимала стальной хваткой таз, ударяла в позвоночник. Прошла целая вечность. И еще одна.

Как раз перед тем, как ему дали имя, когда его все еще звали Малыш, он молчал. Тишина – как резкий запах, когда ты его не желаешь. Я ждала, не решаясь вздохнуть. Воздух был полон тепла от моего тела, крови и сосредоточенности. И вот раздался звук, словно котенок замяукал. Тут появился Даг, уронил слезу, назвал его Бу, погладил пальцем по щеке и уехал домой к своим, чтобы рассказать. Казалось, кожа у Бу дана ему на вырост, тельце птичье, кулачки сжаты. Пальчики у него сморщились от воды внутри, чтобы лучше хвататься, цепляться за меня.

Любовь, о которой я так мечтала. Она уже здесь, она теперь наша?

Он лежал, скрючившись, похожий на лягушку. Когда он проснулся, его глаза показались мне глубокими, как сказочные колодцы.

Позднее, когда мы вернулись домой, я часто сидела возле его колыбельки по ночам, глядя на него, пока он спит.

Спи спокойно. Спи спокойно.

Даг его обожал. Любил его больше, чем меня. У них появился общий язык – гуление и лопотание. Руар подарил Бу золотое кольцо, изготовленное на мужскую руку – думаю, свое собственное. На нем было написано «Тронхеймская епархия». Когда я спросила его про надпись, Руар только пожал плечами.

Руар тоже полюбил Бу. Любил он и Дага. И Бриккен.

Руар и Бриккен. Он всегда порывался встать, когда она входила в комнату, делал паузу, прежде чем произнести ее имя, словно собирался сказать нечто важное. Она была его спутницей жизни. Он – ее спасителем. А я – всего лишь глазами стороннего наблюдателя.

Помню, как-то раз воскресным утром я пошла вместе с ним гулять, катя перед собой коляску – я была такая уставшая, хотела спать, тосковала по лесу и мечтала убежать подальше от этого леса. Мы прошли довольно далеко по дороге, когда я сказала ему, что он, наверное, считает Бриккен красавицей.

– Как ты сказала, красавицей? – переспросил он. – Наверное, так и есть. Она прекрасна внутри, хотя и стала суровей от всего, что ей довелось пережить. Но у каждого из нас внутри есть и красота, и кишки.

При этом он выглядел так, как иногда на кухне, когда пытался спрятаться за кроссворд. Я дала этим словам отзвучать в воздухе. Решила сменить тему.

– Лес тебя не пугает? – спросила я затем. – Все эти болота, опасные хищники. И грибы – так легко ошибиться.

Я подумала, что он, по крайней мере, должен понимать этот последний страх: если сорвать не те грибы, можно умереть. В первые годы Бриккен всегда внимательнейшим образом пересматривала мою корзину, и я сама до смерти боялась сорвать ядовитый гриб. Теперь я и сама разбираюсь, а раньше всегда просила других проверить содержимое моей корзины, прежде чем сесть чистить. Жаркое из грибов я ела маленькими-маленькими кусочками. Потом прислушивалась к себе, ища признаков тошноты, кровавого поноса, спазмов в животе, головокружения и слабости. Человек может заболеть от одних только паров при варке строчков. Тут и Овчарка не поможет. Поэтому я и спросила, но Руар только подтолкнул меня плечом, проследил за моим взглядом, скользнувшим по ровным рядам сосен.

– Ты и мышонка бы испугалась, – усмехнулся он. – Это идет изнутри. Когда солнце стоит низко, и гном отбрасывает длинную тень.

Он убрал пару листьев с расколотого камня на полпути, когда мы проходили мимо, идя к дому.

– Нам, людям, следует бояться не леса, – проговорил он, – А огня, голода, и друг друга. Кстати, это и не лес вовсе, а роща. Что до настоящего леса, то он растет за щелью в заборе. И он состоит не только из деревьев, но и из того, что между ними: воздуха между стволами с мхами и папоротниками, цветами и грибами, которые мы едим. Одни деревья – это еще не лес. Так же и у людей – от того, что ты родился, ты еще не стал человеком.

Даг никогда не сумел бы так сформулировать.

И наш Бу таким не стал. Он мог бы стать таким, но не получилось.

Лес стоит на прежнем месте, и роща тоже, только Руара нет.

– Вы по-прежнему любите друг друга, как тогда? – спросила я его во время той прогулки по лесу.

Руар как-то съежился, словно кто-то выдернул из него позвоночник.

– Бедная Бриккен, – пробормотал он в ответ. – Наша милая Бриккен. Досталось ей в жизни.

Он быстро пошагал домой, взяв коляску и прибавив шагу. Едва скинув сапоги, спрятался в своих кроссвордах – я подозревала, что так и будет. Подозреваю, что ему тоже пришлось несладко – я видела таблетки у него в оружейном сейфе, когда он однажды принялся чистить ружье, принадлежавшее его матери.

– Не волнуйся по тому поводу, – ответила мне Бриккен, когда я потом спросила ее об этом. – Все не так плохо, иначе он уже давно проглотил бы их. Большая часть так и лежит в баночке.

Я снова задала вопрос, но у нее не было желания разбираться.

– Иногда он принимает что-то от сердца и для души, – сказала она, пожимая плечами. – Круглая белая, насколько я помню, чтобы замедлиться, а на всякий случай у него припасены еще те маленькие голубые в маленькой баночке, если ему понадобится забыться. Пусть он занимается своим делом, а ты пеки себе хлеб.

Я не могла забыть эти белые и голубые таблетки.

Спрашивать я больше не решалась, только безмолвно смотрела, когда Руар открывал свой сейф. Там внутри – словно жемчужины за стеклом. Голубые, красные и белые, с бороздкой и без. Некоторые уже начались рассыпаться, другие выглядели новыми, хотя текст на баночке потускнел. Маленькая баночка. Такие принимают, чтобы сбежать от всего. Я подобралась поближе.

– Какая радость в том, чтобы все помнить, – сказал как-то Руар, заметив мой пристальный взгляд.

Кивнув, я встала совсем рядом с ним, восприняв его слова, как обещание. Словно именно поэтому он мог понять. Может быть, единственный, кто мог понять.

Его шершавая рука легла мне на плечо, но он продолжал говорить просто в воздух.

– Кое-что лучше просто забыть.

Однако настал тот день, когда он засунул баночку с голубыми таблетками в карман, закрыл оружейный сейф и положил ключ сверху на дверной косяк.

Тронхеймская епархия. Именно она привела меня к этому. Раньше я не задумывалась, а теперь поняла это со всей очевидностью.

Унни

Пережить

Никто не хочет видеть одежду, оставшуюся от умершего. Ее нельзя носить, нельзя и отдать, потому что человека, который мог бы ею распорядиться, уже нет. Тщательно сложив все стопкой, я расправила вещи ладонями. Прежде чем сложить их в сундук, я приложила их к лицу и вдохнула запах Армуда.

Смертельно бледные дни. Радостный мужской голос на деревенской улице, но это не он. Столько людей подходило ко мне, выражая соболезнования. Сотоварищи Армуда, помнившие его рассказы. Сочувствующие взгляды в лавке. Корзина с едой на крыльце с запиской от матери Анны, но я не решилась даже поблагодарить ее, опасаясь расспросов. Когда местный пастор подошел ко мне, протягивая руки, я сделала вид, что не вижу их. Пастор, Тронка. В ушах у меня звенели слова другого пастора. «Мальчику будет хорошо. В первую очередь меня заботит его судьба». Я осталась одна. Как трухлявый пень среди леса. Ты, человек, призван несколько лет ухаживать за своим местом на земле. Мы живем так недолго, а потом умираем. Увядающие растения кивали мне из канавы, когда осенняя тьма легла на наш лес и деревню. Лиственные деревья утратили плоть и кожу, от них остались лишь скелеты. Запах сырости. Сальные немытые волосы. У тебя, Руар, сильно отросла челка. Ты во всем мне противоречил, огрызался, совсем не проявлял терпения к сестре. Не хотел играть, ничего не хотел делать. Стоял у окна, прищурившись, пытаясь что-то разглядеть в лесу за окном, но было слишком темно. Наверное, ты искал там, снаружи, следы того времени, когда Армуд появлялся между деревьев, когда он подбегал к тебе во дворе, стоило тебе упасть и удариться. То время ушло безвозвратно. Мы редко говорили о том, что произошло – в первую очередь из-за меня. Я не могла ничего другого, только постоянно чем-то заниматься, глядя прямо перед собой. Но я не могла не замечать, как вы страдаете.

– Ведь никакого толку от того, что он ждет, правда, мамочка? – сказала Туне Амалия, увидев, как ты стоишь, прижавшись к стеклу. – Папа все равно не вернется к нам до самой весны.

Тогда ты выбежал из дома, а я так и не смогла ничего ей ответить.

Не ожидай, что другой человек может тебя понять. Но если это произойдет, будь готов, что тебя склонит до земли, когда его отнимут у тебя. Смерть старого человека может быть торжественной и достойной – но, когда человека вырывают в разгар его повседневных дел, смерть размазывается, как тесто, случайно вылившееся на пол.

В такой смерти нет ничего возвышенного. Просто загубленная жизнь.

Теперь осталась только я, и никого больше. И невозможно спрятаться за спины мертвых, чтобы избежать заботы о живых. Я осталась одна с тобой, Туне Амалией и крошечным яблочком, размером не больше детского кулака, где-то у меня под юбкой. Вам не хватало его искры, его рассказов – а я ничего не могла вам дать взамен. Только плакала – слезы все капали и капали на пол.

Каким-то образом мне удалось двинуться дальше; прорваться сквозь боль. Но с одиночеством я ничего не могла поделать. И со своим гневом на Армуда. Разве мы не договорились, он и я? Он обещал всегда и всюду следовать за мной. Доска в полу должна была скрипеть, я должна была просыпаться от его шагов, видеть его удалающуюся фигуру на дороге за домом и знать, что меня ждет его улыбка, как только работа будет закончена. Он обещал, но этого уже никогда не будет. Как бы я ни сопротивлялась, постепенно я забуду его запах, когда он выветрится из его подушки и рубашек.

Теперь по утрам не его, а мой силуэт становился все меньше, растворяясь в лесу, ибо мне пришлось ходить в Рэвбакку и отрабатывать наш долг. В сухую погоду я срезала путь, идя сквозь лес. Когда в лесу было мокро и скользко, шла более длинным путем мимо камня на полпути. Меня не отправляли в лес вкалывать среди стволов – меня ждала работа в теплом хлеву, в курятнике, в прачечной и свинарнике. Часто я оставалась наедине с животными. Временами я прислонялась к теплому брюху коровы и несколько минут прислушивалась к собственному дыханию.

Каждый вечер вы поджидали меня у калитки. Я проклинала лес вдоль дороги, но всегда переставала еще до того, как вы увидите меня. Вы встречали меня, замерзшие, раскрасневшиеся и голодные, губы обветренные от холода и бедняцкой еды. Сама я стала и вовсе прозрачной, у меня остались только руки, чтобы накормить тебя и твою сестру. Я прикрепила качели, которые смастерил Армуд. Они свисали на веревках с высокой ветки яблони. Иногда Туне Амалия сидела на них с Беатрис в руках и покачивалась взад-вперед, словно маятник, утративший скорость. Сквозь туман я видела, как вы, вопреки логике и здравому смыслу, распускаетесь, словно почки на деревьях. Ты все реже стоял у окна, вглядываясь в лес, твоя сестра ничего не сказала об отце, когда наступила весна, а нас по-прежнему было трое. Каким-то образом вы все же выправились, то скорбя, то смеясь, двигались вперед. Я видела, как вы живете за пределами дома, но сама оставалась в немоте. Тревога охватывала меня, когда я ощущала шевеления еще не родившегося ребенка. Как я справлюсь без Армуда? Случалось, я засыпала, лишь когда солнце уже вставало, и бледный свет начинал просачиваться через пыльные окна.

Рэвбакка была местом тихим и спокойным, никакой суматохи. Меня это устраивало, я уклонялась от немногочисленных вопросов, и вскоре меня оставили в покое. Госпожа Ада ходила со скрюченной спиной, занимаясь своими делами, батраки стояли в кружок, жуя табак и выплевывая его на землю. Служанка с острым носом – та самая, что открыла дверь, когда мы с Армудом просили крестьянина сжалиться над нами – подошла ко мне, выразила соболезнования, прежде чем поспешить дальше с ведром пищевых отходов. Рука на пояснице, покачивающаяся походка. Другие служанки глазели на меня и мой все больше выпиравший живот, спешили укрыться, когда я шла через двор, словно боясь заразиться моей скорбью.

Большую часть лета шел дождь, стуча в окна и по земле. Растения едва успевали стряхнуть с себя капли, как начинался новый ливень. Зерновые полегли, крестьяне ходили с опущенными головами. В прошлом году засуха, теперь заливает. Впереди еще одна трудная зима.

Дома я тщательно собирала смородину с ягодных кустов. Замешивала все мои чувства в котле, где варился сок, взбивала безумие так, что появлялась пена. Это мы будем пить зимой, все мои мысли были только об этой пене. Потом я стала собирать картошку: вся моя жизнь уместилась в ведрах и большой корзине, которая постепенно заполнялась комочками. Собирая картошку, я не позволяла себе думать больше ни о чем. Пока картошка не кончится, мы, по крайней мере, не будем голодать. По крайней мере, до поры до времени.

Солнце светило сквозь облака, пробивалось сквозь грязные стекла, но он был не с нами. Вы играли у ягодных кустов или лежали и хихикали на кухонном полу, но замолкали, стоило мне приблизиться. Я примеряла на себя реальность. Она не согревала, но закаляла меня. И за всеми этими занятиями я знала: за дом еще предстоит расплачиваться. Скоро я со своим большим животом не смогу работать. Мне придется просить об отсрочке, надо сделать так, чтобы еды хватило.

Подметя пол и усевшись в кухне с тарелкой овощей, я посмотрела на свою руку и кольцо, мерцавшее на пальце. Оно и кольцо Армуда в знахарской шкатулке могли бы прокормить нас целый год, если затянуть пояса. Но я не могла его продать – гравировка внутри привела бы к тому, что меня засадили бы в тюрьму. Внутри кольца у меня на пальце не выгравирована дата и имя Армуда, в его кольце нет имени Унни. Только «Тронхеймская епархия».

Кража у пастора.

Кража у бога.

Тюрьма или сумасшедший дом. Никакого пути ни назад, ни вперед. За свои знахарские услуги я тоже не осмеливалась брать деньги – моя красная шкатулка со снадобьями не должна быть ни в чем замешана. Слухи разойдутся быстро. Слишком велик риск.

Армуд в земле.

Хочу лечь рядом с тобой.

Но я этого не хочу.

Должно получиться.

Но кольцо говорило мне и еще кое-что. Все-таки есть способ. Без Армуда. Без спорыньи. Не возвращаясь назад. Горе – отголосок смерти, но рядом с ним росла моя решительность. Целительница справилась. Без мужчины, своим путем. Умерла от старости в собственной постели.

– Нет, мы не можем сидеть, сложа руки.

Вы подняли глаза, когда я поднялась. Стул заскрипел. Ваши глаза наполнились ожиданием.

– Пойдемте, дети!

Я придала своему лицу выражение уверенности, распахнула вам объятия, взяла ваши руки в свои и почувствовала, как ваше тепло перетекает в мои руки. Надежда, которую я хотела подарить вам, текла в меня с теплом ваших рук. Все получится.

Лучик солнца упал нам на ноги.

– Солнышко светит! – воскликнула Туне Амалия, бросив за окно сияющий взгляд.

В тот день я твердо решила помыть окно. Впервые за много дней вы рассмеялись, хотя знали, что я слышу. Я расправила плечи, и мы вместе вышли на солнечный двор, чтобы собирать картошку.

После этого мы несли друг друга вперед. Вы несли меня, а я вас. Мы спали все вповалку: я, ты и твоя сестра, Руар, вы согревали меня изнутри, а я согревала ваши детские тела снаружи. Туне Амалия всегда засыпала первой, а ты мягко прикладывал палец к губам, чтобы я не разбудила твою сестру. Когда вы засыпали, а ваш братик или сестричка уютно укладывался у меня под сердцем, я лежала и слышала беготню мышей под крышей, пытаясь найти решения. Постель согревалась от нашего тепла, пахла овечьей шерстью, пóтом и нашими телами. Поздней ночью луна висела над кронами деревьев, как роскошное блюдо на стене гостиной. Все получится. Шаг за шагом я вела нас туда.

– Я смогу, – говорила я в потолок домика. – Я своего добьюсь.

Я и так продержалась очень и очень долго. И по-прежнему на свободе, хотя это удивительно.

Меня должны были запереть в Тронке.

Все хочется подарить своим детям – но не до конца. Есть вещи, которых не дарят самым любимым. Одна из таких вещей называется правда.

Всегда есть прошлое. То, что было до Уютного уголка. До Хельсингланда. До всей этой страны. Мое прошлое было пестрым, но оно закончилось заполненным бланком на столе у пастора в его ризнице в Тронхейме. После этого пути назад уже не было. Все обрушилось в тот день, когда я пришла к пастору и увидела бумагу на углу его стола, рядом с двумя узкими золотыми кольцами. Он напоминал ворона: весь в черном, излучал власть. Увидев его за столом, я испытала приступ дурноты.

– Посылали за мной? – спросила я, хотя более всего мне хотелось бежать, куда глаза глядят.

Лист бумаги и два кольца – словно противоположные полюсы. Помню, как я судорожно сжала на коленях свою знахарскую шкатулку, пальцы у меня дрожали, когда я глянула на двоих в углу. Влюбленная пара одевалась для свадьбы, скоро они возьмут у пастора кольца напрокат для церемонии. Но я-то не собираюсь замуж. Постепенно до меня доходило, зачем меня позвали сюда. Пастор заполнил бланк, чтобы отправить меня в Тронку, большое здание в глубине парка. А внутри – лабиринт коридоров и темные подвалы с ледяными душами и запахом испражнений. Сумасшедший дом.

– Я предупреждал тебя о последствиях твоих занятий, – произнес он.

Словно бы у меня был выбор. Мне надо было как-то зарабатывать на жизнь, чтобы кормить тебя, Руар, тогда еще такого маленького. Моя единственная альтернатива – ждать в темноте жадных рук, его и других мужчин. Никогда больше. Я сидела, не дыша. Пастор подался вперед и уперся в меня суровым взглядом. Белый воротник, аккуратно зачесанные волосы – как свежий снег скрывает грязь. Всего пятнадцать минут спустя я бежала, ощущая боль в ногах, к тебе и Армуду. Помню, ты показался мне таким маленьким посреди лодки, которую смолил Армуд – ты улыбнулся, увидев меня. Мы с Армудом были знакомы всего несколько месяцев, но он привык странствовать, сказал он, и он уже знал, что намечается Туне Амалия. Поэтому, стоя тогда у края моря, он принял мгновенное решение.

– Я пойду с тобой, – сказал он.

Он наклонился, чтобы поднять тебя, но поначалу я не решалась в это поверить.

– Ты можешь остаться здесь, – сказала я. – Тебя не ждут запертые двери, ты не крал, не убивал, ты не сумасшедший.

Тут он улыбнулся мне.

– Я пойду с тобой, – повторил он. – Куда ты, туда и я.

В эту минуту я протянула ладонь, на которой лежали кольца, и мы надели их на пальцы друг другу в первый раз: его кольцо оказалось ему велико, мое сидело туго, но в целом подходило. После этого мы пустились в путь.

В тот раз я избежала пасти Тронки, но в новой стране, в другое время я снова оказалась окружена острыми зубами. Этой осенью я не смогу расплатиться за дом, двигаться стало трудно, я не могла работать столько, сколько нужно. Придется идти к землевладельцу и просить об отсрочке. Лучше подождать, пока он закончит работу и поужинает. В прошлый раз, когда мы спрашивали, он ответил отказом. В голове эхом отдавались слова Армуда из другой жизни. «Держись, Унни. Нет смысла переживать попусту».

В лужах пенилась вода, когда я двинулась в сторону Рэвбакки, держа Туне Амалию за руку. Поначалу шагала я очень решительно. Борозды на полях превратились в грязное месиво. Длинная коса моей дочери постукивала ее по спине. Аккуратный пробор, золотые волоски. Беатрис прижата к груди. Ворона с блестящими крыльями накричала на нас, когда мы проходили мимо ее гнезда – должно быть, та самая, с которой я познакомилась в лесу, когда впервые ощутила в животе трепетание бабочки. Тот день стал последним счастливым днем. И не в чем обвинять ворону, что бы там ни говорили. Ей своих забот предостаточно.

Когда мы пришли, хозяин стоял посреди двора. Я низко присела перед ним.

– Мы уже просили и услышали отказ. Однако я снова пришла с той же просьбой.

Он пристально оглядел меня, не обратив никакого внимания на Туне Амалию.

– Единственное, что осталось у моих детей – это я и крыша над головой, – продолжала я. – Прошу тебя, помоги нам, дай мне отсрочку, а я обещаю сделать все, что могу, чтобы расплатиться.

По его лицу ничего невозможно было понять. Он перетаптывался с ноги на ногу, потом поддал ногой собаке, грызшей здоровый кусок мяса – он мог бы прокормить моих детей дня два. Я видела взгляд Туне Амалии, который она бросила на грызущую собаку.

– Прошу тебя!

Во рту пересохло. Колени дрожали.

– Я согласна на все!

Заскрипела кожа на сапогах хозяина. Он глянул на мой живот.

– Ты мне, я тебе, – проговорил он. – Всегда можно договориться. В следующий раз ты поможешь мне. Но до того еще много времени. Я приду позже, тогда и решим.

Он провел рукой по волосам и улыбнулся. «Еще много времени», так он сказал.

– Какой он добрый, мамочка! – сказала Туне Амалия, когда мы отошли подальше.

Домой мы возвращались легким шагом.

Сумерки, туман. Красивые красные ягоды – несъедобные. Благодаря хозяину дышать стало немного легче, но до нового лета далеко, а нас скоро станет четверо. Зима будет тянуться долго-долго. Каким-то образом мы все же соблюдали крестьянский календарь. Как сложится ваша жизнь теперь, когда у вас нет отца? Ты, Руар, и Туне Амалия – вы по-прежнему еще маленькие. Скоро родится еще один малыш. А еды должно хватить на всех.

Спасение пришло в виде спящего крестьянина в лесу. Я и сейчас вижу его перед собой, как на фотографии – блестящая лысина, рыжие космы, толстая куртка. Он спал, привалившись спиной к сосне, с бутылкой в руке. Сперва я подумала, что своим животом и корзиной помешала его охоте, но он лежал и храпел, как гигантский рыжий кот на солнышке. В тот вечер я спрятала его ружье под нашим деревянным кухонным диваном. Он так и не проснулся, когда я подошла ближе, так что я вытащила ружье из его рук, забрала его сумку и ушла прочь между стволами деревьев. На ружье были золотые накладки – второй раз в жизни я без всякого стыда украла блестящие предметы. Птица с черными перьями может чиститься, сколько ей вздумается – белой она никогда не станет, но, может быть, поест вдоволь.

В вечерних сумерках я выскальзывала из дому и уходила в лес, чтобы как-то пережить зиму. Садилась в засаду в тех местах, где проходили животные – подальше от деревень, чтобы туда не доносились выстрелы. В ясные звездные ночи я приходила домой, чтобы перекусить, на минутку откинуть голову – и снова уходила, неся смерть. Голод правил моей рукой, однако в те ночи меня охватывала внезапная гордость – я могу.

Всего несколько месяцев оставалось до того, как мне родить, и тогда нам придется выживать на тех запасах, которые удалось сделать. Однако звери знали, что я на них охочусь. Нечасто я видела их настолько близко, чтобы нажимать курок. Ветер относил мой запах, как раньше запах Армуда. Как им это удавалось, опытным охотникам?

Однажды ты пришел домой и сказал мне удивительную вещь, Руар.

– Нам надо устроить засаду, мамочка!

Так ты и сказал, стоя в дверях. Я вытерла руки о передник, слушая тебя.

– Охотники строят вышки, мамочка! Вот почему у них получается! Оттуда, сверху, косули, лисы и барсуки не так чуют голодного человека.

Ты топтался на месте, не снимая ботинок, не мог успокоиться, пока не объяснишь мне.

– Далеко в самой чаще леса, мамочка, куда не ходят люди, мы спрячемся высоко над землей. Мы построим засаду, как делают охотники!

– Завтра, – ответила я. – Сразу после завтрака.

Тогда ты подскочил ко мне и обнял меня.

Едва проснувшись, мы отправились все втроем в долгий путь среди папоротников и кустиков брусники. Мы несли полные охапки досок, оплачивая свое браконьерство царапинами на руках и ногах. Ни одна тропинка не вела туда, куда мы шли – и ни одна не приводила обратно. Живот под одеждой казался огромным и мешал мне нести доски. Вы высоко поднимали ноги, перешагивая через корни и низкие кустики – по вашему дыханию я слышала, что вы устали.

– Может быть, здесь, мамочка?

Мы стояли по другую сторону от лесного озера, когда ты остановился на поляне, где деревья были давно срублены, а в пнях поселились жуки. Отложив доски, схватилась за поясницу, кивнула.

– Важно, чтобы ветер дул нам в лицо, – сказала я вам. – Тогда мы учуем животных, в животе у нас будет еда, и мы насолим мяса на зиму.

Ты послюнявил пальчик, поднял его и указал на дальний край поляны. Там мы и построили свою засаду, высоко над землей. Спрятавшись за стволами елей, хвойными ветками и сучьями, мы сколотили наш замок во имя еды и спасения. Здесь мы обеспечим себе выживание. Туне Амалия собирала лисички, грибы-зонтики и созревшие ягоды, пока мы с тобой строили. Каждый раз мы пробирались к месту новым путем, чтобы не вытоптать тропинку – эта земля нам не принадлежала. Я ощущала, как сердце уже почти не помещается в груди, так выросла ваша сестричка, все чаще мне приходилось останавливаться и отдыхать, глядя на вас среди стволов. Вы крались, как лесные звери, собирались ягоды и плескались босыми ногами в лесном озерце с кувшинками.

И вот вышка была готова. Монумент нашему желанию выжить. В тот день воздух был неподвижный, холодный. От холода у меня покалывало в кончиках пальцев и мочках ушей, осенний холод преследовал нас, словно интересуясь, чем мы заняты. Замерзшая влага на ступеньках. Гордая высота и запах свежеспиленного дерева. Мы залезли наверх и огляделись. Наверху – странноватый шалаш, перед ним площадка вроде балкончика, а потом крыша и стены для защиты от непогоды, без окон, лишь с узкими щелями вроде бойниц. Мы сели на площадке, скрытые ветвями и кустами. Туне Амалия залезла в шалаш и стала выглядывать в щель, прижимая к себе Беатрис. Ты сидел рядом со мной, Руар, до того маленький, что я по-прежнему смотрела на тебя сверху вниз: жестяная кружка в руке, лохматые непокорные волосы, шапка на коленях. Так мы сидели и ждали. Я прислонилась спиной к тому, что когда-то было грубым стволом дерева, но превратилось в доску, вдыхала запах смолы и прислушивалась к лесу, держа на коленях ружье. Ярко оранжевый кленовый лист коснулся моей руки, и тут же улетел, подхваченный осенними ветрами. Именно так я сама пришла через горы, с Армудом и с тобой. Может быть, и этот лист тоже добрался до своего места – никогда не знаешь.

Наш первый трофей добыл ты, Руар, хотя тебе едва исполнилось семь лет. Когда уже почти стемнело, появился он – злой и готовый к бою. Ты заметил голову с черно-белыми полосами, показал рукой, чтобы я сидела тихо, взял у меня ружье, прицелился и выстрелил. По пути домой я несла оружие и Туне Амалию, а ты – убитого барсука. Принесет ли он с собой болезни, которые поселятся в нашем доме, отнимая у нас наше последнее достояние – здоровье? Я тщательно осмотрела шкуру, но никаких пятен не нашла. Барсук был здоров. Но даже если бы и нет – выбора не было. Мы аккуратно освежевали животное, чтобы ты мог потом сделать из него шапку. Потом отметили удачу, выпив брусничного соку, пока в котле варилась вместе с травами еда – так долго, как следовало когда-то варить медвежатину. Напиток имел горьковатый привкус, но какое это имело значение? У нас есть еда, которой хватит надолго! На следующий день ты сделал из барсучьей головы студень – мы ели его целую неделю, экономя каждый кусок. Туне Амалия солила мясо, готовя к длительному хранению, а я приправила небольшой кусок майораном и можжевельником, а потом обжарила и долго варила. Ты тщательно собирал каждую ложку прекрасного жира, всплывавшего на поверхность. Вечером мы красиво сервировали тушеную барсучатину с горохом и капустой и поставили на стол.

– На вкус как баранина, – задумчиво сказал ты.

Туне Амалия согласилась. Баранину вы никогда в жизни не пробовали. Мне же было не до сравнения.

На следующее утро, когда я проснулась, тебя не было, и во второй половине дня ты появился, неся убитую белку. В твоем упрямстве мне чудились отголоски Армуда, словно он прододлжал жить в твоих зрачках. Я стала слишком неповоротлива, чтобы подниматься на башню, так что ты уходил за озеро один, неся ружье, которое было больше тебя. Много часов подряд ты проводил в ожидании зверя, который спасет наши жизни. Возможно, это было бегство. Хотя меня не было рядом, я буквально видела, как ты сидишь один на площадке башни. Как ты вырубаешь мелкий кустарник, прежде чем идти домой, чтобы поляна не заросла, как оглядываешь лес, поляну и озеро, в котором заснули кувшинки. Твои мокрые ноги и покрасневший нос. Медленно опускались снежинки, холодя твое тоненькое тельце. А тот, кого ты называл отцом, так и лежал под могильным камнем. О, Руар, весь в синяках от ружья, которое ты волочил за собой через лес, ты все равно был полон воли и радости. К тому времени, как закончились патроны, ты обеспечил нас запасами на всю жиму.

Помню один день, до боли синий – ни облачка на небе, чистая красота вперемешку с холодом, убивающим все живое. Туне Амалия пошла с тобой, чтобы посидеть в шалаше, глядя в бойницы, пока ты ждал добычи. Я только-только начала беспокоиться за вас, и потому помню тот момент с особой радостью. Издалека я услышала ваши голоса, звенящие серебристыми колокольчиками, словно трели чудесных птиц. И вот появились вы: коротенькие ножки Туне Амалии, ступающие по траве, одна ленточка в косе развязана, волосы растрепалась, Беатрис с локонами из шерсти волочится по траве. У тебя нос перепачкан землей, в руках ружье, которое больше тебя, ты шагаешь рядом с сестрой. Вы смеялись, шли голова к голове. Благодаря ружью и твоему упорству мы пережили скупую осень и холодную зиму. Мы уже не так голодали – или же просто привыкли. Ради вас я притворялась ведьмой на помеле – пока на печи варилась каша, я хохотала, кривлялась и произносила заклинания, размахивая большой ложкой, которую вырезал Армуд. По иронии судьбы именно ведьма, живущая во мне, когда-то привела нас сюда. Я оберегала вас от голода, от острых предметов, от проказы и сибирской язвы. Холодными зимними ночами согревала вас своим телом, в летний зной охлаждала водой из ручья. Чем больше я притворялась, что у меня есть небывалые силы, тем больше это становилось правдой.

В ту осень снег несколько раз таял, но под конец установилась прочная корка, которая обещала сохранится до нового года и до весны. Озеро замерзло – по утрам, когда мы просыпались, танцующие снежинки заполняли собой черный воздух. Лес лежал, отягощенный снегом, все съедобное укрыто глубоко под сугробами. Живот рос, несмотря ни на что, большой и теплый. Скоро мне снова предстоит стать матерью. Засыпая, я обычно трогала пальцами свое кольцо – в моих снах оно принадлежало мне.

Словно нож вонзился в тело, я мгновенно проснулась. У меня пошла кровь. Прежде срока!

Без предостережений, без ручательств. Армуда нет. Детских вещей тоже. Режущая боль, охватывающая живот – маленький росток, созревший внутри меня, наше с Армудом последнее дитя, выталкивалось из меня мощными судорогами. Беспомощная тоска, тихий жалобный плач. Утешения ждать было неоткуда, схватки продолжались, пока не закончились кровь и слезы.

Почему?

Кора

Дремота

– Ты что, выходила?

Бриккен задремала, уже поздний вечер, пора ложиться спать, однако она набрасывается на меня, едва услышав, как хлопнула входная дверь. Никак не может успокоиться.

– А что, я должна была тебя предупредить?

– Нет.

– Вот и хорошо.

– А куда ты ходила?

– На улицу.

Я ходила выбрасывать пищевые отходы, Бриккен – прошла через темный двор с вонючим ведром в руке мимо яблонь и дровяного сарая. В своей жизни я делала чего похуже, не рассказывая тебе.

Только сейчас до меня доходит – ведь я изменяла ее сыну. Никогда не смотрела на это под таким углом.

И еще эта история с клапаном. Я отвожу глаза.

– Ага.

Неужели она не замечает, как все вокруг сжимается? Если я сейчас выложу карты на стол – о том, что я сделала, что мы сделали, и обо всем прочем? Нет. Ей предостаточно своих забот, она только что потеряла мужа, надо выплюнуть свою желчь в раковину и смыть водой. Стиснуть зубы, как следовало сделать с самого начала, а завтра мы вынесем все, что связано с Руаром, хоть я и не хочу этого. Мы рассортируем его жизнь по разным мешкам и вывезем, а пустоты заполним средством для мытья посуды и порошком от накипи. Как много вещей – я всегда считала, что у нас почти ничего нет. Поначалу Даг сердился на меня, что я не умею распоряжаться деньгами. Сам-то едва умел считать, ему надо было написать на бумажке, когда его посылали по какому-нибудь делу. Постоянно ковырял лицо грязными руками, от чего образовывались гнойники. Вот бы мне достался такой муж, который на что-то способен – как у Бриккен. Но мне достался Даг. Всего семь месяцев продолжался наш брак, оставшиеся двадцать восемь лет мы лежали рядом, глядя в потолок. Вернее, в потолок смотрела я – Даг тут же засыпал и начинал храпеть. Менее шести дней понадобилось заложникам на площади Норрмальмсторг, чтобы полюбить тех, кто взял их в заложники, а вот я – я так и не привыкла. Хотя насчет денег Даг был прав. У Бриккен в ее подручной кассе деньги оставались, а вот в моей таяли – когда в дверь стучали торговцы с чемоданами, полными всяких удивительных штуковин, я не могла сказать «нет». Один раз – шелковые чулки радостной расцветки, другой – пластмассовые цветы и тарелка с рождественским рисунком ручной росписи. Один раз я отдала все, что у меня оставалось, за две подушки на диван с яркими попугаями. Не помню, куда одна из них подевалась.

Я покупала новое, обустраивалась, стелила на стол красивую скатерть, но это, судя по всему, ничего не давало – всё равно все толклись внизу, у нее.

– Иди, потрогай, Кора, – могла окликнуть меня снизу Бриккен, – Какой мягкой становится ткань, когда все складочки расправлены!

Я не хотела. Даг улыбался глупой улыбкой, уезжал на работу, снова возвращался, пачкал, чесал в затылке, снова улыбался. Его руки вокруг моей талии, сопение в затылок. Попытаться поделиться с ним мечтами или тревогой – все равно что резать лук в двух сантиметрах от лица. Он только ухмылялся. Малыш Бу просыпался каждый час, как кукушка в часах, смотрел на меня и хныкал, хныкал. Я пыталась думать о босых детских ножках, о расцарапанных коленках с нежным пушком, но по полу ползли воображаемые пауки и нашептывали совсем другое. Потолок опускался мне на голову, когда Бриккен переступала через кучи мокрого снега в саду, в радостном возбуждении, с неизменной черно-белой шапкой на голове.

– Спускайся вниз! – кричала она, едва зайдя в дом. – Кофе готов! Поторопись – только богатые могут себе позволить медлить.

Сиять и проявлять заботу она тоже умела – ведь у нее был Руар. У него все получалось просто, даже яйца он ел проще, чем другие. Многие по одному вынимают осколки скорлупы, как стекла из раны. Руар делал не так. Он слегка постукивал ложкой вокруг вершины яйца, потом снимал крышечку, как шляпу, так что белок сиял под ней. Увидев, что мы смотрим, не отводя глаз, он поднимал брови.

– Ешьте, – говорил он. Когда отключалось электричество, он клал руку мне на спину, подводил меня к моему стулу за кухонным столом, помогал мне сесть и уходил чинить пробки. Электричество и он всегда возвращались.

Теперь Бриккен, дуя на свой кофе, поднимает брови, в точности как Руар. Брови у нее кустистые, как бывает у пожилых людей. Неужели кофе на этот раз получился крепче, или это меня взял стыд? Не глядя на меня, она заводит разговор о Курбитс и о том, что Руар был в старости забывчив – видать, сам взял эти таблетки, а потом забыл. Не хочет же она сказать, что… Но я-то знаю, как обстоит дело – он был из тех, кто на все обращает внимание. И кошка. Не понимаю, как можно до такой степени избаловать животное, а потом им восхищаться. Она мурлыкала и задавалась, хвастаясь вниманием, которое к ней проявляли. Заслужила свою судьбу.

Признаки старости на столешнице и на наших руках – все, что происходит, оставляет следы. Бриккен моргает пару раз. Что-то такое в ее глазах – они блестят, словно ей что-то известно. Они как будто щиплют меня. Хотя, когда я сидела на столешнице, широко раздвинув ноги, прислонившись спиной к шкафчикам, она бродила в лесу среди черничных кустов или по картофельной грядке и делала важные дела, не так ли? Так многое нужно скрывать, она по-прежнему может раздавить меня. Или наоборот?

– Более пятидесяти лет назад я сидела за этим самым столом со своей свекровью, – говорит Бриккен, пытаясь заигрывать со мной. Что-то от той улыбки, которую она дарила Руару, теплится за серой равнодушной маской, и я снова ловлю себя на том, что мне ее жаль.

– Она была из тех, кто гнется – не ломается, наша Унни. Она пришла с запада. Этот стол смастерил ее Армуд. Тоже молодым умер.

Унни. Мать Руара. Гнется, не ломается. Не такая, как я – вот что Бриккен хочет сказать, я-то всегда сдаюсь. Унни откуда-то с запада. Я так много о ней слышала – и, вместе с тем, так мало.

– От нее Бу унаследовал свое золотое кольцо.

У меня начинает стучать в висках. Кольцо досталось от Унни, Бу унаследовал его. Его сейчас нет в доме. Бриккен не может помолчать ни минуты, продолжает что-то молоть, а я вспоминаю улыбку Дага, водянистый взгляд, под конец – полный боли. В нем таился упрек. Взгляд Руара никогда не ранил меня, глаза у него всегда оставались живыми, глубокого серого цвета.

– Помнишь, то, которое потерялось.

Я слышу ее слова, но не хочу об этом говорить, меняю тему.

– Когда она умерла?

– Она не умерла, – отвечает Бриккен. – Наверное, у нее был рак или какая-то болезнь в суставах, от которой она не могла отделаться, как у меня – об этом я ничего не знаю. Но она не умерла обычным образом, она просто ушла. Куда-то обратно в горы или просто в никуда. Исчезла среди деревьев, и больше мы ее не видели. Вероятно, никакого другого способа не нашла.

Бриккен сидит молча. В дровяной печи потрескивают дрова, хотя, пока варился кофе, она включила электрический камин. Наверное, и печь затопила – больше для настроения.

– Ушла ради нас.

Подозреваю, что Унни ушла по-настоящему, не так, как Курбитс. Мне должно быть стыдно из-за Курбитс, но мне ни капельки не стыдно. Кстати, однажды я тоже ушла. Но не ради других, хотя все дело было именно в них. Стояла отвратительная зима. Дни и ночи без цвета и без запаха, никакого отдыха, никакой передышки. В саду стерлись все краски, остались лишь серо-коричневые комья прошлогодней листвы. Руки леденели, когда я выходила в сарай за дровами или консервами. Обветренные руки, держащие ручки ведер. Отвратительные, красные, как колбаса, узловатые, как ветви деревьев. Завывающий ветер. Мокрый снег в ботинках, тяжелый, как свинец. Сто раз я умирала, не меньше. Так все началось – где-то за полгода до того, как все случилось. До того, как я ушла.

Руар и Даг постоянно находились в движении. Их мотоциклы то и дело пробирались по снегу в сторону шоссе. Работенка там, заказ сям. У меня же ноги застряли в грязи, я никуда не могла выбраться. Разве что задом наперед. Я думала, что буду наслаждаться прогулками с коляской, но на то, чтобы надеть на Бу несколько слоев одежды каждый раз уходило столько времени, а он изворачивался и кричал, как резанный, и становился весь красный. Чаще всего я сдавалась. Если же мне удавалось выбраться из дома, я замирала на месте. Могла бы простоять на обочине до самой весны. Пыталась компенсировать себе вкусными воскресными ужинами. Овощной суп со свининой, соленый бульон и сухой бутерброд с сыром. Переваренная курица. Пережаренная свинина со слезами в горле. Потом я сидела, вертя в руках вилку. Из кухонного окна дуло. Наверху мы топили камин – по крайней мере, дров хватало. Бахрома ковра загибалась, собирая мусор и кошачью шерсть. От прикосновения к тряпке для мытья посуды пальцы становились жирными, а Даг умудрялся откладывать ее так, что с нее капало на пол. Сырость забиралась ко мне в чулки, но он ничего не замечал. Болтал с Бу, который лежал и смотрел на меня, когда уже давно пора было спать – но занавески на окне в алькове оказались слишком узкими. Как ни затягивай их, свет и тьма всегда просачивались по бокам. Бу был еще таким маленьким, я убеждала себя, что с возрастом все станет лучше.

Не у каждого есть свой Руар, на которого можно опереться – или такая Бриккен.

В их окне горел свет, когда я проходила мимо с корзиной дров. За стеной тепло.

– Хочу услышать твой смех! – сказал как-то Руар Бриккен там, внутри.

Меня никто не просил смеяться. За неуплотненный косяк надувало снегом, белые крошки льда на полу и коврике в прихожей. Я топала ногами, отряхивая обувь. Пальто на крюк. Посуда в мойку. Сколько времени я просидела без дела, сложив руки на коленях? Сама не знаю.

Плохая мать. Осознание этого факта резало меня изнутри, как невидимый нож. Бу – такой прекрасный, когда спит – смотрел на меня блестящими глазами и не спал. Я кормила его грудью, глядя на деревья за окном, пока он не засыпал у меня на руках. Во сне он вертелся, как пропеллер, но всегда просыпался отдохнувший. Руар к нам не поднимался – работа, работа, работа. Я скосила глаза на часы. Должна встать к плите, пока не вернулся Даг.

Если бы только весна…

Довольствуйся малым.

Взяв на руки маленького Бу, Даг пошел на улицу и забил гвозди в только что распустившиеся березы. Через отверстие из стволов лился в подставленную банку из-под пива березовый сок. В доме смеялись, кошка вилась у их ног. Никто из них не смотрел в мою сторону. Все лето я подглядывала, как шпион, прижавшись к оконному стеклу, и ощущала мухобойку через ткань передника, стоя у мойки. Следы от моего лба на стекле. Муха прожужжала от подоконника к мойке и угодила в тарелку. Переполненная всеми болезнями мира, она потирала передние лапки, сидя на ободке тарелки с узором Экебю. Я лениво смахнула ее. Надо еще стереть крошки со стола. Помыть посуду и выскоблить пол, как та уборщица в типографии – перед тем, как ее забрали. Все тело переполнялось яростью и отчаянием от того, что вот это – всё, что в моей жизни ничего больше не будет, я стукнула мухобойкой по черному насекомому, так что две ноги отлетело. Гнев вырвался наружу, как дурно пахнущая жижа. Я била снова и снова, пока муха не превратилась в маленькую черно-красную кучку.

Потом я, конечно же, взяла себя в руки. Сгорбив спину, навела порядок в своем «народном быту».

В ту ночь я лежала без сна. Даг снова приставал ко мне, едва придя домой – лез обниматься прямо с порога, сперва мне удалось от него отделаться, но когда мы легли в постель, он снова начал ласкаться и тискаться. Все стало мокрым и липким, когда он перекатился на спину, я поменяла простыню на своей стороне кровати. Потом лежала, широко раскрыв глаза, а вокруг стояла огромная безмолвная чернота, словно пропасть с бархатным дном. На следующий день я крутилась при ярком весеннем свете, занимаясь делами, и тосковала по тьме. Невидимые при свете дня следы ногтей, мокрые глаза, когда я моргала. Словно жизнь моя проходила на дне колодца. У Бу болел животик, он описал все свои пеленки, не мог заснуть, мыши на чердаке кричали и топотали. Клейкая грязь на подошвах, внести еду, вынести мусор, лето прошло мимо, осенняя слякоть, корзина с дровами туда-сюда по двору. Постоянно появляющаяся новая грязь на полу в прихожей от замызганных сапог. Сюда я пришла, чтобы остаться. Я смотрела на свои ноги и на свадебный портрет. Со стены на меня глядели радостные лица. Я уставилась в глаза Дагу на фотографии, но он даже не поморщился. Не знал, кто я. Проклятая фотография.

В конце концов я провалилась в пропасть.

Охватив себя руками в кровати, подтянув ноги к подбородку, словно еж. Кошка наверняка расселась на моем стуле. А что если я перестану дышать? Поплачет ли кто-нибудь обо мне? Я увидела перед собой, как качаются на ветру золотые кроны деревьев возле моего дома, вспомнила, как по вечерам в кухне передо мной ставили на стол горячую еду – и мне не приходилось носить, чистить, варить, сушить и убирать. Я лежала неподвижно, даже когда плакал малыш Бу.

Бриккен поднялась ко мне, желая смягчить, сделать жизнь выносимой.

– Как у тебя дела, Кора? – спросила она.

Словно хотела услышать ответ.

– Хочешь, испеку тебе сахарный кекс?

Ее забота отскакивала от меня, как от стенки горох. Бриккен загрохотала чем-то у окна.

– Немного света и свежего воздуха, – продолжала она. – Это пойдет тебе на пользу.

Мне хотелось врезать ей мухобойкой, но вместо этого я крепко зажмурилась, стиснула зубы и мысленно отключилась от нее. Вот здесь, в четырех стенах – лучше бы я жила в яме в земле. Кожа стала липкой, холодок из подвалов Норрфлю подбирался ко мне, но на вопрос Бриккен я ответила, что у меня, наверное, сердце. По ее лицу я поняла, что она мне не поверила.

В комнате стало пусто, когда она ушла, унося на руках Бу. Руар и Даг были на работе. Иногда я ждала. Никто не пришел.

Последнюю попытку я предприняла сырым вечером (как?) в конце сентября, когда Руар, перевернув последнюю порцию земли на огороде, вытер лоб тыльной стороной ладони. Я переоделась в чистое, надела тапки и сошла вниз. Он заслонил глаза рукой от солнца, когда я прошагала через двор к спиленной иве. Бриккен уже стояла, держа наготове стакан с красным соком, трясогузки готовились кинуться искать насекомых, едва он отойдет. Лицо у него сияло – умей я рисовать, нарисовала бы его на фоне леса размашистыми движениями кисти. Он выпил сок. Я видела, как он глотает. Стакан опустел, рука Руара прикоснулась к руке Бриккен, когда он протянул его ей. На меня они не обращали внимания. Взяв садовую лопату, я вытерла влагу со щеки. Руар не торопился, не сразу обернулся ко мне.

– Приятно видеть, что ты снова на ногах, Кора. Всю жизнь проспать не получится.

