Александр Харников, Максим Дынин

Спят курганы темные

© Михаил Самарский, 2023

© Анна Гайворонская, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Светлой памяти старшего лейтенанта Салавата Хакимова, ветерана Афганистана и Саур-Могилы

Пролог

Саур-Могила, 29 июля 2014 года.

Ариадна Ивановна Гринько, батальон «Восток»

«Ну что ж, – подумала я, с трудом приоткрыв глаза и пытаясь подняться со дна окопа, – хорошо мы повеселились, но, увы, все хорошее когда-нибудь да кончается. Сейчас сюда подойдет кто-нибудь из „азовцев“, и все, что мне останется – это по возможности застрелиться. Очень жаль, что гранаты у меня закончились». Последнюю пришлось израсходовать, когда двое очумелых укропов смогли подобраться к нашим позициям и с диким воплем рванули прямо на то место, где стояла я. Взрыв разметал «великоукров», но их минометчик решил приободрить своих и положил несколько мин рядом с нашим окопом. Осколками посекло несколько человек, досталось и мне – я была ранена и контужена.

Последняя мысль моя была – только бы не плен. Попасть в руки этим ублюдкам мне не хотелось. Довелось как-то увидеть тела наших ребят, которые ранеными оказались в плену даже не у «азовцев», а у ВСУ[1]. Эти нелюди вдоволь поиздевались над ними. Одного парня из Горловки они еще живого облили бензином и подожгли. Ну а про девушек и говорить нечего. Помню, нашли мы недавно один труп – девочка лет, наверное, четырнадцати-пятнадцати, с отрезанными грудями, изуродованной промежностью и вспоротым штыком животом. Бедная, сколько ей вытерпеть пришлось, прежде чем смерть избавила ее от страданий…

Вот только смогу ли я застрелиться? Я попробовала пошевелиться. Дикая боль пронзила все тело. Правая рука висела как плеть, левая еле-еле двигалась и не сгибалась в локте. Да и все тело болело и ныло, словно по нему танк проехал… Наши ребята, кто был рядом со мной, погибли. Помню, как за мгновение до взрыва мины один из них – молдаванин Гриша Бурсук – его еще Барсуком кликали – успел заслонить меня своей спиной и заорал: убери, мол, руки за меня. Убрала бы, как он велел, не посекло бы их тогда осколками. А я зачем-то обняла его сзади. Да что уж теперь…

Еще при жизни он не раз и не два оказывал мне неуклюжие знаки внимания, а я, глупая, над ним посмеивалась – лет ему уже за сорок было, вдовец, а мне всего-то двадцать… Можно сказать, что он в отцы мне годился. А теперь он мертв. Я поцеловала его перемазанное кровью лицо, как могла – только Грише уже было все равно. Жаль его, хороший он был мужик, на шахте работал, ничего не боялся. Помню, как он любил шутить: «Все под землей будем, только я и так полжизни там прокантовался…»

Так я провалялась на земле час или два. Звуки боя потихоньку отдалялись, разрывы были еле слышны. Я уже было решила, что еще немного полежу, а потом соберусь с силами и попытаюсь доползти до своих. Ведь если стреляют, значит, наши еще держатся. А там мне помощь окажут, не бросят.

Неожиданно в посеченных пулями и осколками кустах что-то зашуршало. Я попробовала поднять ставший неожиданно тяжелым пистолет, но сил у меня не хватило, и я завыла от отчаяния. Но тот, кто вышел из-за куста, был совсем не похож на «азовца» – у него была смуглая кожа, раскосые глаза и почему-то солдатский бушлат, такой, какие носили наши бойцы в фильмах про Великую Отечественную – и это в июньскую-то жару! А на боку у него висела самая настоящая сабля – я такую видела как-то раз у казаков, которые приехали помогать нам с Кубани. В руках он держал автомат с большим круглым диском. Да это же ППШ! – вспомнила я. Мне рассказывали, что такие старые автоматы наши хлопцы выменивали за самогонку у украинских прапорщиков в арсеналах Соледара – там, говорят, за хорошие деньги можно было разжиться не только ППШ, но и немецкими винтовками «маузер», и нашими трехлинейками. Ну прямо «пещера Аладдина» какая-то!

Увидев меня, он, слегка косолапя, подбежал ко мне, нагнулся и сказал со странным акцентом:

– Что случилось, сестричка? Может, помощь какая нужна…

– Вы кто? – не удержалась я от вопроса.

– Сержант Тулуш, Кызыл-оол мое имя, – улыбнулся тот, причем глаза его оставались цепкими, и смотрели они не столько на меня, сколько зыркали по сторонам, чтобы видеть все, что происходило вокруг.

– А меня Ариадна, – представилась я.

Сержант неожиданно по-кошачьи отпрыгнул в сторону и направил ствол автомата в сторону рощицы. Должна признаться, что я ничего подозрительного не услышала, но у сержанта с трудновыговариваемым именем, похоже, был отличный слух.

Из-за посеченной осколками осины вышел с поднятыми руками еще один человек, в линялой солдатской гимнастерке и такой же полинялой пилотке со звездочкой. Он точно был не из нашей роты. На груди у него висел автомат, не ППШ, но тоже внешне не похожий на привычный мне «калаш». Он больше смахивал на те, которые были у немцев в фильмах про Великую Отечественную войну.

– Свои, – улыбнулся незнакомец. – Не стреляйте. Тут и без вас есть кому стрелять.

Словно в подтверждение его слов над головой прошелестела мина и разорвалась неподалеку от нас. Осколки срезали небольшую липу, которая росла всего в двадцати шагах от того места, где я лежала. Похоже, «азовцы» не наигрались сегодня, и решили еще немного популять.

Услышав слова этого парня в пилотке, я неожиданно вспомнила фразу кота Матроскина: «Свои дома сидят, телевизор смотрят». Кызыл-оол настороженно смотрел на нашего нового знакомого. Он убрал палец со спускового крючка, но автомат держал наготове.

– Какой такой свой? – спросил он.

– Старший лейтенант Михаил Студзинский, Сумское партизанское соединение, – сказал тот. – Про деда Ковпака слыхали? А ты, стало быть, из тувинцев?

– Откуда знаешь про нас?

– Да слухами земля полнится. «Черная смерть» – так вас немцы кличут. А если бы ты знал, какие страсти-мордасти они про вас рассказывают. Дескать, не люди вы, а воинство Чингисхана, вырвавшееся из ада. В плен не сдаетесь, но и сами в плен не берете. Вот только не привелось ни разу драться вместе с вами. А что там с девушкой? Она ранена?

Тувинец утвердительно кивнул.

– Слушай, сержант, у меня индпакет есть. Давай я ее посмотрю.

– Смотри.

Сержант сделал пару шагов в сторону и стал внимательно осматривать местность, а ковпаковец склонился надо мной, расстегнул на мне разгрузку, потом «комок» и покачал головой.

– Да, сестрица, крепко тебя долбануло, – сказал он. – Но ничего, сейчас что-нибудь придумаем.

Он неожиданно сильными пальцами ловко выдернул из ран несколько осколков (тут я не выдержала и взвыла от боли), а потом столь же неожиданно ласково и аккуратно обработал раны тампоном, от которого разило чем-то весьма похожим на запах самогона. Помню, как такое ядовитое зелье гнала когда-то из буряка моя тетя.

– Надо бы тебя поскорее врачу показать, но где же тут его найдешь, врача-то? В общем, я сделал все, что смог. Ты лучше скажи мне – где это мы сейчас находимся?

– То есть как это где?! – обалдела я. – Это Саур-Могила, неужели ты не слышал о такой?

– Нет, не слышал, – честно признался ковпаковец. – а где эта самая могила находится?

– Ты что, не знаешь, где воюешь?

– Воевал-то я в Карпатах, милая, – криво усмехнулся старший лейтенант. – А как сюда попал… Я бы сказал, что один лишь Бог это знает, если он, конечно, существует. Ведь нас партия и товарищ Сталин учат, что нет его и быть не может. А ты, сержант, где воевал?

– Шли мы в атаку, – тувинец на мгновение повернулся к нам. – Помню, как двух немцев зарубил, потом подо мной коня убило, и дальше ничего не помню.

– Вот и я не помню. Был в разведке, нас Петр Петрович Вершигора[2] за «языком» послал. «Языка»-то мы взяли, только при отходе обнаружили нас гады из УПА – слыхали, небось, об этой сволочи. Вцепились они в нас так, что никак от них оторваться не получалось. Тут меня в ногу ранило, и стал я обузой для своих друзей. Вот я и остался отход своих прикрывать. Как мог петлял, отстреливался. Гранаты кончились, из патронов тоже осталось лишь чуток. Потом словно что-то по спине ударило. Помню, лежу и истекаю кровью, думаю – все, Мишка, приплыл. Не видать тебе больше родного Ворошиловграда – точнее, станицы Луганской, оттуда я родом. А потом все в глазах вдруг потемнело, и я оказался здесь, а на мне ни царапины. И нога целая, словно мне ее не прострелили, и в спине дырок нет. Чудеса, да и только!

Он посмотрел на меня:

– Доложи, милая, обстановочку… Чтобы хоть знать, что происходит на твоей, как ты говоришь, Саур-Могиле…

– Сейчас на дворе две тысячи четырнадцатый год, двадцать девятое июля, – хрипло выговорила я. – На Саур-Могилу прут бандеровцы – это та же самая УПА, только в новой ипостаси. А мы, соответственно, обороняемся, как можем.

– То есть эти самые бандеровцы бьют Красную армию? – удивился старший лейтенант.

– Если бы Красную армию… Нет ее давно. А здесь воюют местные – шахтеры, рабочие, учителя. Или студенты, вроде меня. Ну, что-то наподобие ополченцев в Великую Отечественную… И добровольцы из России и других мест – вот Гриша был из Молдавии, хоть и проработал здесь много лет шахтером. Причем оружия у нас мало, зато враг вооружен до зубов.

– Ну что ж, бил их там, буду бить и здесь, – скрипнув от злости зубами, кивнул старший лейтенант. – А ты как, сержант?

– Я с вами, – ответил тувинец. Лицо его было невозмутимо, словно африканская маска.

– Тогда давай отнесем Ариадну туда, куда она скажет. Заодно и познакомимся с местными… ополченцами. Ты не против?

– Ты старший лейтенант, ты командир. Я сержант, – неожиданно улыбнулся тот и бережно подхватил меня на руки.

«Однако, – удивилась я, – выглядит он таким неказистым и щуплым, а сила у него в руках неимоверная».

– Только зовите меня Михаилом, а еще лучше Мишей, а то «старший лейтенант» – пока выговоришь, сто лет пройдет… У нас, у партизан, все проще.

– А меня Кызыл-оол, – сказал тувинец. – Можете называть меня просто «таныш» – по-нашему это означает «друг», «приятель».

Мы прошли через рощу. Неожиданно Миша сделал стойку и вскинул автомат. Из-за посеченных осколками деревьев вышел человек в застиранном военном мундире цвета хаки, в фуражке с красным околышем, а на груди у него, как я машинально отметила про себя, висели два креста на колодке, напоминающей георгиевскую ленту. Он поднял руки вверх и сказал:

– Поручик Фольмер, господа. Не стреляйте. Тем более что в меня совсем недавно стреляли. Скажите лучше – с кем имею честь познакомиться?

– Гляди-ка, – насмешливо произнес Миша, опуская ствол автомата. – Прямо-таки настоящий белогвардеец.

– Я и есть белогвардеец, – усмехнулся тот.

– И как ты сюда попал?

– Был расстрелян красными в Крыму в ноябре двадцатого года. Поверил Фрунзе и остался – не захотел покидать родину. И я ни о чем не жалею – пусть я по крови немец, но православный и считаю себя русским. И сам решил остаться в России.

– Поня-а-тно, – удивленно покачал головой Михаил. – И что ж теперь нам с тобой делать?

– А вы кто, красные? – беляк подозрительно покосился на звездочку на пилотке Михаила.

– А если и так? – усмехнулся тот.

– Ну что ж, у Розалии Землячки – так звали дамочку, объявившую о нашем расстреле – не вышло меня убить, попробуйте теперь вы. Тем более оружия у меня нет, свой наган я отдал при регистрации – не знал, что иду на верную смерть. Хоть и подозревал, чего уж там.

Да полно вам тут препираться, – я не выдержала и вмешалась в их разговор. – Нет здесь ни красных, ни белых. Есть люди и бандеровцы. Так что выбирайте, с кем вам быть вместе…

Часть I. «Наши мертвые нас не оставят в беде…»

29 июля 2014 года. Саур-Могила, Донецкая Народная Республика.

Сержант Тулуш Кызыл-оол, Тувинский эскадрон 8-й гвардейской кавалерийской дивизии

Я был правнуком великого шамана, который вел свой род от самого Аджу, внука Субэдэй-багатура – «Свирепого пса» Чингисхана. И потому мне порой снились странные сны, которые даже мой мудрый отец не мог толком разъяснить, и лишь разводил руками. Нет, я и сам не верил в духов и старых богов наших предков. Времена наступили такие, когда на верующих смотрели косо. Только сны мои и голоса приходили ко мне сами по себе, и ничего с этим я поделать не мог.

Отец мой поселился в городе Кызыл еще тогда, когда тот носил название Белоцарск. Он был грамотным человеком, умел говорить по-русски и мог читать книги, написанные на этом языке. Он и меня научил всему, что знал сам. Ну, а я, повзрослев, пошел работать на лесозавод механиком. Оборудование там было не такое уж сложное, и я быстро научился его чинить и налаживать.

Рядом с нашей Тувинской Народной Республикой жила и здравствовала большая и многолюдная страна – Советский Союз. Оттуда в Туву приезжали грамотные и умные люди. Они помогали нам строить заводы и мастерские, лечить людей и строить новую жизнь. Помню, как в Кызыле в 1931 году заработала телефонная станция. Как я тогда удивился, когда по телефону позвонил своей старшей сестре – она работала в типографии – и услышал ее голос, словно она находилась рядом со мной.

Но вот мои сны… Один из них мне особенно запомнился. Мне снилось, будто я воин полка «Хошут»[3] великого Чингисхана. Вместе с воинами Потрясателя Вселенной я сражаюсь с всадниками в железных доспехах и с плащами, на которых были изображены черные и красные кресты. Мы скакали сквозь дым, размахивая кривыми саблями, и кричали на непонятном языке: «Бегайте, бегайте!» Как нам объяснили наши сотники, это по-польски означало «Спасайтесь, спасайтесь!»[4] Наши воины тогда разбили врага, а потом для подсчета убитых отрезали у каждого трупа ухо. Всего мы набрали девять больших мешков!

Позднее в библиотеке я нашел книгу о походе Чингисхана в Европу и прочитал главу о разгроме войска силезского князя Генриха Благочестивого и отрядов рыцарей Тевтонского ордена и тамплиеров. А еще я посмотрел в нашем клубе при лесозаводе кинофильм о том, как русский князь Александр Невский разбил на льду озера немецких рыцарей. Фильм мне очень понравился, хотя рыцари в нем не были похожи на тех, которых я видел во сне.

В июне 1941 года в Кызыле проходил съезд Великого Хурала. Когда до нас дошла весть о том, что на наших братьев напали немцы, мы, мужчины Тувы, решили все отправиться на войну с Гитлером. А для начала наше правительство передало СССР весь золотой запас Тувы и все золото, которое добывалось у нас. Мы старались хоть чем-то помочь русским, сражавшимся с фашистами.

У нас росли березы, из которых тувинцы изготовляли замечательные лыжи, прочные и гибкие. Наши мастера вырубили целые рощи этих берез, чтобы русские лыжники на тувинских лыжах заходили по глубокому снегу в тыл врага и истребляли всех, кто принес смерть и горе на землю наших братьев. Всего было сделано больше пятидесяти тысяч пар лыж. Мы отправляли на фронт подарки, изделия из кожи и шерсти. Каждый старался хоть чем-то помочь русским в их борьбе с напавшими на них мангысами[5].

Да, мы все рвались на фронт, но в СССР тувинцы считались иностранцами и не подлежали призыву. Только осенью 1942 года первые две сотни добровольцев из Тувы отправились на войну с фашистами. А сам я попал в боевую часть лишь в сентябре 1943 года. Так как я неплохо знал русский язык и умел читать и писать по-русски, меня назначили командиром отделения и присвоили звание сержанта.

Помню наш первый бой. Было это на Украине в январе 1944 года. Мы с саблями наголо атаковали немцев, которые поначалу даже не поняли, кто на них напал. Потом, правда, они стали отстреливаться, а мы начали их рубить. У нас, у тувинцев, не принято сдаваться в плен. Ведь неволя хуже смерти. Настоящие мужчины так не поступают. Иначе им будет стыдно смотреть на солнце и на своих родных и близких. Поэтому и мы никого не брали в плен. Немцы же к такому не привыкли. И они дали нам прозвище «Der schwarze Tod» – «Черная смерть». Офицер из 8-й гвардейской кавалерийской дивизии, в составе которой воевал наш эскадрон, рассказал нашему командиру, что пленный из части, с которой мы сразились, пожаловался на то, что русские напустили на них «полчища Аттилы» и что солдаты вермахта до сих пор не могут прийти в себя от испуга. А мне на привале опять приснился воин Потрясателя Вселенной, который яростно рубился с рыцарями в белых плащах с крестами.

В феврале 1944 года мы вели бой за украинский город Ровно. Наш эскадрон вышел к железной дороге и начал истреблять насмерть перепуганных немцев. Они, словно степные суслики, за которыми охотился орел, с истошными криками разбегались от нас. Тогда-то меня и убили, хоть я этого в тот момент и не понял. Я запомнил лишь то, что конь подо мной словно споткнулся и стал заваливаться набок. А потом передо мной снова вдруг появилось лицо незнакомого мне седобородого старика со шрамом на лице. Он сказал:

– Запомни – ты будешь жить и не попадешь в Устуу оран[6] до тех пор, пока не выполнишь то, что было предначертано тебе Вечным Голубым Небом. Не посрами свой род и своих предков. Не давай пощады врагу, но не убивай невиновных.

Потом лицо старика исчезло, и я очутился в незнакомой мне рощице. Там на земле лежала прекрасная девушка в окровавленной одежде. Она была похожа на медсестер, которые на фронте оказывали помощь раненым бойцам. Видимо, теперь помощь понадобилась ей самой. Я почему-то даже не удивился тому, что убит я был зимой, а теперь вокруг меня была зеленая трава, покрытые листьями деревья, и солнце над головой пекло так, словно я неожиданно попал в лето.

– Что случилось, сестренка? – спросил я ее.

– Вы кто? – ответила она и попыталась пошевелиться. Видимо, девушка была сильно ранена, потому что она застонала и лицо ее исказилось от боли.

Так началась моя новая жизнь в другом мире…

30 июля 2014 года. Донецкая народная республика, село Марьяновка.

Подполковник Ефремов Павел Федорович, позывной «Каскадер»

– Товарищ майор! Тут вот какое дело… – обратился ко мне лейтенант Вася Демченко, один из моих ребят.

Вообще-то я уже пару лет подполковник, но моя предыдущая служба до сих пор засекречена, и с недавних пор я превратился в майора Павла Сергеевича Мельникова – официально специалиста по контрразведке, и неофициально – по допросам пленных. К службе на передке я, увы, теперь не годен – прошел Афган и Первую Чеченскую без особых травм, а вот во Вторую Чеченскую мне не повезло – напоролся на мину и потерял стопу. У меня неплохой протез – муж старшей дочери пособил, он у меня бизнесмен – и наловчился я ходить так, что заметить то, что с моей ногой что-то не так, нужно очень постараться. Да, Маресьев воевал без обеих ног, и воевал героически – но все-таки он был летчиком и сидел в кабине истребителя. А попробуй-ка пробежаться на таком протезе…

После того, как меня комиссовали, я стал начальником службы безопасности одной солидной компании. Платили там хорошо, начальство было мною довольно, и мы с супругой – она у меня работает бухгалтером у зятя – жили вполне безбедно, работали, нянчили внуков, наслаждались обществом друг друга – что еще нужно человеку для полного счастья? И политикой я особо не интересовался, хотя бы потому, что физическое и психическое здоровье мне было дороже…

Когда же начался Майдан, я позвонил своему старому другу и сослуживцу по Афгану Сереге Мельникову – свою фиктивную фамилию я взял в память о нем. Сергей был одесситом в хрен знает каком поколении, помесь великоросса, малоросса, поляка и молдаванина. Его предок поселился в Одессе после ранения при обороне города еще во время Крымской войны, и с тех пор все мужчины по нисходящей линии служили Родине – и почти все воевали. Вот и Вася – его племянник – сейчас служит под моим началом. Начинал он в Славянске, но после ранения его перевели ко мне.

В начале декабря прошлого года Серега мне заявил: «Не бойся, Паша, все образуется, главное, не вмешиваться». То же самое он говорил и после госпереворота в Киеве в феврале. А вот третьего мая он позвонил мне сам. Я сразу и не узнал его голос, но понял, что случилось что-то очень страшное:

– Паша, у меня вчера ночью племянница погибла – звал я ее к себе на дачу, а она говорит мне, нет, не смогу, дядя Сережа, мне на Куликовом поле надо дежурить. Погибла она в том гребаном Доме профсоюзов… Эти мрази бандеровские забили ее насмерть дубинами.

– Приехать к тебе?

– Было бы здорово, да только не пускают они теперь мужчин на границе, даже нашего с тобой возраста.

А еще через три дня мне позвонила его дочь и тихо сказала, что Сергей умер от инфаркта. Тогда я договорился на работе, что меня какое-то время не будет, передал дела, поцеловал супругу и поехал в Славянск. На границе у Харькова меня ссадили с поезда, как Сергей и предупреждал, но я сумел пробраться через Ростов в Донецк, где один из моих бывших сослуживцев входил в число тех, кто лихорадочно пытался организовать что-то вроде ополчения. И по его просьбе я начал заниматься тем, что делаю сегодня.