Что ему известно? Протертый тряпкой кухонный стол, сборник кроссвордов с круглой отметиной от кружки кофе и шариковая ручка. Сквозь тапки к моим ногам подбиралась сырость. Через пару месяцев придется зима с темнотой и холодом. Я буду носить две пары носков, но в целом буду такой же и делать то же самое. Теперь всегда будет повторяться одно и то же, год за годом.

Позади Руара торчал серый тощий труп дерева.

– Уберем эту палку, – сказала я.

– Нет, – ответил Руар.

Отвернувшись от меня, он прошел по черной садовой земле и снова занялся своим делом.

Я пыталась. Разводила ноги для Дага, убиралась, носила, готовила еду, убирала после еды, ухаживала за ребенком. Я предлагала. Я была обычной.

Никто не хотел.

Всем было без разницы.

Меня охватила какая-то невероятная усталость. В тот момент я уволилась из жизни, оставив ее позади, бросила лопату, где стояла, и ушла прочь. Сосны по другую сторону забора против света казались черными.

Еще не все решено.

Если начнется дождь, ничего не выйдет. В этом случае мне придется вернуться.

Дождя не было. Никто не попросил меня остаться. Я шла все дальше в лес, в сторону озера на полпути к Рэвбакке. Шла туда, где росли орихидеи, за деревьями открывался черный глаз воды, в ветвях притаилась неясыть. Остатки истлевших прошлогодних листьев смешивались у моих ног с только что опавшими. Поверхность воды блестела, как острие топора. Но тут же налетал ветер, изменял отражением в воде, стирая его контуры.

Они даже не заметили моего отсутствия, пока Бу не раскричался до хрипоты. К этому моменту он сидел на полу, поедая руками картошку и соус. Вечером восемь человек пошли искать меня и искали всю ночь – утром им пришлось прерваться и пойти на работу.

Через пару часов после восхода солнца я – в отличие от Унни, свекрови Бриккен – вернулась домой. В драных тапках, мокрая и грязная, но живая. Поднявшись по лестнице, я повесила одежду на деревянный стул с отслоившейся синей краской. Потом я проспала без сновидений почти сутки. Никто не стал меня будить. Никто не спросил, где я была. Бриккен принесла мне супа, погладила по волосам. Даг бродил где-то на заднем плане, а Руар подошел, склонился над кроватью и положил руку мне на плечо. Сквозь ткань я почувствовала тепло его руки.

– Не надо всем угождать, не надо делать все, что другие говорят или хотят, чтобы ты сделала, – сказал он. – Твоя жизнь принадлежит тебе.

Или же он ничего такого не сказал – мне просто все почудилось через ткань.

Меня отвезли к врачу, у которого было обтянутое клеенкой кресло и ковровое покрытие на полу. Фамилия его была Лейонхювуд[4], но в приемной я услышала, как его за глаза называют Кошаком. Не знаю, сама ли Бриккен додумалась или им позвонила моя мама. У Дага вряд ли было какое-то мнение по этому поводу. Кошак оказался таким типичным доктором с влажными руками и незастегнутым халатом. Я буквально видела, как полы его халата летают между металлическими спинками кроватей на закрытом отделении, словно хищные птицы, машущие крыльями. Порисовав какие-то фигурки в своем блокноте и поразмышляв, он заявил, что я переутомилась. Выписал мне рецепт на успокоительное и рассмеялся, словно обезьяна-носач.

Разноцветные жемчужины в ладони для отдыха и сна. Спи спокойно, спи спокойно. Он выпишет мне еще, когда закончатся эти – надо просто записаться на прием. Баночки на моем ночном столике оказались мощными боеприпасами. Я заряжала, прицеливалась и стреляла. Когда я впервые заснула, мне казалось, что тело никак не насытится. Я лишь заметила, как за окном встало солнце и снова исчезло за соснами. Слышала, как ветер доносит до моей постели эхо коровьих колокольчиков. Те, что с бороздкой, посреди, стачивали в ноль стыд и разочарование. Хрупкие мимолетные чувства тоже исчезали вместе с ними, но с этим ничего нельзя было поделать. Я приняла две красных и одну белую. Если мурашки по телу продолжались, принимала еще одну.

Они окликали меня снизу, все чаще приходили наверх, стояли в дверях.

– Может быть, все же раздвинуть занавески, впустить солнечный свет, пока еще светло?

Губы двигались, изображая жалость, глаза становились круглыми. Бу – словно якорь у меня на груди, пока его не забрала Бриккен. Запах его затылка, прежде чем его унесли, потом только мое тело, запах пота и желтые стены, от которых подступает тошнота. Через несколько недель они точно поговорили с моим отцом, потому что по лестнице в своих тщательно протертых очках поднялся доктор Турсен. Увидев его, Бриккен приоткрыла окно, чтобы проветрить в доме, хотя для этого явно было еще холодновато. Самые лучшие баночки Кошака я спрятала за пакетом с мюсли на верхней полке кухонного шкафа. Доктор Турсен был все так же худ, руки и ногти такие же чистые и ухоженные, но голова абсолютно седая. Под носом все такие же ровные, блестящие усы, подпрыгивавшие, когда он говорил.

Посмотрев на баночки, оставшиеся на моем ночном столике, он покачал головой.

– Есть лекарства получше.

И он прописал мне те самые белые таблетки, которые стояли за пакетом с мюсли. Больше мне ничего и не требовалось.

– У нас есть возможность госпитализации, если пожелает госпожа Муэн-Улефос.

Госпитализация. Меня закатают, как огурец в банку.

Вероятно, речь шла о Норрфлю, но таблетки не дали прорваться панике – она ощущалась не сильнее, чем укус слепня.

Госпожа Муэн-Улефос покачала головой.

Это был правильный ответ. Доктор улыбнулся.

– Хорошо.

Похоже, вопрос был исчерпан.

Каждый день я начинала с того, что стелила постель и шла к полке, где лежали мюсли. Минут через пятнадцать время сажало меня в лодочку из коры и уносило далеко-далеко, к необжитым лесам. Вскоре я уже лежала не в кровати, а на клетчатом пледе, размышляя о том, как спит в это время года лес. Как снег вскоре приглушит сопение спящих животных. Медведи спят. Муравьи спят. Лиственные деревья спят. Все тихо. Мир упакован двойную дозу ваты. Иногда заходила Бриккен и раздвигала шторы, я не возражала. Иногда заглядывал и Даг, хотя еще не пора было ложиться спать – это было еще до того, как он перестал смотреть на меня. О Бу заботилась Бриккен – по этому поводу никто ничего не говорил, она и так частенько им занималась.

И вот настал день, когда на пороге возник Руар. Я лежала на постели, когда дверь распахнулась и комната заполнилась светом. Заходить он не стал, стоял и смотрел на меня.

– Жду тебя в кухне, Кора, – сказал он. – Я сварил кофе.

Не больше и не меньше. Достаточно.

Он увидел меня, и все изменилось.

Всего две вещи каждому из нас приходится делать. Первая – это умирать, вторая – выбирать. Твоя жизнь принадлежит тебе. Руару удалось поднять меня на четвертый день пятой недели после прихода доктора Турсена. Тогда я и сделала свой выбор. Часы показывали половину одиннадцатого. Он сварил мне кофе. Я оделась и спустилась вниз. Внизу меня ждал кофейник с кофе, как и обещал Руар. Его чашка все еще была теплая. В окно я увидела, как он борется с дровами позади засыпанных снегом картофельных гряд. Заморозки украсили оконные стекла морозными узорами. На стекле я увидела отпечатки носов Дага и Бу. Представила себе, как смеялся ребенок, как ему нравилось, как он не хотел отрываться от стекла. Но у меня не поднялась бы рука его ударить.

Руар попросил меня спуститься. Несколько минут я стояла неподвижно, вдыхая запах свежего кофе, готовки и средства для мытья посуды. Из комнаты доносился шумок – Бриккен задремала над своим вязанием, сидела и похрапывала. Бу спал на их кровати. Дедушкины часы звякнули, когда я закрыла дверь в комнату. Кошка лежала на моем стуле, но я открыла дверь и вышвырнула ее на снег. Налила нового кофе в чашку Руара и стала пить, прикасаясь губами к тому месту, которое он только что подносил ко рту, ощущая вкус сахара, который он себе положил. Потом надела передник и принялась тереть столешницу и дверцы шкафов, так что запах хозяйственного мыла и чистящего средства вытеснил все мои мысли. Закончив, я занялась столовой, потом прихожей, своей кухней на втором этаже.

И на следующий день специально для меня был сварен кофе, и тогда я натерла полы в спальне так, что они заблестели. Я была не совсем в себе, но от уборки мне становилось легче. Все сияло. Хотя я терла и мыла против ветра – по еще не просохшему после мытья полу проходил грязными сапогами Даг. Коричневые следы, тут и там с полосками навоза. Такое случалось не раз и не два. Под конец я вышла из дома и нашла куст шиповника. Похоже, на следующий день Даг чесался всю рабочую смену— ему в свитер я набила волосков шиповника. Каждый должен уметь постоять за себя, так уж повелось. Пожалуй, осознание этого факта вызревало во мне, и от него блестели глаза.

Я всегда отличалась тревожностью. Всегда такая была. Руар успокоил меня.

– Все образуется, Кора, – сказал он как-то, когда я достала из-под мойки средство для мытья. – Побереги тряпку и дай грязи отдохнуть. Когда камешки скрипят под подошвами, они не ломаются, а только хнычут немножко.

То ли эти его слова, то ли таблетки привели к тому, что позднее в тот год я произнесла те слова. Руар уронил кусок сахара, и я как раз наклонилась, чтобы поднять его, когда в моем сознании пронеслась жемчужная таблетка. Я расправила плечи, хотя спина болела. Ощутила тепло руки Руара, отдавая ему сахар. И ответила на вопрос, который никто не решался задать. Думаю, это произошло на самом деле; я сказала, глядя прямо в глаза Руару:

– Больше не пойду к озеру.

– Отлично, Кора, – ответил он. – Очень хорошо.

– Но знаешь, – продолжала я, насколько я помню. – Я не боюсь умереть, Руар. Боюсь, что мне никогда не выпадет пожить по-настоящему.

Ну, а теперь? Живу ли я по-настоящему? Мои жемчужины за пакетом мюсли погружают мир в вату, однако во мне звучит какое-то эхо. Бриккен владеет всей комнатой, в которой сидит, владеет памятью о Руаре, но и она со временем умрет, как умерла кошка, как умер он сам, это может произойти быстро или растянуться надолго – не ей решать. Мне следовало бы подняться со стула и уйти, швырнув в нее пучок острых игл правды, или попросить ее собрать свои вещи и убраться отсюда. Каждый держит в руках свою судьбу, но иногда ее держит в руках кто-то другой. Кому как не мне это знать – мне довелось нести ответственность и за себя, и за других. Как с колбасой много лет назад, когда я наконец уселась за стол, а Даг встал с буханкой хлеба в руке, разинув рот, как голодный вороненок.

– Колбаса закончилась.

Я поняла, что он имел в виду, но я устала, и спина болела.

– А ты не можешь купить?

– А кто будет завтра мерзнуть в лесу и чинить механизмы, если что-нибудь испортится – ты? У тебя есть свое, а у меня своих дел по горло.

Так он сказал.

Холодный воздух пробирался под одежду, задувал за воротник по дороге в лавку, на рукаве оставались сопли, когда я вытирала им лицо. Даг сидел дома в тепле с Бриккен. Мои мысли сплелись в мозгу еще до того, как я дошла до места.

Твоя жизнь принадлежит тебе.

Легко оказалось отвинтить клапан на шине мотоцикла, поначалу я взялась за переднее колесо, но потом сообразила, что снять заднее, чтобы сменить камеру, куда сложнее. Я не стала спускать весь воздух – ровно столько, чтобы он смог уехать. На следующий день он вернулся очень злой, весь вечер искал, где спускает. После этого у Дага часто случались проколы колеса на корнях и камнях в лесу. Похоже, никто не задумывался над тем, почему с Руаром ничего подобного не случалось.

Хорошо помню, как пропала Курбитс – это было в тот же год. Кошка сама накликала беду, считая, что она тут главная. Из-за этого все и произошло. Мое тело увядало, хотя мне не исполнилось и тридцати. А вот кошка была мягкая и блестящая, и Руар часто ласкал ее. Я не могла ни кашлянуть, ни засмеяться, не уронив пару капель в трусы. Пыталась скрыть запах духами, но тогда и Даг, и Бриккен смотрели на меня странно. А вот проклятая кошка – она ходила с идеальной шерсткой, хвастаясь этим. Чтобы избавиться от нее, мне пришлось залезть в болото – под ногами чавкало, и ни одного съедобного гриба в поле зрения. Вскоре после этого с Курбитс что-то случилось. Блестящая шерстка потускнела, нос обветрился. Глаза полузакрыты, походка неуверенная: чтобы подняться, ей приходилось опереться на передние лапы, чтобы удержать равновесие.

– До чего ж ее перекосило, нашу кошечку, хотя она не такая уж и старая, – проговорил Руар. – Глаза совершенно мутные.

Он посмотрел на Бриккен. Та покачала головой.

– Я не могу, ты же знаешь, – ответила она. – После Фридиного кота не могу.

Они долго смотрели друг на друга. Бриккен мягко закрыла за собой дверь и пошла на автобус, чтобы навестить свою приемную сестру Грету. Ее спина удалилась в направлении шоссе. Руар сидел, опустив голову, но я знала, что он это сделает. Он из тех, кто стоит прямо, когда весь мир идет кругом. Люди и предметы могли налететь на него, но отскакивали с мягким стуком, не царапая. Я могла бы существовать на его орбите, совершать один оборот за другим, а он все время оставался бы на месте.

Вздохнув, он пошел в кабинет. Когда он вышел на двор со своим старым ружьем и завернутой в газету салакой, я стояла у окна, зажав рот рукой. Руар дал кошке салаку. Почесал ее за ухом, провел рукой от головы до хвоста. Сквозь шкурку торчал позвоночник, шерсть свалялась, кошка покачивалась на лапах. Выстрел прозвучал не так громко, как я ожидала.

Не так-то много крови умещается в одной кошке.

Идя прочь со зверем на руках, он заплакал. Я не думала, что он так расстроится – только Бриккен. Но почти у всех людей кожа тонкая, как листок. Тоньше, чем можно представить себе. Он ушел в сторону охотничьей вышки, а я прибралась на том месте, засыпала пятно песком и пылью, так что все стало почти как обычно.

Когда в тот вечер Бриккен позвала Курбитс, та не пришла.

– Думаю, она ушла по тропинке в Рэвбакку, – сказала я.

И взглядом заставила Руара замолчать.

Не сказала все как есть. Правду я говорю редко.

Унни

Пустота

Кровотечение прекратилось, схватки ушли. Мой ребенок остался со мной. По крайней мере, еще на какое-то время. Малышка вцепилась в корень моего сердца. Под прикрытием моего тела я, отбросив все сомнения, взращивала небольшой росток, и она продолжала расти у меня в животе. По утрам я подолгу лежала под одеялом, проводя руками по округлому животу. Улыбка вернулась ко мне, деревянная кровать скрипела, пока мы с ребенком росли вместе. Жизнь несла нас дальше – когда я стала совсем большой и неповоротливой, то не уставала удивляться, с какой легкостью ты пробегал по снегу через наш двор, Руар. Вы то влетали в дом, то выбегали наружу – только что были рядом со мной, и вот от вас осталось лишь углубление в кровати, где кто-то из вас только что сидел. По утрам, пока ты накрывал к завтраку, я заплетала косички Туне Амалии, вплетая в них яркие ленточки – мне уже было трудно дотянуться из-за живота, и ты смеялся над этим.

– Скоро мама станет совсем как мяч!

– Мама снеговик?

– Мама снежный ком!

Когда Туне Амалия собиралась искупать Беатрис в луже талой воды, я оказалась слишком неповоротливой, чтобы помешать ей, но ничего страшного. Мы прокипятили Беатрис в котле для супа и посмеялись, увидев, что ее ноги вытянулись в мокром виде, пока она висела на веревке и стекала. Когда мы спали, ваше дыхание звучало, как летний норвежский ветер, хотя вокруг стояла зима. Ваша сестричка стучала коленками мне в ребра, пробираясь поближе к сердцу. Мой третий ребенок рос и крепчал во мне.

В последние недели перед ее рождением сердце у меня билось часто-часто. Неподалеку от домика я встретила свою подругу ворону – на этот раз она подлетела поближе, изучая меня и мою корзину. В конце концов она оказалась так близко, что я могла бы прикоснуться к ней. В груди у меня затрепетало, словно у меня тоже птичье сердце. Ворона разглядывала меня, склонив голову на бок. Меня она ни капельки не боялась, ведь мы с ней старые знакомые. Мы прекрасно понимали друг друга: ведь она наверняка высиживала яйца, кормила птенцов и волновалась за них.

– Привет, подруга! – сказала я. – Высмотрела сегодня что-нибудь интересненькое?

Ответа я не получила, но ее глаза-бусинки долго меня рассматривали. Когда моя подруга взлетела со своей ветки, я почувствовала, как ребенок перевернулся во сне – там, внутри, в тепле.

Твоя сестра родилась спустя месяц в той маленькой теплой компании, которая была нашей стаей – родилась в ту ночь, в которую когда-то родилась я сама, отмеченную моими криками и голодом для тебя и Туне Амалии. Подарок себе самой на день рождения – и я его пережила. Тело казалось опухшим, горячим и сильным. Время шло час за часом, схватки приходили и уходили, а я все больше уставала. Мне так хотелось пить, что в перерывах между схватками мне буквально чудился влажный глаз лесного озера, но в конце концов я справилась. Почувствовала себя тигрицей, превозмогающей все. Когда совсем не оставалось сил, я все же собирала последние силы ради тебя и Туне Амалии, ради твоих взъерошенных волос и нежного пушка у нее на шее. Я должна позаботиться о том, чтобы вы не боялись, не остались сиротами, чтобы вам не пришлось бежать сломя голову от сумасшедшей матери. Наконец я ощутила, как она выходит, взяла ее руками и прижала к телу – тому самому, из которого она только что вышла. Она пищала, а я дышала вместе с ней, а когда моя новорожденная дочь закричала от усталости, я почувствовала, как расслабилась всем телом. Она была мокрая и блестящая, меня заливало чувство счастья и облегчения, а сквозь все это – жажда, иссушавшая меня, которая могла помешать выделению молока. Туне Амалия принесла мне воды, я схватила кружку обеими руками и стала жадно пить. Потом дала ей подержать маленькую сестричку. Глядя на нее, я ощущала, как Туне Амалия растет у меня на глазах, и я давала ей советы, пока она обтирала сестренку полотенцем.

– Мамочка, можно ее буду звать Беатрис?

– Пчелка моя, это прекрасное имя, но ведь так уже зовут твою куклу. Я хочу, чтобы у твоей сестры было собственное имя – ничего другого у нее, пожалуй, не будет, что принадлежало бы только ей. Твою бабушку звали Берта Амалия. Что скажешь по поводу Берты?

Туне Амалия только приподняла брови.

– Тогда Биргитта Корнелия, как ту актрису?

Дочь покачала головой, взглянула на свою новорожденную сестру и наморщила нос.

– Только не Биргитта, звучит как имя старой тетки!

Я задумалась. Пока Туне Амалия обтирала полотенцем маленькое тельце, я почувствовала, насколько устала. Мне вспомнилась целительница, ее руки, постоянно находившиеся в движении – они собирали, показывали. Целительница Брита.

– Может быть, Брита Корнелия, разве не хорошо, пчелка моя? Брита, как та дама в Дельсбу, которая создавала такие прекрасные вышивки?

Еще в молодости она осталась одна, но нашла способ пропитать своих детей.

– Знаю, мамочка!

Туне Амалия подошла ко мне, неся на руках моего помытого младшего ребенка.

– Брита Элиса! Звучит, как будто она сестра-близнец Беатрис, но еще красивее, мамочка! Взгляни на нее – правда же, ее так зовут?

Получив назад свою дочь, я вытерла ее насухо и унеслась в забытье сна, крепко-крепко прижав ее к себе.

Стояло раннее утро, когда я снова проснулась, ощущая кожей нежное тельце Бриты Элисы.

Все для тебя, обещаю защищать тебя под своими материнскими крыльями до последнего вздоха.

Держа на руках свою младшую дочь, я ощущала, как ее сердечко бьется о мою грудь. Пальчики у нее были такие маленькие, а глаза мутные, как обычно бывает у новорожденных. Все утро она лежала рядом со мной, как улитка – спала, ела и была такая красивая. Моя малышка.

Мягкое весеннее солнце. Плеснуть теплой водой в лицо, чтобы проснуться. За завтраком глаза закрываются. Ночь растрепала волосы твоей сестре, твои еще более непокорные. Вы сияете, я радуюсь вашим словам и мыслям. Вы играете в «камень-ножницы-бумага», пока я мою посуду, а ты, Руар, придумал новый знак – козырь. Захныкала твоя самая младшая сестра. Звуки жизни. В наш дом просочилась надежда, что все еще впереди.

До того, как малышка научилась различать день и ночь, я часто лежала на кухонном диванчике с ней на руках, пытаясь догнать тот сон, которого мне не хватило ночью. Мои глаза были такие же мутные, как у нее. Ты собирал монетки, поднося тяжести и открывая ворота крестьянам в деревне, так что вы с Туне Амалией в первое время могли сходить за покупками вместо меня. Нам нужна была соль, крупа и немного сливочного масла.

– Держитесь за руки, – сказала я вам, вы кивнули и пообещали. – Берегитесь воды, темноты и людей.

Я увидела, как ваши силуэты удаляются по проселочной дороге. Вы шли бок о бок, волоча за собой тежеку, из которой торчали грязные шерстяные волосы куклы – выцветшая одежда, босые ноги по холодной земле. А мы с малышкой остались одни. Смутыне отражения в ее лице, то время как во мне тикало время. Незнакомый человечек, которого я, тем не менее, хорошо знаю. Ее звуки привязывали меня к ней – наверное, никогда еще звери в лесу не слышали своих малышей так хорошо, как я. Пушистые побеги вербы смотрели в небо под моим окном. Малышка хватал ручками мои волосы и держалась за них. Несколько часов я лежала и наблюдала за ней. Ножки дергались, как у заколдованной лягушки. Когда моя дочь спала, казалось, она улыбается, бродя по неведомым дорожкам.

Во мне тем временем начала расти тревога. Вы задерживались, за окном начало темнеть. Скоро на дороге станет темно, а звезд не видно. Мутная вода в канавах вдоль дороги. Пьяница с бутылкой, которой можно ударить по голове. Лошади с подковами, испугавшиеся порыва ветра в кронах деревьев. Так много опасностей подстерегает ребенка. Вы же вместе? Не потеряли друг друга? Когда дверь дома открылась, я разом выдохнула весь воздух, внутри перестал бушевать холодный ветер.

– Мы пришли!

– Наконец-то вы дома, я уж заждалась!

Вы стояли в дверях, целые и невредимые, все напасти остались у вас за спиной. Двое тощеньких детишек с пустыми животами – в ваших глазах читалось нечто необычное.

– Мамочка, мы…

– Помолчи, Туне! Давай сначала разденемся.

Руар, ты выглядел каким-то странным, но масло вы принесли, и крупу, и соль. Туне Амалия покачнулась, держа руки за спиной. Я попыталась подняться, она широко улыбнулась и чуть не упала. Ты успокоил меня.

– Лежи, мамочка, сейчас мы покажем, что мы принесли.

Вы подошли ко мне, и ты помог сестренке поднять предмет к свету. Туне Амалия сияла.

– Смотри, мамочка, какая прелесть! Это подарок!

Ступка из зеленого мрамора: тяжелая, дорогая и красивая. Вы носили дрова, открывали ворота и собирали ягоды, чтобы купить мне такую вещь, о чем я и не подозревала.

– Чувствуешь, как тяжелая? Но почти такая же нежная наощупь, как наша малышка!

– Но… деточки мои!

Не находя слов, я гладила рукой гладкую поверхность – и ваши головы. Потом вы поставили ступку на кухонный стол. Тебе придется еще дважды сходить к лавочнику, чтобы расплатиться за покупку, но в деревне полно работы, так что все быстро устроится. Так и получилось.

Мое самое прекрасное украшение – вероятно, единственное. Ступка оказалась такая тяжелая, что оставила след на сосновом столе, словно дерево было мягкое, как хлеб. Когда мы крестили малышку, и потом мне пришлось пожать руку пастору, я успокоилась потом, положив руку на холодный гладкий камень. Когда я толкла ягоды можжевельника, то ощущала тяжесть в мышцах руки и гладкость пестика в ладони.

Малышка росла – кажется, вы любили ее даже больше, чем друг друга. Она росла не по дням, а по часам – я гладила ее мягкие локоны, видела, как младенческие складочки появляются на лице и снова блекнут. Подумать только, что такие нежные редкие волосенки могут образовать такую буйную шевелюру. Неся ее сперва на животе, а потом на спине, я снова отправлялась по тропинке в Рэвбакку, чтобы поработать на угодьях крестьянина. Вскоре малышка уже могла сама пройти кусочек дороги, а потом я начала оставлять ее дома со старшей сестрой. Туне Амалия охотно возилась в сестренкой, а ты тогда пошел в школу, Руар, и прекрасно учился. Отлично по природоведению и столярному делу. Тебя не так часто наказывали, никогда не оставляли сидеть после уроков. Идя по тропинке на работу, я мысленно перебирала, за что горжусь вами. Иногда набиралось на целую улыбку, но обычно нет. Глаза землевладельца буквально жгли меня, когда я шла по двору. Мне казалось, что он меня жалеет, но что я могла с этим поделать? Когда я возвращалась домой, вы выбегали мне навстречу с улыбкой на веснушчатых лицах.

У меня сохранилось воспоминание о нашем саду однажды летним вечером. Малышка сидит в тачке, трава ярко-зеленая, и вы еще не видите меня, потому что вы с Туне Амалией нашли каких-то червячков, которых показываете сестренке. Теплый южный ветер дует мне в лицо, когда я приближаюсь к Уютному уголку, и я вижу, как трепещут от него волосы Туне Амалии, а хвостики и ленточки малышки подпрыгивают. Ты стоишь спиной ко мне, шея у тебя по-летнему загорелая. Я окликаю вас, чтобы вы знали – я иду и несу вам поесть, и тут вы поднимаете на меня глаза и радостно смеетесь все трое, и я тоже смеюсь, так что среди травы как будто звенят четыре колокольчика. Малышка встает и прыгает на двух ногах.

Малышка, малышка. Она стала моим утешением, а наш дом – моей крепостью, надежным пристанищем, где ласточки предупреждали о непогоде, нашей защитой от холода, ветра и дождя. Здесь мои дети, и вы есть друг у друга.

Но все это обошлось недешево.

Он пришел только через год, когда еловые побеги потемнели, и настало лето. В те дни в лесу потрескивало от жары. Ворона возилась со своими воронятами, а я со своими детьми. Они вертелись рядом со мной. Малышка бегала босиком, несколько кучерявых локонов выбились из прически, красные ленточки на косе летали и мотались в воздухе. Я как раз закончила полоть овощи на грядке. Ты, Руар, ушел искать дрова.

– Потом поешь.

Ты проголодался, и я знала, что у тебя подводит живот, но нам требовалось еще дров, чтобы пережить зиму, так что я отложила твой кусок хлеба на комод до твоего возвращения. Свет падал на дорожку, где малышка только что пыталась удержать равновесие и упала на спину в разгар неуклюжего пируэта. Она поднялась, покачнулась, отпрыгнула и снова упала, ударившись коленями и лбом о камни. Малышка зажмурилась, лицо ее исказилось, и она заорала в голос. Поднявшись, я начала отряхивать руки от земли, но торопиться мне не пришлось – Туне Амалия присела на корточки и стала осторожно дуть на коленки сестры. Они обнялись, сидя посреди двора. Веснушки на мордочках, почти невидимые растрепавшиеся волосы на ветру. И вот малышка снова улыбается.

В эту минуту заскрипела калитка. Помню этот звук, точно выстрел. Птицы взлетели из своих укрытий, выдав себя с головой. Землевладелец не поленился пройти всю дорогу до нашего дома. Человек с гладким лбом и бесцветными глазами – точно такой, каким я его запомнила, но сейчас он был какой-то странный. Глаза бегали. Он прошел через двор, сложив руки на груди, встал передо мной, переступая с ноги на ногу. Изо рта у него несло перегаром, он улыбнулся, протянул руку для приветствия, но вместо этого пощекотал мне запястье. Моя рука похолодела – пальцы у него были потные и липкие. Он уставился мне в глаза. Туне Амалия и малышка поднялись с травы и подошли ближе, глядя на меня и на только что пришедшего, улыбнулись ему. Он улыбнулся в ответ. Зубы у него были желто-коричневые от жевательного табака.

Потом он произнес те слова, и это прозвучало так, словно он говорил о какой-то ерунде – о картошке с колбасой. Сказал, что дровяной сарай, построенный Армудом, принадлежит ему. Ему принадлежат яблони, которые мы посадили, и грядки, которые я так долго удобряла компостом, чтобы лучше росли овощи. И сортир принадлежит ему.

– За все надо платить, – буркнул он. – Кто же станет откармливать свинью ради нее самой?

Каждое слово врезалось в меня, словно нож. Я понимала, о чем он – у меня на затылке волосы встали дыбом. Человека можно очистить, как лук, снимая слой за слоем. Если заниматься этим долго, начнешь плакать. Туне Амалия больше не улыбалась, она вся сжалась, стояла, прижав руки по швам. Не глядя ни на землевладельца, ни на меня, она смотрела сквозь меня на дыру в заборе за ягодными кустами.

– Бабы работают не очень, – продолжал мужчина с бесцветными глазами.

Его взгляд скользил по моему телу. На верхней губе у него выступил пот.

– Не так, как работал твой мужик, надо больше платить, вот и все, а иначе забирай своих сопляков и уезжай. Не заплатишь – заберу свою крышу сарая, крышу сортира и крышу дома. Но всегда можно договориться.

Слова вылетели из его рта, словно пепел, покрыли собой весь сад, приглушив зелень. Я увидела его бледные бегающие зрачки. Его рыбьи глаза ласкали меня. От его взгляда мне стало дурно, я уставилась в сухую землю у себя под ногами, и почувствовала, как страх сворачивается клубком в животе, будто змея. Через одежду он оценивал меня, как лошадь на базаре. Я плотнее закуталась в шаль.

– Ну?

Голос его звучал раздраженно.

– Нужна твоим соплякам крыша над головой?

Его слова как будто содрали с меня кожу, обожгли до самого мяса. Я вспомнила то голодное лето, на грани между жизнью и смертью.

– Да, – выдавила я из себя. Голос едва повиновался мне.

Капкан захлопнулся у меня на груди, вонзив мне в плоть свои стальные зубы. В глазах защипало, я сглотнула слезы – снова и снова. Туне Амалия не смотрела на меня, когда я попросила ее присмотреть за малышкой и не заходить в дом.

Я зашла в дом впереди него, словно бы пригласила его войти. Когда я услышала, как он закрывает дверь изнутри, мне захотелось бежать прочь, пролезть через мышиную норку в углу, позади моих зеленых стульев. Кажется, целую вечность я простояла так – он встал между мною и моими детьми там, снаружи. Внутри у меня все сжалось. За окном я видела зелень, полосу жизни и красок солнца, пробивавшуюся в дом, но до меня она не могла дотянуться.

В ушах грохотало мое собственное сердцебиение. В голове эхом отдавалось тикание напольных часов, но в доме часов не было. Только слабый свет – а под ребрами ощущение глины, слепившей все в один ком. Но тут он схватил меня за плечо и заставил повернуться к нему, так что его глаза могли шарить по моему телу. Землевладелец часто дышал, мне в лицо ударил запах перегара вперемешку с недавно принятым. Его рука легла мне на блузку.

Я должна сказать себе, что спасаю нас всех, иначе мое тело рассыпется на части, превратившись в кучу одежды, мяса и кожи. Сверху в этой куче будет лежать сердце, медленно пульсирующее без крови, как рыба, задыхающаяся в ведре без воды.

Землевладелец увидел, как страх пробежал у меня по коже, когда я попятилась. От этого в его глазах зажегся нехороший огонек.

– Не пытайся изображать кисейную барышню, ты, норвежская шлюха. Ты тоже по земле ногами ходишь.

И он толкнул меня на пол, крепко держа, как в ловушке. Он валял меня по одеялам Армуда, возился с моей одеждой, дыша мне в лицо своим отвратительным дыханием. Сдавливал мое тело, кусал меня, рвал ткани и тело, пока я не оказалась совсем голая. Беспощадные руки хватали мои отвислые груди, мою растянутую кожу. Я плакала, но он удерживал меня одной рукой, второй расстегивая штаны.

– Нет! Пожалуйста, прекрати!

Слова вырвались у меня, я не успела их сдержать. Тут же последовала пощечина.

– Заткни рот, баба! Считай, подарок тебе делаю, что на тебя залезаю.

Он сорвал с себя пояс. Я услышала, как он запыхтел надо мной, а потом последовала боль, в глазах побелело. Сперва он застонал. Потом взвыл, силой врываясь в меня. Вот так чувствует себя умирающий. С того места, где я лежала, мне виднелся лоскуток неба – будто хотел утешить меня. Я и боль. Должно быть, малышка незаметно пробралась в комнату. Увидев нас, она остановилась и заплакала, подошла к нам и потянула меня за руку – землевладелец приподнялся, оторвал ее от меня и швырнул по твердым доскам пола в сторону двери, прежде чем продолжить свое дело. Она с грохотом упала на пол. Время остановилось. Поначалу у нее перехватило дыхание, она лежала неподвижно, повернув ко мне неподвижные, округлившиеся глаза, застывшая, точно кукла. Потом я увидела, как она перевела взгляд на дверь, и я поняла, что она жива. Проползя на четвереньках по полу, она исчезла из виду. Не насажала ли она себе заноз от пола? Я слышала снаружи ее плач, хотя крепко зажмурила глаза. Когда ее голос стих, я поняла, что Туне Амалия утешает ее.

Потом он вытер свой волосатый живот первой попавшейся под руки тканью. Поднявшись, он не смотрел на меня, но увидел на комоде твой кусок хлеба, Руар, и забрал его с собой. Меня обдало потоком свежего воздуха, когда этот человек закрыл за собой дверь. Зажмурившись, я свернулась калачиком, уткнувшись головой в колени. Все тело болело. Коленные чашечки охлаждали горячий лоб. Обхватив ноги руками, я еще крепче зажмурилась.

Всего часом раньше время текло, как обычно. Обычная жизнь может превратиться в ад всего за несколько минут. Туне Амалия прижимала к себе Беатрис, мокрую от слез, когда я позвала ее в дом. Обняв дочь, я уткнулась лицом в ее волосы. Кольцо у меня на пальце – я всегда принадлежала Армуду. Малышка заснула у меня на руках, ранка у основания волос еще кровила. Когда ты вернулся, Руар, то уронил ветки на пол. Ты остался стоять в дверях, среди упавших на пол дров, колени у тебя были узенькие и узловатые, ты увидел мою блузку на полу, посмотрел на комод, где лежал твой кусок хлеба. Потом опустил голову. Ты смотрел на сосновую доску в полу у моих ног, вытирая нос рукавом.

– Я не хотел этого, – сказал ты носкам своих ботинок.

Никто из нас этого не хотел.

Я позвала тебя к себе и обняла, не в силах сдержать слез.

– Опасности нет, Руар, – сказала я. – Никто не виноват, и опасности нет. Если он вернется, вам придется спрятаться на вышке, пока я не приду за вами.

Я обняла тебя, взъерошила твои волосы. Дрова расцарапали тебе руки, прочертив узкие красные полоски, из которых тут и там выступали капельки крови. Ты посмотрел на ранку на лбу у малышки. Про хлеб ты не спросил.

Опять. Я не поняла, что кто-то приближается, когда большая птица снялась с ветки и улетела, оставив ее медленно покачиваться. Не догадалась, когда белка проскакала вверх по стволу, не неся в зубах добычу, чтобы ее спрятать. Маленькие птички разлетелись, как черные точки, и тогда я поняла. Тяжелые шаги. Скрипение гравия под подошвами.

– Бегите, дети!

Он вернулся снова.

– Прячьтесь, скорее!

И снова.

– Торопитесь!

Снова.

– Хватай сестричку и беги!

Мы могли бы сняться с места и бежать, но что бы это нам дало?

Вокруг лишь бескрайние леса и высохшие поля. Надо стиснуть зубы и пережить. Я достала шкуру медведицы, чтобы в следующий раз вы не замерзли. И в следующий. И в следующий. С открытыми глазами я шла через лес к нашей охотничьей вышке. Я знала: еще не раз вам придется искать здесь убежища, дул северо-восточный ветер, среди деревьев не видно было озера.

На тропинке лежали красочные осенние листья с извилистыми прожилками. Потом раздавались неспешные шаги по гравию. Пятка-носок, пятка-носок. Звуки ада. Вы, дети, убегали по тропинке, ведущей от нашего дома к вышке. Там вы прятались каждый раз, когда из леса приползал гнусный змей, вы сидели на подстилке, обнявшись, пока я не приходила и не уводила вас домой.

А я… Я стояла неподвижно посреди дома, слыша, как приближаются тяжелые сапоги, когда вы уже скрылись за деревьями. Стиснув зубы, я сжимала кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Его руки оставляли на моем теле фиолетовые синяки, которые со временем зеленели, желтели, а потом покрывались новыми синяками, которые смешивались со старыми и еще более старыми.

Он все не мог оставить меня в покое. Пока я находилась в Рэвбакке, выполняя каждодневные поручения, он меня не трогал, вообще почти не появлялся, но стоило мне прийти домой, как он тут же приходил следом за мной. Даже во сне мне снилось, как он стаскивает с меня рубашку, спускает штаны и копается в моей плоти. Когда я пыталась улыбнуться, губы складывались в улыбку, но глаза не улыбались. У малышки образовался шрам у основания волос, похожий на звезду, теперь ее лоб напоминал маленькое небо, но она по-прежнему смеялась, ковыляя по траве. Она росла, а я все сжималась. Часто вы с Туне Амалией поднимали ее высоко в воздух, держа с двух сторон за руки. В один из солнечных дней она, как обычно, босиком подошла ко мне на своих пухленьких детских ножках. Туне Амалия вплела в ее косичку синюю ленту, а звезда у нее на любу сияла. Она улыбалась, указывая пальчиком. Я улыбнулась ей в ответ, проследила, куда она указывает – и перестала дышать.

Посреди травы, свернувшись кольцом, грелась на солнышке змея. Она уставилась на меня, подняв свою плоскую голову. Я и не знала, что могу двигаться так стремительно. Малышка заплакала, когда я рывком подхватила ее на руки – наверное, испугалась из-за того, что я не смотрела на нее. Я не сводила глаз со змеи. Кожаный пояс с узором. Смертельная опасность. Нужно было схватить лопату, топор, кол, но руки у меня были заняты малышкой, а змея следила за нами обеими. И я подумала о том, как она заползет к нам в дом и погубит нас.

Держись за меня крепче, моя звездочка.

Крепко-крепко прижав к себе малышку, прикрыв ладонью ее голову, я принялась топтать змею. Я топтала, топтала, топтала. Разможжила плоскую голову деревянным башмаком. Продолжала до тех пор, пока не пробила дырки в узорчатой коже, пока не почувствовала, что плоть превратилась в фарш. Даже зная, что она уже мертва, я все не могла успокоиться, все стучала подошвами по мертвому телу.

Вечером птицы доели остатки.

«Всегда можно решить, кем ты хочешь быть». Так я сказала Армуду когда-то давным-давно. Пожалуй, это тоже был выбор. Вынести это до конца. Если это единственный способ уберечь ваши жизни, то пусть так. Я вынесу. Я радовалась вашим играм, тому, что мне все же удалось запасти достаточно еды, чтобы вы продолжали расти. Челюсти болели от напряжения, так крепко я стискивала зубы, но все же мы живем здесь, и мы все вместе. Все это могло кончиться совсем иначе, Руар: через неделю после того, как умерла моя мать, я поселилиась у целительницы Бриты, которая дала мне ночлег и пропитание. Я прожила у нее почти до твоего рождения. В благодарность за помощь нам часто давали овощи, рыбу и шерсть, так что мы не знали нужды. Ее плечи были сгорблены, она жила в мире странных слов и картинок, правя большой шкатулкой с целебными растениями. Помню, она прищуривалась, так что нос морщился, когда сосредотачивалась на женщине, призвавшей ее. Поздними вечерами я помогала ей, а женщины сменяли одна другую. Она помогала от ран и царапин, помогала тем, кто попал в беду – тем, на кого напали, или прижал в углу хозяин в доме, где они работали, или не удалось дотерпеть до свадьбы. Тогда-то я и узнала, как опасны колоцинт и фосфор, узнал тайны можжевельника, мышьяка, хины и спорыньи.

– Лучше бы нам не знать про все эти яды, – сказала она мне один раз, когда опять пришлось доставать красную лаковую шкатулку. – Но то, что люди сделают с ней, если мы ей не поможем – сотворят с ними обоими, в тысячу раз страшнее. Это высосет жизнь и из матери, и из ребенка.

Голос изменял ей, когда она бывала очень возмущена. Тогда в горле у нее что-то скрипело, словно петли на старой двери. Глаза горели огнем, лицо становилось суровым от переживаний за других женщин.

Но потом моя целительница умерла, а у меня не хватило ни знаний, ни мужества продолжить ее дело в одиночку. Вместо этого я стала служанкой в доме пастора. Жене пастора требовалась помощь по хозяйству, а сам пастор был рад меня видеть. Он не упускал шанса посетить комнату служанки, когда все в доме засыпало – как позднее землевладелец. Как человек, который может взять себе все, что захочет. Прижимался ко мне своей влажной кожей так часто, как ему того хотелось. К тому моменту, как он уходил, окна запотевали – казалось, комната ослепла.

– Благодарю, – сказал он однажды, уходя.

Меня чуть не вытошнило. Но я опять склонила голову – что мне еще оставалось?

Целых семь месяцев у меня рос живот, прежде чем жена пастора заметила его, и меня выставили из дома. Незамужняя, в ожидании ребенка, я могла содержать себя только одним способом: используя те знания, которые передала мне целительница. Только так – или умереть от голода. У меня осталась ее шкатулка с тысячелистником, снимающим боль, хмелем, наперстянкой и анисом от кашля и кошмарных снов. У меня не было растений, помогающих от жестких мужских рук в темноте, но в одном из отделений лежала спорынья ржи, и, когда женщины просили меня об этом, я доставала ее. Потом, должно быть, кто-то донес на меня. Меня приговорили бы к нескольким годам принудительных работ, не реши пастор, что я сумасшедшая.

– Посылали за мной? – спросила я тогда, стоя на пороге его ризницы.

– Это почти прелюбодеяние, – ответил пастор. – Почти убийство. И тебе это известно.

Он заявил, что я распущенная: якобы я хочу, чтобы дети умирали. Якобы я помогаю убийцам – такой человек не должен ходить на свободе. Ничего из этого я не могла рассказать тебе, Руар, когда ты приходил из школы и просил меня помочь тебе с катехизисом.

В тот день, когда мы с тобой и Армудом бежали, я спешила со своей красной шкатулкой к шестнадцатилетней девочке. Много раз спрашивала я себя потом, что случилось с ней, когда я так и не пришла.

Кора

Опасность и четвертинки

Настали новые дни, но они все одинаковые, все без Руара. «Ты знаешь, что я лгу, – не произношу я. – Мне жаль», – не добавляю я. Иногда я кладу в рот миндальное печенье, чтобы не дать вырваться словам. У печенья привкус плесени – оно осталось с тех пор, когда жив был Руар. Бриккен следовало бы поставить печенье в более сухое место. Время от времени она задевает лампу над столом, когда тянется за своей палкой – я вижу, как лампа медленно раскачивается туда-сюда, словно маятник. Воздух затхлый, будто кто-то высосал последний кислород. Стоит удушливый августовский вечер, один из последних летних дней. Овчарка требовательно смотрит на меня, навострив уши. Бриккен что-то объясняет по телефону похоронному агенту, делая в воздухе жесты пальцами – как будто он может видеть ее, когда она стоит, прислонившись к своим голубым кухонным шкафчикам.

– Да, я могу приехать во вторник в два часа, – говорит она, даже не взглянув на меня, чтобы удостовериться, подходит ли мне это время. Я думаю, что пошла бы она к черту. На несколько минут воцаряется тишина.

– Очень хорошо, согласна. Нет… Да, конечно, я выберу музыку, которая подходит для него.

«Я». Так она говорит. Как будто это ее похороны, а не его. Я смотрю в сторону прихожей. Там стоят его осиротевшие резиновые сапоги, на крючке висит его куртка с запахом земли, сырости и леса. Я сижу на своем зеленом кухонном стуле – напротив его стула, такого же зеленого. Того, что с потрепанным тряпичным ковриком на сидении.

Мозг Руара умер раньше, до того, как отказало тело. Мой мозг продолжает работать, хотя он обманывал, затуманивал, изводил. Неужели Бриккен ждет, что я по доброй воле расскажу обо всем, что я делала? Может быть. Именно поэтому мы сидим тут, никуда не двигаясь, беседуем и пьем кофе и снова говорим?

Не хочу причинять ей еще больше зла, чем уже причинила.

Ровные серые сумерки. Убаюкивающие. Слушатели звонят на радио. Все эти жалкие мелкие заботы, которые они считают проблемами. Когда приближается день похорон, я составляю список людей, которым, как мне кажется, надо позвонить и пригласить на поминки. Список получается краткий – несколько товарищей по работе в лесу, старая Ада из Рэвбакки и еще несколько человек из деревни. В следующий раз, когда Бриккен садится к столу, я показываю ей бумагу.

– Может быть, я кого-то забыла? – спрашиваю я.

Она просматривает мой список. Водит по нему указательным пальцем, то и дело произнося «угу».

– Я поговорила с Нурдгренами и Ульссонами, – говорит она. – И Ларс с Астрид тоже придут, если она будет в состоянии.

– И никого из родни, кроме Бу? Ведь у Руара были сестры, мне кажется, он говорил о них. Неужели их уже нет в живых?

Наваливается невероятная тишина. Потом Бриккен откладывает листок в сторону.

– Никому, кроме Бу, звонить не придется.

Она ставит на мой список свою чашку, так что на бумаге образуется коричневый круг – как то кольцо, которое получил Бу. На том разговор и окончен. Так мне и надо. Сама себя наказала. Но вот она зевает, и лицо сморщивается, как скомканный кусок бумаги.

– Сегодня буду спать, как младенец, – говорит она. – Как Бу спал, когда был маленький, помнишь?

Еще бы я не помнила. Очередная ложь, о которой мне надо не проговориться.

Дела шли неважно. Каждое утро я начинала с того, что решала продержаться еще день. Однако бывали периоды, когда я у меня не оставалось сил ни смотреть, ни слушать. Даг и Бриккен оставляли повсюду всякие мелочи, которые мой Бу мог схватит своими пухленькими пальчиками и засунуть в рот, задохнуться. Качели, висящие на яблоне, покорежились от времени и сырости, ребенку легко было упасть с них. Даг двигался неуклюже, и все улыбался, бесконечно улыбался. Его никогда не стали бы держать на работе, если бы не Руар, который направлял и показывал. Муж все время лез ко мне, хватал меня за все места своими толстыми неуклюжими пальцами. Кошка все время путалась под ногами, пока не пропала. И Бу. Моя радость. Моя ответственность. Глаза у меня слезились от осеннего ветра. Первые снежинки не опускались мягко, а налетали на меня сбоку, хлестали по лицу, по прошлогодним листьям. Ледяные холодные снежинки облепляли лоб и щеки. Скоро ветки прогнутся под тяжестью снега, дороги скроются под сырым белым покрывалом. Пальцы у меня все время мерзли, спина болела, а Бу хныкал, везде лез, бесновался и пускал сопли. Так чудесно он смеялся, обнажая жемчужинки зубов – но стоило надеть ему последний подгузник, как уже через две минуты он умудрялся описаться. Темные дни тянулись бесконечно. Туман стирал контуры вокруг. Существовал только дом и его обитатели. Все остальное растворялось во мраке ночи.

Белое покрывало. Наконец-то. Теперь начнется зимняя сказка, яркая зима, как в детстве. Мы поедем на финских санях по мягкому снегу, стараясь свистеть негромко, чтобы не спугнуть мелких птичек. Овчарка начнет мурлыкать, в камине будут потрескивать дрова. Вот о чем я старалась думать, хотя шапка немилосердно кололась. Втягивала ноздрями запах дровяной кухонной плиты и жареных свиных колбасок, чтобы создать настроение. Чистила картошку – золото земли. Отмывала сотни морковок и варила коричневый соус.

Нет. Деревянные доски пола жалобно скрипели. Я стояла на сцене, играя саму себя в каком-то архетипичном спектакле, день за днем иногда для самой себя, иногда для других. Едва солнце задергивалось облаками, я начинала мерзнуть. Паника всегда ходила за мной по пятам, иногда как глухой грохот, иногда резким до боли звуком, как скрип мела по школьной доске. Она приходила изнутри, когда знала, что Овчарка отошла, и ее нет рядом со мной, проносилась по всему телу, словно дрожь, от которой по спине бежали мурашки, и не желала исчезать. Она мог нахлынуть на меня в очереди в магазине. Или когда я везла покупки домой в проклятой тележке с разболтанными колесами. Когда ходила к почтовому ящику за почтой, и ощущала, как ветер пытается подхватить и унести меня. Ложилась мне на лицо мокрой тряпкой, так что меня прошибал холодный пот, заставляя меня держать себя в узде, употреблять все силы на то, чтобы не бросить все и не убежать прочь, в лес. Снова и снова – к пакету с мюсли.

Бриккен пыталась поговорить со мной, но у меня не было сил отвечать. Я не отвечала ни «да», ни «нет», оставляла вопрос висеть в воздухе, застыв, словно гость на пороге.

– Мы будем пить кофе, Кора!

– Внизу тебя ждет бутерброд.

Я не хотела слышать.

– Ну как хочешь.

Так всегда звучала ее последняя реплика. Ну как хочешь. Означала ли она что-то, кроме полной противоположности?

Руар и Даг где-то работали. Даг взвалил все домашние дела на меня. Если он был дома, он всегда защищал Бу, хотя я его жена, а мальчику всего три года, или же уходил к Бриккен и о чем-то смеялся с ней там, оставив меня одну. Таблетки исчезали, словно кто-то вытягивал из банки бусы. Я прислушивалась к скрипу доски в полу и мечтала сбежать. Помню, как я обожглась – плеснула на себя кипящей водой, когда мыла кастрюльку из-под овсяной смеси. Вода для мытья посуды остыла. Бу не захотел чистить зубы и унесся вниз по лестнице, красный, голый. Без подгузника.

– Вернись, Бу! Сейчас же ложимся спать!

– Хочу, чтобы бабушка мне помогла!

Я двинулась следом. Тяжелыми шагами.

– Вернись немедленно!

Я сама отметила, что голос мой прозвучал надрывно. Бу не остановился.

– Хочу бабушку!

– Делай, что я сказала!

Я схватила Бу за руку, он уставился на меня, и мои ногти впились в его плоть, но в следующую секунду он вырвался и побежал дальше. Тут я расплакалась. Приготовила ему новую овсяную смесь, достала стаканы, приборы и тарелки к ужину, но не успела накрыть на стол. Из кухни Бриккен пахло котлетами. Она пришла, неся на руках Бу, и уложила его. Наконец он заснул, и я только начала чистить картошку к ужину, когда – ни раньше и не позже – вернулся Даг и загрохотал сапогами и коробкой для еды. Я пошла в альков снова укладывать ребенка, а Даг просто-напросто уселся у стола. Там он и сидел, когда я вернулась. Приборы так и остались лежать возле мойки, куда я их отложила. Я повернулась к нему спиной, продолжая возиться с картошкой. Даг за столом кашлянул.

– Я проголодался.

Стоя по-прежнему спиной к нему, я ответила:

– Ну так сделай себе бутерброд, в кладовке есть еда.

– Ты тоже поработай, я и так вкалываю в лесу.

Тут я взяла с плиты остывшую овсяную смесь и вылила ему на голову. Потом натянула сапоги и ушла в лес. Бриккен сурово посмотрела на меня, когда я вернулась. Могла бы и сама его накормить, раз уж это так важно.

Через некоторое время приехала моя сестра Лива, пробыла у нас неделю. Теперь она тоже была замужем и жила в Смоланде с мужем, оптовым торговцем, который картавил – когда он произносил мое имя, оно звучало совершенно чуждо. Щеки у нее были круглые и нежные, как булочки со сливками. Они с Бриккен сидели в кухне, пили кофе и болтали. Еще она немного помогала мне с Бу, и несколько раз сказала, какой он хорошенький – а потом уехала восвояси. Бриккен смотрела на меня, будто ожидая чуда – что я теперь буду лучше себя чувствовать. Я поднялась наверх и снова легла.

Когда-то я все сделала, чтобы избежать Норрфлю, теперь у меня собственный дурдом. Там, внизу, происходило нечто иное. Их стаю я наблюдала через дверную щель, выходя с мусором и компостом. Они смотрели друг на друга, все трое, стоя у порога кухонной двери. Свет лампы под потолком на мгновение заслонила тень от двери, захлопнувшейся между мной и ними. Я же осталась в темной прихожей. Одна.

Хотя Руар все же был немножко моим, вторая луна на моем небе. Случалось, мы разговаривали о чем-то во дворе или в кухне. От этого у меня в голове начинало стучать потише – Руар распространял вокруг себя спокойствие. Как в тот раз, когда он влил сироп в жидкость для мыльных пузырей в холодный безветренный день. Такое только он мог придумать. Я стояла рядом, когда он свернул из металлической проволоки два кольца и протянул одно Бу. Вместе они так чудесно смотрелись. Я видела, как осторожно рождался пузырь, как он пролетел немного и мягко приземлился, не лопнув. Ледяной воздух обдувал мне щеки, а передо мной разворачивалась картина непостоянства. Пузыри рождались и летели к неизбежному концу, но выживали и замерзали на морозе до твердого состояния. Толстенькие пальчики пытались схватить их, а мне хотелось оттащить Бу.

– Перестань, Бу!

Руар глянул в мою сторону. Спасать пузыри он не стал, но надул еще, и у Бу не хватило сил бегать за всеми. Маленькие пузыри оказались упрямее, устойчивее, чем бесстрашные большие. Я затаила дыхание, пока зимний воздух превращал их в стеклянные сферы с узорами, наводившими на мысль о ледяных деревьях в сказках и нездешних джунглях. Узоры на пузырях приобрели форму округлых листьев, летящих вверх, и ледяных гирлянд из невиданных цветов – замкнутые пространства совершенства. Забраться в один из них и смотреть наружу из безмолвия. Бу кричал и хохотал, гоняясь за ними. Постучал кулачком по замерзшей стеклянной сфере. Пузырь раскололся. Я подбежала к сыну, отдернула его руку, прежде чем он разбил еще один шар, но Руар подскочил так же быстро. Подхватил ребенка на руки, погладил по вьющимся волосам на затылке.

– Вороненок мой.

Голос его звучал нежно. Ведь не он всегда должен и обязан.

Даг никогда не выдувал замерзшие пузыри. Никакой нежности в голосе, хотя мы поклялись любить друг друга.

Настал вечер – как удар в лицо. Пальцы у меня онемели, пока я приволокла сумки из магазина. Руар и Бриккен беседовали в кухне, когда я вошла. Им никто больше не был нужен. Он освещал ее лицо, и в эту минуту я увидела то, о чем уже догадывалась – он и есть Овчарка Бриккен.

Поднявшись наверх, я стала кипятить воду с солью для картошки. Даг улыбался, как идиот, пока ел, барабаня пальцами по подбородку – я подумала, что у него и там выскочат прыщи.

– Вкусно, – проговорил он.

– Какой ты дурень, – сказала я ему.

Он поднялся со стула и, даже не убрав за собой тарелку, вышел в дверь и закрыл ее за собой. Те слова уже нельзя было взять назад, они запали ему в душу. В тот момент в наши отношения проникла сырость, от которой они прогнили насквозь. Когда он встал из-за стола. Наши отношения охватила гангрена, и после этого наше маленькое «мы» уже невозможно было спасти. Он был медлительным идиотом, которого никто не мог выносить – и я надоела ему.

После того вечера он меня больше не замечал. Никаких прикосновений, никаких разговоров, секс очень редко и наспех – я терпела, стиснув зубы. Собираясь на работу, он надевал синие штаны и двойные толстые носки, не благодаря меня за то, что я их постирала.

– Вернемся в субботу. Да ведь, пап? В субботу?

Я положила в его ранец коробку с едой и подала ему.

– Тебе обязательно надо уезжать?

– Да.

Он взял свой ранец у меня из рук, словно снял с крюка.

И они уехали. Большие лапы и коричнево-белая шкура исчезла среди темной зелени, когда Овчарка побежала и скрылась за деревьями, оставив меня одну. Во рту ощущался вкус кислой отрыжки. Я называла это изжогой, но честнее было бы сказать «страх».

Кто я в самом деле, помимо коробки с едой, постиранных рабочих брюк и трусов, сложенных в ящике комода? Кто я, когда я не варю ванильный соус из ванильных палочек, где мое место? Кому-то есть до меня дело?

Бриккен поднялась на второй этаж, чтобы составить мне компанию.

– Не думаешь, что ребенок хотел бы братика или сестричку?

Я не ответила. Смотрела в сторону в надежде, что она уберется восвояси. Легко ей говорить, когда у нее есть ангел-хранитель из плоти и крови, а не переменчивая тень, как у меня. Словно мне еще чего-то не доставало. Да и Даг почти ко мне не прикасается.

Иногда она прилагала усилия, начинала с начала, подъезжала с другой стороны.

– Говорят, с двумя детьми легче, чем с одним. Они развлекают друг друга.

– Вот как, – проговорила я.

Потом вперила в нее взгляд и нанесла удар в самое чувствительное место.

– А вы с Руаром больше не захотели иметь детей?

Так и сказала. Я знала, что после этого она уйдет. Она ничего мне не ответила, просто ушла к себе.

Иногда мне бывало стыдно за то, что я сказала и сделала. Но потом я подумала, что ничего не знала наверняка, все мои догадки. Бриккен никогда не объясняла, почему Даг остался их единственным ребенком – помимо Эмиля. Может быть, больше не получалось. Или она хотела, а он не хотел. Мне же ничего не говорили – как я могла проявлять тактичность?

Вероятно, с двумя детьми проще, чем с одним, однако я не собиралась это проверять. Бу находился везде сразу, следовал за мной по пятам, высасывал весь кислород. Чем дышать мне самой, когда мне не оставили воздуха? Всегда в метре от меня – каждый час, каждую минуту, сутки напролет.

– Замолчи! – затыкала меня Бриккен, когда я пыталась выразить свое ощущение в словах. – От ребенка не устаешь, только когда его нет. Если в один прекрасный день его больше здесь не будет, то что?

Больше она ничего не говорила. Я тоже молчала – она все равно не поймет. Это мой ребенок и моя ответственность. Ему что-то нужно, мне что-то нужно – но всегда разное. Когда мы катались на финских санях, он хотел домой, когда я хотела тишины, он хотел говорить. Когда мы замечали на ветке синицу, он спугивал ее, когда я хотела побыть одна, он следовал за мной, когда я уставала до изнеможения, он падал, разбивался и всхлипывал, орал, становился красным и сморщенным и не желал униматься.

Поэтому таблетки.

Сама я принимала целую, но он такой маленький – ему немного надо, чтобы успокоиться.

Четвертинку белого кругляшка – потому что ты требуешь от меня больше, чем я могу дать, потому что мне надо перевести дух.

Дверца шкафа слегка перекосилась на петлях, пакет с мюсли шуршал. Из окна налетел поток холодного воздуха, нашептывая мне, какая я плохая мать. Кусочек таблетки превращался в порошок, крошечные крупинки снега. Усыпляющие снежинки, как такой шарик, который можно купить на рождество – с машущим снеговиком. Я тщательно замешивала ему смесь, подогревала ровно настолько, чтобы он не обжегся. Крупицы ложились на поверхность смеси, как пыльца на озеро. Я размешивала, пока они не исчезали в овсяной пене. Бу выпивал и засыпал.

На следующий день. То есть через день. От таблеток он стал таким спокойным. Снова открывалась дверца шкафа – одной таблетки хватало на четыре вечера, когда я могла жить, а не только выживать. Иногда это давало мне время, которое я могла провести дома, иногда – возможность прогуляться одной по лесу. Моя любимая круглая кнопочка с надписью «пауза».

– Скоро вернусь, – говорила я Бриккен. – Бу так сладко спит, я немного прогуляюсь и скоро вернусь.

Скорее, скорее – прочь от дома, от людей. Спрятаться за деревьями. В лесу я обычно оставалась недолго, но помню один раз, когда я снова увидела дом только после заката. Часы молчания. Большая звезда улетела прочь, нырнула за горизонт, чтобы посветить кому-то другому в другой точке планеты.

Когда я вернулась домой, Бриккен посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не сказала. Продолжала варить варенье и кормить только что проснувшегося Бу яблочным кремом. Иногда звонила Лива, но я обычно находилась вне дома и пропускала ее звонки.

Баночка доктора Турсена закончилась, мы почали баночку Кошака. Мягкая бархатная пропасть на моей ладони. В некоторые дни я принимала еще одну. За несколько недель до того, как можно было пойти за новой порцией, в баночке уже показалось дно.

Ох, Бу, они нужны нам обоим – их явно не хватит!

И вот у меня отняли мое спасение. Таблетки кончились. Посреди ночи – черная желчь. Невесомый свинец. Черная дыра, в которую я падаю. Одинокая, без защитника. Никакого парашюта. Никакого спасательного жилета. Потерпевший крушение, забытый всеми моряк. Лоб сдавило. Груди тяжело обвисли. Болела спина. Все звали меня, чего-то от меня хотели.

– Я проголодался.

– Спустись, помоги мне вытереть посуду.

– Мама, я хочу писать!

– Мама, я не могу заснуть.

Я лежала, свернувшись калачиком под покрывалом, по щеке катилась струйка пота. Как поступила бы Унни, свекровь Бриккен? В тот момент мне и пришла в голову мысль про оружейный сейф в кабинете Руара. Целая баночка из коричневого стекла, столько таблеток, что их едва можно сосчитать. Они успокоят. Все равно он никогда ими не пользуется.

В кабинете пахло Руаром – запах листвы, ружейного масла, разных пород дерева и работы. И еще аромат его точных движений, энергии, сосредоточенной там, где она больше всего нужна. Потому что он привык жить именно так.

Ключ от оружейного сейфа лежал на косяке двери на самом верху. Внутри хранились патроны – в прямом и переносном смысле слова. Две баночки таблеток от давления, в третьей что-то непонятное, и маленькая баночка, в которой как раз то, что мне нужно. Он бы меня понял. Какое удовольствие помнить все? Он сам так сказал про них. Может быть, он уже тогда догадывался, что мне придется взять его таблетки. Ступеньки лестницы не скрипели под моими ногами, когда я поднималась наверх. Бороздки на таблетках не было, их трудно было разделить, но при помощь кухонного ножа я отпилила примерно четвертинку. Оставшееся проглотила сама, запив стаканом воды. Бу был такой сладкий, когда отрубался – иногда что-то кололо меня изнутри, но вскоре это чувство приглушилось. Улегшись на кровать, я чувствовала, какие мягкие черные подушки подо мной. Таблетки Руара дарили мне еще больше успокоения, чем таблетки Кошака или доктора Турсена.

Спи спокойно. Спи спокойно.

Несколько часов спустя внизу на кухне заскрипели доски от тяжелых шагов Дага и легких прыжков Бу. Даг снова вернулся домой, сидел в ожидании еды. Вечер, тьма. Я не хотела туда – возиться с ужином, восхищаться уродливыми детскими рисунками и дурацкими анекдотами. Все равно Даг меня больше не любит.

По таблетке каждый день после обеда, пока за окнами осенняя тьма или предрождественские дни. Каждому по кусочку. Издалека зима казалась такой прохладно-освежающий, но, когда она наступила, под ложечкой у меня засосало, и руки дрожали, когда я шла вниз, чтобы взять положенное. К этому моменту количество таблеток в баночке у Руара сильно уменьшилось, хотя я брала их только тогда, когда у меня все кончалось. Если заглянуть, было очевидно, что кто-то из нее потаскал. Лишь бы никто ее не открывал. Пальцы у меня дрожали, когда я закручивала крышку и ставила баночку на место. Баночка перевернулась – я поймала ее, но задела локтем коробку с патронами, которые с грохотом рассыпались по полу. Бриккен, конечно, услышала.

– Что ты делаешь, Кора?

«Собираю урожай», – но этого я, конечно, не сказала. Вообще не ответила, но Бриккен никогда не обращала внимания на мое молчание.

– Интересно, чем она там занимается? – услышала я ее голос. – Пойди посмотри, не нужна ли ей помощь.

Руар не пришел. Вместо него появился Даг и встал в дверях, словно знак вопроса, так что мне захотелось вытолкать его вон. К этому моменту он уже отделался от той улыбки, которая появлялась у него раньше при виде меня. Лицо ничего не выражало, он словно фотографировал меня глазами, пока я сидела на корточках, собирая золотые остроконечные штучки. Помог мне сложить их обратно в коробку.

– Чем ты тут занималась? – спросил он.

Я знала, что он спросит и что мне придется отвечать, но проговорила равнодушно:

– Пыль вытирала.

Думаю, именно это он и передал потом Бриккен. После того дня они всегда закрывали дверь в кабинет, а она сильно скрипела, когда ее открывали, так что теперь я не могла добраться до оружейного шкафа, если кто-то был дома. Но мне по-прежнему требовался покой. Бу получил в тот день свои крупицы в стакане молока – выпил, держа кружку обеими руками, а я проглотила свою дозу с соком. Его ресницы легли на щеки, когда он уснул.

Кажется, все это продолжалось еще пару недель. В лесу стало светлее, но снег по-прежнему лежал, мокрый и тяжелый, на ветках и на крыше нашего дома, когда я в последний раз открыла дверцу оружейного шкафа. Непогожий вечер. Дождь лил как из ведра, от него яблони за окном превратились в размытые силуэты. Выходить наружу не имело смысла. Под тяжестью снега сломалась ветка, упала с осины на забор и мягко улеглась на покрывало из снега. Тут лампы погасли, и плита перестала гудеть. Стало совсем черно. Наверное, отключилось электричество. Меня не пугала темнота, я просто спустилась вниз по лестнице, села спиной к одному из кухонных шкафчиков Бриккен, спокойно дыша. Но воздух щекотал в горле, так что я взяла еще одну таблетку из баночки в оружейном шкафу, и предательское тепло, как от коктейля Молотова, распространилось внутри. Я легла на спину на кухонный стол Бриккен, прижавшись к столешнице и свесив голову через край, так что увидела мир за окном вверх ногами. Ни о чем не думая, я ощущала, как волосы тянет к полу, к центру земли. Так я и лежала, когда из леса появилась фигура, невысокий силуэт на фоне деревьев, с ружьем через плечо.

Руар.

«Он как лес, – подумала я. – Отражение леса».

Потом: «Он и есть лес».

Лампа из окна осветила его, я увидела, как он проводит рукой по волосам. Он был такой красивый, но я ему об этом не сказала. Слезла со стола, поставила две кофейных чашки и вышла, чтобы его встретить. Мы ничего не сказали. Просто стояли в дверях – Руар с дождем в волосах, в промокшей отяжелевшей одежде. Я убрала с его лица мокрые волосы, стерла ладонью капли дождя. Он посмотрел мне в глаза, до самых глубин. Я ощутила холод его лица и тепло его тела. Но вот он прошел мимо меня с ружьем в руке, взял мозолистыми руками ключ и потянулся мимо меня, чтобы открыть оружейный шкаф. Я ощущала его теплое дыхание, и знала, что его губы скоро прикоснутся к моей шее.

Меня нисколько не смущало то, что вскоре произойдет.

Он поставил ружье на место. Затем остановился на мгновение, взглянул на коробки с патронами и баночки с таблетками. Потом снова на меня. Взял мою баночку, мое спокойствие, мои четвертинки. Засунул в карман брюк и провел рукой по моему плечу, прежде чем выйти прочь.

Унни

Дитя любви

Малышка не умерла, но, казалось, будто он ее убил. Ее, которой предназначалось все самое лучшее. Когда ей было около двух, я уже видела в ее походке поступь Армуда. Пытаясь объяснить что-нибудь, она размахивала в воздухе пальцами, как делал он. Маленький человечек, созданный для того, чтобы быть любимым, обожавший ягоды в молоке, ягоды просто в кружке, ягоды на земле. На щеках часто красовались полоски после приключений, где что-то пошло не по плану, лицо липкое, коленки расцарапанные. Но куда чаще она сияла, как солнышко. Длинные ресницы ложились на ее кругленькие щечки. Непричесанные мысли, в которых сплетались фантазии, игры, мечты и сны о единорогах, гномах и нечисти. Сказки и разговоры она могла слушать бесконечно – продолжала фантазировать даже во сне, в точности как ее отец. И она все могла сама, преисполненная мужества и уверенности в себе.

– Я сама! Я могу достать ту палку!

Она любила сидеть в тележке и смотреть, как вы с Туне Амалией пускаете змея, она тянула к нему ручонки, когда он взлетал, и хотела унестись вместе с ним к солнцу.

То, что произошло с ней – мое горе и моя большая боль.

Малышка обожала еду – платьице в пятнах ягод, картофельное пюре с молоком по всему лицу, ее пальцы в масле, когда мы дома. На ее второй день рождения я хотела подарить ей взбитые сливки – с самого лета откладывала монетки в банку, представляя себе, как она будет радоваться и вся в них перепачкается. Я знала, что она и вас угостит: однажды утром, когда я собиралась в Рэвбакку, она предлагала всем напиться росы из ее ладошек, очень хотела, чтобы всем хватило.

– Пазалуста, угосяйетсь!

Когда я отсутствовала, а потом возвращалась домой, она всегда бежала мне навстречу и кричала:

– Пивет!

Ноги у нее всегда были покрыты синяками после игр, где вам приходилось изображать грабителей, или ковбоев, или полицейских, или индейцев, а Малышка всегда желала быть похищенным котенком. Она была сама радость – рассказывала о феях и троллях, как Армуд, улыбалась и смеялась. Она любила жизнь, а жизнь любила ее. Если ее улыбка гасла, я знала: пришел он. Тут она будто застывала от ужаса. Глаза бегали. В одно мгновение он мог превратить ее в тонкий листок рисовой бумаги.

Он приходил все чаще, вел себя все наглее. Однажды я заметила его краем глаза, работая на полях Рэвбакки, и с трудом сдержалась от тошноты. В первый раз, когда Малышка случайно оказалась рядом с ним, он столкнул ее в грязь носком сапога. В тот день прошел дождь, размытая грязь попала ей в рот, но она ничего не сказала, только тихонько плакала, когда Туне Амалия тихонько подкралась и унесла ее.

– Мамочка, когда я вырасту, я куплю тебе веревку, чтобы завязать между деревьями, – сказала мне в тот вечер Туне Амалия. – Тогда ты будешь заранее слышать по его реву, что тебе пора сказать нам, чтобы мы уходили.

Снова и снова звучали его шаги на нашем дворе. Позавчера, завтра и на следующий день, на следующий год, всегда. Руки, тискающие мое тело. Тяжелые кулаки и острые зубы. Со временем и по ночам. Я просыпалась от ритмичного постукивания по земле перед домом. Это означало, что он выпил, я слышала это по походке и по его дыханию за окном. Сон как рукой снимало. По спине холодный пот.

– Просыпайтесь! Скорее!

Страх начинается в животе. Там он загорается и разносится с кровью. Пробирается в грудь, легкие, в голову, выжигает органы и ткань до коричневого, до черного как сажа. Парализует тело, превращая его в труп, когда ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Скорее, наружу! Я дам вам малышку.

Времени на объяснения не было, да они и не требовались. Вы с Туне Амалией выпрыгивали из окна, ведущего на заднюю сторону дома. Туне Амалия чуть не забыла свою куклу, ее юбка зацепилась за гвоздь, но она вырвалась и пустилась прочь. Я подала тебе Малышку, ты взял ее и побежал к лесной тропинке. Она плакала, но ты, Руар, закрыл ей рот ладонью и прошептал ей в ухо:

– Тихо, Малышка! Я дам тебе ягод, когда мы придем туда.

Ее глаза блеснули, прежде чем вы скрылись за деревьями. Рот беззвучно открыт. Звездочка моя. Августовские ночи черны, я едва видела вас, и вот лес скрыл вас.

Храни их, вышка!

Я повернулась лицом к двери, когда он вошел. Сотрясение от его шагов передалось по доскам пола в мои ступни. Мои глаза словно из стекла, вся я как чучело животного. Я стояла неподвижно – он подошел ближе. Грязные сальные волосы, безразличное лицо с красными пятнами.

Он поднес руки к пряжке на брючном ремне.

– Тощая, страшная баба, – проговорил он. – Это тебе понравится.

Мое лицо на подушке. За окном ночное небо, я могу увидеть его, если взгляну из-под ресниц. Две звезды светили особенно ярко среди прочих, и я верила, что они мои друзья.

Потом его подбородок падал на грудь. Голова тяжело валилась на сторону, когда он засыпал. Я сворачивалась клубочком, стараясь сделаться невидимой, экономя воздух в легких в ожидании того, когда он уйдет.

«Держись, Унни. Нет смысла переживать попусту».

Каждый раз, когда он уходил, закончив свое дело, я поднималась и застегивала одежду. За окном ничего не менялось. Ветер вел себя как обычно. Иногда светило солнце. Кольцо на пальце сияло по-прежнему, и я хваталась за него, как за спасательный круг. Потом я отправлялась к вышке, и находила вас там – вы лежали, тесно прижавшись друг к другу, с перепуганными лицами, я сплетала свои пальцы с вашими, согревала вас своей шалью и жиденьким супом. По пути домой вы крались по сугробам, тесно прижавшись ко мне. Туне Амалия шла, крепко сжимая Беатрис и засунув пальцы в рот, хотя она уже совсем большая. Ее пальцы побелели от холода. Когда я взяла ее ладонь в свою, пытаясь согреть, пальцы показались мне жутковато холодными и безжизненными.

Пришла осень с запахом преющих опавших листьев. Я боролась с холодом, закладывая щели в рамах мхом и натягивая одеяло вам до подбородка, когда вы ложились спать, но это не помогало: холод пробирал нас изнутри. Мы стали похожими на тени. Вы не сводили с меня глаз. Держась друг за друга, постоянно смотрели на меня, ловя выражение моего лица. Ты, Руар, все больше с упреком. Почему я это допускаю? Будущее очерчено предельно ясно. Такими мы и останемся. Лежа в темноте, я каждый раз надеялась, что за ночь все как-то образуется, что не придется снова выдергивать вас из постели и отправлять досыпать под открытым небом, что этой ночь мы поспим под своим одеялом и проснемся с улыбками, найдем решение.

Самые суровые удары всегда достаются ребенку.

Он всегда появлялся неожиданно, без всякого предупреждения, сколько бы я ни собиралась с мужеством, делая непроницаемое лицо. Он грабил нас, отбирая все прекрасное. Тем не менее, птицы продолжали петь. Моя маленькая ива боролась, пытаясь выжить на неплодородной земле. После всего я хваталась за голову, но через некоторое время разжимала руки. Вплоть до того дня. В тот день погода стояла безветренная, и, почувствовав холодок в затылке, я поняла, что он идет.

– Дети!

Я почувствовала, как волосы на руках встали дыбом. Пальцы на правой руке дрожали, мышцы напряглись.

– Дети?!

Где же вы? Глаза искали вас. Губы дрожали, ноги подгибались, дыхание толчками срывалось с губ.

– Бегите, торопитесь!

Туне Амалия уже перепрыгнула через забор. Побежала прочь, надеясь найти укрытие в лесу. Маленькая фигурка среди высоких стволов – она скроется из виду и будет в надежном месте слушать пение птиц, далеко отсюда. Вдоль забора кто-то бежал. Кто-то маленький, в коротких штанишках и клетчатой рубашке. Ты, мой Руар. Но где же Малышка? Хозяин подошел ко мне, залитые глаза, ремень как оружие.

Только молчи, Малышка! Скорее, спрячься!

А она сидела возле куста смородины, с куклой сестры в руках, и ела прихваченные морозом ягоды. Малышка не слышала, что приближаются сапоги, но ты, Руар, уже направлялся к ней, чтобы забрать ее с собой. Малышка подняла глаза, заметила хозяина и описалась от страха. Глаза ее округлились, лицо покраснело, рот сделался подковкой.

– Мама! На помось!

Моя маленькая девочка сжала ручки и громко закричала.

Молчи, Малышка!

Такой безграничный ужас в глазах такого маленького ребенка.

– Мама, на помось!

Руар, ты схватил Малышку, она плакала и кричала, и землевладелец тут же повернулся к вам. Он быстро подскочил к вам – я едва успела понять, что на этот раз над нами нависла серьезная опасность. Из угла рта у него капала слюна вперемешку с табаком.

– Тупые капустные головы, а не дети!

Грубые руки протянулись к моим детям. С красным лицом и остекленевшими глазами, с запахом перегара, он схватил моих детей, крепко вцепившись в руку Малышке. Потом я надеялась, что ты все забыл, Руар, но, боюсь, ты помнишь, как он опрокинул тебя навзничь, Руар, как он, пошатываясь, топтал сапогами пальцы у тебя на руке, и тащил тебя за волосы по двору. Малышка висела у него в руках. Ты потерял равновесие. Крестьянин рывком поставил тебя на ноги, по-прежнему держа за волосы. Мой мальчик, твое лицо замерло в безмолвном крике. Я видела по твоим глазам, как тебе больно. Все твое тело сжалось, ты упирался ногами, чтобы поспевать за хозяином, чтобы он не вырвал у тебя все волосы, когда потащил тебя за собой. Подойдя к забору, он толкнул тебя, и ты упал лицом вниз в компостную кучу. Но Малышка все еще болталась в его руках, она плакала громко и надрывно, но крестьянин держал ее крепко-крепко.

– Мама, помоги! На помось!

Привкус крови во рту. На два шага я приблизилась к опасности. Встала прямо перед мутными взором крестьянина и начала расстегивать блузку. Он окинул меня взглядом, казалось, почти улыбнулся, но тут же снова перевел глаза на Малышку.

– Лучше бы ты сдохла, чертова кукла! Как только земля носит таких, как ты!

Язык у него заплетался. Ее крошечные косички подрагивали над землей. Глаза округлились, умоляюще глядя на меня.

Боже, если ты есть, избавь моего ребенка от этого.

Еще несколько шагов, еще одна пуговица на блузке, скорее! Он схватил голову твоей сестры и ударил ее о забор. Я не успела бы подбежать. Облака высоко в небе над нашими головами. Крики моего ребенка.

И вдруг она замолчала, больше не шевелилась у него в руках. Изо рта у тебя текла кровь, Руар. Тебе было очень страшно, я видела это. И все же ты вскочил и повернулся к сестре, когда хозяин отбросил ее от себя. Она полетела по дуге, казалось, она летит, но я знала, что ей придется приземлиться.

– Нет!

Может быть, кричал ты – или я сама.

Малышка моя, неужели все твои косточки переломаются, как ветки?

Руар, ты двигался так быстро, но ты не успел, твоя сестра ударилась о землю, словно тряпичная кукла. Вокруг нас было совсем тихо, только негромкий стук, когда мягкое детское тело упало на гравий. Теперь ты подбежал. Ты схватил обвисшее тельце сестренки, прижал ее к себе и кинулся к дыре в заборе. Беатрис осталась лежать на земле лицом вниз.

Хозяин даже не посмотрел в вашу сторону, когда вы скрылись в лесу. Когда вы, дети, исчезли из виду, мы вошли во тьму, он и я. Его глаза больше не казались безумными – они стали похотливыми и влажными. Смахнув с губы табак, он достал флягу и выпил до дна. А я – муха, застрявшая в сетях волосатого паука. Мой ребенок был ранен, прятался в лесу, а я ничего не могла сделать. Я чувствовала, как его запах втирается в мою кожу, под его тяжестью я превращалась в ничто, моя боль лишь подогревала его кулаки.

Когда звук его сапог затих, я лежала неподвижно. Его пыхтение все еще отдавалось эхом в стенах дома, хотя он и закрыл за собой дверь, уходя. От меня же осталось только безмолвие. Мое тело погасло и обуглилось под потолочными балками.

После этого дня Малышка стала всего бояться. В этот день от вышки домой возвращались четыре живых трупа. Ее остановившийся взгляд, спутанные волосы, запекшаяся кровь. Увидев затоптанные ягоды на нашем дворе, она попятилась, завыла, заплакала и хотела убежать обратно в лес. Твоя младшая сестра всхлипывала не так и долго, но с этого момента в ней поселилась тишина. Раны зажили, но моя девочка стала молчалива и утратила свои фантазии. Больше она не желала слышать о феях, о троллях, о похищенных котятах. Только мотала головой. Ужасные зигзагообразные раны, зарубка по форме большой шляпки гвоздя посреди лба. Промывая их, я изо всех сил старалась сдержать слезы. Они постепенно затягивались, стали красными отметинами, а потом пропали совсем, кроме той, что напоминала звезду. Но моя Малышка – она не могла оправиться.

Две косички и испуганные глаза следовали за мной, куда бы я ни шла, едва увидев меня, она хотела держать меня за руку или вцеплялась в мою юбку, а когда пугалась, то залезала ко мне на руки и не могла от меня оторваться.

– Мама, дежжи меня!

Больше она не кричала, только шептала. Теперь мой ребенок боялся всего – теней, внезапных звуков и темных углов. Она махала руками, когда ей казалось, что идет хозяин, булькала во сне от кошмаров. Теперь она не хотела отпускать меня в Рэвбакку, а я понимала, что ни при каких обстоятельствах не смогу взять ее с собой, так что Туне Амалии приходилось держать ее, когда я уходила. Я пыталась залечить ее раны любовью, но это не помогало. Я держала ее на руках, укачивала перед сном, хотя она вроде бы была уже великовата для этого. Я кормила ее, целовала ее, спала, держа ее в своих объятиях, качала ее часами. Долгими вечерами я сидела, прижав ее к себе.

– Дежжи меня, мама!

– Я всегда с тобой, Брита Элиса, моя звездочка.

Практически единственное, что успокаивало – это дождь. Ее страх и ужас смягчались, когда дождь барабанил по крыше. В такую погоду землевладелец сидел дома.

Так тихо становится, когда из дома уходит радость. Моя Малышка. Все твои слезы, все зло я хочу отогнать от тебя. Боже, если ты есть, храни моего ребенка от всего этого.

С этого дня все изменилось. В серых сумерках рождались тени, от которых кухонный стол выглядел как большой камень, а маленькая береза у дома напоминала мужчину с когтями вместо пальцев. Грязные сальные узловатые пальцы. Армуд не мог мне помочь. Мертвые молчали, а живых ждало обезображенное существование, не похожее на жизнь.

Он нанес страшный ущерб моему ребенку. Моей Малышке. От звука его сапогов она каждый раз описывалась. Когда ветер ударял в стены дома, я слышала, как она бормочет заклинания, чтобы защититься. Что произойдет в следующий раз, когда он придет? И в следующий? Страх вонзал в меня свои когти. Шрам, которым крестьянин пометил ее, был окружен маленькими зарубками, как когда молодая луна отражается в воде. Со временем шрам побелел, но не исчез совсем. Особенно шрам на душе.

Считается, что первые люди верили – на горизонте есть обрыв, где море обрывается вниз, падая водопадом в неведомые глубины. Теперь меня толкали к этому краю – меня гнали невидимые гончие собаки, я не могла защищаться, не могла остановиться. Я превратилась в металлическую игрушку, заводимую ключом на спине. Ковыляла по двору взад-вперед, глядя прямо перед собой – скоро я замру в неподвижной позе. Так и останусь стоять и ржаветь. Ведь я не могу сама себя завести.

Запах хозяина проникал все глубже в мою плоть, пока я не осознала простую вещь – осознание напоминало удар кулаком в лицо. Малышка не может оставаться с нами. Она не может убежать, как вы, большие дети, и подвергает опасности себя и всех вас.

Неужели выхода нет? В каждой деревне урчали голодные животы, ноги у детей были тонкие, как палочки, локти острые. Рождение первого ребенка – радость с оттенком тревоги. Рождение второго – тяжелый вздох, за которым следовал решительный вдох. Рождение третьего заставляло многих родителей чувствовать себя преступниками – им приходилось уменьшать порции старших детей.

Теперь я проклинала собственное упрямство, свое решение оставаться в лесу из страха, что меня догонит мое прошлое. Тронка. Никто не поможет мне. Я одна виновата.

– Мама! Дежжи меня, мама!

Я была не в состоянии ответить.

Скоро малышке исполнится два года. На свой день рождения она не получит взбитых сливок.

Дитя любви, ты должна жить!

Кто-то должен позаботиться о моей девочке. Ведь должен существовать кто-то, кто может мне помочь?

Помню голубое небо, для меня – символ скорби. В тот день, когда я отдала ее, стояло прекрасное утро. Из леса дул прохладный утренний ветерок, когда я достала ее, еще спящую, из одеял ночи и прижала к своему теплу. Держала ее на руках, шептала обещания защитить ее ото всякого зла. Гладила шрамик у нее на лице.

Любимая моя маленькая звездочка.

Первые лучи солнца пробивались через окно, падая на наши лица, но надежды не оставалось. Я склонилась над Малышкой, вдыхая запах ее тела и ее волос.

Пусть ее запах сохранится в моей памяти!

Положив ее одеяло на самое дно моего сундука для белья, я закрыла крышку. Малышку я завернула в свой самый лучший, самый мягкий пододеяльник, на котором в свое время вышила свою монограмму маленькими голубыми стежками – такими же, как на змее, которого она так любила. Потом силы оставили меня. Я сидела, прислонясь к стене, со своей драгоценной ношей в руках. Не знаю, сколько времени я просидела так. Потом поцеловала ее в лоб, провела рукой по заплаканным щекам и прошептала «Я люблю тебя» много-много раз. Моя девочка спала – это были не ее слезы, а мои, упавшие ей на лицо.

Можно ли любить кого-то до такой степени?

Можно.

На руках я понесла ее в деревню, прочь от нашего дома, даже не взглянув в сторону вороны, когда та встретила меня у камня. Она, подпрыгивая, подбиралась ближе ко мне, но я отвела глаза и продолжала идти. Шаг за шагом. От этих шагов в полной тишине в ушах гудело. Малышка проснулась и вздохнула у меня на руках, но потом заснула снова. По мере того, как я подходила все ближе к деревне, ее тельце у меня на руках, согревавшее мне грудь, казалось все тяжелее.

Я прижму тебя к себе, моя любимая Малышка.

Мне хотелось сесть прямо на гравий и прикрыть ее своим телом, но ноги несли меня дальше. Скоро время истечет. Тощая собака увидела нас, отбежала и исчезла между домов.

Мы приближались. Мои слезы падали на лицо Малышке, она моргала, но не просыпалась. Я поцеловала ее крошечный носик и ее пухленькие щечки. А затем оторвала ее от корней. С неба падал тот особый свет, связывающий день с ночью.

С тех пор прошло много лет. Помню эти щечки, как прижалась к ним в ту секунду, по-прежнему ощущаю тяжесть моей девочки на руках.

Кора

На гвозде

– Его больше нет.

Эти слова она произносит, завязывая большой пластиковый пакет с одеждой. Словно я собиралась с ней спорить, приводить аргументы. Словно я сама не знаю. Уж я как никто другой… Я жду, что она вперится в меня острым взглядом, стараясь донести эту мысль, но нет. Вместо этого она склоняет голову и плачет. На окне лениво жужжит муха. Утром был дождь, но сейчас снова светит солнце. Зрачки Бриккен становятся совсем черными, она подтягивает плечи к щекам и покачивается, как лодка на озере. Звуки сдавлены, выходят из нее толчками. Как будто она все время заново начинает плакать. Я смотрю в ее блестящие от слез глаза, а потом отворачиваюсь, смотрю в сторону дровяного сарая, где я лежала много лет назад, когда Бу получил травму. Мне хочется протянуть руку, положить ладонь ей на плечо, утешить. Но это была бы ложь. Я знаю, что его больше нет. И все же кажется, что он вот-вот войдет. Откусит кусок бутерброда. Его кресло стоит на прежнем месте в комнате. Последняя потертая до блеска подушка с попугаем примята по форме его спины. А сам он где-то в другом месте.

А мы сидим здесь и ведем себя, как обычно, обманывая друг друга, и я не решаюсь это прервать.

Как бы она отреагировала, если бы узнала?

Женщина, звонящая на радио, просит помощи: она хочет разорвать отношения с женатым мужчиной. Голос ее звучит звонко и надрывно. Если бы это было так просто, я смахнула бы с себя стыд, как крошки. Мы молчим, Бриккен и я. Молчание – решение многих проблем. Те, кто связан заговором молчания, ничего не могут рассказать, даже друг другу. Ни я, ни она, ни Кошак, ни доктор Турсен. После того происшествия с оружейным шкафом я записалась на прием к обоим. Всегда два визита в день, два рецепта одновременно. Двойная доза, двойное спокойствие. Надо только иметь возможность оплатить два визита к врачу и лекарства, ничего не объясняя шпионам.

У Бриккен было забытое золотое кольцо, валявшееся среди прочей ерунды и пожелтевших листков в старой красной коробочке в комнате. Я трогала его пальцами в кармане пальто, пока ехала на автобусе. Довольно тоненькое, ничего особенного. Три грамма, как сказал мне продавец в ювелирном магазине.

– Тронхеймская епархия? – переспросил он.

Я вздрогнула. Так было написано и на кольце Бу, но это меньше размером. Кольцо Бу наверняка весило больше.

– Да, – ответила я.

Мне дали деньги, в которых я так нуждалась.

Каштан стоял на прежнем месте возле того дома, где находился кабинет доктора Турсена, а ковровое покрытие у Кошака оставалось таким же мягким под ногами. Положив в карман два каштана вместо одного, я вновь получила назад свои вечера и могла вздохнуть. Приняв свою дозу, я обычно оставалась на том месте, где была, сидела, прислонившись к шкафу или спинке кровати. Наслаждалась тишиной. Ничего не делала. Или делала все, можно и так сказать. Каждое утро спускала ноги на холодный пол, разводила огонь к печи, чистила зубы и кормила семью завтраком. Разве это не считается? День за днем, месяц за месяцем. Ясное дело, иногда у меня случались промашки. И все смотрели на меня с упреком.

Чувство стыда, вины и каштаны. Они всегда считали, что во всем виновата я. Во всем моя вина. Руар. Таблетки Бу. То, что произошло с Дагом. Вероятно, и с кошкой тоже. Дровяной сарай – хотя мне не оставили выбора. И тот несчастный случай, хотя меня там даже не было. Собственно говоря, меня нигде не было. Я просто позволила мальчику пойти в хлев, всего-то навсего. Не могла себе даже представить, что он получит травму.

Был конец лета, мы собирали яблоки. Лысина у Руара загорела, руки огрубели. Бу только что спустился в сад после продолжительного тихого часа, штаны у него были надеты задом наперед, и он стал вместе с Руаром собирать яблоки с деревьев, а Даг сгребал граблями опавшие листья и яблоки. Я, кажется, тоже собирала. Наши корзины вручались Бриккен, она перерабатывала урожай и делала варенье. Когда Руар поднял Бу высоко в воздух, тот доставал до самых верхних ветвей. Почти пять лет, только что проснувшийся, взъерошенные волосы цвета молочного шоколада, радостные глазки высоко над землей. Когда начали падать дождевые капли, Руар взял Бу за руку, и мы побежали к крыльцу. Даг остался на месте со своими граблями, пока проливной дождь не закончился и мы все не вернулись.

Бу хотел, чтобы мы его раскачали на качелях – как всегда, канючил и приставал, ни капли терпения.

– Мама, покачай!

В волосах у него запутались листья. Веревка вертелась и не слушалась, в точности как он.

– Мне нужно заняться едой, – сказала я и ушла в дом.

Бриккен выглянула в свое окно, в переднике и в платке, засмеялась, помахала нам рукой.

– Бу, глупенький, у тебя же штаны задом наперед! – сказала она. – Подожди, я сейчас выйду к вам.

Как будто я не права, что занимаюсь другими делами. У всех четверых были одинаковые скулы. Руар, Бу, Бриккен и Даг. Семья. Мои сюда не подходили. Наверное, поэтому у меня пропало всякое желание собирать яблоки. Пусть кто-нибудь из них покачает Бу. Стоя в своей кухне на втором этаже, я выглянула наружу, в сторону яблонь и дыры в заборе. Видела, как Бу взлетает высоко-высоко – Даг раскачивал его слишком сильно.

– Мама, смотри!

Я слышала, как он кричит, что у него щекочет в животе.

– Смотри, я долетаю до неба! Я стану каскадером!

Лучше отвернуться и отойти от окна, чтобы не начать ругаться на Дага. Никто не зашел ко мне, чтобы узнать, как у меня дела. Через некоторое время Бу пробежал мимо меня, чтобы забрать свой толстый свитер, но и ему тоже было не до меня. Натягивая свитер через голову, он споткнулся. Ему бы полежать в постели, пока из него не выйдет лекарство.

– Я пойду погуляю со Свеном Оке, – сказал он, и я поняла, что он имеет в виду что-то другое.

Я убрала прядь волос, упавшую на лицо, но не ответила – стояла к нему спиной, делая вид, что не слышу. Пусть пойдет позабавится с крикуном Оке. А остальные прекрасно обойдутся без меня.

Легкомысленное решение, имевшее большие последствия.

У жизни есть свои правила. Люди умирают. На грудь ложится камень. Дети бросают вызов судьбе. Причина и следствие. В тот день, только я прилегла, как в окно спального алькова ударилась птица. Подозреваю, что она так и осталась лежать в прошлогодней траве под окном, пока ее не съела лиса. Только маленькое липкое пятно на стекле свидетельствовало о том, что произошло. Я смотрела на это пятно и слушала звуки, доносившиеся с нижнего этажа. Доска в полу скрипела, когда на нее наступал Руар. Звяканье в шкафу. Кран, из которого наливали воду в стакан. Звон воды, падающей в железную мойку, потом снова в стакан. Два стакана. Один ему. Второй Бриккен. Скоро ко мне придут Бу и Даг и станут от меня чего-нибудь требовать.