Сегодня мне досталась целая куча «трудных» пленных – представьте себе, один из них оказался самым натуральным британцем, приехавшим в ДНР пострелять аборигенов. Ну, примерно так, как белый бвана приезжал в Африку для того, чтобы поохотиться на слонов и буйволов. Сам инглиз мне показался малоинтересным, но поработать с ним все же придется – вдруг через него удастся выйти на структуру, связанную с МИ-6. Самое же хреновое во всей этой истории было то, что наша разведгруппа при захвате пленных понесла серьезные потери – два «двухсотых» и четыре «трехсотых». Кого теперь посылать в разведку? У нас в «Востоке» немало хороших парней, храбрых и верных. Но только этого для разведчика мало. Надо иметь острый глаз, терпение и умение нешаблонно думать. Ну и соответствующую физическую и боевую подготовку. Как в свое время говорил Григорий Котовский: «Нужно прежде всего победить себя, покончить со своими слабостями и недостатками. Необходимо так закалить волю и организм, чтобы заставить себя делать порой даже невероятное, на что не способны твои враги». Конечно, учить разведчиков приходилось, что называется, на ходу, в рабочем порядке. А это было чревато потерями, так как противник у нас был серьезный, и за ним стояли спецслужбы зарубежных стран.

Но только я разобрался с пленными, решил некоторые текущие вопросы и собирался уже завалиться на боковую, как ко мне подошел Вася.

– Товарищ майор, разрешите обратиться!

– Обращайся, – я устало махнул рукой.

– Товарищ майор, тут еще трое, они Ариадну нашу спасли.

– Понятно. А при чем здесь я? Спасли – и слава богу. Сразу видно – наши люди. Надо будет потом их поблагодарить…

– Наши, да не совсем наши. Тут они такое наговорили… Вот, почитайте, – И он протянул мне несколько листков бумаги – черновиков протоколов допросов. Я пробежал их глазами, затем вчитался и форменным образом офигел.

– Вы что там, совсем рехнулись?! Книг про попаданцев начитались и теперь верите во всякую ерунду?! Какие еще «ковпаковцы»?! Какие еще белые офицеры? А еще и тувинец… Его что, нам сам Шойгу прислал? Похоже, что реконструкторы какие-то решили в настоящую войнушку поиграть, и приперлись к нам…

«Впрочем, – подумал я, – вот что удивительно – участников рейда Ковпака или офицеров Белой армии среди реконструкторов пруд пруди, а вот тувинцев я еще ни разу не встречал. Посмотрю, какой такой тувинец – был у меня еще в учебке приятель – как его звали, уже даже не припомню, – зато кое-каким словечкам из их языка он меня научил. Я вообще любитель иностранных языков – от английского и немецкого до дари, пушту и чеченского. Учил, как правило, перед каждой командировкой. Только помогло мне все это, когда та мина взорвалась, ага…»

А что же касается реконструкторов… Кое-кто из них всеми правдами и неправдами пробирался на Донбасс, чтобы повоевать с потомками петлюровцев. Только вот большинство из этих самых реконструкторов довольно скоро начинали понимать, что здесь идет война, на которой убивают всерьез. И потому, «наигравшись», ряженые быстренько брали ноги в руки и сваливали подальше от фронта.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас выпить чайку – именно его, алкоголь я употребляю очень редко в последнее время – и покемарить минуток так шестьсот. Ну, ладно, согласен на половину – лишь бы никто меня не будил. Ведь мне подкинули еще одну задачу – помочь Тагиру Халимову – еще одному моему бывшему сослуживцу – сформировать новую роту для батальона «Восток». Точнее, уже не батальона, а бригады. И мне совсем не хотелось тратить драгоценное время на неизвестно кого.

– Товарищ майор, вот только не похожи они на реконструкторов, – не отставал от меня Вася, – Может, вы сами с ними поговорите?

– Ладно, поговорю, – вздохнул я. – Сейчас только чуток почаевничаю, и минут через пятнадцать можешь их заводить. Только по одному – не всем скопом.

Первый, представившийся как сержант Тувинского эскадрона Кызыл-оол Тулуш, и правда оказался самым натуральным тувинцем. По-русски говорил с акцентом, но на удивление грамотно, хотя извинился, мол, «у нас в Кызыле мало говорят по-русски». Но то, что он воевал, мне стало ясно сразу – и то, что не «реконструктор», тоже. Более того, он представился кавалеристом, и об этом свидетельствовали кривоватые ноги и запах лошадиного пота – он так и не успел помыться перед тем, как его начали допрашивать.

А, как говорил мистер Шерлок Холмс: «Если отбросить невозможное, то оставшаяся версия, какой бы невероятной она ни была, соответствует действительности». Сказать, что меня это шокировало – это не сказать ничего. Но я не философ, я практик. И потому я прямо спросил его: не хочет ли он послужить в армии ДНР. Правда, для начала пришлось ему объяснять, что значит ДНР и с чем ее едят. Но как только он понял, что мы вновь воюем с наследниками нацистов, то сразу же попросился в наши славные ряды, в кавалерию. А узнав, что кавалерии у нас нет, без раздумий согласился послужить в пехоте.

Прежде чем его отпустить, я спросил его о том, знал ли он «ковпаковца» и «беляка» до Саур-Могилы. Оказалось, что нет. Я решил было, что в его случае мы несомненно имеем дело с чудом, но эти два – уж точно ряженые. Чуть подумав, я велел Васю привести «ковпаковца». Это было достаточно популярный типаж среди реконструкторов – подобным грешил даже мой младший зять, до недавнего времени ездивший почти каждое лето то на Черниговщину, то на Сумщину, а то и в Карпаты, дабы вспомнить о славных делах Сидора Артемьича.

Но ребята – приятели моего зятя – были похожи на старшего лейтенанта Студзинского – так назвался новый допрашиваемый – как болонки на матерого волка. Более того, то, чем он занимался, было мне знакомо, хоть моя специальность была, так сказать, смежной. И мне очень скоро стало ясно, что и он в самом деле тот, за кого себя выдает. Вот только как он попал сюда?! Становилось все чудесатее и чудесатее…

На мой вопрос, не хотел бы он служить у нас, старлей сразу же согласился, тем более, в отличие от кавалериста Тулуша, я записал его тем, кем он был во время Великой Отечественной – разведчиком.

«А ведь так мне удастся пополнить свою разведгруппу, – подумал я. – Тувинец и ковпаковец – готовые разведчики с фронтовым опытом. Надо только поднатаскать их в умении разбираться в здешних реалиях, и можно смело отправлять их на задание. Ай да молодца – это я о себе. Нашел-таки выход из сложного положения!»

Но беседу я свою еще не закончил и поинтересовался у Студзинского, сможет ли он поручиться за двух своих спутников. Старлей, немного подумав, сказал следующее:

– Настоящие они, товарищ майор, даю вам честное комсомольское. Что Таныш – так мы называем Кызыл-оола, что Андрей Фольмер. Хотя, конечно, мы с ним были бы на Гражданской по разные стороны баррикад. Но мне подсказывает чуйка, что ни один, ни другой никогда нас не предадут. Тем более поручик любит петлюровцев и их наследников ничуть не больше, чем я УПА.

И вот, наконец, я познакомился с поручиком Фольмером.

30 июля 2014 года, Донецкая Народная Республика, село Марьяновка.

Поручик Фольмер Андрей Иванович

– Значит, как вы говорите, вас зовут? – задумчиво произнес человек лет примерно сорока пяти или пятидесяти, в униформе с разноцветными разводами (как мне объяснили, она называется камуфляжкой, и носят ее здесь многие, даже цивильные и женщины).

А угодил я сюда не без помощи Ариадны. Она, попав к своим, похлопотала за нас, и мы оказались в отдельном помещении, а не вместе с украинскими пленными. Кормили нас вполне сносно, сказать по-честному, я и на фронте не всегда так питался. А то, что меня и моих спутников весь день допрашивали, так я на это не обижался – у нас в полку поступили бы точно так же, тем более, то, что мы рассказывали, было весьма и весьма странным и непонятным. Я бы, например, не поверил ни одному нашему слову.

На вопрос моего визави – а его мне сегодня задавали уже несколько раз – я терпеливо ответил:

– Да, я поручик Андрей Иванович Фольмер, место моей службы – Вооруженные Силы Юга России, 13-я пехотная дивизия 2-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Слащева. Во всяком случае, до недавнего времени я служил именно там.

– Расскажите немного о себе, – устало сказал человек в камуфляжке.

На этот вопрос я тоже уже сегодня отвечал несколько раз, но набравшись терпения, снова начал свой рассказ:

– Родился я в Санкт-Петербурге в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Родители мои – Иоганн Себастьян Фольмер и Анна Паула Фольмер, по-русски Иван Евгеньевич и Анна Иосифовна. Мое имя при рождении – Андреас Ойген Фольмер. Этим именем меня крестили в евангелическом храме Святой Анны на Кирочной.

– И где вы там жили, на этой самой Кирочной?

– В доходном доме Бака. Это тоже на Кирочной. Знаете, такой, с балконами и крытыми галереями между корпусами. У него еще две такие симпатичные башенки.

– А какая там станция метро поблизости?

Такого вопроса мне еще не задавали, и я посмотрел на моего визави с недоумением:

– Метро, господин…

– Можете называть меня «товарищ майор».

– Когда меня допрашивали в Севастополе, товарищ майор, такой комбинации – товарищ и майор – и вообразить было невозможно. Ну не любили большевики ни офицеров, ни звания. Впрочем, и звания такого – майор – не существует в русской императорской армии с восьмидесятых годов прошлого – девятнадцатого – века. Но вернемся к метро – метро я знаю по Парижу, был там с родителями в двенадцатом году. Это в тысяча девятьсот двенадцатом, – вспомнил я, что уже на дворе две тысячи четырнадцатый. – Метро было во французской столице, и в Лондоне, который мы тоже посетили, оно называлось андерграунд, а вот в Петрограде ничего такого не было. Ходили слухи, что, дескать, не мешало бы построить подземку в Москве, но они так и остались слухами… Рядом с нами была церковь Козьмы и Дамиана – храм лейб-гвардии Саперного батальона. Там еще стоял памятник саперам, погибшим во время войн – парящий бронзовый орел над гранитным постаментом.

– Теперь там уже есть метро, – устало произнес майор. – А вот ни храма, ни памятника нет. Впрочем, продолжайте, поручик.

– Учился я сначала в Анненшуле, там же, при кирхе. Потом, в 1910 году, родители неожиданно приняли православие, и меня перевели в русскую гимназию…

– Расскажите лучше про свою военную карьеру.

– Я закончил ускоренные офицерские курсы в 1915 году и оказался в 8-й армии генерала Брусилова в чине прапорщика. Участвовал во взятии Перемышля, за храбрость (хотя какая там храбрость – просто мне повезло) был досрочно произведен в чин подпоручика. А потом было Великое отступление.

– Слыхал о таком, – покачал головой майор.

– В шестнадцатом году участвовал в Луцком прорыве – его еще именовали Брусиловским. Тогда же получил чин поручика и орден Святого Георгия четвертой степени. После февральского переворота остался в армии, тогда же был награжден Георгиевским крестом третьей степени – согласно решению Временного правительства, офицеры могли получать солдатские медали, а солдаты – ордена. В декабре того же года часть наша была расформирована, и я оказался в Киеве, где в восемнадцатом году примкнул к генералу Федору Артуровичу Келлеру. Но как вам, возможно, известно, Скоропадский вынудил графа уйти в отставку, а после бегства гетмана с немцами пришли петлюровцы и убили как самого генерала, так и множество других русских офицеров.