Быстрые шаги по двору. Крикун Оке – как всегда, громко кричит, размахивая руками. Этот мальчик – фейерверк плохих идей. Спускаясь по лестнице, я поджала губы. Пусть Бу посидит пока у Бриккен. Но, когда я открыла дверь, Бу во дворе не оказалось. Только один большой орущий рот посреди двора. Лицо у Оке стало красным как помидор. Соседская кошка у забора выгнула спину, птицы взлетели с поля, и Даг подошел ближе, чтобы увидеть, что же случилось. Оке продолжал кричать. Даг встал с граблями чуть в стороне, уставившись на Оке, а я смотрела на них обоих. Мальчишка дышал так, что вздымалась грудь, переводил взгляд с меня на Дага и снова на меня, потом на Руара, который вышел из-за дома, чтобы посмотреть, что случилось.

Что-то с Бу. Оке едва мог говорить.

– Он упал! Бу упал с сарая и застрял! Он висит на гвозде и умирает!

На гвозде. Почти из всего можно приготовить еду, и почти от всего можно умереть. Я видела, как Руар схватил свою куртку. Даг стоял неподвижно. Почему он ничего не говорит? Почему ничего не делает?! Как он мог допустить, чтобы мальчик получил травму?! Все во мне похолодело. Мышцы в животе и спине сжались. Мой маленький Бу. Острый гвоздь, он изойдет кровью, у него будет заражение крови и гангрена. Если иголка дойдет до сердца, человек умирает. Руки у Дага повисли вдоль тела, как плети. Будто прочтя мои мысли, он поднял руки в жесте отчаяния.

– Он сказал, что спросил тебя, и ты ему разрешила.

Так и было. Бу спросил меня, можно ли ему уйти. Он спрашивал. А я повернулась к нему спиной.

– Пойду погуляю со Свеном-Оке, – сказал он, взяв свитер.

И я понимала, когда он это произносил, что он замышляет какое-то озорство. Тем не менее, я проигнорировала его, сделала вид, что ничего не слышала. Что обо мне теперь подумают? Что будет с Бу?

Руар и Даг побежали вперед. Руар первый добежал до хлева, но голос Бу я услышала еще издалека. Голос звучал выше, чем обычно – как когда лиса хватает в ночи свою добычу, и жертва кричит, но уже поздно. Не могла заставить себя подойти ближе. Перед глазами заплясали точки. Теперь все будут обвинять меня. Рюкзак и велосипед Бу лежали на земле как ни в чем ни бывало. Это был такой сарай, в котором под самой крышей с двух сторон есть маленькое окно из волнообразного стекла. Вернее, было: оба окна были разбиты, осколки валялись на земле среди крапивы. Первое, что происходит, когда здание перестают использовать – в нем разбиваются стекла и валяются в траве. По этому признаку дети видят, что дом заброшен, и начинают присваивать его себе. Фасад выкрашен темно-красной краской. Устойчивой краской. Больше я ничего не увидела – ни тогда, ни сейчас. Но я пошла домой вслед за всеми и поехала с ними в больницу. Поездка стала борьбой с бездорожьем. За рулем сидел Руар, я судорожно сжимала в руках сумочку, Даг на заднем сидении не справлялся с Бу. То и дело Бу вскрикивал так, что меня как будто на куски резали. Хныкал, прижимая руки к груди. Прямая дорога среди осеннего тумана показалась бесконечной. Остальные участники движения ехали не спеша, словно ничего не случилось. Мы все ехали и ехали. Никак не могли добраться до места. В зеркало заднего вида я наблюдала, как Даг упирается мне в спину сердитым взглядом. Потом звуки больницы. Мне выделили стул с жестким сидением. Руар стоял рядом, прислонившись к стене.

В больнице нет погоды, нет времени, нет никаких гарантий. Там никогда не бывает дня и ночи. Только ожидание. А что, если Бу не разрешат остаться? Если они решат, что не смогут ему помочь, поднимут перекидной мост и оставят нас на той стороне? Он должен был спросить меня еще раз про этого Оке, убедиться, что я действительно слышала. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. Быстрые шаги по чистым полам. То и дело – сирены, то приближающиеся, то удаляющиеся. Пищат какие-то сигналы, звонят телефоны.

Если игла достигнет сердца, то человек умирает.

Увидят ли они, когда будут его обследовать, что я давала ему крошки таблеток, чтобы он спал? В коридоре время тянулось невыносимо медленно. За дверьми чуть дальше по коридору заседал суд присяжных. Кто-то уронил на пол одинокую виноградину, она закатилась под мой стул. Виноградина лежала, как ни в чем ни бывало, и смотрела на меня своим единственным, ярко-зеленым глазом. Я почувствовала, как внутри меня все завыло. Перед глазами проносились картины. Новорожденный Бу. Его дыхание, мягкое тельце, нежный пушок. Уверена, что я смотрела в глаза своему новорожденному ребенку, счастливая и гордая тем, что я его мать. Я зажмурилась. Однако нервного срыва не произошло, я не сбежала. Овчарка невидимо лежала рядом, положив большую голову на лапы. Руар положил свою ладонь мне на руку. Ладонь была горячая. Даг, кажется, был внутри с Бу.

И вот нам разрешили войти. Перед собой мы увидели спокойную медсестру, а в дверях нас чуть не сбил с ног врач в белом халате со стетоскопом на шее. За ним по пятам бежал Даг. Бу лежал под светлым потолком, за занавесочкой, отделявшей его от кровати следующего пациента – мужчины с выбитыми зубами, который не мог самостоятельно мочиться. С другой стороны лежал знакомый Руара – старик из Сандарне с подозрением на камни в желчном пузыре. Лицо у старика было морщинистое и угрюмое. Бу был гораздо меньше всех остальных, его хватало на половину кровати. Когда мы вошли, он лежал, стиснув кулачки. Свитер был пропитан кровью, усыпан отслоившейся красной краской. Ботинки аккуратно стояли рядом с кроватью. Руар распахнул куртку, и Бу спрятал все свои чувства, свое заплаканное детское личико, на груди у дедушки. В палате пахло дезинфицирующим средством, мясом и химикатами. На меня никто не взглянул – маму без веснушек, наславшую на своего сына ржавый гвоздь. Опустившись в ногах кровати Бу, я посмотрела на взлохмаченную голову Бу под круткой у Руара. Вот где мне хотелось бы приклонить голову. Я сидела, крепко сдвинув ноги, осторожно дыша через рот. Протянула руку, тронула Бу за ногу. На носке у него повисли стебельки травы.

На больничной койке ребенок кажется таким маленьким. Таким бледным и мягким. Звонят телефоны. Аппараты мигают, простыни невероятно белые. Пальцы моих ног как раз доставали до пола, если вытянуть ноги, сосредоточившись на холоде у себя в ноздрях, когда вдыхала и выдыхала. Бу улыбнулся Руару, который вытер полосы от слез на его лице. Руар поправил на мальчике грязный свитер, разгладив его по плечам. Никто не спросил Бу, кто виноват. Почему все так получилось. Никто не проверял его и не обнаружил следов таблеток, хранящихся за пачкой мюсли. Когда Даг и врач вернулись и сказали, что мы можем забрать Бу домой, он показал нам пластырь – видимо, наклеенный поверх дырки от гвоздя.

– Дедушка, я же сказал, что буду каскадером!

Врач улыбнулся. На лице у Дага не дрогнул ни один мускул.

– Все могло бы кончиться очень плохо, Кора, – сказал он мне, когда мы шли через больничную парковку.

Я крепко держалась за сумочку.

– Кора, о чем ты думала, черт подери?

Когда я не ответила, он ускорил шаг и захлопнул за собой дверцу машины.

Позднее я сидела с Бриккен дома на кухне и переводила дух. Она налила нам кофе.

– Надо же, мальчишка ничего не боится, – сказала Бриккен. – Это может плохо кончиться – достаточно вспомнить крестьянина Нильссона из Рэвбакки, который упал головой прямо на единственный камень на всей лесной дороге вон там, на повороте, или вот Хокана из Нэса, который по ошибке застрелился из пневмопистолета, каким скотину приканчивают.

Когда она это сказала, Руар встал и вышел, хотя он обычно не особо реагирует на подобные истории. Сама я сглотнула, но она уставилась на меня пристальным взглядом, так что я улыбнулась ей. Тут она как-то странно на меня посмотрела. Наверное, я улыбнулась как-то не так, с рычанием или безумным видом. По ошибке застрелиться из пневмопистолета. Чего только люди не творят. Да и я сама…. Но вслух я этого не сказала.

– Он недостаточно пуглив, – повторяет Бриккен. – Смерти надо бояться, если любишь жизнь. Мой отец был слишком смелым, так что его прибило деревом, как мне потом рассказывали. Эмиль бросил вызов лесу – его больше нет. Тот, кто не боится смерти, до старости не доживет.

– Так он сам виноват?

Я имела в виду Эмиля? Или, может быть, Бу? Она взглянула на меня и провела рукой по коленям. Снова и снова.

– Эмиль-то мой работал далеко на севере, где-то возле Каликса, где бескрайние леса, и рабочие руки всегда нужны. Толстые стволы, по пояс снегу вокруг каждой сосны. Собирался проработать там три месяца, до своего дня рождения. Я хотела попросить его не ехать туда, ведь деревья – они везде одинаковые, так какой смысл отправляться так далеко?

Тут она сделала паузу, сделала вдох и продолжала:

– За два дня до его дня рождения в дверь постучали. В кухне было жарко, пахло сахаром и сиропом, и я подумала, что мальчик мой приехал чуть раньше. Помню, противень был горячий. Печенье с орехами, его любимое. То, которое уже готово, лежало, еще теплое, в жестяной банке.

По лицу одного из них я сразу поняла, с какой вестью они пришли. Мне хотелось закрыть дверь, пробормотать заклинание, чтобы повернуть время вспять, схватить противень и защищаться им.

– Меня нет дома, – сказала я.

Но они все равно рассказали.

Все мое тело кричало: «Вернись ко мне!»

Но он был мертв.

Мой Эмиль замерз насмерть. Они не знали, умер ли он во сне или лежал на снегу в сознании, пока кровь остывала в жилах. Однажды зимним вечером он не вернулся в свой барак – то ли повернул обратно в лес, чтобы еще заработать, то ли его прохватило холодным ветром по дороге, когда он весь взмок от пота, никто не знает. Но я знаю одно – Лес забрал моего Эмиля. Моего мальчика занесло снегом. В одиночестве.

Бриккен сцепила руки на коленях, будто держала сама себя за руку.

– Я накормила их его печеньем.

Долгое время она молчала, но я не решалась сменить тему. Чувствовала, что она еще не закончила.

– Когда его надо было хоронить, жители деревни скинулись на место в кузове грузовика. Я одна поехала на грузовике на север и вернулась домой с гробом в кузове. Мой мальчик отправился в последний путь, зажатый между рыбой, алюминием и удобрением. В день похорон вся парковка перед церковью была забита.

Казалось, Бриккен ожидает от меня каких-то слов, но я сидела, глядя в свою чашку. Стиснула зубы – нежна, как моя кавказская овчарка. Когда Бриккен заговорила снова, я точно не знала, обращается она ко мне или к кухонным шкафчикам.

– Мне пятьдесят пять, а Эмилю никогда не исполнится тридцать пять, – сказала она. – Прошло почти двадцать лет, и для меня он никогда не станет взрослым. На лицо и тело моего ребенка падал снег за восемьсот километров отсюда, а меня не было рядом. Наверное, он замерз в сугробе и умер. В тот день мое сердце засохло навсегда. А когда-то я любила порошу.

Замолчав, она несколько раз сморгнула. Слезы под веками, а за кухонным столом предатель. Если бы Бу умер, все обвинили бы меня. А вот ее никто не обвиняет.

Но все же. Перед моим мысленным взором встало сердце Бриккен, похожее на высохшее сердце косули или оленя – оно гоняет кровь, по-прежнему теплое, даже может улыбаться, но пылать уже не в состоянии. Такой могла бы стать и я – ведь я чуть не допустила, чтобы мой Бу умер от заражения крови. Все во мне примерное, приблизительное, ненастоящее.

К нам зашел Руар, чтобы взять с собой кофе и перекус. Подошел к кофейнику, засунув большие пальцы в карманы брюк – похоже, уже оставил позади хлев и гвоздь.

– Мы пойдем порыбачим у озера, я и вороненок Бу.

– Я сейчас сложу вам с собой еды!

Я кинулась вперед, радуясь возможности отойти от Бриккен, хотела достать ему сахару, мы одновременно потянулись к пакету на верхней полке, его руки в рукавах из клетчатой фланели – всего в нескольких сантиметрах от моей щеки. Когда он налил кофе себе в термос, я продолжала стоять на месте. Бриккен уже ушла, чтобы подвязать помидорную рассаду, а я все еще стояла у шкафчика, думая о лесе, о смерти, о своей свекрови, у которой под блузкой сердце косули, и которая никогда не пойдет одна к компостной куче у забора. Думала о Руаре, который первым добежал до хлева, позаботился о внуке и уже двинулся дальше. Его широкие губы. Этот смех, заполнявший собой всю комнату, который вырывался из окна, стремясь заполонить весь мир. Вспоминала, как Бу в больнице засунул голову под куртку Руару – ломала голову, какое чувство бы у меня возникло, если бы я тоже так сделала – и еще подумала о том, то моя мама умерла и больше не может меня ни разозлить, ни расстроить. И еще мне снова вспомнилась Унни, которая сама решила, когда лесу пора забрать ее.

– Пошла по лесу назад в сторону Тронхейма или просто вникуда.

Так сказала однажды Бриккен.

Важно выбрать самой.

Так что я пошла к Руару за дровяным сараем, когда стемнело. Поздним вечером сад стал каким-то чужим – словно это другой сад, расположенный совсем в другом месте, и мы какие-то другие. Сумерки, полумрак, все разрешено.

Волосы Руара уже начали редеть, между волосками просвечивала лысина – пожалуй, ему было тогда столько же лет, сколько мне сейчас. Последние лучи солнца ложились на его лицо, поблескивая на острие топора. Когда я взглянула на его руки, все мои проблемы сразу показались мне ерундой; большие грубые руки с мозолями и трещинами, в которых земля и машинное масло образовали нечто похоже на татуировку – почти произведение искусства. Он запускал во мне время, так что оно неслось вскачь. Я встала совсем рядом, прижавшись животом к его бедру и грудью к его руке выше локтя. Потом придвинулась еще ближе. Что-то вспыхнуло в его зрачках и тут же снова погасло. Меня охватило чувство покоя, похожее на большое теплое одеяло. Я расстегнула блузку, сняла одежду и дала ей упасть ее к нашим ногам. Ветерок холодил мне живот. Вечернее солнце на моем нагом теле, груди такие белые на фоне загорелых рук. У меня засосало под ложечкой.

– Иди сюда.

Горло сдавило, когда я произнесла эти слова.

Он заколебался – на целую секунду.

– Ты красивая, Кора.

Тут его глаза поменяли цвет и стали глубже, словно он мог заглянуть прямо в меня. Взгляд, отягощенный желанием тела.

Каждый поцелуй давал мне неизведанные ранее ощущения. Мой язык сплетался с его языком, и мы крепко держались друг за друга, как будто боялись упасть.

Медленно-медленно я помогла ему снять одежду. Один предмет за другим падали поверх моей, обнажая теплые и влажные части тела, тянущиеся к моей коже. Наконец мы стояли совсем голые, глаза в глаза, тело к телу. Мы легли на землю и долго смотрели друг на друга. Никто из нас не проронил ни слова. Я ждала, боясь даже дышать. Чувствовала, как он гладит меня по затылку, прижимая к себе, не сводя с меня глаз. Снова засосало под ложечкой. Прикосновение ощущалось кожей, как электрический разряд. Огонь, горевший во мне, распространился по всему телу. Закрыв глаза, я почувствовала, как жар внутри меня смешивается с теплом его тела.

Он развел мои ноги, я прижалась к нему и потянула его на себя. Колени у меня дрожали. Удар молнии среди осеннего шторма. Я чувствовала, как между нами вибрирует волна тепла.

Потом я лежала неподвижно, чувствуя себя так, словно с меня сняли всю кожу. Мне двадцать восемь, впереди вся жизнь на этом хуторе, с мыслью о том, что только что произошло. Шаги по гравию, но не в нашу сторону. Мы поднялись, поправили одежду, оглядываясь по сторонам.

В саду закончился воздух.

Унни

Слепой случай

Черная как смоль зима. Теперь еды хватило на подольше, когда нас осталось трое. От этой мысли все горчило во рту. Мое тело отравлено – застывший плевок ржаной каши, в котором было мое сердце. Тележка стояла заброшенная, прислоненная к углу дома. Уходя одна в лес, я выла, как раненое животное. Согнувшаяся под тяжестью горя спина. Звук шагов ее босых ножек по полу. Горький стон сорвался с моих губ, прежде чем я успела сдержать его. Все равно, что кричать против ветра. Время не повернуть вспять. Теперь я больше не мать моей малышки. Для нее я всего лишь воспоминание, поблекшее со временем, уплывающее по реке времени.

Помню ли я сама своих родителей? Мама была светловолосая, ее звали Тириль. Моего отца звали Молл, он и отдал меня целительнице, когда умерла моя мать. Кажется, он собирался эмигрировать – не знаю, получилось ли у него. Голос у него был низкий и шершавый, у целительницы мягкий, хотя они брат и сестра. Во мне осталось мало воспоминаний о матери и об отце – неужели и Малышка будет вспоминать меня как смутный образ в тумане? Хочу ли я, чтобы она вспоминала меня, или же ей легче будет забыть?

Никто не обещал нам жизни без скорби.

Глухая ночь сменялась рассветом как-то по-другому, когда не было рядом дыхания Малышки. За завтраком мы низко склоняли головы, словно что-то давило на нас. Ты шепелявил, когда говорит – после того дня в верхней челюсти у тебя не хватало зубов, так что слова не совсем получались. Из окна тянуло, я видела, как застывают твои мышцы, Руар – надо набрать еще мха и уплотнить рамы. Ты массировал одной рукой занемевшую шею и косился на меня, натягивая свитер до самой шеи, чтобы сохранить тепло, но свитер стал тебе мал – он обнажал полоску на животе, куда тут же добирался сквозняк. Иногда Туне Амалия весь день сидела, завернувшись в одеяло.

Каждое утро по дороге на работу по лесной тропинке я успевала сильно замерзнуть. Иногда я видела издалека хозяина, идущего по двору. Тогда я замирала, зажав в руках то, что держала – ведро, метлу или корзину, и думала о том, на что способны растения в моей шкатулке. Хватит ли их. Но мне надо было заботиться о вас. Так что я продолжала ходить в Рэвбакку, а он продолжал приходить в Уютный уголок. Сотни раз проходила я по собственным следам, а снег сбивался в большие сугробы, проникая с холодным воздухом в мои ботинки, набитые газетной бумагой, куда быстрее, чем моя кровь успевала согреть подошвы. По дороге многие поворачивались ко мне спиной. Соседи, палачи. Наверняка они знают, что сделала эта странная женщина, говорящая на певучем наречии – и, когда казалось, что больнее уже быть не может, становилось еще больнее. Мое дыхание замерзало передо мной, словно частика меня умирала каждый раз, когда я делала выдох.

Малышка, моя Малышка.

Если встать на цыпочки на камне, стоящем на полпути, я могла увидеть поворот, куда свернула с ней в тот день.

Иногда я залезала на него и вглядывалась, но никогда не видела малышку, только жителей деревни с их скользящими мимо взглядами. Мне хотелось стряхнуть с себя каждый камешек в ботинке, каждый многозначительный взгляд в свою сторону. Они пялились на меня, или мне это только казалось? Может быть, они и не замечали меня, видели лишь мимоходом – эту странную птицу, которая всегда держалась особняком. Добро пожаловать в край убожества и опасливо скошенных глаз, где небо отражается в стеклах домов, а люди все одинаковые, как на подбор.

– Не грусти, мама, – сказал ты мне. – Мы заберем Малышку домой, когда она подрастет и научится бегать побыстрее.

Ссутулить спину и бежать быстрее.

У каждого двора и дома воздух пропитался зимним светом и запахом печного дыма. Запах дома, тепла и затопленной печи. У меня тоже есть свой дом, но что мы будем есть сегодня вечером? Когда кладовка опустела, и в корзинках показалось дно, пойти к лавочнику я не могла – знала, какой услышу ответ.

– Предыдущий кредит еще не оплачен.

И все же иногда я спрашивала. Тщетно. Всегда один и тот же ответ. Проходя мимо хутора Рисланда и лавки, я ощущала чудесный запах стеариновых свечей, кофе и корицы, но теперь мы не могли позволить себе ничего, кроме запаха.

Случалось, хозяин приносил с собой какую-нибудь еду, но по большей части заплесневелую – то, что не хотел давать даже своим свиньям. Лишь крошки коры лежали на дне моей мраморной ступки – такая красивая, зеленая, она так хотела трудиться, но вынуждена была стоять пустая посреди стола. Куда бы я ни шла, везде высматривала замерзшие листья и растения, которые можно отварить. Однажды я собрала целую корзину шишек. Если белки ими питаются, то может, и у нас получится? Затем я растолкла каждую из них в ступке. Разве ступка всегда была такая тяжелая или дело в том, что я заполнила ее отчаянием? Время шло, рука болела. Но сколько бы я ни варила потом эти крошки, ничего питательного не перешло от них в воду. Мы выпили отвар, но что толку? Мы ели ягоды толокнянки, листья и вареную траву. Мы ели все. Конечно, в зимнем лесу что-то можно было найти для пропитания, но явно недостаточно, чтобы вы, дети, перестали таять у меня на глазах. Голод всегда сопутствовал нам. Суровые будни с постоянными спазмами в животе. Я знала, что будет дальше, и думала, что это задушит меня. Каждый день я думала об этом. Но, словно еловая иголка в ботинке, одна мысль не оставляла меня в покое. Замерзших листьев не хватит.

Нам нужна еда.

Не для того я столько всего преодолела, чтобы упасть замертво над пустым котлом.

В тот же вечер я без всякого стыда украла из телеги какого-то крестьянина кусок хлеба – спрятала его под шалью, размочила в теплой воде, придя домой, и накормила вас. Один жалкий кусочек хлеба. Он растаял в одно мгновение. Свой кусочек я даже размачивать не стала – рвала его зубами, как дикое животное, и перемалывала во рту.

Это случилось один раз, но останавливаться нельзя. Теперь все зависит от меня. Все не может так закончиться. Целительница справилась одна, без мужа, и она верила, что и во мне есть эта сила. Она взяла меня к себе, выучила, доверив мне свои знания и свои травы. Это привело и к хорошему, и к плохому, но тем не менее. Словно щит решительности появился у меня. Я прислушивалась к хищнику внутри себя – он рос, становясь все больше, все сильнее. Помню гнев и пустоту, которая сдавила нас в ту зиму, и лето восемь лет назад, когда еда закончилась, как паника запустила в меня свои когти, как отчаяние засыпало мне все глаза, все поры кожи, забило рот, словно песчаная буря посреди холодной пустыни. Я не сдамся. Дикая охота или смерть. Если я выпущу хищника на охоту, мы продержимся до весны.

Вы, дети, ложились спать, когда ты возвращался домой из школы, пытаясь обмануть холод и голод. Ты посмотрел на меня, когда я поднялась поздним вечером, твои глазницы – как гроты, где обитала твоя душа. А Туне Амалия только застонала во сне.

– Засыпай, Руар, а я пойду принесу нам чего-нибудь поесть.

Ты улыбнулся и снова закрыл глаза.

Я отправилась далеко. Всего через несколько минут мои ноги как будто окунули в ледяную воду. Напомнила себе, что леденящий холод – моя защита, в такую погоду крестьянин сидит в своем дому. Куда мне отправиться? Только не туда, где меня знают, не туда, где много мужчин, не туда, где живут бедняки, которым и без того тяжело. Сперва закололо в пальцах одной руки. Потом закололо в пальцах другой, но к этому моменту первой я уже не чувствовала. Наверное, от холода и горя замерзаешь быстрее.

Через час-другой я приблизилась к двору, которого не видела раньше, окруженному фруктовыми деревьями с небольшой березовой аллеей, ведущей от дороги. В хлеву мычали коровы. Недавно покрашенная усадьба. Я видела внутри людей – светлые лица, склонившиеся над ужином. Огонь в плите, напомнивший мне о том, как я замерзла. В кухне горели стеариновые свечи – у хозяев есть на это деньги. Самые обычные крестьяне из Хельсингланда, над столом наверняка повис запах сливочного соуса. Но я пришла не для того, чтобы смотреть, я прокралась вдоль стены дома, скользнула тенью вдоль пристроек, как бездомная собака, пока не нашла то, что искала – их амбар.

Когда я выдыхала, изо рта у меня вырывалось облачко пара, я словно самка дракона, приземлившаяся тут в поисках еды для своих малышей. Ни звука. Крючок на двери был ледяной на ощупь. Полки с закатанными банками. Вдоль одной стены развешаны колбасы. Хозяевам они и самим пригодятся, но без пары штук они точно не умрут. Оторвав две, я спрятали их между грудей. Наполненные деревянные ящики: картошка, брюква, фрукты и сыры на полке. Картошки в ящиках до половины, а вот яблоки и груши сложены на хранение в огромных количествах – вероятно, чтобы сделать потом напиток к Рождеству. Наверное, вскоре фрукты заберут в дом, в тепло, поставят настаиваться на воде, пока вода не станет золотисто-коричневой. Потом процедить, нагреть, добавить сахар и дрожжи, поставить бродить в тепле, а потом пить. Под моей блузкой поместилось шесть яблок и парочка груш – вам, дети, этого хватит на несколько дней. Так что вы переживете Рождество. Сильно пропеченный каравай с дыркой посредине. Дольше я оставаться не решилась. Бесшумно закрыв дверь на крючок, я тронулась в обратный путь в тени домов. Медленно, осторожно. Дойдя до последнего угла дома, я со всех ног кинулась через открытое место.

В груди резануло. Совесть или спазм? Думаю, страх. Если меня поймают, меня ждет Тронка, если не что похуже. В руке – хлеб, испеченный другой женщиной. Под одеждой ворованные фрукты. Не споткнуться, не упасть. Держать равновесие, ступать вперед через сугробы, метель в лицо. Скоро я доберусь до канавы у дороги.

А еще через пару часов вернусь домой и буду варить варенье из яблок для голодных животов.

Нет!

Я еще не успела убежать достаточно далеко. Ночь осветил поток света, когда в одном из зданий распахнули дверь, я оглянулась, похолодела и мои непослушные пальцы выпустили край блузки. Одно яблоко успело выскользнуть, прежде чем я снова взяла себя в руки. Позади меня раздался хруст, когда яблоко плюхнулось, пробив наст. Звук отдавался эхом у меня в ушах! Нужно бежать быстрее! Теперь я отчетливо слышала, как хрустел снег, когда ледяная корка лопалась у меня под ногами – разве может снег так грохотать? Что это позади – шаги? Неужели они заметили меня – сороку, обворовавшую их дом? С каждым вдохом живот мой упирался в холод краденных фруктов. Я не решалась остановиться и прислушаться, звучат ли позади меня шаги или мужские голоса. Мое дыхание звучало так оглушительно!

Наконец я добралась до дороги, но не решилась остановиться, чтобы перевести дух. Поначалу я побежала не в ту сторону, чтобы мои следы не привели погоню к нам в дом, если их не заметет новым снегом. В ушах стучало. Почти километр я пробежала не в ту сторону по проселочной дороге, потом нырнула в лес и стала пробираться в сторону дома. В лесу воздух казался еще холоднее, чем на дороге – возможно ли такое? Зубы у меня стучали. Вдалеке раздался собачий лай. Рука, державшая хлеб, совсем одеревенела, вторую я крепко сжала в рукавице, чтобы согреть, но она болела еще больше. Последние километры я по очереди держала то одну, то другую руку в подмышке, чтобы хоть как-то согреться.

Когда я увидела перед собой Уютный уголок, рука, державшая хлеб, уже совсем утратила чувствительность, а ноги давно онемели. Вы подняли глаза, когда я вошла в двери, но тут же снова заснули. Когда я согрелась в тепле дома, в руках и ногах закололи острые иглы. Я сварила варенье и сложила чужие яблоки на еловые лапы в кладовке, как рождественское украшение. Моя сокровищница. Я хотела бы положить яблоки на стол, но это было бы жестоко по отношению к вам – тогда вам пришлось бы смотреть на них до завтра, не имея возможности откусить ни кусочка.

– Доброе утро, дети! Если вы проголодались, есть варенье и фрукты!

– Варенье!

В мгновение ока вы отбросили одеяла и уселись за стол. Ты медленно жевал, закрыв глаза. Туне Амалия проглотила свою порцию варенья, раскрыла потрескавшиеся губы и откусила половину яблока, но потом задумалась.

– Ты хочешь попробовать, мамочка? – спросила она. – Ты ведь, наверное, тоже голодная?

– Спасибо, моя пчелка, – ответила я. – Пока вы спали, я так наелась яблок, что у меня уже живот болит.

Я не выходила из дома, пока мы не съели всю еду, которую я наворовала. Следила за своей добычей и детьми. Через неделю все закончилось. Снова надо пробудить в себе целительницу, надеть свой щит.

Накинув на плечи шаль, я вышла из дома, прекрасно понимая, что должна сделать. Только не могла додумать мысль до конца. С хлебом я справилась, с амбаром тоже. Что будет в третий раз?

Неужели мне придется это сделать?

Мелкий снег посыпался с ветки, когда ворона с блестящими крыльями переместилась чуть в сторону, чтобы лучше рассмотреть меня. Моя подруга сидела совсем близко. Я замерла на месте с застывшей улыбкой на губах. Наши взгляды встретились. Я ждала, и ворона не двигалась с места.

Неужели придется?

Придется.

Лучше, чем удача – хорошо разозлиться. Я стряхнула с края дороги снег. Там лежало несколько больших камней, с ворону размером. Подняв один из них, я взвесила его в руке. А потом швырнула его в голову вороне. Ее отбросило в сторону, словно время совершило скачок. Потом я увидела, как она падает на землю серо-черным мешком.

Ворона была еще живая и шевелилась. Перья торчали во все стороны, тело трепетало. Поколебавшись, я подняла с земли еще один камень, на этот раз еще больше. Но потом передумала. Подняла с земли окровавленное тельце и свернула ей шею.

Прощай, моя подруга.

Она висела у меня на руках, как тряпичный мешочек. Кровь на моих руках замерла на морозе, в кончиках пальцев закололо. Я держала ее в стороне, пока шла – не хотела на нее смотреть. Когда я пришла домой, в ладонях у меня стучала кровь, пока они не согрелись.

Измельчив в ступке горошины перца и можжевельник, я увидела, как жизнь возвращается в мои руки, как они становятся ярко красными. В котле весело гудело, но на столе ворона лежала неподвижно, общипанная, лишенная своих перьев.

– Как вкусно, мамочка!

– Да, в животе так тепло!

В тот вечер двое голодных детей почти наелись досыта.

Спасибо, подруга моя.

Сама я не могла проглотить ни кусочка.

Когда вы улеглись, небо за окном казалось черным и загадочным. Никаких ответов звезды не дают. Снег хлестал по окнам, порывы ветра налетали на угол дома совсем рядом с изголовьем кровати. Наверное, озеро уже совсем замерзло. Но если все озеро промерзло до дна, то сколько же весит весь этот лед? Впрочем, оно наверняка замерзло только на поверхности, дождь то и дело подтапливает его. Каждый шаг по блестящему льду таит в себе опасность провалиться и уйти на дно. Я отвела взгляд.

Туне Амалия видела сны, улыбалась, положив щеку на свою Беатрис. Ты лежал рядом с ней, закрыв глаза. Сны твоей сестры не выцветали от столкновения с реальностью. Твое непобедимое желание жить не поддавалось порывистому ветру. Чего же хочу я? Я хочу вам добра. Все так просто. Я провела по вашим затылкам и спинам кончиками пальцев, которым случалось убивать, но внутри крепло сознание, что я сделала правильный выбор, и мое прикосновение вас не испачкает. Гордость, хотя и с горьким привкусом. Потом и мои глаза закрылись. Перед рассветом я заснула, а когда проснулась, в доме было холодно и сыро. Я воровала, сожалела, сворачивала птицам шеи, сокрушалась и снова воровала. Такой я вошла в ту весну. Но с усталостью нарастала и гордость. Я смогла. Преодолела.

И вот холод отступил. Вернулось весеннее тепло, словно любовник, по которому так тосковали, и растопило снег. Начали пробиваться листочки – так много листочков на каждом дереве, но Малышки с нами не было, так что деревья и почки на них – словно глянец поверх серого.

Тоска. Удушливая тоска. Жители деревни смотрели на меня с полей глазами дохлой вороны. Юханна, помешанная на грибах, спешила мимо, избегая встречаться со мной глазами. Из-за Малышки? Или из-за куска хлеба, который я украла? Возможно, они всегда так на меня смотрели. Как-никак, Уютный уголок был только почти наш, а эта страна почти наша. А я застряла где-то посредине, не принадлежа ни к той, ни к этой. Хрипловатый голос с ноткой тревоги и странное произношение, не желающее исчезать. Но ради вас – вперед. Так что я смазала маслом качели, которые сделал для вас Армуд из доски от забора, которую он отшлифовал собственными руками. Волокна дерева засияли, качели завертелись на веревках под цветущей яблоней.

А затем наступило невыносимо жаркое лето. Их пяти человек в нашей семье осталось трое, и я подумала, что прошла через все. Все внутри сжималось, когда я думала о дочери, которую потеряла. В деревне я оглядывала жадным взглядом детей – грязных, нечесаных, неухоженных. Но нигде не видела девочку с веснушками как у моей Малышки. Минуты и годы проползали мимо, но я никогда не видела ее с другими детьми возле школ, среди играющих детей в канаве или на полях, как ни вглядывалась в каждое детское личико. Глаза чужих детей смотрели на меня, напоминая о моей Малышке – но это была не она. Позднее я услышала, что ее отдали в другую деревню, к одинокой маме с множеством детей. Той женщине нужны были деньги, и она была не злее других. Я надеялась, что у моей девочки есть теплая постель и ее там не бьют слишком сильно.

Сосны охраняли наш дом, но над другими деревьями они власти не имели. Однажды после обеда небо потемнело – лес набросился на нас, желая нас убить. Потом я услышала, что где-то взорвалась печь для обжига угля, а пострадавший мальчик, кинувшийся бежать, разнес огонь по лесу. Его нашли обугленным, он лежал лицом вниз. Пожар шептал где-то вдалеке. Правда, из-за него хозяин был занят и не приходил к нам, но пожар мог накинуться и на нас тоже, если бы ветер переменился.

– Мамочка, мне страшно! – сказал Туне Амалия, когда мы стояли у окна, выглядывая наружу.

– Огонь далеко, пчелка моя, – ответила я. – Иди играй и не тревожься.

Твоя сестра ушла к печи, но ты не сводил глаз с черного облака дыма – ты знал не хуже меня, как быстро может распространиться пожар, если ветер переменится и подует в нашу сторону. Это происходило в самые светлые дни года, солнце слепило нас через окно, светило в глаза на фоне черного дыма лесного пожара. Через некоторое время ты занялся своими делами, но то и дело поглядывал в окно на дым.

– А что, если он доберется сюда, мамочка?

Я погладила тебя по спине и увидела, как дым приближается к нам. В доме запахло гарью. Ты так побледнел, Руар! Туне Амалия перестала играть, заплакала, закрыв лицо руками.

– А если огонь доберется сюда, мамочка? Где мы тогда будем жить?

Какие глаза были бы сейчас у Малышки – большие и круглые от страха?

– Это наш дом, – ответила я. – Мы будем жить здесь, а огонь пусть убирается прочь.

Теперь пожар бормотал чуть громче, не слишком, но в природе все так переменчиво. Мне придется смочить дом и землю вокруг нас. Больше никто из нашей семьи не будет принесен в жертву лесу.

– Оставайся в доме, Туне Амалия, – сказала я, беря в руки ведро. – Руар, пойдем со мной, поможешь носить воду из колодца!

Туне Амалия подняла голову от тарелки.

– Но я должна забрать свою куклу, мамочка! – сказала она и потянула за рукав кофты. – Беатрис осталась на вышке, когда мы там играли!

Я покачала головой, сделала предупреждающий жест рукой, прежде чем закрыть дверь.

– Только не сейчас, Туне Амалия, там слишком опасно. Приберись, подмети пол и оставайся в доме!

Горящая округа. Пока вдалеке, но скоро наши тропинки, охотничья вышка и сонно покачивающиеся кувшинки на нашем озерце будут окружены огнем. До нас доносились выкрики, звон сирен и топот копыт. Мы таскали воду из колодца, носили и выливали. Ведро за ведром лили на сухую траву и красные доски. Армуд наносил бы воды быстрее, но дом еще стоял, когда начало темнеть. Яблони махали ветвями, поддерживая нас. Ведь они вырастут большими и мощными, принесут плоды? Ведь мы останемся здесь жить? Самое важное, что есть у бедняка – это его мечты и упрямство, чтобы продолжать в них верить. Без мечтаний человек не может гасить огонь, искать еду и гладить детские щечки. Просто влачит существование.

Туне Амалия вышла к нам, ее ночная рубашка волочилась по траве.

– Мама, я хочу писать.

– Пошли, только скорее.

Я помогла ей, подержала рубашку, когда она села на горшок в доме, но мои мысли были далеко. Как медленно она писает! Я даже не посмотрела толком на ее попку и тоненькие мягкие ножки. Не знала тогда, что надо было смотреть. Я пожелала ей спокойной ночи, повернув лицо к окну – мои мысли были уже там, снаружи. Одной рукой я поправила на ней одеяло и увидела, как ты борешься один, маленький, но решительный.

– Спи, моя пчелка. Надо набраться сил для завтрашнего дня.

Туне Амалия все не могла успокоиться, хотя и устала.

– Мамочка, ты заберешь мою куклу? Беатрис там совсем одна.

Отсветы огня, тучи сажи виднелись так отчетливо. Лишь бы ветер не повернулся.

– Поспи пока без куклы. Если она сгорит, я сошью тебе новую.

– Сгорит?!

В ее глаза вновь блеснули слезы. Потом она отвернулась от меня и закрыла глаза. Ее волосы рассыпались по подушке, как льняные нити. Это согревало меня изнутри, когда я поспешила наружу, чтобы продолжать лить воду. Грохот приближался. Как громко вокруг трещало! Мои глаза остановились на нашей прекрасной иве. Сколько раз она снимала боль, сколько раз помогала нам, но теперь ее ветви грозили тебе и Туне Амалии пожаром и смертью. Если огонь подберется к дереву, пожар возьмет нас всех. Ты сбегал за пилой, и я принялась пилить – страх удваивал мои силы. Пожар бушевал за деревьями, а я налегала на пилу. Серо-черное месиво скрыло свет. Я отдалась страху, он прибавлял мне сил, и я пилила, пока моя прекрасная ива не затрещала – ее ствол и крона упали на забор. Деревья вокруг нее не решались вздохнуть, скорбя по погибшей подруге – затаив дыхание, они вцепились друг в друга своими корнями. А мы продолжали носить воду и лить, лить, лить.

Вскоре запах дыма стал спадать. Видать, мужики из деревни и их лошади отлично потрудились, от пожара осталась лишь узкая полоса – если ветер не усилится, все обойдется. Мы продолжали носить воду и лить ее. Выкрики тех, кто тушил пожар, продолжались весь вечер, но сирены звучала тише, и, больше не видя столба дыма, мы осознали, что самая большая опасность миновала. Вся я пропахла дымом, когда мы ближе к ночи вернулись в дом.

Из-под одеяла не торчала лохматая головка с Беатрис у подбородка.

Кукла осталась на вышке.

Так сказала Туне Амалия.

Девочка моя.

Мой скелет превратился в сосульку и развалился.

Не говоря ни слова, ты пошел со мной. Я полила водой нашу одежду, взяла с собой мокрое одеяло. Потом мы пошли прямо в огонь.

Моя девочка. Моя девочка. Моя девочка.

Тьма обступила нас со всех сторон. Кругом было совершенно черно, ночь и пожар проглотили все очертания. В воздухе повисла сажа, дышать было тяжело.

– Иди домой, – сказала я тебе. – Здесь слишком опасно. Иди домой и вылей еще воды на забор, а я скоро приду.

Ты заколебался, но я положила руку тебе на спину и толкнула тебя вперед.

– Иди, Руар! И ни в коем случае ни возвращайся сюда, слышишь?

Я пошла дальше в лес.

Туне Амалия!

Я спотыкалась, бежала, задыхаясь в дыму, в груди стучало. Воздух обжигал легкие при каждом вздохе, и выдох тоже давался мне с болью.

Туне Амалия, где ты?!

Я видела лишь на пару метров впереди себя, воздуха не хватало, лес и наши тропинки стали неузнаваемы. Наконец мне начало казаться, что я умру в этом грохочущем аду. Но тут, за деревом…

Туне Амалия ползла по земле мне навстречу, с красным лицом, вся в саже. Я не почувствовала, как ветки хлещут меня по ногам, когда кинулась к ней – такое облегчение, что я ошиблась, что моя девочка жива. На ногах у нее были глубокие ожоги, она сжимала в руке Беатрис. Лицо у нее было привычное, только немного грязное. Но ноги огонь у нее отнял. Они кровоточили, кожа висела клочьями. Меня она не видела из-за пепла и дыма – ползла в сторону дома по наитию, ко мне и к безопасности с обнаженными ранами, скребущими по лесной земле, колючкам и веткам. Я склонилась над ней, глаза наши встретились. На ее перепачканном сажей личике словно горели две ярких луны.

– Мамочка! – всхлипнула она, протягивая ко мне ручонки.

– Пчелка моя!

– Я знала, что ты придешь!

Тут она потеряла сознание и осела посреди мха.

Я понесла свою доченьку домой. Мои ноги двигались механически, как рычаги в молотилке. Один шаг, еще один, еще. От нее пахло паленым мясом. Я несла домой на руках свою Туне Амалию, как однажды несла другую свою дочь в деревню, чтобы никогда больше не видеть ее. Моя дочь очнулась лишь один раз, ее рот превратился в черную дыру, вместо глаз видны были одни зрачки. Воздух в лесу закончился. Она кричала, пока не потеряла сознание.

Песни больше не поются.

Ты бросился мне навстречу, когда я подошла к дому, с явным облегчением, когда увидел ее. Ты еще не понимал. Дитя мое. Мы уложили ее в кровать, ты и я. Под сажей в верхней части тела наша девочка выглядела совершенно как всегда.

– Спи, пчелка моя.

Лицо расслаблено, почти с улыбкой – уже не красное, а мягко-розовое под сажей и грязью. Но я знала. Так что я дала ей все настойки, которые смягчают боль и дают покой, не отмеряла, а поддерживала ее голову и осторожно вливала ей в рот столько, сколько она могла проглотить. Я гладила ее по волосам, когда она успокоилась, но не по спине, как обычно, потому что спины у нее больше не было. Мягкая кожа напоминала вырубку в лесу. Жуткий пейзаж из кошмарного сна.

Я пела моей Туне Амалии, гладя ее по волосам. Пела о солнце, о маленькой иве, которую мы на самом деле уже спилили, о том, что ей пора спать и о летних птицах Хельсингланда.

Твоя сестра спала. Ты взглянул на меня и улыбнулся. Я почувствовала, как твоя маленькая рука скользнула в мою большую ладонь. Мы долго сидели и вместе смотрели на нее. Кажется, мы просидели так дни и недели, не помню. Не было на земле лица прекраснее, совершеннее. Ты начал понимать и все же не понимал. Устремил на меня широко раскрытые глаза. Я обнимала ее, целовала и плакала. Беззвучные слезы. Мой ребенок застрял в поврежденном теле. Я не сводила глаз с узенькой грудной клетки. Пока она вздымалась, но все слабее.

Не умирай!

Не умирай, моя Туне Амалия!

Ночь блеклая в свете луны – в реальности или в моих мыслях. Ее грудь поднялась. Опустилась. И осталась неподвижна. В этот момент все краски погасли. Маленькие легкие стихли. Ее сердце склонилось к земле, никакого снегиря в груди. Маленькая рука бессильно свесилась через край кровати. Я взяла ее ладонь в свою – она была теплая и живая. Ее тонкое запястье такое мягкое под моими пальцами. Я ощутила биение собственного сердца и удивилась – это означало, что я по-прежнему жива. Я накрыла одеялом ее плечи, натянув его до самого подбородка, положив маленькую ручку в тепло под одеяло, а сама опустилась на пол рядом с ней. Сосновые доски и соль. Рот у моей доченьки был приоткрыт, словно она собиралась меня о чем-то спросить.

Секунды или недели. Снаружи рассвело и снова потемнело. У женщины в зеркальце Армуда были маленькие глаза с красными прожилками и опухшее лицо. Блуза была грязная и мятая, а волосы свисали жирными космами. Розовая кожа, лопнувшие сосуды, лопнувшие глаза, лопнувшие мечты.

Туне Амалия. Ты была рядом со мной вчера или совсем в другой жизни?

Ты плакал, Руар. Полоса сажи на лбу, когда ты откинул волосы со лба. Теперь это уже не имело значения. Ты стоял рядом со мной тихо-тихо. Дрожал от холода, хотя мы находились в доме. Я плотнее закутала тебя в шарф. Теперь твоя сестра покинет нас, мы проводим ее по дороге до деревни – тем же путем, каким я однажды отнесла вашу младшую сестру.

– Почему? Почему, мамочка?

Но у меня не нашлось для тебя ответа.

Спиленная ива лежал поперек залитой солнцем тропинки. Сажа на цветах и траве. Сажа на дороге и в колее от колес. Она такая холодная. Моя маленькая доченька. Такая совершенная и неподвижная. Длинная коса на спине, волосы тщательно расчесаны на прямой пробор. Маленькая, белая и холодная. Спи, моя красавица. Солнце тебя убаюкает.

Вместе с тобой я пошла вглубь леса, чтобы время прошло быстрее, и увидела, что вышка стоит на месте: ее спасла лужайка. Пели птицы. На дереве барабанил дятел. Беатрис пережила бы эту ночь. Могла бы прекрасно полежать на вышке.

Я хотела бы похоронить твою сестру в Уютном уголке, оставить ее рядом с собой, охранять ее. Хотя теперь никто ничего не мог ей сделать. Даже если бы пастор начал расспрашивать меня и отправил бы меня обратно в Тронхейм, я не испытывала сейчас по этому поводу никаких чувств. Ее маленький гробик казался таким беспомощным. Ты положил рядом с ней Беатрис. Я украсила ее волосы пучком сирени, прежде чем опустить крышку и забить гвозди. Мы отнесли Туне Амалию в деревню и простились с ней среди июльской жары, которая отняла ее у нас. Деревня казалась черно-белой. Дорога туда – застывшее море грязи, потом пыльная проселочная дорога, на которой не осталось ничего живого – словно Рагнарёк[5]. Никаких вопросов. Только блестящие от слез глаза.

Когда я просыпалась, в течение нескольких секунд все было, как обычно. За стеной шептались деревья, издавая глубокий вздох, и с ним я все вспоминала. Хозяина из Рэвбакки, который снова явится к нам, когда подсчитает убытки. Мою Малышку, такую одинокую без меня. Птичку с красной грудкой, затихшую в Туне Амалии. Мой ребенок лежал глубоко в земле, в темноте, под многими слоями земли. Моя Туне Амалия. Живой труп. Теперь просто труп. Туне Амалия в земле. Кости Армуда, гниющие в ящике. Никогда не побелеет его борода. И Малышка. Жива ли моя Брита Элиса? Я не знала.

Все это никуда не девалось. Мне удавалось держать себя в руках, но из последних сил. Каждое утро – доля секунды, когда я знала, но еще не чувствовала. А потом все наваливалось на меня. Мы все там будем, с этой мыслью я давно смирилась, но вот так? Бог перепутал порядок.

В деревне я услышала, что крестьянин Рённлад из Ранбу вынужден был завязать глаза лошадям, чтобы вывести их из огня, иначе они боялись идти. «Так это помогает? – подумала я. – В таком случае мы завяжем друг другу лица, ты и я, Руар, потому что то, что ждет впереди – не уверена, что смогу это вынести».

Я надавила на веки пальцами, пока светлые молнии не вытеснили все остальные картинки. Потом я встала, чтобы приготовить завтрак и прожить еще один день. Человеческое тело – загадочная штука.

Так пройдут годы. Я сохранила кору от спиленной ивы, но даже если бы мы выпили отвар из всей кроны, это не помогло бы нам. Кусок хлеба мы теперь делили всего на две части. Еда насыщала, но кусок не лез в горло. По иронии судьбы запасов теперь хватит. Я работала от рассвета до заката – разлагающаяся плоть в постоянном движении. Могла бы наглотаться гвоздей. Любить лохмотьями изболевшегося сердца.

Солнышко припекает, Туне Амалия, ты должна была бы быть здесь, чувствовать его прикосновение к лицу. Оно так прекрасно. Я искала ее черты в лицах других детей, точно так же, как искала свою Малышку. Высматривала ее в деревне, хотя и знала, что ее там нет и никогда уже не будет. Никакой Малышки. Никакой Туне Амалии. Бесхозные ленточки на гвоздике у двери. Аккуратный шов на маленьком платьице в деревянном сундуке. Я прижимала его к лицу, зарывалась в него.

Запах становился все слабее.

Мы носили тишину, как пальто, которое нам не по росту. Ни с чем не сравнимое чувство – ждать того, что никогда не наступит. Эта тишина кричит и рвет душу, даже землевладелец не решился ее нарушить. Мое тело стало тонким, как бумага. Лицо обезображено горем – или же временем. Скулы обтянуты кожей. Приходил пастор, пытался поговорить со мной об утешении после похорон, но мне удалось выставить его. У него были круглые щеки и внимательные глаза. Черная сутана волочилась по моему голому полу, руки сомкнуты – я не могла заставить себя смотреть на него. Временами я за целый день не разговаривала с тобой, Руар. Ты смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом, твои плечи ссутулились, так что все тело стало похоже на грустный знак вопроса, а я не могла даже обнять тебя. Спина у тебя согнулась, голова опустилась на грудь. Ты один у меня остался. Мой мальчик. Я могла бы перестать есть и пить, отдать тебя пастору, а себя – в Тронку. Но ты, Руар. Теперь ты смысл всего. Ты. Мой ребенок.

Прекрасное воспоминание, которое я храню рядом с сердцем. Вы втроем играете в траве – одна из вас такая маленькая, голова на ножках. Ветер лохматит волосы Туне Амалии, треплет косички Малышки, и вы не замечаете меня, полностью занятые изучением насекомых, живущих под камнем. Помню ваши лица, когда я зову вас – наверное, говорю, что пора ужинать. Вы поворачиваете ко мне лица, смотрите на меня блестящими глазами и смеетесь, все трое. Наверное, я тоже рассмеялась, глядя на вас. Наверняка.

Может быть, все прекрасное сохранилось где-то – как малиновое варенье может проблеснуть красным на дне банки, если взять ложку и осторожно соскоблить заплесневелую часть? В тебе я видела отблески – в тебе осталось все, что когда-то существовало. Понимал ли ты в те безмолвные дни, что я всегда любила тебя?

Кора

Истины

На следующий день тот миг уже поблек, а потом и вовсе начал рассыпаться. Или то была моя фантазия – некоторые считают, что я не вижу разницы между фантазиями и реальностью. Память – это внутреннее пространство нашего «я». В нем до бесконечности отражается эхом то, что мы хотели бы, чтобы происходило – или же не хотели бы, чтобы оно происходило. Отскакивает туда-сюда внутри нашего черепа, пока не создается глубочайшая убежденность, что именно так все и было. Даг посмотрел на меня, когда я подавала завтрак. Я изо всех сил закусывала занавеску для душа, чтобы никто не слышал мое частое дыхание. Постелила чистое белье в алькове, расправив рукой зеленые шелковые одеяла. Ощущала, как сосет под ложечкой, но никто не приходил. Больше ничего не произошло. Осталась лишь жемчужина на ладони. Она подпрыгивала у меня внутри, когда я спускалась по лестнице, чтобы поработать вместе с Бриккен на ее кухне, стоя спиной друг к другу. Сглатывать, затаив дыхание.

Утренний кофе. Я посмотрела на Бриккен и снова отвела взгляд. Обед. Кофе во второй половине дня. Когда дело шло к вечеру, мое сердце уже лежало, растоптанное, на полу. Я красиво накрыла на стол для Дага, причудливо свернув салфетки и поставив в вазу цветы. Искусственное дыхание. Когда он вернулся домой и понюхал цветы, я не могла поднять на него глаза. Мой голос прятался за зубами, как побитая собака за забором. Я положила ему аккуратно очищенную картошку и горошек правильного ярко-зеленого цвета. Даг перемешал все это с коричневым соусом. Руар ужинал внизу, в тот вечер я его не видела. Бу жадно ел, вытирая рот салфеткой, так что она скомкалась и покрылась пятнами. После ужина он не просил отпустить его, остался дома, держался рядом, как всегда. Неугомонный.

– Мама, иди сюда!

– Мама, знаешь?

– Мама, смотри скорее!

Я старалась, чтобы меня хватило на все. Приняла на ночь дополнительную таблетку и заткнула уши берушами, чтобы поспевать за ним.

В последующие дни все было, как обычно. Как обычно, но не более того – не обычно. В нашем пребывании здесь сквозило нечто болезненное, но ведь я и вправду больна, хотя с тех пор, как доктор Турсен пришел к этому выводу, прошло уже немало времени. Больна, больна, больна. Все шарахаются, как от заразы. Психологический вакуум протирал кожу, как камешек в ботинке. И что же будет теперь?

Ничего не произошло. Истертые деревянные башмаки, топочущие туда-сюда по двору, одни и те же дела – снова, и снова, и снова. Воспоминания о прикосновениях рук Руара к моему телу, быстрое дыхание в ключицу. Кора. Я заходила в свою трижды проклятую кухню, пачкала кастрюли, мыла их и снова пачкала. За окном вертелись по кругу природа и время, Бу пристально смотрел на меня, умудряясь находиться везде одновременно, но теперь он стал таким большим, что я не могла укладывать его спать после обеда – это вызвало бы вопросы. Даг с неизменными белыми усами от молока на верхней губе. Он вытирал их тыльной стороной руки, а я мечтала, чтобы он ушел. Но, когда он уходил, уходил и Руар. Я провожала их взглядом. Один двигался неуверенно. Второй уверенным шагом заходил в лес и выходил оттуда. Ближе к вечеру, когда они возвращались с работы, Руар иногда исчезал за деревьями.

– Куда он пошел? – спросила я как-то раз.

– Он скоро вернется, – ответила Бриккен.

Только это. Ни слова больше.

Никто ничего не говорил, даже он сам. Вероятно, остальные знали ответ, а я не знала.

В конце концов я сама пошла за ним, чтобы увидеть все своими глазами. Долго брела среди сосновой хвои и полчищ комаров, почти отчаялась. И вдруг – прогалина, лужайка, залитая ослепительным солнцем. Блеск воды дальше в лесу, который показался мне знакомым, а в дальнем конце поляны – подгнившая избушка высоко над землей. Его охотничья вышка. Мох на ступеньках. Разномастные доски – ель, сосна, береза. Все сикось-накось. Мягкие и прохладные на ощупь, когда я тронула за нижнюю и потрясла. Казалось, вышка стоит устойчиво, но я не стала на нее залезать.

– Где ты была? – спросил меня Даг, когда я вернулась.

Словно он хотел это знать. Я не ответила, снова вышла из дома. Между деревьями блестела вода, возле этого озера я однажды прилегла. Больше никогда, пообещала я себе. Твоя жизнь принадлежит тебе. И снова не я.

Тогда кто?

Теперь я знала, как все должно быть, но не знала, когда. Временами я задавала все тот же вопрос, но сейчас имела в виду нечто совсем другое.

– Тебе обязательно надо ехать? – спрашивала я Дага.

– Да, – всякий раз отвечал он, но меня не волновал его ответ.

Мне хотелось, чтобы Руар остался дома.

В общем, все просто: женщина живет рядом с мужчиной в домике в лесу. Он ей нравится, но она ему об этом не говорит.

Вот так было со мной. И это не желало проходить. Прилипчивый ребенок, бесконечная работа по дому и не тот мужчина напротив меня за столом. Но иногда, когда мы ужинали внизу все вместе и Руар протягивал мне через стол миску с капустой, случалось, что его пальцы соприкасались с моими. Этими жалкими крошками я и питалась. Секундами томления. Каждый месяц я сперва поднималась по каменной лестнице доктора Турсена, а потом в беззвучную приемную доктора Кошака, где обязанность хранить профессиональную тайну окутывала меня, как одеялом, гарантируя мне, что таблеток хватит. Они придавали мне терпения, но ничего не меняли в моей жизни. Упавшие осенние листья. Усталость – сквозь метель и пургу, сквозь летние ветра. Упорный короед превращал в труху всю мою решимость и копал в мозгу новые тоннели. Раз за разом я просила его исчезнуть, месяц за месяцем, сезон за сезоном, но он крепко зацепился. Скоро деньги закончатся. Таблеток больше не будет, Даг обо всем узнает. И, несмотря ни на что: понадобится нечто большее.

Так много правды и так много лжи, пойди уследи. Помню последний год жизни своего отца. Пахло свежескошенной травой, шмели гудели за окном, когда он умирал от того, что начиналось, как боль в ноге. Сначала на здоровой ноге появилась дурно пахнущая рана, которая не желала заживать. На несколько месяцев он оказался в постели и все более увядал. Кожа все больше напоминала воск – как бумага, которая желтеет со временем. Взгляд размывался, становился водянистым. Грустное и странное зрелище – отец Турвид, который никогда не отдыхал, никогда не болел. Отдых. Что такое отдых для крестьянина, у которого на двери спальни всегда висит рабочая одежда? На крестьянском дворе работа продолжается круглосуточно, в любое время года. В ней нет ни конца, ни начала.

Однако крестьянские кулаки бессильно лежали на коленях. Взгляд его был затуманен грустью. Клочки волос у него на груди казались больше, когда тело ужалось. Он еще раз погладил меня по лицу.

– Теперь тебе приходится обо мне заботиться, – проговорил он, и внутри у меня все перевернулось.

– Ну да.

Я хотела, чтобы он исчез, чтобы мне не видеть этого взгляда. Заметно было, что ему очень больно.

Со временем нога почти почернела. Он лежал, весь горчично-желтый, с ввалившимися щеками и узловатыми руками. Я привезла ему еще подушки и декоративную подушку с яркими попугаями и подложила ему под голову – яркие цвета на черном фоне под головой у усталого старого мужчины. Потом я просто сидела рядом. Он молчал, уйдя в свои мысли – лежал с закрытыми глазами и выглядел спящим, даже когда не спал. В комнате пахло несвежим телом и ночным дыханием. Застоялый воздух, тепло его кожи. Мой отец ел картофельное пюре и масло ложечкой из крошечной кофейной чашки. Иногда в легких у него шуршало, говорил он экономно. Больше он не называл меня Малышка Кора. Вскоре кофейные чашки с картофельным пюре стояли у постели почти нетронутыми. Когда человек готовится к смерти, ему не до еды. На следующий день после его восьмидесятилетия мы доели остатки его торта, только он и я, и я увидела, как он умирает.

В молодости я представляла себе, что в день смерти мой отец будет до последнего забивать гвозди, ругаться или удобрять целое поле. Вместо этого он лежал неподвижно и тихо в полутемной комнате с опущенными шторами. Попугай играл красками на черном фоне у меня на коленях. Отец Турвид осторожно дышал. Словно ему выделили определенное количество воздуха, и он хотел растянуть его надолго. Время оставалось равнодушно к его желаниям.

Я склонилась над ним. Солнце трепетало в ожидании того, что должно было произойти. Тело отца охватили спазмы. И вот его уже нет.

С тех пор, как умерла мать, земля для моего отца чуть замедлила свое вращение. Ему было бы лучше, если бы мать осталась с ним, но смерти не дашь задний ход. Все получилось так, как получилось. Когда рана на ноге вынудила его сидеть неподвижно, сложив руки на коленях, начался обратный отсчет. Он просто сидел, а потом лежал. Чистые ногти, никаких дел.

Правильно, что он отправился вслед за матерью, хотя я его любила.

Помню, в тот день дождь все никак не мог собраться, воздух давил на голову, в полной панике я позвонила братьям и сестрам, Ливе и трем старшим. Мы молча стояли, разглядывая его лицо, которое помнили таким живым. Стояли в кружок вокруг постели, где он спал, где мама родила нас на свет и где отдыхала по ночам. На запястье у отца все еще тикали часы. Осы подбирались все ближе, разомлевшие от жары, но жаждущие мяса.

Через дыру в носке у меня торчал большой палец, когда ближе к вечеру я снимала постельное белье с его кровати. Лива стояла рядом и плакала. Кожей я ощущала контуры еловой планки. Солнечное тепло. Свет падал на подушку, на вмятину, оставшуюся от головы Отца Турвида. Его обручальное кольцо прочно сидело на пальце. Много грамм. Когда позднее в тот же день я развешивала на просушку постельное белье, мне почудилось нечто прекрасное в том, как наволочка трепетала на юном ветру. Как поглаживание по голове. Будто ветер гладил голову, когда-то лежавшую на этой наволочке. Свою подушку я оттуда забрала, но она была отмечена болезнью, так что по пути домой в Уютный уголок я выкинула ее в кучу листьев.

Точно, так и было. А я-то потом ломала голову, куда она подевалась.

Когда мы ехали домой после поминок, я сидела на пассажирском сидении рядом с Руаром, держа на коленях остатки бутербродного торта. У моих ног стояло пластмассовое ведро с букетами цветов. Его руки уверенно лежали на руле. Бу с его ненасытно любопытным взглядом куда-то убежал с крикуном Оке. Даг и Бриккен уехали в город, чтобы купить новый кухонный комбайн – видимо, чтобы заменить меня. Пока они отсутствовали, ничего не произошло. На следующий день мое возмущение еще не улеглось, однако они привезли мне каштан, как я просила. Выбирали они наспех, каштан оказался расколотый. Говорить что-либо по этому поводу я не стала.

Подобрала ли я еще один каштан после той истории с Дагом и его мотоциклом? Не помню.

Спи спокойно. Спи спокойно.

Банковская книжка Бу и то самое золотое кольцо, которое ему досталось, лежали в верхнем ящике в кухне вместе с нашими банковским книжками – моей и Дага. Кольцо моего отца оказалось пошире, чем кольцо Бу.

Семь грамм весило отцовское кольцо, сказал мужчина в ювелирном магазине. Тогда я протянула и кольцо Бу.

– Тронхеймская епархия?

– Да, – ответила я.

Еще почти пять грам. Теперь я могу позвонить доктору Турсену и записаться на прием к Кошаку.

Но я помню, как еще долго чувствовала себя безотцовщиной.

Унни

Крылья бабочки

В Уютном уголке стало так тихо. Пару месяцев хозяин не появлялся, как будто смерть – штука заразная. Эх, если бы так и было! Но потом стал приходить снова. Требовать своей платы. Звук его грубых сапог по мокрым листьям, потом по мерзлым листьям. Разрозненные, лишенные смысла воспоминания мне хотелось вырезать на круглых отполированных камнях, запереть в шкатулку, чтобы сохранить. Они продолжали жить в животе моей памяти – но не здесь. Я остервенело выдергивала из земли пропитание, словно заводная жестяная игрушка, потом сидела на зеленом деревянном стуле, таком бессмысленном, и смотрела на свои руки. Траурная окантовка ногтей, грязь от бесконечной работы, которая ничего не давала. Мой ребенок лежит в ящике в земле, белый и неподвижный.

С занемевшей спиной и открытыми глазами я ползла по жизни дальше, как собака. Все, что мне осталось – влачить свое существование на земле. Я стирала и убиралась, как обычно. Горе накрыло наш дом, словно туманом. В худшем случае мне осталось лет сорок. Четырнадцать тысяч шестьсот десять дней, начиная с сегодняшнего. Я должна как-то убить это время. Так что я перебирала кухонные шкафы. Мыла полы. Ткала занавески. Вязала прихватки. Девять дней, потом десять. Прошло семьдесят дней. Семьдесят три дня. Столько еще осталось. Поначалу ты все время смотрел на меня, Руар, но потом перестал, я даже не знаю, куда ты ушел. Иногда я видела тебя на земле рядом с трупом спиленной нами ивы.

Каждое утро один ребенок за кухонным столом. Не трое. Мне никогда не снилось, что Туне Амалия все еще с нами. Может быть, горе легче было бы переносить, если бы мне снились такие сны. Но ни разу они мне не являлись. Ее нет. Иногда я замирала на месте, не помня, что собиралась делать, с луковицей в руках. Иногда смотрела на таз с водой для мытья посуды и не могла вспомнить, зачем я здесь. Пустота. В деревне я видела людей, продолжавших жить своей жизнью. Для них лес был всего лишь темной полосой рядом с небом, необитаемый. Многие отводили глаза, когда я проходила мимо – уж не знаю, из-за Малышки, из-за хозяина, или Туне Амалии. Со временем я стала посылать в деревню тебя, Руар, после школы. Ты никогда не говорил, что тебе тяжело. Что говорил твой учитель, другие дети.

Почему для страданий существует так мало слов?

Ты жил, весь сжавшись, Руар, работал бок о бок со мной, что-то носил, шаркая тоненькими ножкамии. Ты приносил дрова, обирал ягодные кусты и грибные места, но когда я не могла придумать, что еще тебе поручить, ты просто сидел молча. Однажды я нашла твоего воздушного змея за дровами в сарае и разрыдалась тайком от тебя. Скоро и ты вернешься в землю, как и я сама, но пока еще нет, останься, пожалуйста, прошу тебя! В земле тебе больше не придется бороться за пропитание. Никто тебя не осудит. Но мне так хочется, чтобы ты еще побыл со мной.

Пусть он переживет меня.

Хозяин как тень, падающая на нас. Я видела, как ты пугался, когда на опушке леса раздавались его шаги. Пятнышко мочи размером с монетку на твоих брюках, прежде чем ты убегал прочь – дрожь, пробегавшая по всему телу.

– А что если он опять придет сегодня ночью?

Ты не смотрел мне в глаза, когда шептал эти слова, возился с дровами или с чем-то еще.

– Тогда я приду потом к тебе на вышку и заберу тебя. Обещаю.

Мы выбирали себе каждый по точке на стене, забивались в щелку или дырочку от сучка и скрывались в ней. По вечерам ты сидел один, никаких сестренок рядом с тобой. Хуже всего было перед самым засыпанием, когда твое тело почти ускользнуло в сон. Тут ты вздрагивал, широко раскрывал глаза и снова сна ни в одном глазу.

Яблони все равно зацвели. Небо стало синим, в доме раздавался звон – ты помогал мне мыть посуду. У меня самой сил не хватало – снова настали печальная весна и печальное лето, мне было несколько сотен лет, я едва таскала ноги. Ночь была как день, только более красная и приглушенная. Иногда звон прекращался, тогда я заглядывала в дровяной сарай или в дом. Ты сидел, обхватив себя тонкими руками. Твой плач походил на икоту.

Удовлетворившись, хозяин уходил домой, но всегда возвращался снова. Случалось, я уходила в лес, когда ты не видел, и билась головой о ствол дерева, пока не чернело в глазах. После этого я опускалась на землю, подтягивала колени к груди и сидела, уставившись в одну точку. Ели видели, как меня срубили, как от меня остался только пень – и от души сочувствовали мне.

Однажды он зацепился рубашкой за одну из перекладин моего зеленого стула.

– Про-кля-тье!

Ругательство летало кругами под потолком, когда он пнул стул ногой, так что тот перевернулся и упал на пол.

– Нет!

Это маленькое словечко вырвалось у меня, когда переломилась ножка стула. Сколько часов понадобилось Армуду, чтобы отшлифовать этот стул, сделать его мягким для детей, ползавших по полу? С какой нежностью мы выкрасили его в зеленый цвет…

– Что ты сказала, чертовка? Съезжай, если тебя что-то не устраивает.

Впившись в меня взглядом, он раздвинул мне ноги и врезался в меня раз за разом. Его глаза и жидкости его тела жгли мне кожу, а за окном кружился снег. И по-прежнему кружился, когда его взгляд оставил меня в покое, когда он повернулся ко мне спиной, а я, дрожа всем телом, принялась застегивать блузку.

Помню тот день, когда небо за окном было безоблачным и синим – любимых оттенков Армуда. В неровных волнах на стекле цвета казались мерцающими. Я лежала на полу в домике посреди леса, и не было начала, и не было конца. Боль говорит на стольких диалектах. Подумать только, что среди всего этого я могла думать о том, что хочу в туалет или что лопатки трутся об пол. Думаю, тело всегда тянется к самому что ни на есть банальному, даже когда его обитатель хочет просто лечь и умереть. Тело деловитое, действует автоматически. Но внутри все сжалось, когда я услышала рядом твое ритмичное дыхание – ты не спал, хотя давно должен был спать, и потому я знала, что существую. Последняя искорка во мне отказывалась гаснуть. Хозяин тыкался в меня, как животное, живот круглый и блестящий, как луна, словно он бессмертная, сверхестественная машина. Но его ноги, синие прожилки на них. По его жилам текла вязкая кровь. Он тоже человек. В один прекрасный день он окислится, заржавеет, прекратит свое существование. Никто из нас не будет жить вечно, даже он. Этим я и утешала себя.

Когда он уходил, я шла по лесным тропинкам, чтобы найти тебя. Ты спускался по ступеням вышки или выходил из дровяного сарая, когда я приближалась. В свои десять лет ты вовсе не казался большим или крепким – маленький человечек с серыми, как грозовые тучи, глазами, шагавший рядом со мной. Сейчас я жалею, что не обнимала тебя крепко-крепко всякий раз, когда мы находили друг друга. Помню один случай, который хотела бы забыть. Отведя глаза, ты прошел мимо меня, не останавливаясь, и подошел к останкам ивы у забора. Там ты остановился и принялся пинать ногами пень, бить кулаками по останкам ствола, так что сбил кулаки в кровь, забрызгав ею кору. Ствол ивы не ответил тебе, когда ты отдал ему свою кровь. Ты бил и бил, и наконец в полном изнеможении опустил руки. Они висели, как убитые зайцы. У тебя не осталось сил.

Мое дитя.

Твое тело разом обвисло, я сделала несколько шагов к тебе. Но тут ты увидел, как белка карабкается по стволу дерева, и лицо твое прояснилось. Живое существо еще меньше тебя. Я увидела, как твое лицо порозовело при виде этой белки, впервые в этой нашей новой жизни ты засмеялся, словно зажурчал ручеек, ты побежал через двор, не сводя глаз с рыжего хвостика. Бледные волосы топорщились. Твои ноги отвыкли бегать, ты споткнулся и упал на землю, больно ударившись лбом. Несколько мгновений ты лежал совершенно неподвижно. Прислушивался к себе, насколько тебе больно, можешь ли ты пошевелиться? Но вот ты приподнял голову. Лицо исказилось, плечи затряслись. Камешки в царапинах, кровь, перемешанная со слезами. Наверное, ты закричал, но я не помню никаких звуков. Помню только, как мое тело проснулось, ожило. Заспешило.

– Иди сюда, я тебя обниму!

Я обняла тебя и прижала к себе крепко-крепко, как должна была делать каждый день, каждую секунду. Попыталась утешить тебя тем, что говорила своему собственному страху.

– Не всегда его сапоги будут топтать наш двор, – сказала я тебе.

– Обещаешь? – спросил ты, глядя на меня испуганными, заплаканными глазами.

– Обещаю, – ответила я. – Мы найдем путь, ты и я. Если ничто не поможет, то все рано или поздно ложатся в землю, даже он. Никто не может жить вечно. Даже землевладельцы.

Мы вместе поднялись на ноги. Я должна нащупать это в себе – то, что я утратила, то, что помогало мне чинить рваную одежду, мыть окна, добывать из земли пропитание, пробираться сквозь лес с пустой корзиной, пока она не наполнится. Я отнесла тебя к каменной изгороди, и там мы сидели рядом, обнявшись, ты – положив голову мне на живот, я – гладя тебя по волосам. Маленькая семья. Дыша в твой напряженный затылок, я ощущала твой запах. Мой мальчик.

Все ради тебя.

Заглянув тебе глубоко в глаза, я передала тебе все тепло, которое способно было родить мое тело.

– Я люблю тебя, Руар.

Долго-долго просидели мы так. Потом помыли твое лицо, твои разбитые руки и поцарапанную коленку. Поиграли в крестики-нолики – даже вспомнили, как это делается. Когда мы легли в постель, я обняла тебя, а ты долго всхлипывал от облегчения, пока вечер пробирался по кухонному полу.

– На этом все плохое закончится, – сказала я тебе. – На этом, слышишь? Это наше дно. Ниже мы не упадем. Отсюда только вверх. Плохому пришел конец.

Таково было мое обещание.

Ради тебя я со всем справлюсь, дитя мое. Только ради тебя.

На следующий день я заметила, как ты расправил плечи, и я сделала то же самое. Усевшись на каменную изгородь, ты сделал новую ножку для стула – она сияла голым некрашенным деревом, как красивый шрам на починенном стуле. Помню, как ты протянул мне стул, не проронив ни слова. Тогда я снова обняла тебя и спрятала стул в дровяной сарай, чтобы он остался жить. Каждый раз, видя за дровами зеленое пятнышко, я вспоминала, как ты бил кулаками по стволу дерева, вспоминала, что мы с Армудом пообещали друг другу, стоя близко-близко. Мы пришли на землю Хельсингланда издалека, чтобы создать дом для тебя и тех, кто родился позже, и даже если бы нам пришлось изнурительно работать и мерзнуть круглый год, я все равно сделала бы эту землю твоей. Ради тебя, Руар.

В один из этих дней я почувствовала его – крошечный кулачок, изменивший все. В моем животе снова трепетали крылья бабочки. Я вздрогнула. Меня прошиб холодный пот. Кулаки хозяина махали мне из моей собственной матки.

Решение пришло сразу. Этого я не могу допустить. Мы не можем…

Я должна что-то сделать, должна придумать способ, не могу, должна отделаться от него, не хочу, не могу, нет, его надо убрать, это невозможно, я не могу, я должна успокоиться, должна продумать путь, и знаю, что я умею это сделать, но я пообещала себе и Армуду никогда больше даже близко не приближаться, но я пообещала и тебе тоже, и теперь я должна, должна, должна…

Держись, Унни. Нет смысла переживать попусту.

Меня тошнило. Руки у меня похолодели, и не была рядом Армуда, который мог бы их согреть. Его нет, а я пообещала ему, что никогда больше – понял бы он меня? Это решение мне придется принять самой.

Помню тот вечер. Я лежала в темноте нашего дома. Казалось, со всех сторон меня окружает липкая грязь – и спереди, и сзади, а ты спал рядом со мной, спал спокойно. Деревья за окном стояли на фоне темного неба черными силуэтами, и я подумала, что под чернотой скрыт настоящий цвет – до завтра. Заметив, что ты потерял ресницу, которая легла тебе на щеку, я улыбнулась. Поймав ресницу на кончик пальца, я посмотрела на нее. «Как легко привыкнуть к красивому», – сказала я как-то Армуду. А вот сейчас мне вспомнилось, что он мне ответил: «Никогда не привыкай к безобразному». Сдувая твою ресницу с пальца, я представила себе, что это звезда, так что я могла загадать желание. Загадать и сама исполнить.

На вдохе я приняла решение. Никаких сомнений. Это нужно остановить. Дрожащие кулачки хозяина должны исчезнуть из моего живота. Глубокий вдох, все внимание на дырочки от сучков в потолке. Прошло тринадцать лет с тех пор, как меня обучила целительница – может быть, и больше, но эти знания можно достать из укромных уголков. Можжевельник чешуйчатый – ведь он и здесь где-нибудь растет? Когда-то давным-давно я сама выращивала его в нашей деревне, тогда запасы хины и алое лежали у меня в мешочках и баночках, но в тот день, когда мы бежали, я не успела взять их с собой. Хина, алоэ, мышьяк – такого здесь не достанешь, да и денег у меня не хватит. Спички я могла бы раздобыть, аккуратно соскоблить фосфор и пить его как чай, но такого снадобья я никогда не давала никому из тех отчаявшихся женщин, приходивших ко мне, как бы они ни просили. Только не фосфор. Это слишком опасно. Малейшая ошибка – и ты останешься один на свете. Нет.

Рисланд. Я резко села в постели. Ржаное поле в Рисланде недавно пострадало от нашествия спорыньи. Может быть, ядовитые комки распространились на тимофеевку, растущую рядом на лугу? Тут я точно знала, сколько мне нужно, и могла собрать, не рискуя гангреной на пальцах рук или ног. Возможно, я стану путаться и бояться, мне наверняка придется бороться со спазмами и жгучей болью, но это должно сработать.

Странное ощущение – я нашла решение.

Уже на следующий день я нашла то, что искала. Еще издалека я увидела фиолетово-черные полосы, долго шла по тропинке между полем и лугом, проводя руками по колоскам, собирая темные наросты и складывая их в мешочек. Дома я старательно разорвала их на тонкие полоски. В виске стучало – не потому, что мне тяжело далось это решение, просто я не представляла себе, насколько сильнодействующим окажется это средство, которого я насобирала на поле Рисланда. Существовал риск, что я обезумею и стану опасна, пока яд не выйдет из моего тела. Но придется на это пойти. Другой вариант не рассматривается. Присев на корточки возле твоего стула, я посмотрела тебе в глаза.

– Дружочек мой, пару дней я буду чувствовать себя неважно.

Ты внимательно слушал.

– Может случиться, что у меня закружится голова, я начну путаться и напугаю тебя, а я этого не хочу. Я возьму с собой еду и одеяло и пойду на вышку и полежу там на медвежьей шкуре, пока все не пройдет. Ты справишься без меня?

– Да, мама.

Ты кивнул. Но в тебе поселились сомнения, я это видела.

– Ты должен остаться дома. Со мной ничего плохого не случится. Обещай, что не пойдешь за мной.

Глаза – как хрупкий фарфор. Ты пообещал, и я крепко обняла тебя. И удалилась нарушать закон.

Изгнание плода. Совсем недавно это преступление каралось смертью. Выпрямив спину, я переступала через корни и низкорослый кустарник. Живая среди скорби. Достаточно сильная, чтобы совершить то, что мне предстояло совершить. Деревья были как я – перекошенные, узловатые и решительные, когда я уселась посреди звуков леса. Я принимала по наперстку средства каждый час, следя за временем по движению солнца, пока не начались схватки. Затем еще наперсток. Вскоре меня начал прошибать пот. Волосы прилипли к шее. Ноги горели, меня били озноб и дрожь. В темноте дрожали осины. В полузабытьи появился пастор, на нем были сапоги хозяина, он качал головой, как лавочник по весне, и подписывал одну бумагу за другой, чтобы куда-то меня отправить. Сложившись пополам, как охотничий нож, я потела всю ночь, меня то и дело рвало.

На следующий день ближе к вечеру ноги начали меня слушаться. Меня охватила горькая гордость – твердая, как горы Хельсингланда, покрытые соснами. На косточках пальцев остались глубокие следы моих зубов.

Я выпила воды из ручья пересохшими губами, ощущая, как уголки рта жжет от рвоты. Легла на мох и посмотрела в ясное небо. Наверное, на какое-то время я унеслась прочь – когда я вновь открыла глаза, ярко-зеленый мох был совсем рядом. Крошечные капельки влаги блестели на нем как стекло, как бриллианты. Все равно что смотреть на них через увеличительное стекло. Я набрала полные легкие лесного воздуха. Сила. Прошла босиком через поющий ручей. Во всем здесь, во всем. Потом я пошла через лес к тебе домой.

За эту одну-единственную ночь ты очень вырос, и я тоже. Приложив ладонь к твоей спине, я почувствовала через ткань, какой ты тощий. Мое новое, решительное «я» посмотрело тебе в глаза.

– Сейчас все так, как есть, Руар, – сказала я. – Но всегда что-то еще ждет впереди.

Ты поднял глаза.

– Мама, а я стану как отец?

«Нет!» – хотелось мне ответить, но ты, конечно, имел в виду Армуда.

Я кивнула.

– Армуд никогда не ломался, он мог покачнуться, но потом продолжал свой путь вперед. В тебе это есть, Руар. Стой уверенно на своих ногах, когда вырастешь. Не бойся требовать своего. Не полагайся на случай, делай что-то.

Твое лицо оставалось закрытым.

– А ты, мама? С тобой все останется по-прежнему?

Я знала: все именно так, как ты говоришь. Мне пришлось смириться с тем, что происходит, но что мне еще оставалось? Вернуться назад для меня было невозможно, но ты не знал этого, не должен был узнать. Я вызвала в памяти решимость, посетившую меня, когда плод шевельнулся в животе.

– У меня все наладится, – сказала я, и мой голос прозвучал уверенно. – Ведь у меня есть ты.

Тоненькая ручка обняла меня.

– Да, мама, у тебя есть я.

Кора

Смола и янтарь

Продолжают ли волосы расти, когда человек умер? Действительно ли он мертв, если на нем что-то растет? Костяшки пальцев у Бриккен желтые, как листья, готовые вот-вот опасть с ветки и опуститься на землю в саду. Тогда дом станет моим по-настоящему, но я останусь в нем одна. Без стаи. К счастью, моему сыну удалось избежать этой пустоты, глядения в одну точку, теперь у него своя жизнь. Над досками пола витают шепоты, но ему не надо это знать. Свет, падающий в окно, теряется в темных углах комнаты. Туман из леса окутывает нас. Словно кулисы для пьесы ни о чем. Бесконечная игра в прятки с правдой, которой мы не желаем смотреть в глаза – ни Бриккен, ни я. Из крана капает. Бриккен подносит чашку ко рту – я вижу, как у нее дрожит рука. Ее взгляд как будто буравит мне кожу, я невольно отвожу глаза.

Когда она уходит, чтобы принести последние бумаги – список псалмов и предложения по организации поминок, я сижу на месте и чувствую, что тону. Кусаю сухое миндальное печенье и ощущаю, как споры плесени прилипают к языку. Жизнь в этом доме. Так много всего осталось невысказанным. Между тем так много слов произнесено за этим покрытым шрамами столом. Столько историй о стыде – или же это был страх. Скоро она вернется. Честнее всего было бы рассказать, тогда я раздавлю ее. Продолжать лгать – она помилована, а я разорвусь на клочки. Что из этого правильно? Моя собственная мать всегда говорила не то, что надо, а это никогда просто так не сходит с рук, так что я молчу. Следую привычному распорядку. Будь обычной. Обычной, в меру необычной, смирной, как овечка, но целься в горло – загрызи всех врагов, пока не поздно.

– Может быть, я и приемная дочь блудницы, но зато мать самому благочестию, – сказала как-то Бриккен.

С тех пор прошло лет пятнадцать, но память ясна, как стеклянный шар, выдутый в ручную.

– Никакого первородного греха не существует, – продолжала она в тот день, глядя на меня. – Каждый человек несет свой собственный.

Старая дура.

Помню, как все внутри сжалось.

Повезло моему Бу, если правда все вот это, что она говорит – что человек не наследует гниль своих родителей, ему не надо носить ее с собой и все время ощущать ее вонь. Ему повезло еще и в том, что он получил политическое убежище в Техническом университете Лулео, так что ему не надо месить сапогами всю ту блевотину, которую мы тут накидали. Я протягиваю Бриккен блюдо с печеньем, а она поджимает губы кошачьей попкой. Смотрит на блюдо и на мои руки, но ни о чем не догадывается, а я молчу. Измена – это женщина с красивым лицом или самым обычным. Она угощает печеньем с медом, протягивая его левой рукой.

Мне кажется, все началось с того несчастного случая, начавшегося в самое обычное утро с холодного кофе. Я сидела за кухонным столом, когда завтрак был уже съеден, корма Бриккен виднелась из ягодных кустов за забором, и только блюдо, чашки да крошки на столе составляли мне компанию. Крошки я собрала в небольшую кучку, но мыть посуду не стала. Бу играл наверху. Насколько я помню, я еще не успела подняться с места, когда снаружи донесся рев мотоцикла. Мотоцикл резко остановился перед нашими воротами. Руар вернулся раньше времени? Нет, это был Даг. Через стеклянное окно я слышала, как он кричит. Его ор донесся в кухню еще до того, как он выключил мотор. Меня охватило чувство страха – вдруг он сердится на меня? Но понять ничего было невозможно, только ор в ушах, никаких слов. Несколько секунд спустя он влетел в кухню. Лицо у него было красное, глаза как у загнанного зверя.

Моя первая реакция была – бежать. Я принялась искать самый короткий путь к отступлению, размышляя, смогу ли бежать по лесу босиком. Даг шагнул ко мне и схватил меня за плечи. Я попятилась.

– Где мамаша? – выпалил он. – Она поедет со мной в город, а ты, Кора, должна остаться с Бу. На папашу упало дерево, и я не знаю, выкарабкается ли он!

Сосна упала на Руара. Слова все еще висели в воздухе. Мне хотелось сказать Дагу, чтобы он исчез – немедленно.

«Заткнись и ступай прочь!» – хотелось мне сказать, чтобы дать себе отсрочку, пока будет домыта и вытерта вся посуда, пока будет развешено белье, закатаны все ягоды, все ненавистные мне дела закончены. Этого времени мне не дадут. Я смотрела в пол. Все доказательства были у меня перед глазами, на сосновых досках пола. Грязные следы Дага. То, что произошло, произошло. Следы ног, принесших страшное известие. Теперь реальность разметана по всему полу. И вымести ее не представлялось возможным.

– Ты должна остаться здесь, – сказал мне Даг.

Я оттолкнула его в сторону. Скорее на второй этаж. Сердце стучало в подошвах и в грудной клетке. Тук-тук. Страх бежал впереди меня. Там сидел Бу с альбомом и карандашами и рисовал машины при помощи линейки. Я взяла его стакан с соком. Немного спокойствия из-за пачки мюсли. Бу уставился на меня, когда я схватила его за руку и рывком поставила на ноги.

– Мне надо будет уехать, – проговорила я, стараясь выглядеть, как обычно.

Он с изумлением посмотрел на меня, нахмурил брови.

– Ты слышишь, что я говорю? Торопись, ты должен уйти отсюда!

Голос предательски пытался дрожать, я заставляла себя говорить собранно и спокойно. Он начал собирать карандаши.

– Брось карандаши! Все хорошо, ничего не случилось!

Голос звучал слишком визгливо.

– Надевай ботинки и беги к старой Аде в Рэвбакку, скажи, что я приду позже и все объясню.

Бу попятился, как напуганная лошадь, но кивнул. Схатив его за руку, я потащила его за собой, скатилась вниз по лестнице и выпустила его только тогда, когда мы уже стояли во дворе. Мотор уже был заведен, Бриккен садилась в машину.

– Я поеду с вами, – сказала я. – Бу пойдет к Аде.

Потом я плюхнулась на заднее сидение и с грохотом захлопнула дверцу.

Стиснув зубы, Даг понесся вперед. На пустынных дорогах из-под колес летел во все стороны гравий. На Бриккен было цветастое платье, в руках сумочка, но пальто нет. Что произойдет, когда мы приедем на место? Только на полпути до больницы я вспомнила, что забыла глянуть на себя в зеркало. Даг смотрел на дорогу, то и дело косясь на Бриккен, чтобы выяснить, как она себя чувствует. Говорил он негромко.

– Вся бригада сделала перерыв на обед, но двое продолжали рубить, хотя уже просигналил свисток. Хенри и еще этот, новичок. Фошлунд, кажется. Папаша пошел наискосок со своим обедом к тому месту, где мы сидели.

Дыхание Бриккен. Даг посмотрел на нее.

– Сосна на него так и рухнула.

В ушах у меня звенело.

Когда Даг припарковал машину, я продолжала стоять на месте, не желая узнать правду. Он обнял Бриккен за плечи и повел к входу в больницу, но я застряла. Дрожала, хватала ртом воздух. Мотала головой. Сперва осторожно, потом более решительно. Вскоре голова тряслась сама, все быстрее и быстрее.

Только не смерть. Этого просто не может случиться.

– Нет.

Я произнесла это вслух так громко, что Даг обернулся.

Руар выживет.

Я так решила.

И поспешила вслед за ними.

Едва переступив порог, Бриккен замерла на месте. Ведь она не знала. Ее ноги словно пришиты к земле, я услышала, как она бормочет какое-то заклинание. Она расправила платье – провела ладонями по ткани под грудью и вниз до самых бедер. Повторила движение несколько раз, словно ритуал. Грудная клетка напряглась, словно пытаясь вырваться из ткани. Даг поковырял прыщи на лице, положил руку ей на плечо, но она не заметила. Лишь снова и снова расправляла платье. Крепко взяв ее за плечи, он развернул ее к себе, взглянул ей в глаза.

– Мамаша. Сейчас не до того. Постарайся взять себя в руки.

Стало быть, теперь настало время показать свою решительность.

Он все еще держал ее за плечи, когда их спины двинулись впереди меня вглубь больницы. Никто из них не смотрел на меня. Вокруг раздавались быстрые шаги. Слова и фразы долетали до меня, как смутное бормотание. Даг тянул себя за рукав джемпера. Заикался. Какая-то женщина улыбнулась заученной улыбкой и указала на скамейку, потом отвернулась и поспешила дальше. Наверное, скоро появится кто-то, кто заберет нас. Посидите пока. Рукой она указала на дверь. Мы уселись рядом со стойкой информации, на краешке стула.

Сидели в ряд и ждали, глядя прямо перед собой на дверь, из которой кто-то должен появиться. Какое отделение? Разница колоссальная: черепно-мозговая травма, кровоизлияние во всех желудочках сердца или сломанный палец. Нащупав руку Дага, я спрятала в нее свою ладонь. Рука у него была горячая и сухая. Он не оттолкнул меня. Ни один из нас не выпускал из виду дверь. Мы гипнотизировали ее глазами. Тоже как ритуал.

Дверь распахнулась. Женщина с внимательным лицом указала нам в помещение, пожала нам руки прохладной сухой рукой и поспешила впереди нас дальше. На белом воротнике ее халата виднелась капелька крови. Коса била ее по спине. Вслед за ней мы пошли по коридорам к постели Руара. Запах болезни, пластикового коврика и химикатов. Воздух ослепительно белый с запахом эфира. Я едва тащила ноги. Кровь на ее воротнике. Руар умер. Только что жил. А теперь его нет. Новый коридор. Старик со скрюченной спиной сжимал в руках женскую кофточку, кожа натянулась на костяшках пальцев, под ней проступали сосуды. Глаза лишены выражения – вероятно, устремлены в прошлое. Встретившись с ним взглядом, я задумалась, кто была хозяйка этой кофты и что с ней случилось. Я буду выходить отсюда с таким же лицом? Кто-нибудь стал бы оплакивать меня, будь я на месте этой женщины с кофтой?

Врач с капелькой крови на воротнике остановилась. На кушетке, окруженной светлыми занавесками, лежало тело, принадлежавшее Руару. Под одеялом угадывались очертания его ног. Под потолком мигали лампы дневного света, рядом пищали и позвякивали какие-то приборы и аппараты.

– Алкоголя и химических субстанций не обнаружено, – сказал один врач другому, когда они остановились у постели Руара.

Я подняла на них глаза. Один из них улыбнулся и кивнул, но я не улыбнулась в ответ.

– Да-да, – проговорил он. – Некоторые прямо с утра пьют кофе с водочкой или глотают таблетки. Обычно мы на всякий случай берем анализ крови. Если в деле замешаны алкоголь, лекарства или яды, мы хотели бы это знать – и работодатель тоже. Тут лучше все точно выяснить.

– Вашему мужу невероятно повезло, – сказал второй врач.

Ему я улыбнулась. Но тут их халаты полетели по коридорам дальше.

Я зашла за занавеску. Волосы Руара, лицо и куча одежды возле кровати были перепачканы смолой и засыпаны щепками. Смола прилипла к моим пальцам, когда я тронула его скомканную рубашку. Навоз леса. Деревья, тяжелые, как маятники. Мне хотелось пить. Но вот – его грудь приподнялась и опустилась. Он не умер! Когда-то настанет наш последний совместный день, но это будет не сегодня. Стоя у его кровати, я разглядывала траурные полоски под ногтями. Теперь смола казалась мне янтарем. Наше «мы» пока существует.

Лицо у него выглядело так, будто на него напала россомаха, но рука почти такая, как утром. Он весь был покрыт кровью и смолой, вторая рука изуродована. Ноги сами понесли меня к нему.

– Извините.

Кто-то отодвинул меня в сторону, чтобы пройти мимо, поставил рядом с постелью Руара стул, звякнув металлическими ножками по полу, и посадил туда Брикккен.

– Спасибо.

Второго стула не принесли.

Она слабо улыбнулась уголками губ и морщинками у глаз, взяла его руку в свою. Он сжал ее руку, они устремили глаза друг на друга, не обращая внимания на нас, остальных. Бриккен наклонилась к нему.

– Хватит в нашей семье потерь, – шепнула она ему. – Мы свою цену заплатили.

По ее щекам потекли слезы облечения. На их головы падал дневной свет – казалось, в палате только она одна. Она и Руар. Язык у меня прилип к небу. Я пошатнулась, отступила назад, к занавеске, на которую нельзя опереться.

Всю дорогу до дома Бриккен сидела на переднем сидении. Только поднявшись в тот вечер к себе в кухню, я заметила, что все это время вертела в пальцах крошечный комочек смолы – как четки, как магический оберег. Меня стал трясти озноб, хотя в кухне было жарко. Чтобы хоть как-то согреться, я наклонилась лицом над кастрюлей с картошкой, стоявшей на плите. Мучительно одинокий, замерзший человечек на планете, летящей где-то далеко в космосе. В ожидании тепла волкодава у своих ног. Тут у меня хлынули слезы. Соленая вода в соленую воду, где варилась картошка. Я плакала, хотя глаза у меня были закрыты. Слезы текли и все не кончались.

Он оправился быстрее, чем я. Я едва спавлялась со своими делами – то срываясь, то поднимаясь. Отчасти сдалась, увидев их двоих у больничной койки, или же выжидала своего часа. Тогда случилось много всякого – именно в тот год доктор Турсен перестал принимать пациентов, хотя и до того его записи довольно долго делались дрожащей рукой. Остался только Кошак и его пыльное ковровое покрытие. Двойная безнадежность, половина рецептов и лекарств не давали успокоения. Но, когда много позже Бриккен согласилась пойти на летний праздник у старушки Ады в Рэвбакке, я сшила себе зеленое платье и повязку на волосы такого же цвета – стало быть, какая-то часть меня мечтала повеселиться. Бриккен собрала букет цветов для старушки и ушла вперед с Дагом и Бу, чтобы помочь поставить столы. Руар всегда избегал ходить к Нильссонам, хотя и говорит, что хорошо относится к Аде, так что он тянул время, возясь с граблями. Сама же я стояла перед зеркалом, вертя зеленой юбкой. Мне удалось завить волосы и надушить запястья духами. Духи застоялись, от них щекотало в носу, и, едва заперев за собой дверь, я чихнула. Сразу почувствовала, как намокли трусики – не то, чтобы сильно, но достаточно: все было испорчено. Страх и капля мочи потекли по ноге, как много лет назад, когда отец повел меня в типографию. Горячее и постыдное, до самой лодыжки. Глаза защипало. Какая я омерзительная.