– А каким образом спаслись вы?

– После отставки графа Келлера я решил не ждать у моря погоды, а податься к генералу Деникину. Воевал у него и у генерала Врангеля. Последние боевые действия были на Перекопе, потом нас отозвали в Севастополь и объявили о скорой эвакуации. Я оказался одним из тех, кто поверил большевистским листовкам и решил остаться в городе – не тянуло меня ни в Турцию, ни в Европу. Я был расстрелян в ноябре двадцатого года вместе с офицерами армии Врангеля, поверившими в амнистию, объявленную большевиками. Как я попал сюда, не знаю – полагаю, не обошлось без Божьего промысла.

– Понятно, – майор встал со стула, потянулся и несколько раз прошелся по комнате. Я заметил, что он слегка прихрамывает. – Ну что ж, как бы странно это ни звучало, но я вам верю – будь вы «засланным казачком», то наверняка придумали бы менее фантастическую легенду. Да и сумасшедшим вас тоже никак не назовешь. К тому же я немного знаю Питер и вижу, что вы действительно жили в нем в начале двадцатого века. Что же касается боевого опыта, то у вас его хоть отбавляй. Опыта командования, как я понял, тоже вполне достаточно. Не хотите ли продолжить службу в рядах ополчения Донецкой Народной Республики?

– Хочу. – Я встал и взглянул в лицо допрашивающего меня майора. – Вот только опыт у меня, скажем так, столетней давности. Ну, почти. Я не знаю ни ваших уставов, ни новых тактических приемов, ни вашего оружия.

– Поэтому-то я и хочу предложить оставить вам звание старшего лейтенанта – он примерно соответствует поручику царской армии – и должность заместителя командира вновь сформированной роты батальона «Восток». Ваши солдаты почти все служили в армии – кто в советской, кто в украинской. Командовать ротой будет человек с опытом войны в Афганистане – не удивляйтесь, в советское время мы успели повоевать и там. Я, кстати, тоже побывал «за речкой». Старший лейтенант Студзинский также будет служить в вашем батальоне, только в разведке. Сержант Тулуш останется с вами – будет заместителем командира разведвзвода. Он вообще-то хотел попасть в кавалерию, да только у нас нет таковой, от слова совсем…

– То есть как это нет? – удивился я. – А как же вы воюете-то?

– Времена изменились, товарищ старший лейтенант. Впрочем, вы сами все увидите. Завтра получите обмундирование и снаряжение, какое найдется – уж извините, с запасами амуниции у нас плоховато. И отправитесь туда, где вы оказались в наше время – на Саур-Могилу. Вот только для вас будет лучше, если вы больше никому не станете рассказывать, откуда вы здесь появились и как сюда попали, чтобы вас потом не упекли в донецкую лечебницу для душевнобольных…

2 августа 2014 года. Донецкая Народная Республика. Старший лейтенант Фольмер Андрей Иванович, бригада «Восток»

Моя служба в народном войске началась с того, что один из здешних воинов, представившийся прапорщиком Тарасом Москаленко, повел меня на склад, чтобы, согласно приказу господина, пардон, товарища майора, экипировать и вооружить волонтера, то бишь меня. Прапорщик был хмур и неразговорчив. Видимо, мой внешний вид не располагал его к задушевной беседе.

Я, в свою очередь, даже не пытался побыстрее завязать с ним знакомство. Гражданская война – это такая штука. А у них тут идет форменная гражданская война. Единое государство, именуемое Союзом Советских Социалистических Республик (ну и названьице!), как когда-то Российская империя, распалось на несколько мелких, которые часто враждовали друг с другом. Как мне рассказывали мои сослуживцы по ВСЮР[7], нечто подобное уже происходило в этих местах. Большевистская армия Кривдонбасса[8] жестоко воевала с немцами и австрийцами, в обозе которых околачивались ряженные под гайдамаков отряды УНР.

Надо сказать, что хотя мы и были против большевиков, но эти убогие придурки, гордо называвшие себя казаками и гордившиеся гетманом Мазепой, предавшим царя Петра Великого и переметнувшимся к шведам, вызывали у нас еще большее омерзение.

И вот история повторилась. Снова под знаменами Мазепы его последователи начали войну против России. Причем зверствуют они и сейчас так же, как это делали их предки. Помню, поручик Григорьев из моего взвода рассказывал, как по приказу Центральной Рады в Киеве был схвачен брат известного большевика Григория Пятакова, Леонид Пятаков, который, кстати, тоже был отъявленным большевиком. Ротмистр Украинского гусарского полка Журавский со своими живодерами жестоко с ним расправились. Его не расстреляли, не повесили, а, вволю поглумившись, предали лютой казни. На груди, на месте сердца потом обнаружили глубокую рану, просверленную, очевидно, шашкой, а руки Пятакова были совершенно изрезаны. Похоже, что у него, еще живого, вырвали из груди сердце, и он конвульсивно хватался за клинок сверлящей ему грудь шашки. Да, гражданская война – самая страшная из всех войн. И не дай бог стать ее свидетелем, а тем более участником. Как там Пушкин писал в «Капитанской дочке»: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка…»

На складе мне выдали странную пятнистую униформу, мало похожую на парадный мундир, но, как я убедился, весьма удобную в носке. Она была далеко не новой, но хорошо постиранной и не рваной. Заглянув в какую-то бумагу, неразговорчивый прапор выдал мне звездочки, которые я сам должен был прикрепить на матерчатые погоны.

А вот обуви моего размера не нашлось. Но я и не унывал – незадолго до того, как большевики и их приспешники-махновцы прорвались в Крым, мои сапоги, в которых я воевал еще до большевистского переворота, окончательно износились, и я пошел по рекомендации одного моего сослуживца к еврею-сапожнику в Армянском Базаре. Еврей, как и положено, был в ермолке, с пейсами, в черном костюме. Я бы ни за что его не узнал, если бы он низко не поклонился и воскликнул:

– Господин офицег, помните меня?! Я Ицик из Мелитополя. Вы спасли меня и мою семью от петлюговцев!

– Здравствуй, Ицик. Сделаешь мне сапоги?

– Сделаю, господин офицег, за бесплатно сделаю. Самые лучшие.

– За бесплатно не надо, а вот если будет подешевле, буду тебе весьма благодарен.

Через три дня сапоги были готовы – мягкая, но прочная кожа, легкие, но ноские, нигде не жмет… И взял он с меня раза в три меньше, чем они реально стоили – да и то лишь после того, как я пригрозил их не брать, если он откажется от денег. Так что менять их на другие я не торопился.

А вот визит в здешний арсенал стал для меня чем-то вроде посещения пещеры сказочного Али-Бабы. Какого только оружия там не было! Одна загвоздка – знакомых мне винтовок и пистолетов там не оказалось вообще, ни наганов, ни трехлинеек, ни даже берданок.

Прапорщик еще более посмурнел – в глазах его читался немой вопрос: «Как же вы воевали до сих пор, товарищ старший лейтенант?» Подумав, он выдал мне пистолет ТТ и автоматический карабин АК- 74, после чего дотошно объяснил мне, как ими пользоваться, как их разбирать-собирать и как их чистить.

– Пойдемте в подвал, там у нас оборудован тир, – сказал он. – Заодно и попробуете их.

Пистолет оказался неплох, хотя мне больше нравится наган. Зато чудо-оружие – произведение неизвестного мне Калашникова – очаровало до глубины души, хотя сначала мне не показался более легкий патрон, чем у знакомой мне «мосинки». Но тридцать выстрелов и возможность стрелять очередями, как этакий облегченный пулемет… Да, выстрелов было «всего» тридцать – более чем достаточно для одиночного огня, зато для стрельбы очередями очень мало. Да и задирало ствол вверх при длинных очередях.

– Хорошо вы стреляете, товарищ старший лейтенант, – с некоторым уважением сказал мне прапорщик. – А теперь я покажу вам ваше место в казарме. Впрочем, долго вы там все равно не задержитесь – послезавтра вам следует быть уже на фронте.

На следующее утро я познакомился со своим новым командиром, капитаном Тагиром Халиловым. Капитаном – и это несмотря на то, что на его погонах были один просвет и четыре маленькие звездочки, как у штабс-капитана. Хан (такой у него был позывной) мне сразу понравился – было ясно, что боевого опыта у него хоть отбавляй. Я запросил у него устав, что его несколько удивило, но он распорядился мне их выдать. «Их», потому что в число обязательных уставов входили целых четыре.

– И это, – сказал капитан, – только общевоинские уставы: устав гарнизонной службы, устав внутренней службы, дисциплинарный и строевой уставы.

Я взял для начала строевой и проштудировал его от корки до корки. Мне очень повезло с памятью – я могу один раз прочитать книгу или даже список формул и запомнить все более или менее дословно. А устав был вполне разумным, хотя многое в нем было непонятно – я, конечно, слыхал про танки, но в наше время это были огромные ромбовидные английские сундуки, либо маленькие французские «Рено FT» образца 1917 года. Но это ладно, а что такое, например, гранатомет на станке? А тем более бронетранспортер?

Поэтому я попросил, чтобы меня заодно познакомили и с имеющимся вооружением – танков и бронетранспортеров, как мне сказали, в части не было («вот отобьем их у укропов, тогда будут»), зато мне очень понравились гранатометы и минометы (у нас на фронте я встречал что-то похожее, только назывались они бомбометами), да и ручные пулеметы были неплохими. Вот только было их маловато – всего два ручных пулемета на всю роту и ни одного станкового.

А вчера у нас был первый бой. Гранатометчики из своих РПГ сработали на «очень хорошо» – подбили два бронетранспортера «азовцев», а вот ручных пулеметов нам явно не хватало, и как мы удержались на позициях, одному Богу известно. Я не выдержал и пошел к капитану Халилову с вопросом, нельзя ли где-нибудь раздобыть хоть один нормальный пулемет, пусть даже самый завалящий. Тот подумал и сказал:

– Нет у нас, Фриц (такой у меня теперь был позывной), ни одного. Впрочем… Отбили мы намедни один такой у «азовцев». Но это знаешь, какое еще старье – «максим» образца девятого, что ли, года.

– Тысяча девятьсот десятого, – поправил я.

– Может, и так.

– А где он?

– Спроси у прапорщика Москаленко.

Помню, как в офицерской школе я много раз разбирал и собирал этот агрегат для массового убийства. А потом, уже на фронте, под наблюдением унтер-офицера из пулеметной команды, научился налаживать и даже чинить сие громоздкое и тяжелое – весил он без малого четыре пуда – оружие. «Максим» мог выпускать до шестисот пуль в минуту, но требовал тщательного ухода за собой и часто беспричинно начинал капризничать, словно избалованная гимназистка.

– Он в подсобке, – сказал мне Москаленко. – Только что с ним делать? Пробовали наладить – ни хрена не получилось.

– Покажите, может, у меня чего получится.