И тут появился Руар. Положив ладонь мне на руку, он спросил, что со мной.

– Все пропало! – выпалила я и оттолкнула его руку – не так решительно, как если бы действительно хотела, чтобы меня оставили в покое. – Праздника не будет, тебе придется пойти без меня. Я случайно чихнула, и теперь от меня будет пахнуть, как от старого старика, а если я чихну еще раз, когда мы придем туда, все заметят и будут смеяться надо мной.

Руар заметил каплю и тоненькую полоску от подола платья вниз по ноге. Открыв дверь в дом, он решительно провел меня в прихожую.

– Подожди здесь, Кора, – сказал он и ушел ко мне на второй этаж. Через несколько минут он вернулся с парой чистых трусов и носком. Прицепив носок к трусикам английской булавкой, он протянул все это мне как драгоценное украшение. Мои описанные трусы он бросил в угол в прихожей. Потом их возьмет на себя Бриккен. Когда наши глаза встретились, у меня засосало под ложечкой. Потом он взял у меня из рук ключи от дома и запер дверь, словно мы вышли из нашего общего дома.

В ту минуту я приняла решение.

Все прояснилось.

Когда вокруг находились другие, я сливалась с окружением и переставляла ноги, как обычно, почти не задумываясь. Тем не менее, я постоянно находилась на грани.

Как в тот день у мойки. Я не слышала, как Даг вошел в кухню, его руки обхватили мою талию, прежде чем я успела обернуться и отреагировать. От него пахло смолой и лесом – почти как от Руара, он прижал мою спину к своему животу, обнял меня до того, как я успела отодвинуться, создать между нами пространство. Я сделала шаг назад.

Он почесал у себя в голове.

– Я что-то сделал не так?

Я стояла неподвижно. Потом покачала головой.

– Не-а.

Руки Дага согревали мой живот еще несколько секунд. Потом я услышала, как он выдохнул, до меня донесся звук его шагов, когда он вышел из кухни. В саду Руар подвязывал яблоню, принес шест и инструменты. Мощные шаги. Как в кино. Но по-настоящему. На безопасном расстоянии. Когда он ушел заниматься другими делами, я осталась стоять, глядя на лес. Пожалуй, он уже почти старый. Ему за шестьдесят, почти семьдесят, точно я не знала. Но какое это имело значение? Мы могли бы жить сто лет назад, уже лежать в земле, как мой отец. Но вместо этого мы живем, как два прожектора, направленные прямо друг на друга.

Когда он вернулся в дом, я спустилась к нему и положила голову ему на плечо. Обернувшись ко мне, он медленно кивнул. От него исходило тепло. Кожа у меня обвисла, словно стала мне велика, но его это не смущало. От ветра потрескивали стены. Несколько минут спустя у меня в низу живота стучало, как будто там завелось еще одно сердце. Я залезла на кухонную столешницу и раздвинула ноги, а он крепко ухватил их руками. Казалось, сердце сейчас остановится. Но оно билось сильнее, чем когда бы то ни было. Кожа моя звенела. Мы повалились на кухонный пол, как единое тело, и я увидела потолок сквозь его волосы. Потом он рассмеялся, уткнувшись мне в шею. Счастливый смех, похожий на журчание ручейка – его я точно слышала в реальности. Когда он поднялся, чтобы собрать свою одежду, разбросанную по всей кухне, я чуть было снова не потянула его на пол. Но в те времена я редко следовала своим порывам.

На следующий день я снова надушилась духами. Пол и столешница в кухне пахли чистящим средством. Я попшикала духами себе в волосы и пощипала себя за щеки, потом села на свой коричневый диван, плотно сдвинув колени, и стала ждать. Руар вошел в комнату, сделал несколько неуверенных шагов, но потом уткнулся лицом мне в живот и крепко обнял меня за талию. Сердце стучало во всем теле, кровь стремительно неслась по жилам. Любовь прозрачна. Ветер ее хорошо знает. Я заснула, вспотевшая и изнуренная, окруженная теплом.

Это был вечер того дня, когда я впервые в жизни взяла то, что хотела. Тетка с отвислым животом. Мы собирали грибы. Осенняя непогода дула на нас ветром, осыпала листьями, поливала дождем, когда мы закрыли за собой дверь. Наконец-то в тишине. Поднявшись к себе, я сменила мокрую одежду на одеяло. По комнате пробежал сквозняк, когда в комнату вошел Руар. Я скорее ощущала, чем видела, как он отложил свою одежду на синий деревянный стул в углу и улегся в постель под моим зеленым шелковым одеялом. После осеннего дождя он еще не согрелся, но я ощущала под кожей его тепло.

В темноте я осмелела.

– То, что ты делал раньше, – прошептала я. – Сделай так еще.

Мы оба кончили настолько мощно – мне казалось, что сквозь меня промчался товарный поезд.

Мы лежали неподвижно, когда услышали, как в двери на нижнем этаже повернулся ключ, дверь открылась и закрылась – Бриккен вернулась от соседки. Наверное, скоро она поднимется сюда. Руар поцеловал меня в лоб и испарился.

Надеюсь, что все так и было. Думаю, да, потому что после этого дня он стал смотреть на меня как-то по-особенному.

Унни

Таскать-не перетаскать

Биение крыльев бабочки больше не возвращалось, зато вернулась я. Я, поблекшая, с размытыми очертаниями, с пожелтевшей кожей и молочно-серыми глазами: однажды вечером, за несколько недель до твоего одиннадцатилетия, ко мне вернулись жизненные соки.

Все начиналось очень плохо. Мы приволокли из леса падаль. Две белки, но к тому же мы по очереди волокли по земле косулю, запретный груз, масса еды – тяжелое тело оставляло позади нас след. В воздухе вилась мошкара, облепляла голову. Они залетали в рот и в глаза, от их укусов жгло кожу.

– Ах, наконец-то свет! – проговорила я, когда мы вышли из леса.

Тяжело дыша, ты согласился со мной.

– И как хорошо, что здесь они не кусаются, и кусты не путаются под ногами, – сказал ты. – Совсем немного осталось.

Мы прошли последние несколько шагов по летнему лугу. Ты оглянулся через плечо, на следы, которые туша косули оставила по пути к нашему дому.

– Мама, подожди. Я только подниму траву и цветы.

Ты склонил свое тощее тельце над травинками, очень стараясь, но следы от того, что по земле протащили что-то тяжелое, все равно остались. Полегшая трава после грузного тела, лишенного надежды.

– Ну вот, – сказал ты, вернувшись. – Через час-другой следов не останется.

– Мы освежуем и разрежем ее немедленно, – решила я. – Нельзя рисковать и подвешивать тушу.

Пока я разбирала мозговые косточки, чтобы сварить бульон, ты за кухонным столом разрезал куски на засолку.

Звук шагов раздался еще до того, как мы увидели его, идущего по тропе из Рэвбакки. Предательский хруст по земле, дыхание через нос и через рот одновременно. Одним движением мы сбросили мясо и кости в сундук для белья, сколько поместилось, остальное ты засунул в кладовку, а я отчаянно оттирала пятна, пока ты задвинул все ножи и резальные доски под кухонный диван, чтобы они не бросались в глаза. От человека за дверью пока виднелся лишь контуры, но я как никто знала, какие у него грубые руки и мокрые губы. Это он кусал, рвал, кидал меня туда, где меня ждали спорынья, холодный пот и спазмы в животе. Это он отнял у меня Малышку, затушил искорку радости в твоих глазах. Теперь он появился вновь, словно я – помытое яблоко в чаше, влажное и готовое к употреблению для всякого, кто захочет. Мне хотелось забиться под стол и заскулить, как старая собака, но я осталась стоять посреди комнаты, поджав губы. Взглядом я сказала тебе, чтобы ты бежал. Ты остался стоять на месте.

На южном подоконнике мы выложили несколько помидоров, чтобы они вызрели вдали от птиц. Наши единственные. Хозяин помял их. Взял один и засунул в рот. Потом потянулся за вторым.

– Это мамины помидоры.

Голос твой звучал испуганно, но ясно и решительно. Хозяин не ответил, даже не взглянул на тебя, взял наши оставшиеся помидоры и взглянул в окно на покосившиеся стебли на лугу. Слюна стекла по его нижней губе и повисла, словно капля не решалась оторваться. Такие капли он впрыскивал в меня, раз за разом, чтобы я почувствовала его маленькие кулачки, размахивающие внутри меня, под видом бабочек. Дышать я не могла, ребра сжали мои легкие, как в тиски. Мне хотелось драться – и одновременно меня тянуло сесть в углу, за кухонным столом, где всегда собирается пыль, и остаться сидеть навсегда, покрываясь все более толстым слоем паутины и грязи, а мои руки лежали бы на коленях, как дохлые пауки. Но ты, дитя мое? Кто защитит тебя? Я была готова стоять прямо или сжаться, убить или бежать. Сердце стучало внутри. Мы можем убежать совсем, но это наш дом и наша кухня.

Никогда не привыкай к безобразному.

Я стояла неподвижно. Молча стояла на сосновых досках пола и видела, как подол моего платья отбрасывает тень на полу. Ты стоял чуть в стороне от меня, Руар, не сводя с меня глаз. Мы оба ждали, как я себя поведу.

Кем я хочу быть?

– Я больше не хочу.

Эти слова произнесла я сама.

– Десять лет мы должны были расплачиваться с тобой, я и Армуд, такой у нас был уговор. Теперь это время давно прошло, и мы свободны от нашего долга.

Я и сама не понимала, как решилась на такое. Землевладелец смотрел на меня с удивлением – или же его все это забавляло?

– Так ты теперь сама собой хочешь распоряжаться, шлюха костлявая?

Он произнес это с набитым ртом, я видела, как изо рта у него вытекает сок моих последних помидоров, и я выпрямила спину.

– Я больше так не хочу, – повторила я. – Хватит.

– И как ты это себе представляешь, тощая корова? Кровь тут на столе – как ты это объяснишь ленсману, а?

Его слова пахли гарью. Что-то такое было у него в глазах.

Я сжала кулаки. Взглянула на тебя, на пятна, которые не успела вытереть, и поняла, что он прав. Пока я мысленно сдавалась, землевладелец, глядя мне в глаза, сделал два шага вперед и притянул меня к себе. Рука заболела в том месте, где он ее сжал. Все еще с полным ртом красного помидорного месива, он протянул руку и сбросил со стола резальную доску и мою прекрасную ступку, и грубо ткнул меня лицом в кухонный стол, сделанный Армудом. Ступка упала на пол в тот момент, когда моя челюсть взорвалась от боли. Остроконечные звезды вспыхнули под веками. Глухой удар сквозь боль, когда мрамор стукнулся о доски пола.

Беги, Руар!

Привкус железа во рту. Крошки во рту. Это раскрошился мой собственный зуб. Угол стола впился мне под ребра, когда хозяин сорвал с меня юбку, прижал меня к столу, крепко держа за горло, и начал двигаться на мне.

Я не могла вздохнуть.

Паника отошла, сменившись тихой покорностью. Однако где-то в глубине жила гордость за то, что я сумела сказать нет. Мне хотелось бы быть медведем: расслабленным и сильным одновременно. Землевладелец прижимал меня лицом к столу, сдавив пальцами горло. Солнце светило белым в уголки моих глаз, но я находилась в полной темноте, не могла вдохнуть. Землевладелец постанывал, склонившись надо мной, сильный и липкий, его ярость ощущалась между ног, во всем позвоночнике, в голове, в шее. Краски комнаты потухли, у меня почернело в глазах. Надо сдаваться туману? Мне хотелось сдаться. Я пыталась сопротивляться, но теперь готова отчаяться. Не хотела делать еще один вдох – и зря ловить ртом воздух, пусть яблоки опадут с яблони и сгниют рядом друг с другом в траве.

Но ты услышал меня, Руар.

Ты слышал, как я отказала хозяину.

И теперь ты повторил мои слова все тем же ясным голосом, каким говорил раньше.

– Моя мама больше не хочет.

Как из тумана твой голос достиг моего сознания, но он был не так далеко, ты стоял совсем рядом, и я уже почти умерла, но любила тебя больше всего на свете. Мой ребенок, мой маленький союзник, терпение которого лопнуло. Землевладелец перестал двигаться на мне, мое тело опустилось на стол и сползло на пол, когда он отпустил хватку вокруг моего горла. Я поймала свою голову руками. То, что сдавливало мне горло, исчезло. В мои легкие вновь поступал воздух. Но куда теперь направятся эти руки?

Держись от него подальше, Руар! Подальше!

Лежа на полу, я видела, что происходит. В глазах у меня помутилось, но я видела. Видела, как хозяин, с рыком повернувшись к тебе, вскинул в воздух кулак. Задрожали голые ягодицы землевладельца, штаны спущены до лодыжек, когда он схватил тебя за руку так, как только что хватал меня. По напрягшимся мышцам на твоем лице я видела, что тебе больно. Тело крестьянина такое большое, твое такое маленькое. Он примерился, держа тебя на расстоянии от себя, чтобы ты не убежал. Поднял свой огромный кулак. Я должна подняться на ноги. Должна сделать новый вдох и подняться.

Нет!

Первый удар пришелся по лицу сбоку, как раз в том месте, где темные локоны обычно падали тебе на веснушки, пока ты возился с дровами.

Беги, Руар! Вырвись и беги!

Следующий удар пришелся на затылок, туда, где волосики у тебя совсем тоненькие и нежные, как пушок. Там, где начинается шея – там я держала твою голову, когда ты еще был совсем крошечный и не мог успокоиться. Твоя голова качалась туда-сюда, как стебель цветка при сильном ветре.

– Беги, Руар!

В легких саднило, получился лишь слабый шепот.

– Беги, спасайся!

Он бил тебя, моего маленького тощенького ребенка, своими кулаками, твердыми, как молоты. Я видела, как ты опустился на пол, словно листок, упавший с ветки, и остался лежать рядом с ножкой стола, которую Армуд однажды так любовно покрыл маслом, как раз в том месте, где обычно стоял его стул, рядом со ступкой, которую вы мне подарили – ты и Туне Амалия. Ты не шевелился, я должна добраться к тебе, но в глазах у меня все еще плясали черные точки, и тело не слушалось.

Ты так и остался лежать непожвижно. Бедный мой ребенок, лежащий на тряпичном коврике у ног хозяина.

Если ты умрешь, я уйду вслед за тобой.

Вокруг меня раздавался глухой стук, и я не могла понять, что это может так звучать. Потом до меня дошло, что эти звуки происходят изнутри. Кричало мое сердце, зовя на помощь.

Твоя рука шевельнулась!

Из носа шла кровь, одна бровь разбита, но ты поднялся с пола – такой высокий, ты вырос на несколько сантиметров прямо у меня на глазах. Ты стал больше хозяина, хотя ты всего лишь ребенок и такой тощий, глаза твои сузились, словно прицеливаясь. Землевладелец кинул на тебя взгляд, словно нож, но ты не отвел глаз. Ты стоял прямо, когда он шагнул к тебе. Я зажмурилась, услышав твой крик, похожий на крик зверя, когда он схватил тебя за шею, перекрывая путь воздуху в твои легкие, и сдавил, пытаясь выжать из тебя последнюю каплю жизни.

Тяжелый удар – самый страшный из всех, какие я слышала. Резкий вдох. Глухой стук. Я не хотела смотреть. Теперь, когда все кончено, я хотела только одного – умереть.

Если я переживу эти минуты, то дотащу свое тело до черного глаза озера и там найду свой конец.

Шаги по полу. В ушах у меня шумело. Мне на лицо упала тень.

Ничего не произошло.

Что-то легкое коснулось моей щеки. Я должна открыть глаза, хотя не хочу смотреть.

Руар.

Руар, мой Руар!

Ты оказался не готов умереть. Твое тело не подкосилось, это не ты упал на пол. Сейчас ты стоял, склонившись надо мной, потом опустился на колени и провел рукой по моей щеке. Протянул мне руку, помог мне приподняться. Мышцы твои напряжены, руки готовы. В руках ты держал мою прекрасную ступку, которую вы с Туне Амалией подарили мне когда-то давным-давно, когда Малышка была новорожденная.

К зеленому мрамору прилипли мокрые бледные волосы.

Я протянула руку, пытаясь нащупать, за что же мне схватиться – ухватилась за край стола и за тишину. Успеем ли мы сбежать, если я смогу подняться? Где хозяин? Чем я смогу защититься, когда он снова поднимется – чем-нибудь острым или твердым? Мы могли бы убежать, но куда? В ушах у меня звучало только мое тяжелое дыхание. Долгие минуты. Постепенно в глазах у меня прояснялось. Вот там упал землевладелец. Он лежал, запутавшись в собственных брюках, как в ловушке. Ярко-красная лужица крови растекалась справа от его головы. Мы с тобой переглянулись, и ты снова повернулся к телу, распростертому на полу нашего дома, все еще не выпуская из рук ступку. Она вся покрылась пятнами: красное, коричневое, кожа и волосы. Твое лицо тоже покрылось пятнами: красное, коричневое, желтое и прозрачное. Следы крови и мокрые полосы пересекали твои щеки, мой мальчик, на губе повисли сопли, но ты, похоже, не замечал этого. Ты с тревогой разглядывал огромное тело, валявшееся мешком на полу – ты такой же неподвижный, как и оно. Плечи у тебя повисли, я поняла, что у тебя болит затылок, что под глазом будет синяк. Все тело у меня саднило, челюсть горела от боли, на языке остались крошки зуба. По виску стекала кровь – этой раны я даже не заметила.

Лужа расползалась по доскам пола. Тело не шевелилось. Я ничего не слышала. Нет, слышала! Слышала, как мое дыхание начало успокаиваться. За стеной чирикали птицы – только здесь, в доме, стало так необычно тихо. Неужели он….?

Я боялась. Каждая клеточка, каждая складка кожи дрожала. Боялась, не хотела, не могла. Тем не менее, подошла ближе. Остановившись чуть в стороне, я протянула руку к грубому плечу. Оно показалось мне наощупь вялым, как вата. Никто не бросился на меня, никто не заорал, не стал издеваться надо мной, когда я отвела его плечо в сторону. Куча мяса перекатилась на спину, потянув с собой тяжелую голову хозяина.

Его грудь не двигалась. Порывшись под кусками мяса косули, которые мы засунули в сундук, ты достал зеркало Армуда. Мы подержали его у рта хозяина и посмотрели друг на друга, когда оно не запотело. Мертвечина. Смерть в нашем домике. Но на этот раз – долгожданная.

Что-то липкое, но не красное, вытекло у него из головы. Наверное, часть мозга. Просто мутная жидкость, как после мытья, а не то сатанинское отродье, которое должно было бы скрываться внутри него.

Смех – кажется, смеялась я. Если это не смерть, то что же это? Застывшее жалкое тело больше не внушало мне ужаса – осталась только куча мяса и ткань, обмотанная вокруг костей и кишок. Наискосок над одним глазом кожа и кость пробиты. Кратер с ошметками мяса красовался прямо над бровью, рядом с виском, где проходит пульсирующая артерия. Больше в этой голове не будет места угрозам и злым намерениям. Тело, лежащее на полу моей кухни, уже никого не напугает – всего лишь кусок мяса, с которым нужно что-то сделать. Кожа на щеках натянулась от невольной улыбки. Моя радость росла.

Хотя… Каким образом рослый крестьянин мог упасть замертво в нашем доме посреди леса по собственному почину, да еще и с округлым углублением от ступки на черепе? Такое не так-то просто объяснить. Полагаю, ты подумал о том же, что и я, хотя никто из нас не произнес ни слова. Под трупом растекалась лужа, ты стоял рядом со мной, твоя грудная клетка вздымалась и опускалась. Но тут глаза твои блеснули, и ты сделал глубокий вдох.

– Камень, – произнес ты.

Взгляд цвета талой воды, внезапно проснувшийся блеск, редкое выражение в твоих глазах.

– Ямка у него голове имеет почти такую же форму, как камень на полпути у развилки. Если дождаться, когда стемнеет, так что все оставят работу, то мы можем положить его там – по пути к себе домой.

Так просто!

Кивнув, я вытянулась, распрямив плечи чуть не до самого потолка, вытянула руку и притянула тебя к себе.

– Осталось только дождаться темноты.

До летних сумерек оставалось еще часов шесть. Мы пошли наружу, оставив дверь дома открытой, чтобы впустить жизнь и выветрить смерть. Снаружи стоял самый обычный день. Бабочки в траве. Ржавчина на ведре, стоящем у стены. Выплюнув куски зубов в цветы у двери, я прищурилась на солнце, словно вышла из грота. Сегодня ночью хозяин не придет, и никто другой тоже. Словно заново родившаяся, я сидела на крыльце, глядя на яблони. Ты сидел на корточках у грядки в двух шагах от меня, сгорбив спину, глядя в землю и обхватив голову руками.

– Как ты, мой Руар?

Ты поднял глаза.

– Со мной все хорошо, мама.

Должно быть, я нахмурила брови.

– Да, мамочка, это правда! Я смотрю на червяка, который трудится, прокладывая путь в земле, и знаешь, о чем я думаю?

Я покачала головой.

– Из земли ты пришел!

Ты снова улыбнулся мне. Ты улыбался! Твое лицо расплылось, когда я дополнила:

– И в землю сойдешь, даже если ты землевладелец.

Твоя глаза ожили, мальчик мой! Долго-долго мы обнимали друг друга на расстоянии – глазами. Я чувствовала, как я устала, но мелкие мышцы лица на самом деле не забыли, как это – улыбаться.

Тот день я помню до малейших подробностей. Траву. Солнце. Ощущение весенней уборки, когда мы оттащили тело землевладельца от пятен на деревянных половицах и положили тело у двери, подложив под голову тряпки и охапку листьев, чтобы больше не пачкать пол. Там, где он лежал, из-за крови не видно было досок пола. Пока я принесла воды и помыла пол, ты закончил резку дичи – косуля, которую мы притащили домой, по-прежнему была запретна, как и в первой половине дня, только мы с тех пор успели сделать нечто куда более подсудное. Весь день ты рос – в своих и в моих глазах. Лицо у тебя распухло, но серые глаза сияли. Я сияла, глядя на тебя и на деревья, потому что видела – они не будут вздыхать по этой куче у нас на полу.

Стало совсем поздно, снаружи посерело, я не приготовила нам ужина. Пусть будет, как будет. Время у нас есть. Вся жизнь впереди. Твое лицо сияло, ты сорвал травинку и увидел, как пух от одуванчика разлетается по траве, опадая на землю. Покой.

Кровь у хозяина оказалась густая Я долго оттирала ее мокрой тряпкой и песком, так что руки у меня покраснели, но пятна до конца оттереть не удалось. Впрочем, что значат какие-то пятна? За работой я иногда поглядывала на темную кучу мертвечины.

Когда ты натягивал брюки на бедра землевладельца и застегивал кожаный ремень у него на поясе, мне пришлось помочь тебе – в эту минуту у меня вокруг шеи как будто затянули ремень.

Но вместе с тем – все это мы оставили позади.

Теперь наша задача не просто выжить. Жить. Ты спас жизнь нам обоим. Не прекращая работать тряпкой, я подняла глаза. Ты вошел в дом и теперь стоял в свете, падающем из окна, держа в руках починенный зеленый стул и прикрывая лицо рукой. Солнечный свет скользнул по твоему лицу, и я заметила, как ты улыбнулся. Я закрыла глаза, потом снова взглянула на тебя, и теперь ты улыбнулся еще шире, мой мальчик, а потом засмеялся, как будто зазвонил колокольчик. Мой смех слился с твоим, разрастаясь, так что звон пошел по дому. Крошечные пылинки дрожали в воздухе от нашего смеха. Мы стояли посреди комнаты и смеялись, обнимая друг друга, а я помню это так, как будто бы мы светились вместе.

Солнце долго цеплялось за небо, но наконец подползла тьма. В тот вечер серп луны на небе был тонкий-тонкий, он не давал света – почти в полной темноте мы с тобой прекрасно себя чувствовали. Я едва различала деревья за забором.

– Настало время, – сказал ты.

Ночь еще не совсем наступила, когда мы осторожно обернули голову на мертвом теле в тряпку. Ты взялся за грудную клетку с одной стороны, я с другой, и мы попытались его поднять. Он оказался тяжелый. Тело застывшее и непослушное. Я коснулась его шеи и отдернула руку, когда мои пальцы дотронулись до холодной, похожей на чешую кожи.

– Да ну, – бесстрашно проговорил ты. – Теперь он просто куча несъедобного мяса.

Ты покачнулся, но удержал равновесие, уперся ногами в пол, а я крепче ухватила холодное тело мертвой змеи и держала, не выпуская, хотя и видела, как фиолетовые пятна распространились по затылку и шее. В конце концов нам удалось его поднять. Холодные руки легли нам на плечи, так что мы, напрягшись, как два вола, смогли вытащить его тело через порог вон из дома. Почти у самой двери скрипнула доска, на которой когда-то стоял Армуд, когда брился. Я безмолвно поприветствовала ее. За порогом дома стояла самая обычная теплая летняя ночь. Я видела, как мои ноги переступают по гравию, ощутила что-то холодное на плече и увидела, как по голени течет кровь. Пара капель скользнула между пальцами на ноге. Трупы не кровоточат. Я потрогала рукой – снова открылась рана на виске. Это я живу, это из меня идет кровь. Мы остановились и обмотали мне голову, чтобы не оставлять следов. Мы шли в ряд: я, труп и ты. Шея нашего мучителя застыла в странной позе, так что его лицо повисло между нами, как у пьяницы, который хочет театральным шепотом поведать всем свою тайну. Его плечо в последний раз пригнуло мое голову, так что она склонилась к земле. Он был выше нас ростом, его ноги волочились по земле, словно упираясь.

– Ты еще можешь нести, Руар?

– Да с удовольствием!

Всего в нескольких метрах от домика мне пришлось перевести дух. Ты тяжело дышал рядом со мной – я видела, что ты думаешь о том же, о чем и я. И тут ты придумал.

– Мама, тележка!

Он уже настолько окоченел, что его трудно было туда положить, но нам все же удалось. Ноги были длинные, сапоги волочились по земле, но тележка катилась вперед – к камню на полпути. Я тянула, ты толкал, а землевладелец тормозил, упираясь ногами. Сердце мое стучало, время шло, стволы деревьев вдоль тропинки склонялись к нам.

– Руар, ты не устал?

– В эту сторону я готов помогать ему сколько угодно, – ответил ты, но я заметила, что у тебя дрожат ноги. Еще через несколько метров нам пришлось остановиться, чтобы ты мог отдышаться.

Веревка от тележки врезалась мне в ладонь. Я видела по тебе, что ты борешься из последних сил, ты очень устал, мой Руар, да и мне каждый шаг давался с нечеловеческим напряжением.

– Держись, мама. Это последний раз, когда ты с ним встречаешься, – прошептал ты у меня за спиной, и это придало мне сил преодолеть последний участок.

Мы столкнули землевладельца с тележки и завалили его на спину головой к камню. Там он и лежал, как колода – большое окоченевшее человеческое тело, словно бы неудачно ступившее в темноте. Земля и травинки налипли на засохшую кровь у него на брюках, чья кровь оставила эти пятна, я точно не знала, но мы посыпали все это дорожной пылью.

– Развилка на редкость хорошо подходит, – сказала я, – для человека, никогда не выбиравшего правильного пути.

Мне кажется, ты тогда меня не понял, просто радовался возможности оставить его позади. По пути назад мы замели моей шалью следы своих ног и тележки. Крошечные капельки крови тут и там в пыли принадлежали мне. Маленькие комочки липкого красного у моих ног, которые никак не могли повредить нам. Ели смотрели на нас, и вся наша жизнь для них была одним мгновением.

В тот день и в тот час образовался изгиб во времени, где мы с тобой, Руар, смогли начать с начала. Мы нашептывали друг другу свои мысли: «Все будет хорошо». Доверие – самое прекрасное, что есть в мире. Твоя маленькая рука в моей большой ладони. Твоя жизнь, спасшая мою. Легко постукивание дождевых капель вокруг нас – я улыбалась, потому что теперь дождь смоет все следы, а с ними мой стыд, мою вину и мою боль.

Мы сидели на крыльце нашего дома с открытой дверью, распахнутой навстречу пропитанному дождем воздуху и песне сверчков. Влажные облака пробирались к нам под одежду. Загадочные. Мимолетные. Теплый ночной ветерок охлаждал наши вспотевшие тела, и мы улыбались. Зайдя в дом, я открыла деревянный сундук. Ты был серьезен, когда я снова вышла к тебе, и ты с готовностью снял забрызганную кровью рубашку, чтобы надеть лучшую льняную рубашку своего отца. Ты почти дорос до нее. Провел рукой по рукавам и прислонился щекой к ткани на своем плече. Я обняла тебя – ты дышал на меня теплым дыханием.

– Как я устал, мамочка. А сна ни в одном глазу.

– Пусть ночь будет такой долгой, какой ей захочется, – ответила я. – С этого дня никто не потревожит наш сон.

Через некоторое время ты поднялся, собрал осколки своей жизни и пошел с ними к качелям, и дальше по жизни. Я видела, как ты качался – долго-долго, вверх и вниз, вверх и вниз. Ветер трепал твои волосы, раздувал на тебе одежду.

Прежде чем закрыть дверь дома, ты провел рукой по моим волосам и взглянул в сторону леса.

– Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи, мой Руар. До завтра.

Думаю, ты постоял у двери, прежде чем улечься, поглаживая ладонью свою прекрасную рубашку и улыбаясь ночному свету, который просачивался сквозь кроны деревьев и ласкал доски пола.

Сама же я нисколько не чувствовала усталости. Прошло еще несколько часов, прежде чем я вошла в дом, чтобы улечься. Вместо того, чтобы спать, я сидела на крыльце, смотрела, как чернеет лес, и ощущала, как мое время снова начинает принадлежать мне. Среди ночи я зажгла огонь и сожгла твою окровавленную рубашку. От печки исходило тепло. От нее подпитывалась моя душа. Мне стало легко, я снова шагнула в космос. Заварила цветочный чай, наблюдая, как пузырьки воздуха поднимаются над кастрюлей. Вверх, всегда вверх. Я буду поступать так же, в ту ночь я дала себе слово. Ты улыбался во сне. Так давно я такого у тебя не замечала. Я погладила тебя по щеке и, когда я наконец заползла под одеяло, мое тело показалось мне тяжелым, теплым и расслабленным. Мочка твоего уха, идеально круглая, стояла у меня перед глазами, прежде чем я закрыла их, чтобы заснуть.

А теперь проклятая тропинка в Рэвбакку может зарасти навсегда.

Кора

Через завесу плотного воздуха

День клонится к вечеру, по-прежнему жарко, и Бриккен устала. Сдержанная паника. Она измотана, но бояться приходится мне. Чувствую себя, как дыра на чулке. Наверное, в этом и есть главная проблема. Я должна избегать ее взгляда, оставив все, как есть. Не ворошить пыль и вопросы, особенно учитывая, что на похороны приедет Бу. Сжаться и посереть, не показывая, что я – кукушонок, пробравшийся в чужое гнездо и вытолкнувший остальных его обитателей. Гул их голосов, когда все начиналось – все это существовало отдельно от того, что объединяло нас с Руаром, они не имели к нам никакого отношения, и я не обращала на них внимания… По крайней мере, не особо. Помню, я улыбалась совершенно по-новому, если я видела его по утру, стоящего на пороге кухни, только что проснувшегося, босого, с обнаженным торсом. Даже не глядя, я знала, что его руки с годами ослабели, волосы на груди поседели. Когда он улыбался мне, я начинала дышать чаще.

Мы редко занимались сексом – только когда других не было дома. Бу находился где угодно, только не рядом с нами, но Бриккен и Даг крались вдоль стен и смотрели на меня. Мои дни напоминали бревна. Иногда проплывали мимо тихо и спокойно, мимо меня и пакета с мюсли, скользили по поверхности мимо камней и отмелей. Но потом их бросало волнами в реки, озера и водопады – но редко, лишь когда дом оставался в нашем распоряжении. Я ложилась и ждала, а он приходил ко мне – так все было, как мне кажется. Потом я расправляла простыни ладонями, но мне не удавалось убрать все складки, как бы я ни тянула за края. Когда Даг возвращался домой, я крепко сжимала оставшуюся подушку с попугаем и лежала в кровати так неподвижно, что тело затекало, пытаясь скрыть, что не сплю.

Когда остальные были в доме, Руар принадлежал мне на расстоянии. В лесу же я знала – на что бы ни упал мой взгляд, все это принадлежит ему. Искренность вокруг меня в сыром воздухе. Он был мой. Только когда он не мог меня услышать, я решалась об этом подумать. Когда я знала, что он идет вечером домой, я ждала его снаружи в темноте, грудь сдавливало, воздуха не хватало, я не сводила глаз с опушки и калитки. Часто я прижималась лбом к его лбу у дровяного сарая. Иногда он дышал так близко к моему лицу, что я ощущала тепло его дыхания.

– Только теперь я живу!

Я шептала эти слова в его губы, но на самом деле слова были не нужны.

Однажды Даг заметил нас, когда мы так стояли, но никак не отреагировал. Руар долго смотрел ему вслед.

– Он всегда такой был, Даг.

Слово в слово как я сама подумала.

Похоже, никто ничего не замечал, они никогда не показывали никаких признаков. Подозреваю, Бриккен решила не видеть. Но Даг что-то почуял. Как в тот раз, когда я встретила его в лесу, возвращаясь домой с совком для сбора ягод. Пахло сыростью и лесом, Даг стоял у ближайшего грибного места, но, похоже, пришел туда не затем, чтобы собирать лисички. У него и корзины не было, просто стоял, безвольно опустив руки, и смотрел вверх на кроны деревьев. Ощущал запах грибов и хотел остаться в нем? Нет, тут было что-то другое. Он массировал лоб – вероятно, какая-то мысль болела внутри. Присутствовала ли я в той мысли? Этот человек, стоявший там – однажды поджидал меня на пастбище. «Мы с тобой будем вместе» – сказал он мне тогда. Теперь я увидела, что он заметил меня. Я не шевелилась, ждала, что он подойдет сам, станет больше, отчетливее. Но он стоял неподвижно, я видела его лицо в профиль. Он специально отвернулся от меня? И вот он удалился, по-прежнему с повисшими руками, волоча ногами по ягодным кустикам. Его очертания расплывались, и вскоре он совсем исчез из виду. Этот лес и этот дом – мои самые прекрасные места и мое наказание. Слезы застилали мне глаза, когда я двинулась к дому.

Придя домой в тот вечер, Даг стащил с себя куртку, и ни один из нас не упомянул о том, что произошло в лесу. Может быть, ничего и не произошло. Но в ту ночь… Буря в голове, руки, обхватившие колени. Я чувствовала себя такой маленькой под этим небом. Потом руки Дага, обнимающие меня – я оттолкнула их, но они вернулись, не желая сдаваться. Борьба втихомолку, чтобы Бу ничего не услышал, и в конце концов он кончил мне на бедро, я вытерла его сперму, он отвернулся и, кажется, заснул. Чернота за окном. Шведские сезоны – вечный день и вечная ночь. Черное на черном. Даже на трассе чуть в стороне от нас почти никогда не проезжают машины.

Все-таки получалось как-то жить и с заткнутым ртом. Я ходила крадучись, проделывала хитрые маневры. Обходила жителей дома, использовала каждый удобный случай. Но однажды удобные случаи кончились. Я точно знаю, когда это произошло: когда Бу догнал меня по росту. Помню до малейших деталей. Даг работал где-то на выезде, Бриккен уехала на выходные навестить свою приемную сестру, а Бу был за что-то обижен на меня и опоздал к ужину. К тому моменту он стал упрямым подростком, потребовал, чтобы ему показали его кольцо, то самое, с норвежской гравировкой внутри, но его не оказалось там, где оно обычно лежало, и он обиделся на меня, что я не помогла ему искать. В тот день мы остались вдовоем, я и Руар, он в саду, а я в кухне. Некоторое время мы ждали, но, поскольку Бу не появлялся, мы стали ужинать. Я решила разыскать его потом и помочь ему рыться в ящиках в поисках кольца. На тарелку Руара я положила кусок хорошо прожаренной свинины, а потом тушеную морковку, и мы улыбнулись друг другу через кухонный стол. Его колени касались моих. Он размочил в соусе хлеб и выскреб тарелку дочиста. Когда я убрала со стола, мы поднялись наверх. Запах пота и готовившейся еды. Я разлеглась на всю ширину кровати, мое тело заиграло под его телом. Потом я рассматривала его, пока он лежал с закрытыми глазами.

Он поднялся взять свою одежду, чтобы закончить к вечеру свою работу в саду. Помню, как он склонился к ковру, поднимая то ли рубашку, то ли трусы. Я провела рукой по его спине, когда на крыльце раздались шаги. Кто-то спешил в дом, а мы оба были голые. Где моя юбка, моя блузка, мои чулки? Дверь заскрипела своим обычным звуком, когда ее распахнули, я замерла на верхней площадке, положив руку на пуговицы блузки. Бу на длинных ногах кинулся вверх. Напряженная обстановка, сердце, стучащее где-то в горле, холодок по спине. Он посмотрел на меня, поднимая с пола носок Руара.

Кажется, именно тогда он на самом деле съехал от меня, хотя прошло еще несколько лет, прежде чем он поступил в Технический университет в Лулео. В тот момент он не проронил ни слова, наверное, не знал, что спросить, но после этого он сидел дома, как приклееный, редко выходил за забор. Не могла от него отделаться, но нельзя сказать, чтобы он был со мной. Обычно он держался неподалеку от Руара за углом дома, поглядывая внимательными глазами, слушал, как тот объяснял магию часового механизма и рассказывал семейные байки. Меня он избегал, смотрел в мою сторону лишь тогда, когда я отворачивалась. Зато, кажется, забыл о золотом кольце.

Мы с Руаром больше не могли даже переговорить друг с другом дома, воздух был заряжен. Вместо этого мы встречались в старой охотничьей вышке – по крайней мере, так я это помню. Он уходил раньше, я через некоторое время. Запретный плод сладок – так, кажется, говорят? Деревянные ступеньки стали мягкими, волокна дерева разбухли от дождя и снега. Мои руки так отчетливо помнят лохматую коричневую шкуру, лежащую там. Где-то дорогу пересек трактор, но это было далеко. Потом мы часто вместе возвращались через лес. Руар рассказывал, что эту вышку построил когда-то вместе с матерью. С той, которая все вынесла. Мне тоже хотелось стать такой.

– Послушай, – говорил он мне. – Нас окружает тишина. Прислушайся, как много звуков!

Тогда я начинала слышать и видеть.

А еще я помню, как заснула среди мха, положив голову ему на руку. Лес невозможно понять, его надо почувствовать. С ним я больше всего любила лес черным. Его волосы поседели от лба и назад.

Зимой мы согревались на шкуре, под курткой Руара. Его губы были холодны от мороза. Влажные руки, жаркие глаза. Тьма укрывала нас, как одеяло. Люди делятся на два вида: те, что уходят, и те, что остаются. Руар остался.

Кто была та женщина, которой я стала? Она мне нравилась.

– Расскажи мне про Унни, – попросила я как-то под луной. – Как она выглядела?

– Она была очень похожа на Бриккен, – ответил он мне. – Она выглядела как Бриккен.

Такое потом назад не возьмешь.

Он наклонился ближе ко мне.

– Может быть, именно поэтому я однажды полюбил Бриккен и я совершенно уверен, что именно поэтому мы с тобой сидим сейчас здесь.

Но я подумала – куда мне соревноваться с той, которая напоминала ему маму, вынесшую все? Руар убрал с шапки несколько хвойных иголок. Волосы у него были седые и взъерошенные. Однажды я прислонилась головой к его голове, когда Даг проходил по двору, запустив пальцы в свою шевелюру – думаю, он нас видел.

Похоже, он ни о чем особо не задумывался. Однако меня не покидало чувство страха. В чаше становилось все больше коричневых каштанов. Один за другим. Бухгалтерский учет бессмысленных противоречий – ни слишком мало, ни слишком много. Руар покачал головой.

– Он всегда немного запаздывал, Даг – у него часы идут медленнее, чем у нас, остальных. Задним числом я понял, что это у него от нас, от меня и Бриккен. Он не сам выбрал быть таким. Но когда нас не будет – у него есть ты, чтобы присмотреть за ним.

Эти слова окатили меня, как мелкие острые камешки. Так все это свалится на меня!

Но вышло совсем не так.

Бриккен никогда не приближалась к лесу, но я встретила ее, войдя однажды вечером в прихожую. Я заглянула прямо ей в глаза. До этого она что-то напевала себе под нос, но тут смолкла, как пташки перед грозой. Помню, как она стояла с ножом в руке, опустив руки по бокам. Ее тело блокировало и дверь в прихожую, и дверь в комнату. Я ощутила во рту привкус пыли. Она сняла с ножа парочку чешуек окуня и посмотрела на меня взглядом, который мне не понравился. Он говорил мне, что я – как рыбные очистки. Когда я рылась в шкафу за пакетом мюсли, по ноге у меня стекала сперма. В ту ночь мне приснилось, что она нас застукала.

Возле дома я видела Руара через завесу плотного воздуха.

Я занималась своими делами и делала вид, что все как обычно, но Бриккен не собиралась облегчать мне жизнь. Однажды вечером я увидела его спину в дверном проеме, а по тому, как падал свет, видно было, что с ним там кто-то еще. Я подкралась поближе и увидела, что она стоит перед ним, и он гладит ее по носу указательным пальцем – о моем существовании они не подозревали. Как будто дом принадлежал только ей. Снег отражал свет из прихожей, так что эти двое стояли, освещенные с двух сторон. Когда я попятилась, отступив назад, мои следы отпечатались коричневым по белому.

Унни

Странствие по земле

«Удары по ребрам, по почкам и по черепу. Сломанная рука и разбитая скуловая кость».

Так ты мог бы закончить – в нескольких строчках записанного задним числом протокола. Но ты выжил, мой сын, мы оба выжили, вне протокола. Так часто я проводила рукой по твоим волосам. Мои пальцы покрывали твои раны любовью, а мои губы осторожно прикасались к синяку у тебя на лбу, пока он не побелел совсем.

Ты невероятно состарился всего за один вечер, и вместе с тем снова помолодел. Древний провидец в тоненьком детском теле, но с прямой спиной и смехом ребенка. Мне кажется, ты стал счастлив. И что значат рядом с этим какие-то шрамы?

Ты вывел нас к свету, Руар. Именно ты.

Помнишь, как ты оставался со мной почти три года после того, как землевладелец перестал приходить? Больше ради меня – чтобы быть уверенным, что в деревне не ходят слухи. Ты прислушивался, выполняя поденные работы, чтобы заработать на то, что мы не могли выращивать сами, слышал каждое слово, шепотом произнесенное за твоей спиной, когда ходил по делам в деревню, но никто не упоминал меня и землевладельца вместе. Говорили только о его вдове, о том, как она теперь справится без своего мужика. Дома ты помогал мне выкапывать из земли картошку и морковь, вместе мы собирали коричнево-желтые букеты грибов в наших тайных местах в лесу и сушили их на зиму. Никто даже не заходил к нам и не спрашивал, не видели ли мы его. Когда ты, Руар, ходил в лавку через неделю после того, как это случилось, ты слышал, как они обсуждали – то ли он в очередной раз напился, то ли споткнулся о какой-то предательский корень в темноте. Народ поговорил, а потом забыли.

Но вот однажды вечером мы пришли из леса с ягодами – в самом конце лета, когда вечера уже стали темными. На крыльце лежала бумага, разорванная посредине. «Сёрвретен, план оплаты». Контракт. К нему был прикреплен документ о передаче прав собственности, подписанный госпожой Адой Нильссон из Рэвбакки. И ничего больше – ни письма, ни записки. Только тут до меня дошло, что брюки и ремень землевладельца навсегда лишились работы – его сапоги больше ни к кому не приближались, в том числе и в Рэвбакке.

Сидя на крыльце, я разрыдалась. Все невыплаканные слезы – по Малышке, по Туне Амалии, по тебе и мне самой просочились из моих воспоминаний и потоком хлынули наружу. На следующее утро я одна прошла путь по лесу, чтобы поблагоарить госпожу Нильссон, и она замерла в полушаге посреди двора, увидев меня. Все то, что мы не сказали друг другу, она и я. Все это висело в воздухе вокруг нас, как пух одуванчика, пока она искала слова, проводя рукой по своему переднику. Она предложила свою помощь в любой момент, когда она нам понадобится, и работу за плату – но только если мы того хотим.

Руар. Ты сохранил свое место на земле, и вернул мне мое.

А между стволами деревьев незримо стояли те, кого уже нет рядом с нами.

Как тебе удалось исцелить самого себя? Этого мне не понять, все равно что пытаться понять намерения перелетных птиц или гонять тени вокруг костра. Ты ел свои бутерброды, не прислушиваясь к каждому звуку. Когда лес сковал мороз, и стужа пришла в наш дом, мне больше не надо было волноваться, что ты мерзнешь где-то там, снаружи.

Ступка стояла между нами на столе.

– Благодаря ей мы живы, – говорил ты и гладил пальцем мрамор.

Голос у тебя тоже изменился. Хрипловатый, но уверенный, ни капельки былых сомнений.

– Благодаря ей, – повторил ты.

– Благодаря тебе, Руар, – сказала я.

Ты рассмеялся, твои глаза сияли. Ветер принес запах травы. Ты дотронулся рукой до моей щеки.

– Говорят, что надо идти дальше, – проговорил ты, согревая меня теплом своей ладошки. – Но мне кажется, что не всегда можно пойти дальше. Иногда надо начать сначала. Вот это мы сейчас и сделали.

Мне стало легко снова быть человеком, у меня осталась только природа, за которой надо было следить и к которой приспосабливаться. Когда ручьи в лесу выходили из берегов и начинали петь, наступала весна. Танец эльфов. Дикие цветы. Щебетание птиц. Когда лето заканчивалось, закат наступал раньше и на небе скапливались серые облака, мы знали, что зима не за горами. Наш мир был прежним и все же новым, наши шаги в те годы – легкими и светлыми. Я могла бы остаться с тобой в лесу навсегда, если бы голод не гнал нас обратно в дом ближе к вечеру. Иногда ты запускал своего воздушного змея.

– Смотри, как красиво он летит! – кричал ты, бегая за ним.

Я улыбалась тебе и плакала, глядя на змея. Моя монограмма на наволочке сияла оттенками голубого неба, когда на нее светило солнце. Когда-то у меня был еще пододеяльник с такими же инициалами.

Малышка, сладко ли тебе спится на мягкой простынке? Хорошо ли тебе там, где ты сейчас?

Теперь она могла вернуться к нам. Наш дом стал для нее безопасным местом. Но я не смогла найти свою девочку. Раньше в одном месте стоял дом, но его сравняли с землей, и никто не знал, куда делась моя малышка. Я разыскивала ее несколько лет, но так и не нашла. Тревога следовала за мной по пятам, как черная кошка. Я не могла смириться с мыслью, что моей Малышки больше нет.

Когда наша кладовая заполнилась до отказа, а в деревне заговорили на другие темы, ты оставил позади свою маму и зажившие синяки и отправился в путь. Сколько к тому времени прошло – года два? Мне кажется, что время неслось вскачь. Тебе было уже почти четырнадцать, ты так повзрослел, но каждый раз, закрывая за тобой дверь, я все равно считала дни и волновалась до тех пор, пока ты не возвращался, хотя ты уже перерос меня. Обнимая тебя, я по-прежнему ощущала тепло детского тела, слышала в твоем голосе смех Армуда. Однако твой смех был только твоим.