Москаленко открыл неприметную дверь и провел меня в чулан. Пулемет стоял у стены. Я внимательно осмотрел его и понял, что он вполне исправен, но нуждается в наладке. Не считая это для себя зазорным, я часто помогал нашей пулеметной команде приводить в порядок «максимы». Поэтому, попросив у прапорщика инструмент, я занялся хорошо знакомой мне работой. И через полчаса уже докладывал Хану:

– Товарищ капитан, пулемет «максим» готов к бою. Если найдутся еще, отремонтирую и их.

Халилов пристально посмотрел на меня, покачал головой и сказал:

– Благодарю вас, товарищ старший лейтенант. Вот только, если можно, скажите мне правду. Из какого времени вы к нам попали?

2 августа 2014 года. Саур-Могила.

Старший лейтенант Студзинский Михаил Григорьевич, разведка батальона «Восток»

– Шнель! Шевели ногами, скотина, ферфлюхтес швайн! – Я толкнул в спину дулом автомата жирдяя в щегольской форме с нашивкой на рукаве связанных сзади рук, на которой был изображен один из нацистских символов, а над ним надпись «Азов».

«Азовец» что-то промычал в ответ – рот ему мои ребята заклеили клейкой лентой, и получилось не хуже, чем если бы его заткнули кляпом, – но покорно поплелся дальше, прибавив скорости. А сержант Женя Панченко, он же Ланжерон, сказал мне со смехом:

– Что-то вы ему все время по-немецки говорите, товарищ старший лейтенант. Только он, наверное, такой же хохол, как и я.

Надо будет ему поставить на вид, подумал я, в разведке я не «товарищ старший лейтенант», а Кашуб – такой себе выбрал позывной. Да и какой Женька, к такой-то матери, хохол? Родился и вырос в Одессе, прошлой зимой учился в Киевском университете, и даже, по его словам, «пару раз ходил на майдан» – так, оказывается, именуется теперь площадь Калинина из моего времени. Там, по его рассказам, были ежедневные антиправительственные бесновалища. Но после пары визитов он понял, что с теми, кто туда ходил, ему было явно не по пути. А окончательную точку над его пребыванием в «матери городов русских» поставило массовое сожжение людей в Одессе, где погибло почти пятьдесят человек, в том числе и кто-то из Жениных знакомых. Что меня больше всего поразило в этом рассказе, это то, что убивали безоружных людей самые настоящие нацисты, как и то, что их новая власть в Киеве не тронула, зато арестовала тех, кто выжил в этом огненном аду.

Именно тогда он прибыл в городок под названием Славянск, где небольшой отряд ополченцев всего с одним орудием больше месяца держал оборону. Только когда возникла опасность полного окружения, защитники города скрепя сердце ушли в Донецк. Женю – теперь уже Ланжерона – вывезли в санитарной машине, и он провел больше месяца в больницах Донецка. А почему в «больницах»? Да потому, что первую обстреляли и частично разрушили «укропы» – так здесь именуют украинских националистов. А тех, кто уцелел, перевели в другую больницу.

В Славянске он и попал в разведку – и хоть ему не хватало знаний, опыт он приобрел бесценный, и служил не на страх, а на совесть. Но вот дисциплина у него, однако, еще хромает – пусть мы у Сидора Артемьевича были и партизанами, но там все было обставлено так, что кадровые военные позавидуют. И звания у нас были, как в армии. Во всяком случае, того хаоса, которого я вдоволь насмотрелся под Харьковом в сорок втором, там и в помине не было.

Родился я в станице Луганской, в семье отставного казачьего урядника Ивана Степановича Апостолова, в тысяча девятьсот двадцать четвертом году. Мама, Ариадна Ивановна Левченко, была из местных «иногородних». В двадцать пятом отец скоропостижно умер – как сказал фельдшер, по причине старых ран, полученных еще в Империалистической войне, да и, что уж греха таить, и во время Гражданской.

А в двадцать шестом мать вышла замуж за Григория Леопольдовича Студзинского. Он был из померанского Лауэнбурга, воевал в составе кайзеровской армии, потом попал в русский плен. Когда произошла Революция, он поступил на службу в Красную армию, да не просто в армию, а в 5-ю армию, которой командовал товарищ Ворошилов. Вместе с ним он отступал под Царицын, где познакомился с товарищем Сталиным. Потому-то, когда на иностранцев стали коситься, и на отчима в НКВД какая-то сволочь настрочила несколько доносов, он написал Клименту Ефремовичу в Москву, и больше к отчиму никто с дурацкими вопросами не приставал.

Григорий Леопольдович заменил мне отца и дал мне фамилию и отчество. У мамы было шестеро детей от первого брака, не считая меня, и еще трое от второго. Я не знаю, что с ними теперь, ведь старшие братья и одна моя сестра ушли в армию, а младшие братья и три другие мои сестры остались на оккупированных территориях.

Сам же я закончил ускоренные командирские курсы и был послан взводным в 987-й полк, и успел поучаствовать как в наступлении под Харьковом, так и попасть там в окружение. В плен я сдаваться не собирался, но выйти из-под Харькова мы сумели лишь на северо-запад, где и наткнулись на отряд, которым командовал Сидор Артемьевич Ковпак. Проверяли нас там – как же без этого, – а потом сказали, мол, парень ты отчаянный, а нам как раз разведчики нужны. Не хочешь ли попробовать себя на этом поприще? Так я и стал разведчиком.

Довели мы обоих «языков» до расположения наших, и я сорвал ленту, которой был заклеен рот того, кто мычал, словно больная корова. Тот неожиданно встал в позу и заверещал:

– Jestem obywatelem polskim i wymagam telefon do konsulatu[9].

Вот так вот, ни больше, ни меньше.

Тут я не выдержал и от всего славянского сердца закатал ему прямой в солнечное сплетение, после чего велел снова залепить его поганый рот. Много чего я видел за те полтора года, которые провоевал у Деда Ковпака. Но одно из самых ярких воспоминаний осталось от того, что я увидел в польском селе во время нашего рейда в Карпатах. Женщины и дети с отрубленными руками, перепиленные пополам двуручной пилой, беременная, у которой вырезали из живота плод… И вырезанные на теле у многих убитых трезубцы и буквы «УПА».

Чего я только ни насмотрелся за время войны, но после того, что увидел тогда, меня вывернуло наизнанку. А потом мне показалось, что где-то кто-то был, и я успел схватить за руку грязного и худого хлопчика, впившегося зубами мне в предплечье. Я сказал ему по-польски, что я друг, и отпустил его. Потом достал из мешка буханку хлеба и кусок сала, нарезал ломтями и показал на все это пальцем, добавив, мол, ешь, только не все сразу, а то можно умереть.

Пацана этого я привел к своим и отдал санитарам, а потом несколько раз навещал. Он рассказал, что в их деревню пришли люди, назвавшиеся советскими партизанами. Им на радостях поляки накрыли столы, накормили. А потом те неожиданно напали на селян, сначала поубивали мужчин, а потом начали насиловать женщин и даже детей. А затем убили всех до единого, причем не просто убили, а так напоследок поизмывались над людьми, как себе не позволяли себе делать даже немцы из СС. Войтеку – так звали мальчика – сразу не понравились эти «партизаны», и он от греха подальше сбежал из деревни, что и спасло ему жизнь.

Поэтому-то, будь моя воля, я бы убивал на месте всех последователей УПА. А поляков, которые пришли им помогать – в первую очередь. Ведь я и сам пусть по происхождению не поляк, но мой отчим, который заменил мне отца, научил меня кашубскому и польскому – именно в его честь я взял позывной Кашуб. И то, что я увидел в той безымянной польской деревушке, запомнилось мне на всю жизнь еще и потому, что поляки для меня были почти родными. А эта сволочь помогает наследникам немецких холуев. Какой он, пся крев, после этого поляк?!

3 августа 2014 года. Саур-Могила.

Сотник армии Украинской Народной Республики Зинчук Григорий Александрович

Най бы тэбэ шляк трафив![10] Обидно до слез… Еще недавно я был личным адъютантом – и не только – его высочества герцога Вильгельма-Франца фон Габсбург-Лотрингена, он же – полковник Васыль Вышиваный, командир Сечевых стрельцов армии Украинской Народной Республики. А в будущем, возможно, и король Всея Украины. И если бы не ревность…

Жизнь в Каменце-Подольском, где находился штаб Васыля, была вполне приятной – никакого риска, хорошая еда, дорогие вина, а что за это приходилось расплачиваться ночами в постели его королевского высочества, так к этому я привык, и мне это уже даже начало нравиться. Но не так давно у Васыля появился новый фаворит – некий поручник (именно так в армии УНР именуются поручики) Тарас Стецько. Нет бы мне проявить сдержанность – меня из постели моего патрона не выгнали, он хотел лишь наших ласк по очереди, – но я устроил сцену, после чего меня послали в Мелитополь останавливать наступление клятых деникинцев.

Перед приходом врага мои хлопцы учинили там небольшой погром – делать-то все равно было нечего, а жиды – давний враг украинского народа. Это я впитал еще с материнским молоком и батькиной горилкой. Но белые наступали так быстро, что ворвались в Мелитополь во время нашей «акции». Я только-только собрался разложить пейсатого отпрыска какого-то сапожника – с его жены и дочерей срывали одежду мои подчиненные, а сам он, избитый, валялся в углу в разодранном лапсердаке – как открылась дверь, и в дом ворвались ненавистные москали, во главе с моим старым знакомым еще по Ораниенбаумской офицерской стрелковой школе Андреем Фольмером.

Это было последнее, что я запомнил – в его руке полыхнул огнем наган, и я провалился в небытие, проклиная эту сволочь на чем свет стоит. А ведь когда-то мы с ним дружили – точнее, он относился ко мне, как к другу, а я тайно его ненавидел. Во-первых, он был немцем, а я знал, что им всегда отдается предпочтение над нами, русскими (я тогда считал себя русским и даже входил в «Союз русского народа»), а, во-вторых, у него все получалось играючи – и обучение, и стрельба.

Он вообще-то собирался стать инженером и, как когда-то его отец, поступил в Санкт-Петербургский университет. Но когда началась война, он вместо этого записался на ускоренные курсы в ООСШ. Мол, моя семья хоть и немецкая, но она поколениями служила России. В общем, наговорил кучу всякой ерунды, которую тогда печатали в столичных газетах.

В сентябре я уговорил его тайно выбраться из училища и посетить одно хорошо известное заведение, где, несмотря на запрет[11], можно было купить вина или чего покрепче. Этот германец в конце концов согласился сходить со мной, и по возвращению в школу мы напоролись на патруль. Он сумел отвлечь внимание на себя и получил серьезное взыскание, тогда как я успел убежать. Наказание ему усугубило еще и то, что он отказался называть мое имя. Но если вы думаете, что я за это проникся к нему благодарностью, то вы ошибаетесь – я тайно возненавидел его еще больше.

Взыскание не помешало ему закончить ускоренные курсы с отличием; ему даже предлагали учиться в школе дальше. К этому немцу благоволил сам начальник училища генерал Федоров. Но благоволил ему, а не мне, хотя я, если бы мне предложили такое, ухватился бы за это предложение обеими руками. Но ему, видите ли, не терпелось уйти на фронт, и мы с ним попали в битву у стен австрийской крепости Перемышль, которую российская армия выиграла. А я при первой же возможности сдался в плен – ведь одно дело учиться в офицерской школе, другое – лезть в бойню, по недоразумению именуемую «Второй Отечественной войной».