Его нет, но ты существуешь.

Как приятно было видеть тебя, когда ты уходил, возвращался и вновь отправлялся в путь, решительно шагая в будущее. Работа находилась то близко, то далеко от дома, ты никогда не отказывался, но, сделав дело, всегда возвращался домой. Ты стал так похож на человека, которого называл отцом. Домой ты приезжал несколько раз за год, а на Рождество обязательно. Лес просыпался, оживал, приветствуя тебя, а ты разговаривал с ним на языке, который понимали только вы двое. В перерывах пауки терпеливо плели свои сети у меня в углах, и, благодаря всему тому, что ты приносил в дом, я впервые смогла поправиться и перестала мерзнуть.

Иногда я вспоминаю заснеженный день, случившийся несколько лет спустя – и думаю о том, что все могло выйти совсем по-другому. День клонился к вечеру, ты ехал домой, но я еще об этом не подозревала. Домой. Мне нравилось представлять себе это именно так: что ты думал о доме, стуча подошвами по гравию и глине, когда мимо проплывали знакомые деревья и отходящие от дороги тропинки.

Домой.

Сколько раз я сидела так и видела, как ты появлялся на дороге. Иногда ледяной дождь хлестал тебя по лицу, в другие разы солнце светило тебе в спину и волосы вокруг головы светились, как нимб. Ты знал, что я сижу у окна – вероятно, даже видел мои очертания, потому что всегда махал мне рукой. Я всегда зажигала свечу, чтобы ты видел, как я машу тебе в ответ. Эти свечи я бережно хранила – фитиль в них был сделан из волокон спиленой ивы. От огня по потолку вились тени, и тут ты входил в дом. Через темные леса зимой, через горы Хельсингланда весной, под задумчиво падающими каплями осени ты всегда добирался домой. Я видела, как ты становишься все мощнее – и наконец превращаещься во взрослого мужчину. Всегда с улыбкой, освещало ли тебя солнце или же дождь ритмично бил в лицо. Возможно, ты просто знал: после всего, что произошло, хуже уже быть не может.

– Добро пожаловать домой.

– Рад видеть тебя, мама.

Ты стал гораздо выше меня, мне приходилось встать на цыпочки, чтобы обнять тебя. Горячий напиток и мягкий хлеб между нами на столе. Меняющиеся узоры на потолке от дрожащего пламени свечей, когда мы сидели и говорили допоздна. В твоих зрачках по-прежнему притаилась тоска, но поверх нее легло спокойствие. Однако в шепоте деревьев слышалась горечь и печаль, не желавшая исчезать. В моей памяти стояли ваши радостные возгласы и топот ваших ног по траве, когда вас было трое. Вас должно было быть трое.

Теперь я в очередной раз сидела у окна, глядя, как снаружи кружит метель. Плотный снегопад – казалось, снежинки держатся за руки по пути к земле. Березы крепко спали за окном, то и дело налетал ветер, ерошил их кроны. Прекрасная непогода, от которой болят человеческие глаза. Сквозь ветер к дому приближались двое – мужчина, то есть ты, и женщина в шляпке. Всего лишь силуэт в лучах вечернего солнца, но уже по походке я увидела, как ты рад. На тебе не было пальто – его ты накинул ей на плечи. Под твоим – ее собственное, а под шляпкой – волосы, аккуратно уложенные ровными волнами.

– Добро пожаловать!

Обнять тебя – словно окунуться в облако тепла, запах смолы и листьев. Как много лет назад – твоего отца. Пальцы у тебя посинели, но твоя спутница не замерзла.

– Ирма, – произнесла она, протягивая мне руку в перчатке.

Глаза у нее были синие, как на раскрашенной фотокарточке. Она достала из твоего кармана несколько склеившихся карамелек и выбросила в ведро поверх картофельных очистков. Потом, когда она не видела, я потихоньку достала их и сложила в жестяную коробочку. Если я найду Малышку, они достанутся ей.

Теперь у тебя была Ирма, с ясными светящимися глазами и золотистыми, как масло, волосами – прекрасная, как Эльвира Малиган. И я сказала тебе:

– Как хорошо, что вы теперь вдвоем.

Ты провел рукой по моей спине.

Ирма была ни в чем не виновата, но ее волосы напоминали мне волосы пастора: идеально ровный пробор, неподвижные локоны на лбу.

– Мне больше нравится жить в городе, – сказала она, и ты полгода копил денег на съемную квартиру и совместную кровать.

Несколько мгновений, проведенных вами в нашем доме, мне особенно запомнились: Ирма стоит на коленях с двумя узкими поленьями в руке, которые она протягивает к огню, чтобы он загорелся, но не может дотянуться. Она слишком далеко от огня, не видит, что делает, но не хочет просить помощь, чтобы развести огонь – похоже, ей неуютно от этой печи, от стояния на коленях и нашего домика. Возможно, ей неуютно с будущей свекровью, высохшей, с потрескавшимися пальцами и грязными ногтями, которую земля несколько раз чуть не поглотила целиком. Еще я помню все те случаи, когда ты предлагал ей прогуляться до охотничьей вышки. Первый раз это было весной, серый цвет сменился светло-серым, а на яболнях за окном проступала нежная зелень. Может быть, ты хотел ей о чем-то рассказать – или же просто посидеть на медвежьей шкуре, глядя, как блестит вдалеке вода в озере.

– Я сам ее построил, когда был еще ребенком. Хочешь, покажу ее тебе?

– Конечно, можем прогуляться. А далеко идти?

Ирма готова была пойти с тобой, но в другой день, когда не такое яркое солнце, не такой сильный ветер, не так много дел, это слишком далеко, в лесу так много зверья, в лесу мокро, в лесу темно, в лесу снег. У нее всегда находились причины, чтобы не вставать с места. То ли два раза, то ли три ты предлагал ей, а потом больше не спрашивал. Падал снег, Ирма держалась поближе к печке, а твои глаза то и дело устремлялись за окно туда, где стояла вышка. Ты обнимал ее за плечи, наверняка ощущая аромат ее волос. Твой взгляд был задумчив, я опускала голову, чтобы не видеть тебя таким – но она ничего не могла с этим поделать: просто она была не такая, как мы. Не срослась с лесом.

Она подарила мне супницу с маленькими розовыми цветочками, но мне не хотелось ею пользоваться. Мне не нравилась Ирма. Правда казалась мне удушливой – я не могла бы полюбить эту девушку, но тебе необязательно об этом знать.

Ибо ты любил ее – я уверена. Только это и имело смысл, но она так и не пошла с тобой к вышке, хотя и она испытывала к тебе своего рода любовь – мне так кажется. Негромкую мягкую любовь. Однажды осенним днем она бросила тебя ради сына пивовара из Худиксвалля. Как раз в то время, когда мох начал хрустеть под ногами. Звери в лесу отложили под шкурой слой жира. Осенние листья смеялись, подпрыгивая на ветках, прежде чем упасть на землю красно-желтым морем красок. Для тебя они с таким же успехом могли бы быть серыми. Твои глаза снова были устремлены вдаль – взгляд, которого я предпочла бы избежать. Ты закрылся, и я стала опасаться, что ты повернешь назад, к прошлому. Расплавленный свинец у меня в животе. Жизнь надо прожить, идя вперед, другого пути нет.

– Пойду, куда глаза глядят. Не волнуйся, мама.

Ты отправился в годичное путешествие без всякой цели, выглядел таким жалким с рюкзаком за плечами, несколькими талонами на еду и разбитыми мечтами. Проходя милю за милей, ты стряхивал с себя свое разочарование. Дорога за дорогой. Час за часом. Скорбный путь по земле. Мировая война, бушевавшая вокруг, тебя не касалась. Твои волосы слиплись от коры и смолы. Один сапог износился. А потом и другой. Я нашла тебе новые, красные, но и они скоро не выдержали. Ближе к зиме тебе пришось довольствоваться теми, в которых дыры поменьше и влага проникает хуже. Сапоги, несоразмерные душе. Иногда ты заходил ко мне, сушил ноги и носки у огня. Я накладывала тебе еды, садилась рядом и смотрела на тебя через стол.

– Не волнуйся, мама, – говорил ты мне в такие минуты. – Я иду вперед. Самое худшее осталось позади.

Постепенно горечь поблекла. Помню, как ты собирал смолу в мешки, а потом пришел ко мне с деньгами – серость слегка отпустила тебя. Ты сказал, что немцы хорошо платят: смола нужна им для мазей, пластырей и взрывчатых веществ в войне с русскими. Дело было уже в марте. Когда ты уходил, первые лучи мягко и неуверенно выглядывали из-за заснеженных деревьев, и вскоре над нашим домиком уже торжествовала весна, светло-зеленая и прохладная. Я приветствовала ее. Нежно-зеленые почки смеялись в лучах солнца, а к тебе, казалось, вернулись краски жизни, когда ты приходил, чтобы посмотреть, как у меня дела. Ты всегда был любезен и готов помочь. Но не сиял. Склонившись над ручьем, я ощущала, как холод воды смешивается с теплом солнца у меня на затылке и пила большими глотками, не переводя дух. Стоял на коленях над вешними водами, я просила для тебя счастья.

Могло быть и хуже – я часто думала об этом, да так оно и было. Вероятно, ты уже был бы мертв, если бы не свалил землевладельца, ты остался бы сиротой, если бы не решился проломить ему череп, ты мог бы умереть в младенчестве, если бы я не научилась у целительницы, как помогать женщинам в обмен на еду и плату. И мы могли бы навсегда потерять друг друга, если бы пьяный крестьянин много лет назад не забыл бы запереть клетку, когда ему поручили отвезти меня в сумасшедший дом в Тронхейме. Бумаги с моим именем и описанием моих преступлений лежали у пастора, заполненные и подписанные – вероятно, и до сих пор там лежат, если я когда-нибудь решусь туда вернуться.

– Почти прелюбодеяние. Почти убийство.

Вот так сказал пастор в тот день, когда я сбежала.

Сексуальная распущенность – вот как это называлось. Не благодетельная, приличная и добропорядочная, а распущенная, родившая ребенка, не будучи замужем. Кстати, собственного ребенка этого самого пастора, но кого это волнует. Про меня говорили, что я не в состоянии поддерживать дом, помогаю женщинам убивать и к тому же родила незаконнорожденного. Стало быть, такая женщина просто сумасшедшая.

Помню тот день, когда черный ворон в очередной раз ожидал от меня послушания. Он послал за мной служку с требованием немедленно явиться. Теперь он подался вперед, сложив руки и уставившись мне прямо в глаза. Я замерла в неподвижной позе.

– Как поступают с такими женщинами? Сейчас расскажу.

Думаю, он ожидал от меня какой-то реакции. Я крепко сжимала свою шкатулку со снадобьями, которую носила при себе с того момента, как служка пришел за мной. Отвести взгляд я по-прежнему не решалась. Прошло довольно много времени.

– Ты не понимаешь, какие ходят слухи, что о тебе говорят?

Я сидела молча. В тот момент его белые волосы лежали на голове так аккуратно. Он так старательно расчесывал их, они не лежали у него так от природы – живя на пасторском дворе, я видела, как они пропитываются пóтом и падают ему на лицо.

Он сделал глубокий вздох, поднял бумаги и потряс ими в воздухе.

– Неужели ты не понимаешь, что твое поведение – мерзость и непристойность, а то, что ты так упорно защищаешь – убийство? По всем правилам тебя следовало бы посадить в тюрьму!

Потом он снова склонился над бумагами и подул на чернила, прежде чем заполнить последние графы. Чернила были синие, пара обручальных колец поблескивала на столе. Я по-прежнему не отвечала, сосредоточившись на том, как его пасторский воротник и плоское лицо парят над бумагой, пока он пишет. Тот же человек, который врывался в мою комнату и срывал с меня одеяло, который лишил меня крыши над головой – теперь он собирался посадить меня в сумасшедший дом за то, что я хочу жить. Ключ уже повернулся в замке, и надежды не осталось: многих сажали под замок за меньшее.

Помню лицо девушки, которая, возможно, пыталась отделаться от своей дочери – или же родила ее, любила, но потеряла. Второе лицо – человек на заднем дворе, боявшийся всяких несуществующих вещей. Крестьянин, владевший землей, вызвался отвезти его в тот день, когда его отправили в дом для умалишенных. Батрака в деревне забрали, когда у него начались спазмы и приступы ярости из-за тяжелого сифилиса. Поскольку его старший сын отказывался есть мясо, на него донесли крестьяне, на которых они работали, и сына забрали вместе с отцом. Никогда не забуду их глаза в тот день, когда приехала телега с клеткой, чтобы забрать их. Облака накрыли солнце, словно одеялом, в воздухе повис туман, но в их глазах горел страх. Больше я их не видела. Вероятно, все они уже умерли, или же остались в брюхе Тронки. А теперь такая же клетка ждала и меня.

Сумасшедший дом за мои снадобья. Меня запрут вдали от ребенка. Никогда уже мне не довелось бы обнять тебя, Руар – в такие места, как Тронка, попадают пожизненно. Единственный человек, вышедший оттуда, которого я видела, онемел навсегда и тяжело хромал, волоча за собой ногу под странным углом. Отмеченный тем лечением, которому его подвергали. Избит до полусмерти. Должно быть, в конце концов он все же умер, потому что однажды он пропал, и больше я его не видела.

Перо пастора скрипело в нижней части последнего листа. Потом он с довольным видом откинулся назад.

– С мальчиком все будет хорошо, – проговорил он, поставив перо в подставку. – Я, конечно же, позабочусь о нем.

Ледяной холод скользнул по позвоночнику. Я прекрасно помню, как он выглядел, когда лежал на мне, как пыхтел в темноте. Он позаботится. У меня отнимут моего ребенка, а меня запрут в самом сквознячном уголке сумасшедшего дома.

Я поднялась и присела в книксене. Посмотрела на бумаги, на стол и повернулась. Пастор пошел впереди меня к двери, указывая мне путь – он не заметил, что обручальные кольца исчезли. Его тщательно отутюженные ткани колыхались в нескольких сантиметрах над лакированным полом ризницы. Крестьянин, которому было поручено отвезти меня в своей клетке для скота, ждал снаружи. От него пахло водкой и пóтом, но он взял меня за руку и мягко закрыл за собой дверь в ризницу, прежде чем отвести меня к телеге. Я слышала, как люди шептались, пока я забиралась в клетку. Крестьянин похлопал лошадь по спине, и мы тронулись в путь. Когда он стал подгонять лошадь, и телега покатилась, дверца клетки стала хлопать. Лошадь разогналась, железные скобы хлопали по дереву – так я догадалась, что крестьянин забыл запереть клетку. Дождавшись, когда мы окажемся на повороте, я кинулась наружу. Правая нога ударилась об землю среди дорожной пыли, я почувствовала, как боль пронизала ногу, когда я упала на спину, но мне удалось снова подняться и удержать в руках шкатулку. Каждый следющий шаг отдавался еще большей болью, но я продолжала бежать. Еще шаг, и еще, и еще. Зайти домой, чтобы что-то взять, я не решилась – побежала прямо в порт, где Армуд смолил лодку, а ты сидел на корме.

– Армуд!

Ты обернулся.

– Мы спешим, Унни?

Он наклонился, чтобы поднять тебя, Руар, приложил палец к моим губам, когда я принялась объяснять, и тут же возразил:

– Куда ты, туда и я.

Всего несколько минут спустя мы покинули город с Руаром на руках и узелками – бегом по бревнам и брусчатке к чему-то новому.

– Ты забрала пасторского сына?

– Да.

А что мне еще оставалось? Мы с тобой бежали по паутине тропинок в другую страну – в такое место, где никто нас не знает. На этом пути ты стал сыном Армуда, а я – его женой. Возврат назад стал невозможен. Оставалось лишь одно – идти вперед.

Руар, мой Руар. Не так уж и плохо, что Ирма ушла от тебя, такое случается со всеми людьми. Однако я бесцельно бродила между стулом и окном в тот год, когда ты совершал свое странствие, потому что такова была моя задача в жизни и мое самое главное желание. Поэтому я не могла выпустить воздух, который набрала в легкие, пока не увидела, как ты распрямился, когда снег в тебе растаял.

Однажды ночью я увидела звездопад и прошептала два желания – для каждого из нас.

Лишь бы ты нашел себе новую Ирму, и я снова увидела, как сияют твои глаза. Какой бы она ни была, я готова ее полюбить.

Если бы только ко мне вернулась моя малышка.

Только бы это – на все остальное я готова закрыть глаза. Пообещала небу в целом дать нашим судьбам течь свободно.

Я побещала. Пообещала от души. Пообещала бы, даже если бы знала.

Кора

Как ни поверни стрелки

– Еще?

Я киваю.

– Через несколько минут, – отвечает Бриккен, и я слышу ее тяжелое дыхание, когда она идет, чтобы включить плитку под кофейником. Доска в полу скрипит, только что звонила ее сестра, как и моя, и выразила соболезнования. Грета живет в нескольких часах езды к северу, она спросила, не хочет ли Бриккен, чтобы она приехала – но Бриккен покачала головой, взглянув на меня. Ответила, что прекрасно справится, что у нее есть я. Ком в горле, который никогда не рассасывается. День за днем мы сидим за кухонным столом, пьем кофе и храним память о Руаре. Каждый вечер я ухожу к себе, а она засыпает в его кресле – она, а не я.

– Скоро поговорим, но сперва кофе, – говорит она.

Она движется неестественно, словно ступая босиком по битому стеклу. Неприятное чувство давило изнутри еще раньше, особенно когда глаза Дага начали задавать вопросы. Помню, как мне хотелось вырваться на свободу, чтобы этот взгляд поселился где-то в другом месте. Не в том смысле, как я желала и не желала, чтобы Бу уехал куда-нибудь подальше, когда закончит школу – нет, тут я хотела, чтобы он исчез, испарился. Мне хотелось, чтобы все закончилось, осталось позади – все эти поиски истины. Так что я решила рассказать. По крайней мере, она должна знать. В тот раз Руар покачал головой – думаю, все это правда: то, как я это помню.

– Даг не узнает, а Бриккен рассказывать не надо, – сказал он. – Возразить ей нечего, но она не хочет слышать, не хочет говорить об этом. Понимаешь ли, есть другое, что необходимо скрывать.

Я все же хотела довести дело до конца. Набралась духу, старалась, чтобы голос звучал твердо – и мне это почти удалось.

– Но если ей все равно нечего возразить – почему мы не можем просто положить все карты на стол? Размазать по клеенке, да так и оставить?

Он снова покачал головой, на этот раз более решительно.

– Мы с тобой скрываемся не ради нее, а ради Бу и Дага. Пусть у них останешься ты.

Черт. Бу. Я понимала, что он прав – все, что он сказал, верно. Бу лучше не знать больше того, о чем он и так догадывается. Ему вполне хватило меня. Если бы Даг добавил к своим подозрениям еще хотя бы травиночку, он наверняка позвонил бы Бу тогда, позапрошлой весной. Однажды, когда я возвращалась домой, он заметил, как я перелезала через забор с хвойными иглами в волосах – по его глазам я увидела, что он все понял. Внутри у меня все сжалось. В тот вечер его глаза спросили меня напрямую. Я все отрицала. Когда он пошел вниз к Бриккен, я перелистывала свои рецепты и фантазировала о том, чтобы сделать ему жаркое из грибов с чулком, увидеть, как он жадно накладывает его себе на бутерброд.

На следующее утро на дороге лежали мокрые листья, и мотоцикл Дага занесло. Мы были в саду и не слышали телефона, но родственник старой Ады из Рэвбакки прибежал к нам, размахивая руками, и рассказал, что они услышали грохот с дороги и нашли Дага в канаве. Мотоцикл лежал на нем. Бриккен замерла, услышав это.

– Вы с ним говорили?

– Да-да, – подтвердил родственник.

– Он стонал и ругался. Сказал, что только что накачал камеры, черт их подери.

Половина обитателей Рэвбакки совместными усилиями достала Дага из-под мотоцикла и перенесла на заднее сидение машины, чтобы везти в Сёдерхамн. Даг был в сознании и очень сердился, кричал что-то про покрышку и страховку и о том, как ему хочется выпить и как он зол, пока не захлопнули дверцу машины и не увезли его прочь.

Солнце стекало по полу больничного коридора, как теплая лава, когда я вместе с Руаром и Бриккен приехала в больницу. Где-то за стеной оперировали Дага. Обширные внутренние кровоизлияния и разрыв селезенки, они провозились с ним несколько часов, а я сидела на шатком стуле с истертыми подлокотниками, закрыв глаза, пока мы ждали.

Дага больше нет. Руар разом уменьшился, когда они вышли и сообщили об этом – больно было смотреть. Они с Бриккен обнялись, и никого другого в тот момент не существовало. И я. Я стояла в стороне с сальными волосами и думала о том, как темно было накануне вечером, когда я откручивала клапан. Кто-то оставил в коридоре газету и пакет дорогущего винограда. Ядовито-зеленого.

Теперь стул в кухне пустовал. В доме стало тихо и спокойно, но внутри меня свербило от того, что у них все время слезы на глазах. Бриккен возвращалась к этому все снова и снова – говорила, что это так непохоже на него, он всегда был такой основательный и неторопливый. Тем не менее, Даг умер. Ком в горле, когда Бу раз за разом повторял в телефон, звоня из Норрботтена, что не понимает, как это могло произойти. Его голос казался совсем детским.

– Не понимаю, как так могло получиться, – говорил он сквозь помехи. – Папа прекрасно водил, это он меня научил.

Только в ту минуту до меня дошло, что он потерял отца.

И лишь потом – что Даг был сыном Руара. Руар уходил в лес на долгие часы, не желая брать меня с собой. На дворе поворачивался ко мне спиной. Я пыталась утешать, но его поле зрения как будто сузилось и больше не вмещало меня. Он переходил от одного дела к другому, от дровяного сарая к столярной мастерской, от склада банок с краской к стене, которую нужно было покрасить, но за дело не брался. Стоял безвольно, повесив руки, по-стариковски сгорбившись.

Бу приехал на похороны, хотя ему удалось зацепиться в Лулео, и возвращаться было незачем. Он ходил из комнаты в комнату, прикасаясь к вещам, принадлежавшим отцу. Долго держал в руке старые наручные часы, поглаживая по стеклу, так что я не выдержала и отвела глаза. Уложив в свой коричневый рюкзак кепку и ежедневник, забрал их с собой. Перед отъездом обнял меня, ненадолго положив руки мне на спину, сказал, что ему нравится в Лулео, что воздух Норрботтена хорошо на него действует. Мне хотелось залезть в рюкзак и поехать за ним – и умолять о прощении.

Глухие удары колокола на церкви.

Обручальное кольцо Дага оказалось тоньше, чем я надеялась.

Кто из нас с Руаром первым сдался? Задним числом я начинаю думать, что первым признаком стал сборник кроссвордов. Он лежал без движения, день за днем. Бриккен обычно дарила ему на день рождения полугодовую подписку на «Хорошие кроссворды» и, насколько я помню, он все их решал в течение двух дней, словно не мог дольше просидеть в доме, не выносил комнатного воздуха. Через две недели после похорон он все еще не поднес карандаш к журналу. Последний номер лежал перед ним на столе, нетронутый. Его лицо, такое же загорелое и обветренное, как всегда, теперь как будто лишилось цели и смысла.

Пожалуй, тогда все это и началось. После этого он перестал носить рубашки, потому что руки дрожали, и застегивать пуговицы стало тяжело. Я избегала его взгляда, чтобы не понимать. Он не обращался ко мне.

И мы прервались на полуслове.

Поговорили об этом один-единственный раз. В тот день он первым отвел глаза, вытирая ладони о брюки. Но я довольно-таки уверена, что он встретился со мной взглядом и что глаза его блестели.

– Пойдем, – сказал он мне. – Может быть, в последний раз.

Потом, когда он держал меня в объятиях, по лицу у меня текли слезы.

– Не поможет, что ты зальешь слезами мою рубашку, – сказал Руар. – Мы всегда шли к концу. Смерти бояться не надо – она надежная, стопроцентная. Другое дело, когда она приходит слишком рано…

Он расправил плечи – по крайней мере, попытался. Движения его стали медлительными. Любовь к земле не спасала, спина у него согнулась.

– Я начну болеть, буду становится все хуже, и вот придет конец. Не грусти по этому поводу – рано или поздно вы тоже последуете за мной.

Мой волкодав опустил уши назад и поднял на меня глаза. Я отвернулась от них обоих, а Руар продолжал с чуть заметной улыбкой:

– Никто из нас не желает думать о смерти. Мы хотим, чтобы она пришла неожиданно, быстро и без предупреждения. Но она не страшна, она просто конец жизни. Я надеюсь на хорошую смерть. Она забирает то, за чем пришла, не затягивая, не поворачивая нож в ране.

Я слышала каждый звук.

Но не хотела слышать.

Тем не менее, я заставила его ждать довольно долго.

– Руар прошел в своей жизни много миль, – говаривала Бриккен. – Пусть теперь сидит, где сел, раз ему так нравится.

Я тоже хотела того же самого. Она часто смотрела на него через кухонное окно. Ее одежда и волосы пропахли запахом жареной колбасы, когда она проходила мимо меня к плите. Ее время тоже не пощадило, согнув ей спину, словно ноша оказалась тяжела для ее тела. Когда она говорила о Руаре, голова ее становилась такой тяжелой, что глаза смотрели в пол.

Руар вырос с Унни, привык работать наравне с ней. Его уже один раз бросила женщина – прежде чем он встретил у дороги Бриккен и починил ей велосипед. Ту женщину звали Ирма. Полгода он копил деньги на съемную комнату и кровать, а она его бросила. Дура. В тот раз он отправился в странствование на год, как говорила Бриккен. Помню, как как-то спросила его об этом странствии – мне всегда казалось, что это звучит очень грустно. Руар только рассмеялся.

– Скорее, я подумал, что стоять на месте – это все равно, что отступить. Самое странное, знаешь ли, что ноги мои ушли далеко, но пришел я все к тому же месту. Пройдя сотни миль, я понял, что надо поддерживать равновесие головой, а не ногами, чтобы стоять устойчиво.

Равновесие – при помощи головы или ног – осталось в прошлом. Постепенно Руар высох, одежда на нем болталась. Паузы между словами становились все длиннее. С сомнением открывал глаза после дневного сна, тяжело дышал. Я давно поняла, что отмеренное ему время истекает, но желание жить – мощная сила, вероятно, самая мощная в человеке. Я хотела, чтобы он жил дальше, вернулся и поддержал меня. Но если это не получится? Ему скоро восемьдесят, а я скорее ближе к ста, чем к нулю. Разглядывала его пальцы, когда он судорожно вцеплялся в ложку, поднося ее ко рту. Вялая серая кожа с голубыми прожилками. Старческие пятна и узловатые пальцы. Старая рука стареющего мужчины. И все же она принадлежала ему.

Из-под ногтей Руара исчезли черные полосы. Теперь руки лежали на коленях – без инструментов, без работы. Брюки болтались, становясь с каждым днем все шире. Подтяжки и ремень несли все большую ответственность за то, чтобы поддерживать их. Под узкой грудью выпятился живот. Плечи сузились настолько, что рукава рубашек приходилось прихватывать эластичными держателями и заправлять низ в трусы.

В его голове вместе с воспоминаниями поселилась забывчивость. Забывчивость все больше побеждала. Летней ночью он вставал, чтобы впустить кошку, которая перестала мяукать четверть века назад – ту заносчивую кошку, которую я приструнила. Выставлял еду и звал ее шепотом в темноте. Тихо, чтобы не будить нас. Иногда начинал варить кофе или ставил на плиту кастрюлю с водой посреди ночи и забывал выключить плиту. В другой раз сердился, что ему не удается эту плиту включить. Блуждая в мире своих воспоминаний, он брел по лесу к охотничьей башне или уходил куда-то по проселочным дорогам, умудрялся заблудиться, хотя знал эти места с детства. Не раз он выходил за почтой, оставив дверь открытой, вместо этого заворачивал за угол и часами бродил без всякого плана между каменной изгородью и спиленной ивой. Случалось, что он уходил в Рэвбакку в одних тапочках, и его приводили домой встревоженные соседи.

Я уже попрощалась с ним, хотя он все еще был жив, но мне хотелось дождаться. Похоже, и Бриккен заметила, что они отдаляются друг от друга, и тоже начала потихоньку усыхать. Скоро от него осталась лишь тень. Говорил редко, в основном сидел молча, глядя в пустоту – тощий, морщинистый, с запахом камфары и карамелек.

Исчезло все то прекрасное спокойствие, на которое я опиралась. Совершенно чужой человек – словно ржавый рыболовный крючок на кресле Руара. Синеватые пальцы, костлявые и скрюченные, словно деревья на ветру. Однажды я увидела его в прихожей – он стоял, безвольно опустив руки. Бледный и бескровный. Лицо почти неуловимо изменило очертания. Щеки ввалились, появились новые выпуклости – как на мебели, стоявшей во дворе под дождем. От него пахло пóтом – когда-то я любила этот запах, но теперь все стало не так, как прежде.

– Я забываю, Кóра, – произнес он, и слова прозвучали, как едва слышный крик. – Остановить это невозможно. Забывчивость была бы милосердна, если бы позволила мне забыть о том, что я забыл. Вместо этого мне приходится мучительно бродить в темноте, ища забытое.

Я не хотела.

– Так чего ты хочешь от меня?!

Он услышал эти вырвашиеся у меня слова, схватил меня за руку своими холодными костлявыми пальцами, крепко прижал меня к себе. Рука у него была по-прежнему сильная, хотя и худая. Он устремил на меня свой взгляд.

– Никто из нас не будет жить вечно, – произнес он. – Так сказала моя мать.

Унни. Она ушла в тот день, который выбрала сама. Почему ей это удалось, когда я не…

Дай мне уйти отсюда!

Моя рука, вспотевшая от страха, лежала в его холодной ладони. Он крепко держал меня – вырваться я не могла.

– Я могу жить с печатью смерти на лбу – все мы ею помечены. Но скоро я забуду самого себя! Я зажмуриваю глаза и заглядываю внутрь, но ничего не помню! Ты поможешь мне, Кора, когда станет совсем плохо? Бриккен начинает стареть, она не в силах взять это на себя. Скажи, что ты поможешь мне, Кора!

Эта проклятая ваза с каштанами в соседней комнате, один за другим я складывала их там, эти бессмысленные противоречия, ни слишком много, ни слишком мало. Теперь еще одно. Скоро ваза переполнится. Овчарка хотела разинуть свою пасть, но я жестом велела ей лежать неподвижно. Он попросил меня, а не Бриккен. Острые когти, выпущенные, чтобы разорвать, втянулись обратно. Я кивнула Руару.

– Помогу. Когда день настанет, я тебе помогу.

Пообещав, я получила назад свою руку, поежилась под кофтой, принялась согревать пальцы о бедро.

«Я забываю, Кора», – сказал он. Не сказал «Я забываю тебя». Я утешала себя: для того, чтобы любить, память не нужна.

Время упаковало его в вату. Долгими часами он сидел в кухне под звуки радио и запахи еды. Случалось, что он уходил к перекошенной охотничьей вышке и отсутствовал несколько часов, но у него не хватало больше сил вырывать ветки и мелкий кустарник, и все реже он брал с собой ружье. Я следила за ним издалека. Большинство дней он проводил на качелях в саду. Они укачивали его, как будто он сидел в невижимом кресле-качалке. Я все опасалась, что он упадет, но такого с ним никогда не случалось, он просто уходил в себя. И все же именно рядом с ним садились на землю патлатые Бу и Крикун-Оке, пока жили дома. Если повезет, Руар обращал на них внимание и рассказывал истории о давних временах, которые для него были живыми и современными. Однажды он вспомнил и рассказал им про золотое кольцо с норвежской надписью, и тогда Бу вспомнил и попросил меня поискать. Но у меня были дела поважнее. В другой день Руар спросил меня про голубые таблетки в сейфе для оружия. Я вонзила ногти в ладони и почувствовала, как он съеживается, уменьшается и удаляется от меня.

– Туне Амалия умерла, – произнес он однажды за завтраком. – Я часто стою у ее могилы. Возможно, время и лечит все раны, но моя скорбь по этой девочке преследует меня всю жизнь.

Тут Бриккен разрыдалась.

Животные никого не зовут на поминки. Когда настает их час, они уединяются, находят укромное место среди елей, чтобы спокойно умереть. Руара уже нет. Глядя на Бриккен и на августовское небо, розовеющее за окном, я вспоминаю, как на прошлой неделе пошла искать его у охотничьей вышки, а она смотрела мне вслед, стоя у забора. Как раз перед тем, как я скрылась в лесу, наши глаза встретились – буквально на секунду.

Мертвые говорят – так, по крайней мере, утверждает телевидение. Но как раз говорить они не могут. Так я подумала тогда и, неся на плечах эти слова, скрылась за деревьями.

Унни

Звезда скатилась

Однажды, когда я ходила собирать колпаки и маслята на нашем тайном грибном месте, вы оба стояли в кухне, когда я вернулась. Я уже достигла того возраста, когда стала серединка-наполовинку – не прямая и не сгорбленная, волосы – перец с солью. Это было в тот день, когда в Европе наступил мир.

– Я взяла ведро яблок животным в лесу, – сказала девушка.

Я увидела яблоню у нее за спиной, но ничего не сказала. Только улыбнулась и кивнула. Ты выглядел таким счастливым, Руар, а она стеснялась. На шее у тебя набухли жилы, когда ты смеялся. Девушку звали Бриккен. Она заставила тебя перестать тосковать и странствовать. Ты нашел ее у дороги на сломанном велосипеде с мальчиком за руку. Счастливый круглолицый мальчуган, зубки как остренькие жемчужины – немного похож на тебя, каким я тебя помнила давным-давно. Малыш Эмиль. Ты взялся за руль ее велосипеда и прикатил его к нам. Когда ты починил велосипед, вы зашли ко мне.

Еще один удар сердца – и она поселилась у нас. Я увидела это по тебе, когда ты погладил меня по щеке, прежде чем пойти провожать ее до дому. Стоя на поляне, я смотрела вам вслед, когда вы свернули в сторону одной из деревень, шагая за руку навстречу комарам и летней ночи. Волосы стекали текли по ее плечам, как вода Тронхеймского фъорда. В кухне остался запах маленького ребенка, я ощутила его, снова вернувшись в дом и забравшись под одеяло. Он повис в неподвижном воздухе, смешиваясь со знакомыми запахами смолы и готовки.

Когда появилась Бриккен, жизнь в третий раз началась заново. Ты перестал странствовать, нашел себе работу в лесу и подработку на заводе в Бергвике. Повернувшись спиной к ветру и дорожной пыли, ты вернулся к василькам, растущим среди ржи. Часто она шла рядом с тобой, когда ты приходил ко мне, я ощущала радость в ваших шагах, когда вы шли рядом по дороге. Солнце просвечивало сквозь ее волосы, как сквозь ветки в лесу. Когда вы приходили ко мне, я могла подолгу стоять и любоваться на нее. Заботливые глаза, завивающиеся локоны на лбу, такая милая и домашняя. И наверняка она единственная девушка в Хельсингланде с такими красивыми веснушками – они были рассыпаны по ее лицу, как счастливые знаки, что она приживется у нас. Ее малыш полюбил меня, я научила его находить в лесу лисички и вырезать из ивы дудочки. Он полюбит лес и найдет себе работу в лесу, в этом я совершенно уверена. Когда мы с малышом Эмилем возвращались из леса, набрав грибов и ягод, Бриккен обычно ждала нас с целым противнем булочек. Запах свежей выпечки ощущался, едва мы выходили из леса на нашу полянку. Я заметила, что она экономит сахар, и подумала: хорошо будет, если она станет твоей. Не все золото, что блестит, но надо иметь запасы, чтобы не пропасть. Пусть потом хозяйничает здесь – если она уже сейчас воспринимает Уютный уголок как свой дом, то я очень рада. Свет в ее глазах и блеск в твоих. За окнами раздавалось стрекотание, сырость в воздухе несла запахи леса.

«Сороки строят себе дом на дереве у меня за окном, – подумала я. – Прямо над той веткой, где много лет назад я повесила ваши качели. Каждый вечер между половиной пятого и половиной шестого они прилетают с новыми веточками».

Спокойствие ощущалось, как мягкое одеяло, в которое можно было завернуться.

– Столько миль он прошел за свою жизнь, – говорила Бриккен. – Я хочу, чтобы это странствие стало последним – то, когда он взял за руль мой велосипед и привел нас с Эмилем к тебе домой.

Я кивнула, видя, что она говорит не столько со мной, сколько сама с собой.

– Эмиль сидел на сложенном одеяле в ящике на багажнике, – продолжала она. – А на руль я привязала цветочный горошок, чтобы он упирался в переднее колесо и заставлял пустые камеры сопротивляться, когда я пыталась толкать велосипед вперед. Велосипед заносило то вправо, то в влево, у меня руки разболелись от усилий, когда я пыталась его удержать. Уже третью неделю я возила домой продукты на велосипеде со спущенными камерами, и мне еще немало оставалось пройти, когда мне встретился Руар.

Я взяла ее руки в свои. Вместе мы смотрели через окно кухни на тебя, рубящего дрова. Я кивнула.

– Он бегал по свету, как бездомный котенок, – проговорила я. – Но теперь мой сын дома, и ты тоже. У нас тут небогато, но что еще человеку нужно, кроме тепла, куска хлеба и воздуха, которым можно свободно дышать?

Воздух в доме пропах пшеницей и свежесваренным кофе, когда облака закрывали солнце, и капли дождя начинали стучать по оконным стеклам. Мягкий свет, дождливое небо. Негромкие разговоры сплетали пути и судьбы людей с запахом свежемолотых кофейных зерен. Как когда-то Армуд, Бриккен наполняла пространство историями. Она выпускала их наружу под абажуром кухонной лапмы, неспешно нарисованные судьбы вставали перед нами, пока остывала плита. Я тоже рассказывала – об Армуде и о Тронхейме, о холодных зимах, которые всегда побеждала оттепель. Хотя некоторые истории я держала при себе.

В последних лучах летнего вечера наш дом наполнялся запахами свежих цветов и жареной рыбы. По грядкам, что-то ища, прыгали трясогузки, а остальные птицы укладывали своих птенцов спать среди веток. Здесь царил покой.

И все же – какая необычная история, Руар. Как ты повернулся лицом к жизни. Ты, со спутанными волосами, весь в смоле и хвое. Ты, бродивший с отсутствующим видом, замкнувшийся в себе, повернувший назад, в прошлое. Пока не появилась она – со своими историями и смехом, котрый мог бы повалить целый лес. Она открыла тебе глаза, прояснила твой взгляд, согрела теплом и положила начало лету. И тебя снова научила смеяться, звонко, как целый поток колокольчиков, шумно, как лошадь в галопе. Смех у нее был горячий, как у Армуда.

Среди стволов остались те, кого нет с нами.

Свет и тени теснились в нашем Уютном уголке, месяцы проходили за месяцами. Вы были так счастливы. Голос Бриккен был сладок, как жженый сахар. Птицы выводили свои трели, девушка, пришедшая в наш дом, была такая расказчица, что можно было заслушаться, и кофе остывал в чашках. В ней мне чудилось нечто загадочное и вместе с тем знакомое. Вы пили со мной кофе под яблоней, Эмиль спал на коленях у Бриккен, а летний дождь танцевал на крыше дома, размывая землю под окном. Стук дождя как колыбельная, а ветки дерева над нами – словно зеленый зонтик.

– Правда, матушка Унни, в дожде есть что-то успокаивающее? – сказала Бриккен, и я полюбила ее еще больше.

Небо прояснилось, вы ушли из дома, в лес, во тьму, где у мха столько оттенков мягкого, что их и не сосчитать. Шагали босиком, окутанные любовью, и у меня слезы наворачивались на глаза, когда я видела вас вместе. Когда вы вернулись, оказалось, что вы побывали на вышке. Бриккен пришла в восторг от того, как она сделана, от вида, котрый открывается оттуда, от звуков и тишины. Искорки вспыхивали у нее под ресницами, когда она рассказывала, как сидела на медвежьей шкуре, гладила шерсть этого мощного животного, и ей не хотелось уходить. Она полюбила твое место на земле, которое ты построил вместе с отцом. Руками она показывала, как разглядела озеро между стволами деревьев, как мимо них проскакала белка с шишкой в зубах.

– Душа так легко может поселиться в глухом лесу, да там и остаться, – сказала она.

Я так радовалась, что она нашла себя. Когда ты улыбнулся ей, она провела пальцем по твоему лицу. В руке она держала булочку с сахаром, которую протянула мне – косточка на безымянном пальце с наростом, как у меня, и несколько крупинок жемчужного сахара упало тебе на колени, когда она подалась к тебе. Я почувствовала, как лицо мое расплывается в улыбке, когда я откусила булочку – более вкусной булочки я в жизни не пробовала.

По пути через лес ты показал ей наши укромные грибные места, и вы достали из карманов крошечные золотые лисички, которые мы пожарили на масле и съели все вместе. Ты положил побольше на ее кусок хлеба, и я увидела, как ты засиял, как в моих давних воспоминаниях, когда ты, Туне Амалия и Малышка сидите в траве, а западный ветер лохматил вам волосы. Вы смотрите на меня и смеетесь, и я точно знаю, что в тот раз я рассмеялась вам в ответ, так же радостно и громко, как вы. Теперь я снова засмеялась, так приятно мне было видеть вас с Бриккен вместе. Смех пронесся над мокрой травой и темными верхушками деревьев. С того момента она стала своей на нашей кухне.

– Постройте себе гнездышко, перекрасьте дом, перестелите пол, – сказала я.

Голос звучал хрипло.

– А если вы надстроите второй этаж, то хватит места и вашим внукам.

Никогда прежде я не видела, чтобы ты буквально весь светился.

Она перебралась к нам с маленьким Эмилем, и нас стало четверо. Каждое утро ты выпивал свою кружку кофе, мигал рассвет, и наступал новый день. Отставив блюдце, ты собирал в ладонь крошки с клеенки, открывал окно и бросал их на гороховую грядку трясогузкам. Часто мы с Бриккен еще какое-то время сидели вместе в тепле друг друга, когда ты уходил по делам.

В тот год осень подкралась осторожно. Бриккен раздобыла где-то котенка, который постоянно вился у наших ног, мы с ней сшили новые занавески на окна. Деревья без всякого сопротивления роняли листья, раздеваясь донага, не боясь отпустить их. Они знали: это не конец, а начало чего-то нового. Ты принес зеленую краску, ею мы покрасили наший серый бревенчатый домик.

Потом все вместе шли вброд по ручью. Холод по ногам, качающиеся верхушки деревьев над головой. «Сам ручей поет», – подумала я и посмотрела вниз, в холодную воду. Быстрая и чистая, красные кленовые листья на дне. И тут птицы смолкли. Листья задрожали, словно им стало страшно падать. Ветер, прилетевший из ниоткуда, ударил в лицо. Он прилетел с синих гор, невидимый и сильный. Пронесся над травой, перевернул стулья и метлы, попытался сорвать слои краски со свежепокрашенного дерева, вымел из сада всю листву. Холодный и сырой, он следовал за нами в дом, галопом влетая под одежду и одеяло, в каждую щелочку. Только мы успели захлопнуть дверь, как небеса разверзлись. Всего за несколько минут сбрались темные тучи – упрямый холодный дождь принялся хлестать по дому с черного неба. Улыбнувшись мне, Бриккен развела огонь в печи. У нас впереди целая жизнь.

Потом все произошло быстро. Подступили морозы, да такие, что озеро за одну ночь сковало льдом. Лед становился все толще, мычал посреди озера. В лесу потрескивало, словно деревья стреляли из ружья. В кухне стало сыро и холодно, каждый день мы охапками доставали дрова, припасенные в дровяном сарае, и несли в дом. Приближалось самое темное время года, свечи на столе и уют. Вы так нежно относились друг к другу, заботились друг о друге даже в привычной суете будней.

Самый прекрасный первый снег в моей жизни выпал незадолго до Рождества, снаружи все стало ослепительно белым, снежинки мягко легли на ветви яблонь. Надев старенькие шерстяные варежки, я распахнула дверь в белое. Через двор шли следы лап. Наверное, другая мать. Когда я выдыхала, мое дыхание повисало небольшим облачком. Я стала кружиться по двору. Декабрьское солнце осветило фасад дома, так что стены замеялись. Ощущая холод, я затанцевала на упругих ногах среди чистых красок. Позади меня открылась дверь.

– Мама, пойдем поедим с нами!

– Иду! Сейчас иду!

Свет в кухне мягко освещал зимний пейзаж. В свете лампы я увидела вас. Ваши тени сливались, так что невозможно было отличить, кто где. Зима расписала окна красивыми узорами. Причудливые изогнутые виноградные лозы, светящиеся изнутри. В двух местах изморозь растаяла. Отметки твоего носа и носа Эмиля, когда вы что-то шептали, прижавшись лицами к стеклу. Я представила себе, как вы прикладывали сложенные лодочкой ладони к лицу, давая другому выдохнуть, так что теплое дыхание согревало ваши озябшие лица. В очередной раз мне предстоит увидеть зиму глазами ребенка: следы на снегу, высокие сугробы вдоль расчищенных дорожек, мелких северных птиц, разыскивающих себе пропитание. Маленькая стайка посреди моря застывших кристаллов. Но сейчас я танцую – подпрыгиваю и кружусь на месте. Варежки Армуда согревают меня, и мои ноги сами собой несутся по свежему снегу.

Кора

Караульная служба

– Моя любимая сделает это для тебя, – сказал Руар со своего кухонного стула, когда я нарезала тонкие пластинки замороженного мяса и ощущала, как пальцы промерзли до мозга костей.

– Я твоя любимая, – заявила я, потому что никто нас не слышал.

Он взглянул на меня с удивлением, пожевал кусок колбасы, задумался.

– Когда же мы пойдем домой? – спросил он со своего стула.

Снова и снова.

– Куда мы идем?

– Когда мы пойдем?

Я больше не отвечала. Не узнавала его. Те же потрепанные брюки и та же рубашка, но на этом все. Ему приходилось взять разбег, чтобы начать говорить. Мне хотелось бы помочь ему формулировать фразы. По крайней мере, провести пальцами по его щеке. Хотя нет, не хочу прикасаться к нему. Слишком больно. Вместе с согласными из его рта вылетали крошечные капельки слюны, ложась на кухонный стол. Иногда он поднимал на меня глаза, и тогда я отводила взгляд. Бриккен уходила на огород за свежими листьями салата, и я слышала ее шаги на крыльце в те мгновения, когда в его глазах вспыхивала прежняя искорка. В те времена, когда он еще мог держать себя в руках.

Но только не сейчас!

Ведь она может войти в любую секунду.

Она всего в нескольких метрах от нас.

Руар наверняка все слышал, но для него это были просто звуки.

Он потянулся, пытаясь прикоснуться ко мне.

– Иди сюда.

Мой стул загрохотал по доскам пола, чуть не перевернулся.

– Изжога замучила, – сказала я Бриккен, проходя мимо нее. – Есть совсем не хочется.

За спиной послышались шаги больших мягких лап, когда я встала, чтобы выйти из кухни. Остановившись на пороге, я увидела, как он жует свою еду. Щеки у него ввалились, куски пищи выпячивалась под кожей, пока он не проглатывал их.

Сколько ему осталось? Год? Два? Пять?