Пленили меня, к моему счастью, уланы из 13-го австрийского полка, состоявшего из галичан. Узнав, что я малоросс и родился в Луцке – центре Волынской губернии (я не стал им говорить, что последние годы провел в Петербурге), со мной начали обращаться намного лучше, чем с москалями. И в первый же день меня увидел сотник первой сотни, герцог Вильгельм-Франц, поговорил со мной, получил мое согласие перейти в его полк и велел меня освободить. В ту самую ночь я впервые сыграл роль его походной жены – не могу сказать, что мне тогда это понравилось, во вкус я вошел позже. А на следующий день меня назначили его адъютантом – как потом оказалось, тот, кто до меня исполнял эти «обязанности», не хотел подставлять свою дупу австрийскому герцогу. Да и, по словам Васыля (так мне начальник велел себя называть), я ему больше понравился. И жил бы припеваючи и дальше в Каменце, а не погиб бы от пули своего давнего друга-недруга, если бы…

Будучи в составе 13-го полка, я перешел из православия в греко-католическую веру и узнал, что в ад попадают лишь самые злостные грешники и особенно еретики – такие, как москали, – а те, кто принадлежит к католической вере в той или иной форме, как правило, попадают в чистилище на много-много лет. Если они, конечно, не безгрешные, но, увы, мужеложец, каким я стал стараниями Васыля, на немедленный рай претендовать не может.

И поэтому, когда я обнаружил себя целым и невредимым у подножия холма в теплый летний день, я решил, что это и есть чистилище. Я посмотрел на себя – на мне все еще была форма сотника армии УНР, голубые погоны с одной желтой линией и тремя звездочками над нею – причем на френче не было ни единой прорехи, грудь не саднила, да и чувствовал я себя прекрасно. Вот только нужно было понять, где я нахожусь и что мне делать.

Я пошел по тропинке вдоль холма и почти сразу же наткнулся на десяток людей в необычной пятнистой форме, с шевронами в цветах украинского флага, только почему-то перевернутых[12]. «Пятнистые» с ходу наставили на меня странные короткие карабины.

– Ты кто такой? – спросил меня один из них, почему-то москальской мовою.

– Сотнык Сичовых стрильцив Зынчук, – отрапортовал я. – А вы хто?

– Слушай, Серега, он и правда похож на сотника, – по-москальски же воскликнул второй. – Ты ведь помнишь – я в свое время тоже в реконструкциях участвовал и изображал сотника, но только у этого форма как настоящая.

– Откуда у тебя все это? – грозно спросил меня первый.

– Я ж вам говорил, – перешел я на тот же язык, успевший мне опротиветь. – Я сотник Сечевых стрельцов, сначала служил в австрийской армии, потом в армии УНР.

– Может, ты еще Васыля Вышиваного знал? – усмехнулся тот, второй.

– Знал, очень хорошо знал. – Мне не хотелось рассказывать этим странным военным о том, чем мы занимались с Вышиваным, и потому я решил сразу взять быка за рога. – Я был его адъютантом. – Пошарив в кармане френча, я достал удостоверение, в котором до сих пор числился таковым – никто у меня его так и не забрал.

– Тю-ю! – сказал тот, второй. – Слушай, Серега, и эта бумага выглядит, как настоящая, вот только совсем новая.

– Разберемся, – коротко бросил тот. – А сам-то ты как сюда попал?

– Был расстрелян белыми в Мелитополе. А потом оказался каким-то чудесным образом здесь – видите, даже дырок на форме не осталось.

– Покажи пистолет, – сказал второй.

Я достал «маузер» М1910[13] из небольшой кобуры, сделанной из желтой кожи, и отдал ему.

– Тю-ю! – повторил он то же междометие. – Серега, глянь, а этот пистоль настоящий. – Он выщелкнул обойму и взглянул на пули. – И эти тоже настоящие, австрийские, я такие только в музее видел. Слушай, а может, он не врет?

– Ты что, Валька, в сказки веришь? Начитался всякой ерунды про «попаданцев». Тем более на нем ни одной дырки нет. А он нам тут лапшу на уши вешает, что его в Мелитополе какие-то белые расстреляли. А там наши – это я точно тебе могу сказать.

– Дырок и в самом деле в нем нет. Да все остальное слишком уж смахивает на правду. Давай-ка отведем его к ребяткам из СБУ, пусть они во всем разберутся. Они хорошо умеют это делать…

4 августа 2014 года. Саур-Могила.

Сержант Эбергардт Алексей Антонович, позывной «Шваб», бригада «Восток»

– Ну что ж, товарищ сержант, наш с тобой выход, – улыбнулся товарищ старший лейтенант.

И мы, пригибаясь, покатили «максим» по окопу на правый фланг, где была загодя оборудована заранее подготовленная позиция. Именно там только что замолчал один из наших ручных пулеметов, и правосеки внаглую перли на наши позиции.

Кряхтя, мы закатили пулемет на предназначенное ему место, вставили в него ленту, которую я вчера весь вечер набивал, и пулемет застрочил ровно, как швейная машинка – с ужасающим эффектом для укропов, тем более что их застали врасплох, и ничего подобного они не ожидали.

А пулемет все бил и бил – укропам было бы лучше залечь, но большинство из них продолжали идти на нас, как каппелевцы в кинофильме «Чапаев». Они были довольно легкой целью для Фольмера. Потом он, воспользовавшись паузой, пощупал кожух «максима», вставил новую ленту и передал пулемет мне. Я продолжил стрельбу, а мой напарник одобрительно закивал – похоже, я не ударил лицом в грязь. Еще бы, ведь мне в Афгане довелось пострелять из MG3 – он, конечно, полегче будет, да и выстрелов в минуту делает в два с небольшим раза больше, но принцип такой же. Не зря же его прародителя – пулемет MG42 – союзники на фронте называли «Косторезом Гитлера».

После боя старший лейтенант посмотрел на меня и сказал:

– Ну что ж, сержант, поздравляю. С завтрашнего дня это твоя машинка, – и он любовно погладил «максим». – Не забывай, чему я тебя учил. Впрочем, стрелять ты и правда умеешь. А вот ухаживать за «максимкой» нужно так, чтобы он не обиделся и не подвел тебя в бою. Поверь мне, в каждом механизме существует что-то вроде души, и он хорошо чувствует хорошее к себе отношение.

– Товарищ старший лейтенант… – и я замолчал, мне было немного неловко задавать вопрос, касаемый меня лично.

– Что такое, сержант? Говори прямо, не стесняйся.

– Можно вас спросить? Ну, в общем…

– Да ладно, мы на фронте все вроде как родня.

– У меня… знаете ли… дед по отцовской линии был тоже Фольмер.

– А вот это уже интересно. И откуда он был родом?

– Жил он в Питере, есть там такой дом Бака на Кирочной.

– Знаю такой дом. И как его звали?

– Иван Иванович, – сказал он. – Родился он в двадцать третьем году.

– А его родителей звали случайно не Иван и Анна?

– Именно так, – удивился я. – У него еще были старший брат – звали его, как и вас, Андреем – и старшая сестра, Мария. Их он ни разу не видел – Мария умерла от тифа в двадцатом году. А Андрей, говорят, погиб на Гражданской.

– Андрей не погиб в бою, – покачал головой старший лейтенант. – Он поверил Фрунзе и остался в Крыму, когда части генерала Врангеля уходили из Севастополя. И его расстреляли по распоряжению Розы Землячки.

– Вы уверены, что его именно расстреляли?

– Уверен. – Это было сказано таким тоном, что я понял – старший лейтенант это знает точно. – А что было дальше с твоим отцом?

– Дедом, товарищ старший лейтенант. В сороковом он поступил в Ленинградский университет, а в июле сорок первого ушел на фронт добровольцем в дивизию народного ополчения. А незадолго до этого он женился на моей маме, Марфе Апостоловой – она была из станицы Луганской. Они познакомились в Крыму, а на третий день он решился и сделал ей предложение. В сентябре того же года пришел приказ наркома обороны об увольнении всех немцев из состава действующей армии. Но дед договорился с командиром, и его записали Апостоловым. Вернулся с войны он с тремя орденами и без ноги. Бабушка пережила всю блокаду – а вот его родители погибли в первую же осень. У прабабушки была подруга, жившая в Красном Селе, у которой был свой огород. Они поехали к ней в гости, ну и овощей немного взять – и попали под бомбежку. Бабушка даже не знала, что и думать – они вдруг пропали, – а потом ей сообщили об их смерти. И она осталась одна в их квартире.

К моему удивлению, глаза у старшего лейтенанта заблестели, но он быстро совладал с собой и задал следующий вопрос:

– А почему ты тогда Эбергардт? Твой предок не был случайно командующим Черноморским флотом во время Великой войны? Ее еще называют Первой мировой. Кстати, он тоже жил и умер в Петрограде.

– Нет, адмиралов у нас в роду не было. Отец – звали его Антоном Ивановичем Апостоловым – женился на русской немке, Анне Францевне Эбергардт, из Караганды – это в Казахстане. И в девяносто первом она уговорила его эмигрировать в Германию. В то время это было довольно-таки просто. Мне тогда только-только исполнилось шесть лет… Переехали мы в Эсслинген под Штутгартом. Мои предки по материнской линии – швабы, из тех мест.

– По линии прадеда Иоганна тоже, – кивнул старший лейтенант.

– Не знал… а прабабушка Анна?

– Она родом из Курляндии.

– Так вот, при переезде в Германию я и получил фамилию матери – немцы уговорили родителей, сказав им, что с немецкой фамилией мне будет легче учиться в школе. А отец стал Апостоловым-Эбергардтом, там положено, чтобы была общая фамилия. После гимназии я пошел служить в бундесвер – немецкую армию. А потом мне вдруг захотелось приключений на свою задницу. Тогда в Германии набирали добровольцев в Афган, и я оказался в Кабуле. Воевали мы мало – в основном нашей задачей была охрана военных объектов, а также гостиницы, где жили иностранные журналисты. Но пару раз мне довелось поучаствовать в бою.

– Там ты и наловчился стрелять из пулемета?

– Именно так. Из немецкого МГ3 – это весьма неплохая машинка.

Тут я задумался. Вообще та война запомнилась совсем не этим. Во-первых, именно там я впервые почувствовал, что я пусть и немец, но второго класса – все офицеры в части были из Западной Германии, тогда как рядовые и унтер-офицеры были в основном русские немцы, плюс десяток восточных немцев и три турка с немецкими паспортами. С офицерами отношения у нас не складывались, как, впрочем, и у восточных немцев. Разве что турки каким-то непостижимым образом смогли втереться в доверие к нашему лейтенанту – только с ними мы не особо-то дружили.

Когда мы прибыли в Кабул, нам строго-настрого приказали по-русски на улицах не говорить. Но мы быстро выяснили, что местные не очень-то любят английскую речь, к немецкой относились нейтрально, а когда один мой сослуживец что-то сказал мне по-русски, лавочник чуть ли не бросился нам на шею – мол, какие русские были хорошие, и какие мы были дураки, что этого тогда не понимали[14].