Так продолжаться не может.

Бриккен тоже все видела.

– Мозг, Кора! – шептала она мне, когда он не слышал. – Его мозг сдался, а мозг – это он сам.

Потирая руки одна о другую, как будто от холода, она заговорила еще тише.

– Остальное – просто корабль, много килограммов мяса, призванного нести и защитить тот мозг, который и есть наше «я».

«За всем, что мы делаем, стоит мозг», – прошептал в тишине мой собственный мозг.

По мозгу на человека. Все по справедливости.

Никто не стал бы так горевать, если бы мой мозг сдался.

Я прислонилась к дверному косяку, чтобы сохранить опору под ногами. Небо за окном никак не могло определиться, каким оно хочет быть – синим, серым или неопределенно-темным. В любую минуту мог хлынуть ливень. Такое не в нашей власти. В нашей власти жизнь или смерть, но не дождь.

Ливень так и не хлынул.

С кажым днем Руар становился все более сгорбленным и отсутствующим. Теперь он сделался почти таким же потрепанным, как и его брюки. Тюк вещей. Ничего больше. Его глаза напоминали перегоревшие лампочки. Слова и буквы менялись местами, не желали складываться. Наши с Бриккен голоса тоже стали подыскивать слова, звучать нерешительно, немногословно, тоном, каким обращаются к ребенку. В конце концов мы все почти что замолчали. Даже глаза Руара уже ничего не говорили. Злая тайна заключается в том, что человек может полностью исчезнуть или стать другим или стать никем. Время идет, как ни поворачивай стрелки. Под конец его уже совсем не было, только одежда, висящая на сгорбленном теле. Просто удивительно, что он по-прежнему находил дорогу к поляне, где стояло строение из досок с изношенной шкурой, а оттуда домой.

В один прекрасный день он уже не мог сказать, какой сегодня день, не помнил, что банан – это фрукт. Однажды он громко произнес какое-то неприличное слово, и по его лицу я увидела – он уже не понимает, чего нельзя говорить. Ложь грязно-белого цвета стремилась к беззащитной жертве. Ведь я обещала ему, ощущала даже некую избранность. И он сам меня попросил. А теперь я избегала подходить к нему близко. Вернее, избегала приближаться к тому существу, которое уничтожало его.

Что он будет делать?

Что будет говорить?

Кто что услышит?

Теперь я уже не смогу оставить его без присмотра. Бессмысленно жаловаться в пустоту. Нужно срочно что-то делать. Я считала каждую минуту, почти бегом неслась по магазину, когда отправлялась за покупками, даже щеки розовели, хотя внутри было довольно прохладно. Здесь стоял запах пшеничного хлеба и замороженных креветок. Колеса тележки упруго отскакивали от земли, когда я спешила обратно, а, когда я возвращалась, Бриккен, стоя в спальне, утешала человеческое существо, стоявшее в голом виде и ничего не помнящее. Он плакал по поводу чего-то, что потерял, и писал под себя.

– Я боюсь оставаться здесь один! – кричал он. – Я хочу домой!

– Ты дома, Руар, – отвечала Бриккен, – в доме, который нашли твой отец и твоя мать, где они поселились, где ты прожил всю жизнь.

Они обнялись и долго стояли так. Два узловатых дерева на ветру, а чуть в стороне – я, которой предстоит сыграть роль пилы. Руар поймал мой взгляд через ее плечо и смотрел мне прямо в глаза – так, как мне когда-то нравилось, когда я знала, что в его власти снова отвести взгляд. Его тело сотрясалось от смеха, страх позабыт. Его руки скользнули по одежде Бриккен. Портрет кого-то другого. Поддельный Руар – тот, кто занял его место. Она убрала его руку и хотела уйти, но Поддельный Руар поплелся следом с набухшими брюками и непристойными мыслями. Он прошел совсем рядом, не тронув меня. Мой взгляд заметался. Сейчас совсем близко. Тонкая блестящая ниточка, связывавшая его с жизнью, натянулась, вот-вот разорвется. Настанет ли уже тепло в тот день, когда он умрет, или это произойдет еще до наступления весны? Внутри у меня все похолодело. Овчарка подняла голову, и мы с ней долго смотрели друг на друга.

Помню очень пожилого человека в постели – ему никак не меньше девяноста, он улыбается, когда я вхожу в комнату. Его могучими руками построен весь второй этаж дома. Эти большие мозолистые руки прикасались ко мне. Под рубашкой таится трепетное сердце. Тело отказывается служить ему, но душа не сдается. Я смотрю на его руки, лежащие поверх одеяла. Много лет прошло с тех пор, как он держал в своей руке пухленькую ручку ребенка в лесу. Обнимал меня. Но мозоли на ладонях остались – как воспоминания. Когда я беру его руку в свою, то ощущаю ее тепло, и мы с ним соприкасаемся лбами.

Это воспоминание я точно придумала, потому что такого не случилось. Это мгновение зависло во времени. Руар не стал этим благообразным стариком. От него осталась одна тень. Он забывал мыться. Постоянно находился в движении, царапал ногтями одеяло, лежавшее у него на коленях, тревожно бродил из комнаты в комнату в поисках чего-то, когда память превратилась в лохмотья. Иногда описывался, не замечая этого. Сидел среди резкого запаха с мокрыми холодными бедрами. Бриккен мыла и переодевала его, а он все больше отдалялся от нас. Все медленнее подносил вилку ко рту. Я тоже двигалась все медленнее, осознавая, что момент настает. Я сказала ему об этом.

– Конец приближается.

Так я сказала.

Он посмотрел на меня кошачьим взглядом.

– Как сможет мое сердце биться в тот день, когда перестанет биться твое? – спросил он.

«Это твое сердце остановится».

Так я подумала, но вслух ничего не сказала.

Чуть позднее он в растерянности стоял в прихожей, держа в руке свои ботинки.

– Не оставляй меня здесь! – сказал он. – Забери меня домой!

Он вцепился в мою руку выше локтя – так крепко, что я едва сумела вырваться. Позднее в тот день я остановилась в дверях кухни и посмотрела на него – он сидел с пустым взглядом над тарелкой с несъеденным обедом.

«Это я: Кора. Ты стал совсем стар, и мы не знаем, сколько тебе осталось. Можно, я убью тебя?»

Само собой, вслух я ничего не произнесла. Попыталась встретиться с ним глазами, но он смотрел вниз. Наверное, рылся в своих воспоминаниях. Нет, все равно ничего не выйдет. Воспользоваться таблетками я не смогу. Мне вспомнились слова врачей в больнице, сказанные давным-давно.

– Мы всегда берем анализ крови – на всякий случай.

Так они сказали.

Иногда он забывал закрыть рот, и оттуда выпадали кусочки тушеной картошки. Не мое дело – наклоняться вперед и вытирать ему подбородок, так что я посмотрела на Бриккен, но она была занята другим делом. Я видела, как еда вытекает наружу, капает в тарелку, на стол. Небольшой кусочек жаркого упал на его фланелевую рубашку, как случалось с Бу, когда он был маленьким. Мой Бу, он так любил дедушку. Я отвела взгляд.

В конце концов, его забрал туман в голове. Туман и я. Моя трусость спасла нас обоих. В тот день Бриккен протирала кухонные шкафчики, я пришивала пуговицы, а Поддельный Руар читал газету, как будто слова что-то значили. В кухне повис легкий запах человеческих испражнений, я отвернулась всем телом. Я занималась своими делами, повернувшись спиной к миру, когда он стал лапать меня на глазах у Бриккен.

Схватил меня за грудь.

Сжал своими теплыми руками.

Мое терпение лопнуло.

Казалось, мне дали под диафрагму. Содержимое желудка поднялось до самого горла – мне показалось, что меня сейчас вырвет. Заметила ли Бриккен? Узнает ли об этом Бу в своем Лулео и что он скажет? Передо мной встала картина – он стоит на площади в плотном кольце людей, и все показывают ему средний палец.

– Твоя мама спала с твоим дедушкой! – говорили они. – Тьфу, какая мерзость!

Что-то скреблось под блузкой. Материнское сердце, хотя и разбитое. Что теперь будет? Что будет со мной? Мне придется уехать? Что обо мне скажут?

Вырвашись, я поспешила вверх по лестнице. Тяжелые шаги, слезы на глазах. От моих мыслей несло затхлостью, как от застоялой воды. Я плюхнулась на жесткий шаткий пуфик у двери спальни и закрыла голову руками. Когда незримый волкодав улегся у моих ног, я одними глазами подала ему сигнал.

Натягивай лук.

Снять деревянную ступеньку. Клей для бумаги, вставить ступеньку обратно, дать высохнуть. Я хотела, чтобы он умер. Я обещала помочь ему, но не поэтому я испекла ему булочки. Уложила в его коробку для еды, положила в охотничью сумку и указала, в какую сторну идти.

– Отдохни на своей вышке, иди спокойно, не торопись.

Так я сказала.

– На моей вышке.

– Да. Пойди и посиди там.

Я видела, как он уходит, сгорбив спину, как пересекает двор мелкими шажками. В саду лежал толстый слой снежных кристаллов, они хрустели у него под ногами. По пути наружу я заметила, как в зеркале промелькнуло мое отражение. Лицо выглядело как обычно, только немного более бледное, рот тоньше, как узкая черточка. Облегчение и горе. Потом я кинулась к дыре в заборе и побежала к вышке. Обычно он приходил первым и ждал меня там. На этот раз он пришел вторым.

Пожилому приходится долго пробираться среди корней и камней. Я прошла среди папоротников и кустиков черники, вышла на поляну позади каменной изгороди, переступила через плохо закрепленную ступеньку и уселась у одного из окошек на вышке. Вдыхая морозный воздух, думала о своей Овчарке. От холода ломило зубы.

А вдруг пойдет снег. Руки у меня дрожали. Ноги тоже. А вдруг он не придет. Может быть, он повернул назад.

Я услышала его шаги еще до того, как он появился в поле зрения. В ушах у меня зашумело.

Равнодушный зимний ветер.

Беспощадный.

Он шел, волоча ноги по земле. Деревянная лестница заскрипела, когда он взялся за нее руками. Овчарка стояла, спокойная, но на стороже. Она уловила запах Руара и знала, что он приближается.

Лестница заскрежетала, когда Руар крепче ухватился за нее. Вот он начал подниматься. Узловатые пальцы на ступенях, ведущих к площадке вышки. Синие жилы вздулись на руках, когда он подтягивался вверх. Закинул ружье и рюкзак впереди себя на площадку. И вот уже его голова и волосы появились над краем. Я увидела, как напряглись под шерстью мышцы Овчарки. Прямо подо мной – сгорбленные плечи Руара, я знала это. Меня всю трясло, пальцами я сжимала холодный камень. Если ступенька не сорвется с клея и не унесет его вниз, смогу ли поднять над головой камень?

В его лице не было удивления. Думаю, он знал, что мы ждем его. Никогда не узнаю, смогла бы я или нет, потому что в эту самую секунду ступенька хрустнула, и он упал. Ударившись о землю, тело издало вздох. Глубокий вздох. Окончательный. Душа вытекла из него, он умер. Лес затаил дыхание, а потом зашелестел дальше на длинном выдохе. Некоторое время я дышала за него, закрыв глаза, повернув лицо к солнцу. Волкодав побежал прочь и исчез между деревьями.

Бруснично-красная лужа растеклась возле его головы, из него по-прежнему вытекало нечто похожее на темно-красное тесто для печенья. То была его кровь. Больше она ему ни к чему. Красивые желтые листья рядом с ним и растекающаяся по ним кровь. Потом она застынет, как ночной лед.

Мы почти постоянно умираем, но это не имеет значения, потому что мы почти никогда не умираем совсем. Только один раз. Всего за несколько секунд бьющееся сердце превращается в неподвижный комок мяса, холодеющий в застывшем теле. Но земля вращалась дальше, не подождав ни секунды, пока я переведу дух. Вокруг меня продолжали щебетать птицы, день клонился к вечеру.

Когда я слезла с вышки, уже начало темнеть. Трава в лесу сверкала от заморозков. Неподалеку отсюда его лучшее грибное место. Лоб у него был прохладный, как мои пальцы. Должно быть, у меня в носках дыра на пятке, потому что я ощущала ступней холод от земли. Снежинка приземлилась ему на бровь и растаяла. Потом еще одна. Достигнув цели, они будут уничтожены – растают, коснувшись земли, ибо она слишком теплая, чтобы они могли на ней жить.

Но несколько из них остались целыми. Волосы Руара стали белыми на белом, покрывшись кристаллами. Я попятилась от этого места, пошла прочь, оставив его природе. Мороз смягчился, мне стало почти что тепло. Он не забирался под одежду, не холодил кожу, а лишь ложился на лицо прохладной рукой. Белые снежинки покрывали землю. Скоро покажется, что никто из нас не проходил там. Солнце покраснело и упало, на несколько кратких мгновений горизонт выровнялся и пропал. Всем телом я ощущала, что иду в сторону дома.

Свет из окна мягко ложился на сад. Как будто бы ничего не произошло.

В этот вечер он к ужину не явился.

– Он что, ушел в лес? – спросила Бриккен.

– Я его не видела, – ответила я.

Никто его не видел, в этом я была уверена.

– Хотя нет, – проговорила я. – Как раз напекла булочки и дала ему пару штук, он положил их в сумку и ушел. Куда – не знаю.

Бриккен тут же взялась за телефон. Она догадалась, куда он отправился, его искали с собаками не более десяти минут, и обнаружили тело. Смерть как дождь – так, кажется, сказал однажды Руар. Он может быть холодным или теплым, это заранее не знаешь. Но вечно избегать его не получится.

Долгая ночь. Его след на наших телах, на нашей одежде и в моем сердце. Мебель отвернулась, отведя глаза, и нашептывая обо мне. Никогда раньше он не умирал. А вот теперь… Дом с зеленым креслом. Вышка в лесу. Все быстро разгаданные кроссворды. Его место на земле, так он обычно говорил. Больше не его. Просто место. Возможно, мое. Запахи, фланелевые рубашки и роллатор остались, он никогда им не пользовался. Но его нет.

Я вижу, как Бриккен думает о нем, сидя напротив меня с остывшей чашкой кофе. На столе высится гора крошек. Муха, жужжавшая на окне, сдалась – тихо лежит на спине, задрав лапки.

– Когда вы познакомились? – спрашиваю я.

– Мы всегда были вместе, – отвечает Бриккен. Вероятно, она и сама в это верит.

Больше я ничего не говорю. Часы тикают, иногда позвякивают, но в целом в доме царит тишина и пустота. Я помогаю ей лечь – она говорит, что сегодня хочет спать в своей постели. Ее плечо костлявое под моей рукой. Тонкое и узловатое, никаких неожиданностей.

Унни

Любовь

Никто не может стать другим. Только иногда. Я увидела это в тот день, когда она откинула волосы с лица, помогая мне с мытьем полов и стиркой. Ты вел подсчеты на зиму, я пекла бисквит, мы вместе прибирались. В доме было по-утреннему сыро, она дотерла пол щеткой, вид у нее был немного сонный, от нее пахло разгоряченным женским телом. Небо за окном. Одежда, развешанная на просушку над плитой.

– Присмотришь за пирогом, Бриккен, пока я схожу в сарай за дровами?

Она улыбнулась, подняв на меня глаза, и кивнула.

– Конечно, матушка. Я даже готова присесть на стул и целиком сосредоточиться на пироге.

Мы рассмеялись. На виске у нее повисли крошечные бисеринки пота. Живот Бриккен начал опускаться – скоро их ребенок захочет выйти на свет. Внутри нее лежал, обняв самого себя за плечи, пока еще невидимый человечек. Всего через несколько дней или недель жизнь снова изменится. Мои руки будут гладить мягкий пушок на детской головке. В саду скоро побегут ко мне маленькие босые ножки. Мне опять придется дуть на синяки и заклеивать пластырем царапины.

На двери за ее спиной отслоилась краска. Тонкие синие полоски упали на пол. По ее лицу я видела, о чем она думала, глядя на них – что она обязательно перекрасит эту дверь, как только выпадет возможность. Она напоминала мне меня. У нее были такие же контуры губ, как когда-то у меня, когда я, еще живя у целительницы, рассматривала себя в зеркале, мои ключицы под ладонями Армуда, когда мы только что въехали сюда, мои ноздри, которые дрожали от тяжести ребенка во чреве, как дрожали у нее сейчас. Ее лицо по форме напоминало сердечко – высокие широкие скулы и узенький подбородок. Она провела одной рукой по пояснице, и я увидела более юную копию себя в ее одежде.

– Иди. Я останусь и присмотрю за пирогом. Иди, матушка.

Я улыбнулась, внутри все потеплело. Мне нравилось, когда она называла меня матушкой. Потом она снова помассировала себе поясницу, поднялась на ноги и отбросила локоны со лба.

Самого неожиданного я все же не ожидала. Женщина в моей кухне была рослая, кожа у нее блестела, как когда-то у Армуда. Она распространяла вокруг себя свет.

Среди стволов остались те, кого нет с нами.

Армуда нет, одна дочь умерла, другая пропала. Время смазало ее черты, но вот она стоит передо мной. У меня сдавило горло – слезы или я сейчас задохнусь? Там, где ее пальцы откинули волосы, я увидела странный знак неровной формы и изогнутую белую черту – давний шрам у основания волос. Полукруглый и блестящий, почти как новолуние.

Отметка землевладельца.

Звездочка моя.

Украденный котенок.

Малышка. Брита Элиса, моя маленькая Бриккен. Мое тело и Армуда. Единственная девочка в деревне с такими невероятными веснушками.

Светлый воздух июля превратился в черную дыру. Внутри меня открылась щель над черной пропастью – куда глубже, чем все, что случалось со мной раньше. Малышка. Ее живот уже округлился от вашего ребенка. Я же ощущала в животе расплавленный свинец, меня трясло и знобило, мне хотелось упасть на землю, царапать когтями доски пола – казалось, меня сейчас вырвет, я буду стонать и вхлипывать, изрыгая из себя желчь. Ничего такого я не сделала. Просто перестала дышать, сжав всю себя в крепкий узел и судорожно вцепившись в него. Она не заметила, как я умерла. Я должна уйти, должна подняться, выйти из дома, вдохнуть воздуху. Схватив корзину для дров, я поплелась к двери.

«Теперь мы все утонем».

Так я подумала.

Как раз в тот момент, когда я отпустила дверь и она стала закрываться, мой взгляд упал на тебя, Руар. Щели, которая образовалась во мне, в тебе не было. Ты не видел у нее на лбу звезды и месяца, расплавленный свинец не изводил тебя изнутри. Ты видел только Бриккен. Твои глаза блестели, когда ты следил за ее движениями, когда она выпрямилась над тазом для стирки и положила руки на живот. Она посмотрела на тебя, а ты улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ – губами, которые я получила от матери и много лет назад передала ей. Над ее глазами изогнулись брови Армуда – эти заботливые глаза, сиявшие мне навстречу над скулами, покрытыми веснушками.

Дверь не захлопнулась за мной, а осторожно примкнула к косяку. Вы разговаривали между собой там, внутри, а я вцепилась в свою корзину для дров, стоя на крыльце, ища выхода, ловя ртом воздух. Вдохнула кислорода и почувствовала, как глубь леса зовет меня. Дыра в заборе была такого размера, что я могла протиснуться через нее и пойти дальше к вышке. Сколько раз мои дети убегали через эту дыру в заборе.

Звездочка моя.

Я помнила ее смех, улетающий к небесам, помнила ее тельце в руках землевладельца, когда он ударил ее головой о забор. Помню утренний ветерок и ее тяжесть на моих руках, когда я унесла ее прочь из дома. Помню, как сидела у дороги, пытаясь удержать руками свои трясущиеся колени, когда оставила ее. Мою Малышку. Как тревожилась за нее, как тосковала по ней. Как я мечтала, чтобы она вернулась ко мне! Стоя одна во дворе, я смотрела на небо, ища глазами свои звезды, но был день, и они прятались от меня.

Помогите мне, мои звезды!

Лежа под землевладельцем ради вас – давным-давно – я искала глазами те, что светили яркими точками среди других, расплывчатых. Две звезды, не три, которых я сделала своими поверенными, чтобы у вас был дом, где вы могли бы вырасти.

Малышка, подарили ли тебе взбитые сливки на день рождения?

Трава у меня под ногами была мокрая и прохладная. Я забыла надеть обувь.

Ты заметила капельки воды, притавишиеся в листьях манжетки, Малышка? Заметила росу, которой когда-то угощала нас из своих ладоней?

Из других времен у меня в голове отдавались эхом слова Армуда.

Унни, нет смысла переживать попусту.

Я вспомнила, как много лет назад брела по горам, неся тебя на руках, мой мальчик – всего лишь крошечный тючок. Наша семья уже тогда была сплоченной – куда бы ни шел один, за ним следовали другие. Помню, как умер тот, кто стал тебе отцом, помню, как оборвала корни Малышки, и ее уже не было рядом с нами, помню, как перестала вздыматься грудь Туне Амалии и похолодело ее тело. Помню, как однажды я увидела звездопад – он был такой красивый – и загадала два желания: снова увидеть тебя сияющим, Руар, и получить назад мою Малышку. И от души пообещала, что если эти мои желания исполнятся, я больше ничего не буду желать.

Помню и еще кое-что: как ты писался в кровать, когда по ночам к нам являлся землевладелец, хотя тебе уже исполнилось семь лет. Помню, как тебе сполнилось восемь, девять, десять, одиннадцать, помню, как мы с тобой тащили по летнему лугу звериные останки и в ту же ночь носки сапог землевладельца оставляли следы на земле между нами. И еще я подумала о том, как ты смотрел на эту женщину за работой, на выражение ваших глаз – куда бы ни пошел один из вас, второй последует за ним. Вы хотели быть вместе. Ты нашел свою Бриккен, она заботилась о тебе, заставляла тебя сиять. Моя Малышка так близко ко мне, что я могу прикоснуться к ней пальцами, и она счастлива. Исполнились главные желания моей жизни.

Вы оба потеряли все. И однажды я пообещала тебе. Пообещала тебе, пообещала себе.

Все это должно закончиться.

Что бы там ни случилось.

Все останется здесь. Дальше ни шагу.

Тьма обступила нас, но я сказала: «Нет, спасибо, хватит». Не допустить повторения. Мои плечи опустились, ослабла хватка на ручке корзины. В глаза мне попали лучи солнца, я заморгала, стоя на крыльце дома, погрузившись в свои мысли. Я знала, что зерновые уже взошли на полях, а ветер играет в кронах берез у дороги. Так будет всегда, что бы ни случилось с домом, с нами в доме. Я видела ее – незримую нить, связывающую всех нас, и могла защитить нас. Тошнота пронеслась мимо, внутри меня осталась только радость. На ветках трепетали листочки. Тропинку вдалеке я хорошо знала – ее я протоптала сама, когда пришла сюда.

Пусть так и будет. Я вытерла глаза ладонями. Не так много вздохов мне осталось, но у меня есть слова, которые не должны быть произнесены. Все будет хорошо, если я исчезну. Я наполнила корзину дровами, так что их хватило бы на эту готовку, и на следующую, и еще на одну. Потом отставила корзину в сторону и стала искать цвета, которые, как я знала, притаились в траве вокруг нашего торпа. Сплела для моей девочки венок из колокольчиков, клевера и ромашки. Потом вернулась к вам в дом.

Разделила бисквит на два слоя, заполнила пространство фруктами и ягодами, щедро украсив торт взбитыми сливками.

Моя девочка сидела за кухонным столом Армуда, подшивая край на салфетке. Подойдя к ней, я обняла ее за плечи.

– Вот, – сказала я, обводя рукой комнату, – Здесь твое место на земле.

Осторожно надев венок ей на голову, я предложила и тебе сесть к столу. Разрезала торт, мы вместе поели его, и я увидела, что она наша. Я положила ей еще кусочек, добавив побольше взбитых сливок и все то, чего не могла сказать. Почувствовала, как сливки укладываются в животе, и сидела, глядя на деревья и сад, теперь принадлежавшие нам. Вы начали ходить по дому, возиться с посудой и другими делами, и я заметила, как легко разгорались дрова в печи, когда она разводила огонь. Ее пальто висело рядом с дверью, а прямо под крючком осталось светлое пятно на полу, где он всегда стоял, когда брился. Однажды он существовал, и мы все были вместе.

Я улыбнулась всему этому. В деревянном сундуке нашла то, что искала – они сияли ярко, как когда я увидела их в первый раз. Металл холодил мне ладонь. Зеркало я тоже достала, а потом стянула с пальца свое собственное кольцо, удивляясь старческим коричневым пятнам на тыльной стороне ладони – как звезды на небе. Мое собственное кольцо звякнуло, когда я положила его рядом с кольцом Армуда. Подойдя к ней, я раскрыла ладонь, чтобы отдать ей то, что у меня было. Два золотых кольца как страховка и разбитое зеркало как подарок в знак любви.

– Это я хочу подарить тебе. В деревянном сундуке есть красная шкатулка, ты можешь сложить их туда, если захочешь.

Радостное удивление.

– Спасибо, матушка!

Она взяла зеркальце своими горячими пальцами и поднесла к нашим лицам. Поначалу трещина разлучала нас, но она повернула зеркальце так, чтобы мы все поместились в одной половинке, и я почувствовала, как слеза покатилась на кончики моих ресниц. Моя дочь нежно смахнула слезинку. Голова у меня закружилась. Я положила руку на зеркальце в ее ладони, скрыв наш портрет. Кольца положила на стол перед ней. Ты знаешь, Руар, что мороз пробежал у меня по коже, когда я увидела, как она накрыла их своей ладонью? Сквозняк или воспоминание: не знаю. Текст внутри колец уже не имеет значения.

Настало время. Я положила руку ей на плечо, ощутив ее тепло через ткань блузки. Как я тосковала по ней! Мои пальцы спели ей «люблю тебя, люблю тебя», мое любовное послание ушло в ее веснушчатую кожу, разносясь с кровью по всему ее телу.

Обняв вас обоих, я вышла.

Куда мне отправиться? Там, внутри, не хватало одной женщины, но не меня. У Туне Амалии тоже должно было быть лицо сердечком, как у многих в моих краях, и веснушки на лице, она должна была бы бережно хранить тряпичную куклу, ныне лежащую в ящике, оставшемся с давних времен. Может быть, теперь она нашила бы множество тряпичных кукол собственным веснушчатым детям? Пройдя мимо могилы своей дочери, я отдала ей змея из наволочки.

Однажды я пришла в Хельсингланд, и мы с Армудом обосновались здесь, среди холмов и крестьянских земель, назвав наш дом Уютным уголком. Он был самым обычным, ни на кого не похожим, совершенно нищим, и я любила его. Я нежно попрощалась с каменной изгородью, которую он сложил, с землей, которую он приручил, с тропинками, по которым мы с ним ходили вместе. Я попрощалась с вами и теперь шла в другую сторону. Не от дома, не прочь, просто уходила. Деревья однажды уже приняли меня, и теперь они улыбнулись, увидев меня. Мы приходим и уходим, это касается нас всех – и людей, и деревьев.

Я брела среди остроконечных цветков седмичника, пока не добралась до синих гор, украшенных коричневыми стволами. Сердце приготовилось, как морские птицы в моем детстве готовились к полету, но мне некуда было торопиться. Все время сама, никогда не одинока. Мои шаги сплетались в ожерелье, которое тянулось по хвое, по цветам и корням деревьев. Я шла медленно, не спешила. Любовь к моим детям.

Теперь я уже за много дней пути от вас. Может быть, я в Эльвдалене или в Стётене или уже в Норвегии – природу мало интересуют границы и названия, ей нет до них дела, а я не спрашиваю. Я отдыхаю у черной воды, в чаще леса, которого никогда раньше не видела. Я улеглась на мох, как поваленная сосна, возле небольшого болотца, неподалеку от того места, где собираются кулики. Остаться здесь? Вилами по воде. Время замерло, когда стихла птичья трель, повисла тишина, но в моей памяти эта птичья песня отзывается эхом. И раньше я засыпала в траве, и мне снилось, что я иду вброд среди звезд, и вы все со мной. Проснувшись, я долго смотрела на травинку, покачивавшуюся у самого моего лица. В это время дня свет падает сбоку наискосок. Я подношу руку к травинке, и она отбрасывает такую причудливую тень. Хочу запомнить эту тень – так много всего хочу запомнить, но помнят не в одиночку, а вместе с другими. Поэтому я шепчу свои воспоминания тебе, Руар – тихо-тихо, чтобы ты не услышал. Слова поднимаются к вершине зеленой травинки, к небу над нами. Я рассказываю тебе все и надеюсь, что ты никогда, никогда не узнаешь. Желаю тебе всего самого прекрасного. Я любила, и это главное.

Кора

Время пускаться в путь

Мы хороним Руара и засыпаем его землей. Грета плачет и утешает, Лива помогает помыть посуду после поминок, а Бу вытирает. Потом он обнимает меня и уезжает на север, а я хочу, чтобы он вернулся, но испытываю облегчение, что ему не приходится оставаться здесь. Он во мне как заноза – любовь и спазм. Если бы я могла сделать все по-другому… Будь у меня хоть малейший шанс найти в себе силы, когда он был маленьким, будь у нас с ним другое место – тогда или сейчас, где угодно, только не здесь. Но я могла лишь топтаться дальше среди плесени и затхлости. Снова оставшись одни, мы с Бриккен проводим неделю за неделей на кухне. У нее в легких посвистывает. В остальном – пустота. Настоящее – словно грузило у меня в животе, тяжелое, как свинец. Я отняла у нее мужа. Отравила ее кошку – об этом она тоже не знает. Отняла сына. Смогла бы она простить меня, если бы узнала? В хвойном лесу наступает вечер, и на меня вдруг накатывает тоска по отцу, его большим рукам, за которые можно держаться, по огромным порциям табака. Но его больше нет. Постепенно чувства блекнут, как шрам на желтовато-белой коже.

Стекла дрожат на ветру. Трясутся от холода – в водухе уже ощущается осень. Осиротевшие журналы с кроссвордами лежат на прежнем месте, я связываю их веревкой и выставляю на крыльцо. Выхожу с ведром к компостной куче, слышу, как меня зовет лес, вижу дыру в заборе, через которую при желании могла бы ускользнуть. Когда я иду через двор, с грядок взлетают трясогузки. Они улетают, а я остаюсь в кухне с Бриккен, окруженная запахом кофе и бормотанием радио. Избегаю всего значимого, говорю только о всякой ерунде. Язык плохо слушается, ускользает, как угорь. Мы открываем рты, но на самом деле ничего не говорим. Он, кого уже нет с нами – я помню, как он умел говорить, как двигался за пределами дома, как размахивал руками в такт словам. Не так, как я – сижу и бессмысленно вожу пальцем по столу.

Ее грудная клетка становится все больше, однако ей все равно не хватает кислорода. Скоро она не сможет подняться без посторонней помощи. Я мечтаю, чтобы ветер унес меня к кронам сосен – таким высоким, что их не достанет даже лесной пожар. В моих мечтах я Унни – сильная женщина, улетающая отсюда, как пылинка, вопреки реальности. Далеко внизу я вижу, как крадется по снегу рысь. В стране рыси нет людей, нет городов. Она друг Овчарки. Слезы Бриккен – как лесные ручейки с красными листьями внизу, на холодном дне.

Теперь кофе варю я. Она сидит, дышит и боится.

– Еще?

Она не отвечает, всем телом втягивает в себя воздух. Я ловлю себя на том, что мне не хватает ее улыбки. В ее глазах уже нет никакой колючести, это марафонский забег за кислородом. Ее плечи поднимаются высоко-высоко, и этот звук из ее дыхательных путей – единственное, что существует вокруг меня, помимо холодильника, который давно пора заменить на новый. Я помогаю ей дойти до комнаты, подтягиваю себе стул – и там мы с ней зависаем. Через некоторое время кофе пью только я, и он куда крепче, когда я отмеряю, сколько положить, но мне начинает не хватать вкуса жиденького кофе, который заваривала Бриккен. По вечерам ей все никак не успокоиться – возможно, она боится, что организм забудет, как втягивать в себя воздух? По ночам она полулежит на кровати с включенным радио, изнемогая от усталости, но боясь заснуть. Видимо, ей кажется – стоит ей только расслабиться, как легкие останутся без воздуха, и сердце перестанет биться. Мне тоже так кажется, но раз за разом она выживает. Воздух подает сигнал тревоги, убегая из легких Бриккен. Я перестала поддерживать чистоту, и теперь в кухне пахнет старческим телом, дни которого сочтены. Я ломаю голову, сколько еще каштанов мне понадобится в этом доме. Вижу себя в автобусе – как я остаюсь здесь навсегда, еду в магазин товаров для дома и покупаю самую большую вазу, вижу, как она заполняется до краев и переполняется твредыми коричневыми комочками, как они высыпаются на пол, перекатываются через порог, словно маленькая армия, штурмуют лестницу и подбираются к моей кровати.

Поднимаю глаза к звездному небу – в такие минуты я ощущаю себя ближе к Руару. В доме между мной и им поставлена преграда – крыша отделяет нас друг от друга. Однажды ночью я ложусь спать на улице, и то, что сдавливало мне грудь, отпускает. Воспоминания почти всегда связаны с конкретным местом. «Вот здесь это все и произошло», – думаем мы. Но я оставила свои воспоминания в лесу.

Деревья по ту сторону забора просят меня сделать решающий шаг, уйти к ним, но Бриккен боится, ее нельзя оставить одну. Как я подсчитала, Унни была как раз моя ровесница, когда ушла в лес. Умираешь всегда в компании самого себя.

Подняв руку, я считаю годовые кольца. Мне не хочется здесь оставаться, но ради нее я сдерживаюсь, стараясь впервые в жизни обрести покой в ожидании.

Дело затягивается. Едва она умрет, я смогу уйти. Она борется за жизнь, а я желаю, чтобы все поскорее закончилось – ради нас обеих. Может быть, во сне ее хватит инфаркт, и она улетит прочь? Но этого не происходит. Покосившаяся дверца шкафа спрашивает меня – ну что, дать ей ожерелье из таблеток, прежде чем отправиться в путь? Но у меня их не так много осталось, они мне самой пригодятся. В голове теснятся воспоминания. Все в прошлом, я научилась сама нести ответственность. Наконец я решаюсь. Иду в лес и ищу гриб с чулком. Найдя, срываю его, приношу домой, готовлю вкусное жаркое для Бриккен и кладу на кусок хлеба. Лес дает и лес забирает. Скоро я стану Унни. Я убираюсь, намываю полы, стираю и глажу ее вещи, складываю их в шкаф, как обычно – как будто она вот-вот встанет и подойдет к нему, ища в нем, что на себя надеть. Следующий человек, который переступит порог, должен увидеть, что тут все, как надо. Прежде, чем сложить свои вещи, я выкидываю в компост все каштаны. Они падают как куча заячьих какашек.

Когда я снова возвращаюсь в комнату, Бриккен уже не боится.

– Я готова, – произносит она. – Осталось только дождаться.

На минуту дыхание замирает у меня в груди.

Мы ждем в полумраке, она и я, но мне чудится какой-то свет – бесстрашие в лице Бриккен, когда я наливаю себе остатки кофе. Ощущая вкус, прежде чем проглотить. Больше я не покупала, все равно я здесь не останусь. Потом я смотрю на Бриккен.

– Я желаю тебе добра, – говорю я.

Она широко раскрывает глаза. Насмешка или просто удивление. Секунды тянутся невыносимо. Я вижу искорки смеха в ее глазах. Но почему?

– Я знаю, – отвечает она. – Ты долго заботилась о моих мужчинах.

Что она хочет этим сказать?

Долгий вдох через нос, выдох через рот.

Я допивают мутные остатки кофе на дне чашки, сидя на краешке стула – ведь скоро я уйду отсюда. Пробил час. Я рассказываю ее истории, решаюсь рассказать и свои – про типографию, про доктора Турсéна, про кошку, про пакет с мюсли и четвертинки. Рассказываю ей почти все. Бриккен не осуждает меня. Долго сидит и слушает, прервав меня лишь в разгар моего рассказа о том, как Руар вел домой ее велосипед, одетый в один черный и один красный сапог.

– Тебе нечего стыдиться, Кора, – произносит она, голос ее звучит хрипло.

Она едва может говорить, и я оборачиваюсь за ее стаканом с водой.

– Какая горькая ирония! – прерывает она мое движение. – При том, что мы единственные, кто родом не из этой деревни.

Бессмыслица и чепуха. Ее уже невозможно понять. Я глажу ее по волосам и подношу к ее губам трубочку, чтобы она выпила воды. Лицо у нее худое, глаза темные и серьезные. После этого она как будто отправляется в путь, хотя лежит на месте. Время уходит, а мне так важно услышать конец истории Унни, я должна забрать ее с собой. Ждать больше невозможно.

Я кладу ладонь на ее руку – рука совершенно холодная.

– Что ты имела в виду в тот раз, когда сказала, что она ушла ради нас?

Некоторое время Бриккен лежит молча, тяжело дыша.

– Я понимаю ее, – произносит она наконец. – Тогда я очень рассердилась, но после Эмиля начала понимать.

Подавшись вперед, она переходит на шепот.

– Ради своего ребенка человек способен на все. Что угодно сделаешь, лишь бы ребенок не плакал, не ходил голодный или в разных сапогах. Невозможная мысль потерять ребенка, хочется, чтобы им ничто не угрожало, чего бы это ни стоило. Дети должны быть счастливы, только это что-то и значит в жизни.

Больше она не в состоянии рассказывать, кислорода не хватает. Громыхает окно, когда я открываю его, чтобы впустить свежий воздух, который мы с ней еще не вдыхали. Я думаю, что звуки, вероятно, мешают ей – как в тот раз, когда все было наоборот: я лежала в кровати среди бесвкусных подушек с попугаями, а Бриккен открывала окно, чтобы впустить в комнату свежего воздуха. На самом деле она тогда помогла мне – я понимаю это только сейчас.

– Прости.

Я произношу это тихо-тихо, не решаюсь сказать громче.

– Нам надо поговорить серьезно, – говорит она.

Кажется, она растет, обретает силы. Я делаю каменное лицо, я не хочу, но она продолжает.

– У каждого дома есть свои тайны, – произносит она, хотя я качаю головой. – Не все надо проговаривать вслух. Мы знали, Кора. Мы знали – я и Руар. Мы никогда не обсуждали это между собой, но мы знали.

Я перебиваю ее.

– Не рассказывай, – прошу я.

Она имеет в виду не то, что я думала. Нечто куда более ужасное. Облить грязью моего Руара. Я ощущаю теплую шкуру Овчарки, прижавшейся к моим ногам под стулом. Не хочу слышать.

– Не говори больше ничего, – прошу я.

Она игнорирует мою просьбу.

– Как меня тошнило, как прошибал холодный пот! Через какое-то время Руар тоже догадался, но Даг уже был тяжелый у меня в животе, что же нам оставалось, кроме как отступить на шаг, простить себя и друг друга и жить дальше? По молчаливому уговору мы никогда об этом не упоминали. А потом родился Даг, и его невозможно было не полюбить. Через некоторое время Руар обнаружил для себя кроссворды – подозреваю, они помогли ему не сойти с ума. Когда Даг подрос, мы оба заметили, что он не такой, как все, но что толку выпускать тролля из каморки?

Я хотела, чтобы она замолчала.

Замолчи, Бриккен!

Замолчи!

Я размахиваю руками, пытаясь заглушить ее слова разговорами о какой-то ерунде. В голове у меня стучит, словно курица клюет семена. Бриккен смотрит в одну точку через свои увеличительные стекла, пока я не замолкаю. В ее дыхательных путях что-то шумит при каждом вдохе, однако она продолжает.

– Сперва наволочка, когда я стирала белье, – говорит она почти шепотом, но голос и взгляд тверды. – Поднимала мокрые вещи к небу, чтобы развесить на просушку, и каждый раз думала – как забавно, что на наволочке те же инициалы, как на той простыне, которая была у меня с собой в первом доме, где я росла, а потом у Фриды. У. М. У. Только нитки другого цвета.

Глаза у нее блестят, а я хочу крикнуть – молчи, молчи, молчи! Мне кажется, я готова испепелить ее взглядом. Но ее мое мнение не интересует.

– Однажды я нашла в сундуке воздушного змея из наволочки, – продолжает она шепотом. – Перепачканного землей, аккуратно сложенного. Он был сделан из той же ткани, как и простыня, с которой я выросла, с вышитыми на нем буквами: У. М. У. Унни Муэн-Улефос. Тут все во мне оборвалось. Я узнала вышивку – каждый шов на старой наволочке был проложен той же рукой, такой же красивой синей ниткой, как та, что запомнилась мне из приемной семьи, где прошло мое детство. «Бикка» – так я называла себя, когда они нашли меня, так что они думали, что я Бритта или Бриккен, но теперь-то я знаю. Где бы я ни жила, каждую ночь я клала себе под щеку эту монограмму, аккуратно стирала, так что ткань не распалась, даже когда нити истончились. Мою простыню сожгли вместе с кошкой в тот день в доме у Фриды, но до того я так много лет подряд ощущала щекой вышивку, сделанную руками матери, что никогда ее не забуду.

Она кладет ладонь на щеку, словно желая утешить себя.

– Думаю, теперь ты понимаешь, Кора – мы любили друг друга от всей души, но не так.

Мне хочется ударить ее по лицу. Не хочу, не хочу слушать!

– Тссс!

Я произношу это вслух.

Она кивает. Соглашается помолчать.

– Как собаки, – говорит она.

Губы ее трогает улыбка, когда она замечает мое удивление.

– Когда собака на цепи сдерживается, ей дают кость. Будем сдерживаться.

Я согласна. Бу не должен узнать.

Больше мы ничего не говорим. То, что она только что мне рассказала, утекает между пальцами, как теплая вода. Она сказала, что теперь между нами нет недомолвок, она никогда не смотрела на меня косо, ничего против меня не имела. В глубине души я нахожу крошечку покоя и начинаю поливать и выращивать его. Чувство вины, так долго давившее на плечи, испаряется. Бриккен, этот дом и я наконец-то разобрались друг с другом, после стольких лет. Скоро я стану свободной лесной женщиной, питающейся овсяной кашей, березовым соком и дикой малиной. Больше никаких счетов за электричество или полной раковины картофельных очистков. Жизнь – нечто гораздо большее, чем очередной рекламный буклет из продуктового магазина.

Я накрываю ей плечи пледом и подкладываю ей под голову еще одну подушку – не ту, которая с попугаями. Она тут же засыпает. В груди у нее свистит и шуршит при каждом вдохе, но ее это, похоже, мало заботит. Да и какая разница, ей совсем немного осталось. Я пишу записку и оставляю рядом с грибным бутербродом на ночном столике. Если захочет, может поесть его, чтобы время прошло быстрее, но я думаю, она уплывет в забытье, не заметив его.

Унни ни о чем не сожалела.

Так сказала Бриккен.

В последний раз я выхожу из этого дома. Сперва шагаю по гравию, потом по асфальту. Я в пути. Без стаи.

– Я ушла, – говорю я крошечному жучку, присевшему мне на рукав. – В точности как Унни.

Купив себе билет на автобус и не зная, где мне выходить, я пересаживаюсь с одного автобуса на другой, еду на северо-восток. Или на северо-запад? За окном бескрайние посадки молодых сосен. Скоро я совсем не буду знать, где нахожусь, и это так хорошо. В лесу невозможно заблудиться, как сказал однажды мой отец. Просто не всегда приходишь туда, куда хотел, но это не самое страшное.

Я могу следовать по следам лося на снегу, найти немного питательных веществ под корнями деревьев. Перед приходом ночи я найду убежище под ветками старых елей, постелю себе сосновые лапы и разведу огонь. Тишина. Черное, как смоль, лесное озеро. Созвездие Большой Медведицы. Свет человеческого жилья не заглушает звезды. Деревья не сердятся. Я смогу проснуться со светом и птицами и напиться сонной воды из ручья. Наполнив рот водой из ручья, я подниму глаза к небу и кронам деревьев и замечу, что их стволы тоже не прямы. Они созданы не для того, чтобы чему-то соответствовать, просто растут, где растут. Тем не менее, они все вместе. Вне зависимости от всего.

Северное сияние. У меня возникает мысль, и я выхожу из автобуса на неизвестной остановке, чтобы обдумать ее. Солнце согревает кожу, но вскоре снова становистя холодно: луч солнца уходит к следующему дереву. Я иду за ним, крадучись, словно выслеживаю сказочное существо. Догоняю и снова ощущаю тепло. Полоса света касается моего лица. И тут мне все становится ясно. Изнутри рвется наружу смех, непонятно, откуда взявшийся. Я поеду на север, к моему Бу. Может быть, мне удастся снять квартирку в Лулео, завести маленькую собачку. Проголодавшись, я смогу готовить только для себя одной и убирать свою собственную пыль. Иногда приглашать Бу на ужин, накрыв на стол и положив красивые салфетки, видеть, как его ресниы отбрасывают тени на щеки, пока мы едим. Если я попрошу прощения за то, что иногда забывала о нем, он наверняка пригласит меня к себе в гости, он не злопамятен, в этом смысле он похож на Руара.

Несколько тяжелых капель дождя падают мне на волосы. Проливной дождь, котрый выбьет из земли остатки тепла, заполнит воздух запахами осени. Воздух дрожит, я думаю – вот сейчас все начнется. И тут все стихает. Полная тишина. Потом из тьмы над кронами деревьев доносится глухой грохот. Я прислушиваюсь к звуку, который небо кидает вниз. Внутри меня становится светлее, а лес темнеет, и звук, доносящийся сверху, превращается в гул. Это не дождь! Градины такие твердые, что обжигают кожу. Земля заполняется белыми точками, маленькие твердые жемчужины падают вокруг меня, как будто в небе кто-то порвал ожерелье, и все бусины просыпались вниз. Они скачут вокруг моих ног, как попкорн в кастрюле. Несколько штук падают на рукав моей куртки, я кладу их в рот, они тают на языке. Все так просто. Холодный воздух заполняет мне легкие, делая меня сильной.

Приходит спокойствие – или же оно выросло из того зернышка, которое я только что нашла. Когда град прекращается, покой остается во мне – впервые в жизни.

Примечания

1

Имеется в виду захват заложников в Стокгольме в 1973 году, после которого возникло понятие «стокгольмский синдром»(прим. перев.)

2

Рёрус – город в Норвегии, рёрусская полька – знаменитый норвежский народный танец.

3

Имеется в виду так называемый бедняцкий аукцион, принятый в давние времена в Швеции, когда ребенка из бедной семьи, оставшегося без родителей, отдавали тому хозяину, который просил за его содержание самую маленькую сумму.

4

Lejonhuvud – букв. «львиная голова» (шв.)

5

Рагнарёк или Сумерки богов – конец света в древнескандинавской мифологии.

Content

Лина Нурдквист
Голод

Вырубка

Кóра За кухонным столом

Унни В пути

Кора Одиночество среди нас

Унни Зимнее цветение и летнее солнце

Кора Корабль или тюрьма

Унни Живя под прицелом

Кора Овчарка

Унни И у сосны дни сочтены

Кора Лекарство

Унни Пережить

Кора Дремота

Унни Пустота

Кора Опасность и четвертинки

Унни Дитя любви

Кора На гвозде

Унни Слепой случай

Кора Истины

Унни Крылья бабочки

Кора Смола и янтарь

Унни Таскать-не перетаскать

Кора Через завесу плотного воздуха

Унни Странствие по земле

Кора Как ни поверни стрелки

Унни Звезда скатилась

Кора Караульная служба

Унни Любовь

Кора Время пускаться в путь

Примечания