И больше всего мне запомнились не боевые выходы (впрочем, ничего особо интересного там не случалось), а один раз, когда мы с Сашей Риделем стояли на часах у отеля «Серена». Перед гостиницей находился довольно-таки большой двор с фонтаном посередине. Так просто туда было не попасть – двор был окружен высокой стеной со спиралью Бруно сверху, въезд загораживали тяжелые стальные ворота, и пускали туда только постояльцев и тех, кто получал «добро» на въезд от администрации гостиницы – как правило, либо персонал, либо новые постояльцы. Даже еду, воду и прочие припасы доставляли сотрудники гостиницы на служебных автомобилях. Поэтому наше присутствие там было скорее для проформы – или так нам это казалось.

И вдруг через стену перелетает ракета. Судя по всему, она должна была ударить по зданию гостиницы. Но ракета неожиданно изменила курс и врезалась в фонтан. Я уже мысленно успел распрощаться с жизнью, а мой напарник пробормотал: «Господи, спаси нас, грешных!» Помогла ли молитва либо нам очень повезло, но ракета не взорвалась. Потом нам рассказали, что сработай она, и остались бы от нас рожки да ножки… Как бы то ни было, именно тогда я уверовал в Господа и, вернувшись в Германию, стал исправно ходить в церковь.

Мой контракт потом не продлили из-за трений с моим лейтенантом; впрочем, я вообще-то хотел учиться, а следующая командировка намечалась в суданский Дарфур, куда мне хотелось еще меньше, чем в Афган. Так что я уволился, поступил в университет в Карлсруэ на информатику и закончил его за шесть с половиной лет – быстрее, чем большинство студентов.

Я нашел работу в небольшой фирмочке в Штутгарте – жил же я у родителей в Эсслингене. Альтернативой была бы возможность поселиться в какой-нибудь коммуналке в Штутгарте, но зачем? Родители мне, как правило, не мешали, баб водить мне дозволялось, а кое-какую работу по дому – посуду там помыть или пропылесосить – мне пришлось бы делать и в собственном жилье. Тем более мама готовит бесподобно. А жили родители в двух шагах от остановки S-бана, так в Германии именуют пригородную электричку, и дорога на фирму занимала двадцать пять минут без единой пересадки.

Но один раз – в начале лета прошлого года – мама объявила мне, что к нам из Донецка приедет моя троюродная сестра по линии Апостоловых – внучка бабушкиной сводной сестры. И что развлекать ее придется в основном мне – «мы бы рады, но зачем ей старшее поколение?»

Ну что ж, подумал я, отпуск у меня уже одобрили, и я собирался ехать с одной знакомой на Ибицу. Но тут она, видите ли, решила, что я не даю ей самореализоваться, и потому пора прекратить наши отношения. Каким образом я мешал ей это делать, так и не понял – она вообще делала то, что хотела, но немки (не путать с русскими немками) – особый народ. Ну что ж, подумал я, баба с воза – кобыле легче. И только собрался перенести отпуск на попозже, как мне как снег на голову свалилась Ариадна.

Не могу сказать, что я жаждал этой встречи – для меня все гости из бывшего СССР казались провинциалами, а я считал себя настоящим патентованным немцем. Но когда я ее увидел, то чуть-чуть не влюбился окончательно и бесповоротно – она была необыкновенно красива, умна, с классным чувством юмора, умела одеться так, что ни одной немке и не снилось – как и большинству русских немок, приехавших из казахской глубинки. Хорошо еще, что я вовремя вспомнил, что она моя близкая родственница… Но две недели отпуска – и выходные до и после, а также многие вечера – мы провели очень даже весело. Я ее куда только ни возил – в Париж, Эльзас, Берн (который куда красивее Цюриха), Люцерн, Милан, Флоренцию, Рим (где мне поцарапали машину, но оно того стоило), а на обратном пути – Ницца, Канны, Монако, Лион… Вот только насчет политики мы не могли прийти к консенсусу – я считал, что всем странам бывшего СССР необходима настоящая демократия европейского типа, она же говорила, что и в Европе настоящей демократии и близко не лежало. Но споры наши никогда не заканчивались ссорой.

Потом был Майдан, и мы с Ариадной не раз созванивались – я верил всему, что нам показывали по немецкому ТВ, про доблестных защитников демократии, стремящихся в европейский рай, и про пророссийского президента Януковича, изо всех сил державшегося за незаконно полученную власть. И если для нее победа Майдана была трагедией, то я пытался убедить ее по телефону, что теперь у них будет только лучше. Более того, в марте я решил посмотреть на все это своими глазами, купил билет на самолет и полетел в Борисполь. Деньги у меня были, отпуск имелся – в предыдущем году я потратил только две недели, тогда, когда приезжала Ариадна, и еще пару дней туда-сюда, а в Германии обычный отпуск – шесть недель. Так что я решил для начала посмотреть Киев и пару других украинских городов, а потом поехать в Донецк и Горловку к Ариадне и ее семье.

В самолете в Киев меня посадили рядом с киевлянкой, учившейся в Германии – и горячо поддерживавшей Майдан. Она была весьма недурна собой и мне понравилась. Конечно, до Ариадны ей было ох как далеко, зато она не была близкой родственницей, и мы в тот же вечер оказались в постели в зарезервированном мною гостиничном номере. А на второй день я переселился к ней.

Мы провели несколько дней в Киеве, а потом поехали в Одессу через Корсунь, где у нее были родственники. Она с восторгом показывала мне «достижения демократии» и знакомила с самыми разными людьми. Должен сказать, что для меня все это было шоком, особенно когда майданщики со смехом рассказывали о том, как они забрасывали «беркутов» коктейлями Молотова, а те лишь отбивались от них, спасая своих. Один по пьяной лавочке даже похвастался, что лично подыскал места в гостинице «Украина», с которых снайперы отстреливали «быдло», которое позже назвали «небесной сотней» и в убийстве которых обвинили «Беркут». А в Корсуни мне несколько человек в красках описали, как они остановили автобусы с крымчанами, как за ними охотились, избивали их и «заставляли жрать стекло».

До Одессы мы так и не доехали – в Корсуни у Олеси (так звали девицу) начались «эти дни» – по ее словам, раньше и тяжелее, чем обычно, – и она предпочла задержаться в этом довольно-таки скучном городе, а я решил не возвращаться в Киев, а отправиться наконец в Донецк.

В поезде на Днепропетровск и Донецк было сыро и холодно, из дырки над окном капало, но народу в нем было мало, что меня, откровенно говоря, весьма радовало. До Кривого Рога я ехал один, а там ко мне подсел худенький очкарик, сразу же уткнувшийся носом в учебник по базам данных на английском языке.

– О! Коллега! – улыбнулся я. – Я тоже компьютерщик.

– Я еще учусь, – смутился тот.

– А где?

– В Донецке.

– А сами вы откуда?

– Из Симферополя. Был у родителей, задержался из-за референдума, а теперь возвращаюсь в Донецк. Вот только не знаю, что меня там ждет.

– А как там у вас в Крыму? Слыхал, вас заставляли голосовать под дулами автоматов, и везде там ходят вооруженные русские солдаты.

Вячеслав оглянулся, чуть испуганно посмотрел на меня, но решился:

– Ага, щас! Солдат на улицах практически нет, разве что у военных баз. А референдум… никто нас насильно не гнал. Представьте себе, моя бабушка – ей уже восемьдесят семь, она практически не ходит, и передвигается в инвалидном кресле – уже сколько лет не голосовала, а тут попросила, чтобы ее отвезли на избирательный участок, где проводился референдум. Ты не представляешь себе, какой это был для всех праздник. И для меня тоже.

Только я хотел возразить, как дверь в купе распахнулась, и я увидел четверых громил в камуфляже. У одного было охотничье ружье, другой наставил на нас пистолет – не знаю уж, травмат или боевой.

– Семнадцатая сотня самообороны Майдана. Кто такие и куда едете? – сказано было, как я отметил в подсознании, по-русски.

Я достал из кармана немецкий паспорт, и эти уроды неожиданно опустили оружие и заулыбались. Потом они дружно вскинули руки в нацистском приветствии и крикнули: «Зиг хайль!»

Вероятно, они подумали, что раз я немец, то такой же нацик, как и они.

– А вы тоже немец? – спросили они у Вячеслава.

Тот достал из кармана украинский паспорт и протянул им.

– Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты, – сказал один из «сотни». – Крымчанин, ага. Пойдешь с нами.

Я не выдержал, вскочил и внимательно посмотрел на него:

– Ребята, что вы прицепились к человеку? Я за него ручаюсь, ежели что.

Один из задних «сотенных» открыл рот и начал: «А ты…», когда их главный посмотрел на меня и сказал:

– Ладно, оставим этого, – махнул рукой атаман этих бандитов. Он вернул паспорт моему спутнику, после чего вся четверка с матюгами вывалилась из купе.

– Говорили же мне, не возвращайся на Украину, – с горечью произнес мне Вячеслав через две-три минуты. – А я, дурак, не послушался. Видишь, как здесь все. А все СМИ талдычат про демократию. Ведьмин шабаш здесь, прямо как у Гоголя в повести про Вия, а не демократия… Был я в Киеве на Антимайдане, повезло еще, что на пару дней у приятеля задержался, иначе бы меня в Корсуни стеклом накормили, как моих друзей. А двое так и исчезли, до сих пор их найти не могут…

Я открыл рот и понял, что сказать-то мне нечего, и что все, что нам рассказывали про «демократию» и «мирную революцию», было сплошным враньем.

Еще один такой «патруль» проверил нас в Днепропетровске, но им хватило моего паспорта. Они лишь гаркнули «Слава Украине!» и вышли из купе.

– Ты где жить-то будешь? – спросил меня Вячеслав, когда поезд тронулся.

– Поищу гостиницу. У меня там кузина, но она в общаге, там не заночуешь.

– Давай ко мне. Я у тетки поселился, так она пока в Турцию уехала – челночит помаленьку. Да и не будет она против, она у меня хорошая. И место имеется.

Не могу сказать, что мне в Донецке все нравилось, но впечатление было такое, что я выполз на скользкий берег из зловонного болота. Вот только атмосфера была грозовая, предвоенная. И через пару дней после моего приезда администрация города и здание СБУ были взяты штурмом.

К тому моменту я уже давно понял, что то, что нам рассказывали в Германии, было враньем от начала и до конца. Я надеялся, что Запад прозреет. А пока я проводил время то с Ариадной, то со Славкой и его друзьями. Ребята были совсем другие, чем компания Олеси. Я даже попробовал свести Славу и Ариадну, но они лишь крепко подружились, а романтических отношений там не возникло.

Но все кончается, и я собрался было возвращаться в Германию и даже купил билет в Киев на четвертое мая. Но после событий второго мая в Одессе я позвонил приятелю в Германию, а тот мне сказал, что по телевизору лишь сказали, что ничего там не было, только небольшие столкновения между футбольными фанатами. После этого я неожиданно для себя решил остаться. Отпуск мой заканчивался, даже с учетом тех дней, которые у меня оставались с прошлого года. Я позвонил на свою фирму, подумав, что меня, скорее всего, поставят перед выбором – возвращаться либо увольняться. Но мне предложили бессрочный отпуск за свой счет, причем, по словам шефа, «такие, как ты, на дороге не валяются; мы тебя будем ждать столько, сколько нужно».

И мы с Ариадной записались в ополчение. Славка тоже хотел, но его не взяли – ведь он никогда не служил в армии и был не совсем подготовлен физически. Поэтому он устроился компьютерщиком в администрацию ДНР и до сих пор там работает. А мы с Ариадной начали свою войну с нацистами где-то на западных рубежах области, после чего то отступали, то закреплялись на каком-нибудь рубеже, то вновь отступали… Оружия у нас было мало, боеприпасов еще меньше, а противостояли нам молодчики в БТРах и на танках. Я давно уже свыкся с мыслью, что вряд ли доживу до зимы. И только сейчас у меня впервые появилась надежда – в том числе и из-за странного старшего лейтенанта, так хорошо осведомленного о старшем брате моего прадеда.

– Так, значит, мы родственники? – спросил я.

– Именно так, сержант. Как-нибудь я расскажу тебе больше.

– Но скажите – вы потомок Андрея Фольмера?

– Скажем так, у нас общая кровь, – невесело усмехнулся тот. – А кровь, как известно, не вода… Кстати, вне службы можешь обращаться ко мне на ты. Мы тут все родня, вместе живем, а когда нужно, то вместе и умрем…

4 августа 2014 года. Недалеко от поселка Петровское, Донецкая область.

Алевтина Макаровна Леонтьева, собаковод

– Ну что, милая, пойдем погуляем? – я ласково потрепала Трикси за холку.

Моя спутница радостно заскулила и принялась махать своим длинным с очесом хвостом.

Совсем не так давно, но, как мы сейчас говорим, «еще до войны», я жила рядом с питомником и работала там кинологом. Мы выращивали и дрессировали собак для таможенной и пограничной службы. Жизнь к тому времени стала беспокойная, и у нас, как и в соседней России, народ был вынужден ужесточить меры безопасности, чтобы предотвратить теракты. В основном наши собачки трудились в аэропортах, обнюхивая багаж на предмет обнаружения взрывчатых веществ и наркотиков. Но некоторые работали и на поездах, пересекавших границу Украины. Некоторые обормоты пытались в багаже ввезти или вывезти оружие. По всему чувствовалось, что скоро это оружие заговорит.

Собачек мы в основном покупали в России. Чаще всего это были обычные спаниели и овчарки, но как-то раз по случаю нам удалось приобрести щенков такой экзотической породы, как коикерхондье. Когда-то давно эта порода была выведена в Голландии, и их не раз и не два изображали на картинах шестнадцатого и семнадцатого веков. Использовали их в основном для охоты на уток, и они обладали отменным нюхом. Потом, как это порой случается, они вышли из моды, но порода сохранилась, а недавно выяснилось, что они прекрасно подходят для поиска взрывчатки и наркотиков. Маленькие бело-рыжие собачки обладали спокойным нравом и дружелюбно относились к посторонним. То есть это было именно то, что требовалось от собак, работавших в тесном контакте с людьми. Но и дело свое они знали – на тренировках они лучше многих других пород находили даже небольшие закладки с наркотиками или взрывчаткой.

Все шло хорошо, несмотря на политические катаклизмы в Киеве. Но не так давно в Петровское пришли «азовцы». Я жила одна – с мужем мы разошлись уже давно, а дочь вышла замуж и уехала в Шахты. Сыновья же ушли в ополчение, как я ни умоляла их этого не делать. Старшего, Никиту, я видела недели три тому назад – он упрашивал меня уехать из Петровского, но я ему сказала – куда я, мол, денусь, у меня здесь хозяйство, собачки… И он ушел вместе с другими ребятами на юго-восток, к Саур-Могиле. А другой, Александр, был ранен у Донецкого аэропорта, и теперь он в Донецке, в больнице. Недавно звонил – мол, мама, все нормально, руки-ноги целы, голова тоже, еще повоюю…

Я ранее считала, что зря наши восстали – ведь и при Ющенко мы жили, хотя и не так, как раньше, но концы с концами все же сводили. Пожили бы мы и при Порошенко с Турчиновым. Никита мне на это сказал, что то же самое думали и евреи в Германии в 1930-х – мол, пришел Гитлер, какое-то время будет трудно, потом все успокоится. Вот только «потом» было поздно…

А когда к нам в Петровское пришли «захистники», то они первым делом перестреляли наших собачек. За что они так были злы на них – ума не приложу. Может быть, кое-кого из этих бандитских рож собачки помогли посадить, унюхав наркотики или взрывчатку? Не знаю, мне этого не понять.

Потом они стали хватать всех без разбору – мужчин, женщин и особенно молоденьких девочек. Я вовремя сообразила, что мне ничего хорошего ждать от этих уродов не приходится, и срочно перебралась в сторожку неподалеку от Саур-Могилы, ключи от которой мне отдал Иван Петрович, местный лесник, когда уходил в ополчение. Почему именно мне? Дружили мы с ним, чего уж тут скрывать, а, если честно, находились и в более близких отношениях, пусть и не «узаконенных». Ваня не раз делал мне предложение, только я почему-то все медлила с ответом.

Сторожка находилась в лесополосе, посаженной, по рассказам матери, еще при Иосифе Виссарионыче. Тогда все дружно высаживали в степи деревья и кустарники, выкапывали пруды и водоемы. Только после прихода к власти «кукурузника», как мать презрительно называла Хрущева, высадка новых лесополос практически прекратилась.

В избушке Ивана были топчан, газовая плитка, керосиновая лампа, запас еды и керосина, запасной баллон с пропаном. А рядом с ней находился родник, так что чистейшей водой я была обеспечена. Умывальник, конечно, был сельским, вместо душа было ведро, вода только холодная, а отхожее место, как сказано в фильме, «туалет типа сортир». Но все чисто, аккуратно – Ваня был из числа тех холостяков, у которых везде порядок.

Еды – в основном это были консервы и упакованные в жестяные банки крупы – должно было хватить месяца, наверное, на три. Имелся и сухой собачий корм – у Вани был ирландский сеттер, Фил, которого он отдал в наш питомник, когда уходил. Песика тоже застрелили «патриоты», после своего прихода они для начала устроили «сафари» на наших собак – пока не переключились на людей.

Дня через два после того, как поселилась в сторожке, я услышала, как кто-то скулил перед дверью. Я открыла дверь и увидела свою любимицу – коикерхондье Трикси. Осмотрев собачку, я с радостью удостоверилась, что у нее лишь большая ссадина от пули на боку – каким-то чудом она смогла убежать от «охотников». Ну что ж, подумала я, вода для нее есть, еда тоже, пусть не самая лучшая – я своих собак «педигри» и прочей подобной гадостью не кормила.

Гулять с Трикси мы выходили лишь вечером и ночью – пока что меня «захистники» не обнаружили, и мне очень хотелось остаться вне их зоны внимания как можно дольше. Так что днем я лишь выводила ее метров на десять, ждала, пока она сделает свои дела, и возвращалась с ней в избушку. Умница Трикси все понимала, не капризничала и старалась как можно меньше шуметь. Лишь иногда она жалобно поскуливала, задевая раненым боком за деревце или кустик. Зато, как только садилось солнце, мы, стараясь не ступать на сухие ветки, гуляли по всей лесополосе – а она простиралась на несколько десятков километров.

Однажды днем я услышала женский крик, после чего затрещали ветки. Я схватила Трикси и выскочила с ней, спрятавшись в небольшой ложбинке метрах в двадцати от домика. Конечно, если бы «азовцы» увидели сторожку, то и меня они нашли в два счета. Но мне подумалось, что еще быстрее меня обнаружат, если я попробую – даже ползком – перебраться в густой подлесок. Но больше ветки не трещали, и я потихоньку, сдерживая дыхание, вернулась в сторожку.

Как только стемнело, мы с Трикси пошли посмотреть, что же там произошло. Я была готова ко всему, но увидеть тело женщины, да еще азиатки – в свете практически полной луны я смогла разобрать черты ее лица – было для меня шоком. Трикси обнюхала женщину, а потом начала лизать ее лицо. Глаза у незнакомки на секунду приоткрылись. Я сказала ей:

– Не бойтесь, сейчас я попробую вам помочь.

Но она снова потеряла сознание. Я приложила руку к жилке на ее шее – сердце билось. Что ж, подумала я, нужно искать своих. Я перетащила девушку в сторожку, после чего, достав из ее правого нагрудного кармана какой-то документ – в нем почему-то была дыра – заперла ее вместе с Трикси в сторожке и отправилась на северо-восток, где, насколько мне было известно, еще были наши. Наши уже без кавычек – после зверств, увиденных мною в Петровском и в районе питомника, я поняла, где здесь свои и где чужие.

Той ночью я каким-то чудом смогла дойти до Первомайского – это пригород Снежного – и забарабанила в двери отделения милиции. Там кто-то загремел оружием, выругался, а потом спросил, не открывая двери:

– Кто там? И что вам надо?

Я стала рассказывать о случившемся и о найденной мною в лесу женщине. Милиционеры о чем-то переговорили между собой, потом дверь открылась, и, держа автомат наизготовку, из отделения вышел высокий парень в милицейской форме, в каске и бронежилете. Он первым делом осмотрелся, убедился, что я пришла одна, а потом спросил:

– Женщина незнакомая, говоришь. А кто она такая и откуда?

Я протянула ему удостоверение, которое я нашла в кармане незнакомки. Он нагнулся, подсветил себе светодиодным фонариком, присвистнул и сказал мне:

– Обождите. Сейчас я приведу ребят, и вы им покажете, где оставили эту даму.

По лесной дороге мы ехали с выключенными фарами. Видимо, водитель неплохо знал маршрут и почти не сбавлял скорость. Не доезжая метров сто до сторожки, мы остановились и пошли дальше пешком. Милиционеры внимательно осматривались и не выпускали из рук оружие. В домике, услышав наши шаги, радостно заскулила Трикси.

Девушка лежала на топчане, и по тому, как она тяжело дышала и постанывала, можно было понять, что она еще жива. Ее тщательно осмотрел пожилой фельдшер и тихо сказал:

– Повреждены ребра, и такое впечатление, что есть и внутренние травмы. Но думаю, что она выживет. Только надо побыстрее отправить ее в больницу.

Девушку погрузили на принесенные носилки, занесли в машину, и мы отправились в обратный путь. Когда мы въехали в Первомайское, сидевший рядом со мной на жесткой скамеечке сержант-милиционер спросил:

– Вы хотите вернуться обратно или останетесь здесь?

– А наши отсюда не уйдут? – спросила я невпопад.

– Даст Бог, нет, – кивнул сержант.

– Тогда лучше я останусь. Вот только где?

– Как раз это не проблема. Пустых квартир и даже домов много, особенно в Снежном, так что жилье мы для вас завтра найдем, а сегодня заночуете у меня.

– Спасибо! Кстати, я вообще-то кинолог, но первую помощь сумею оказать и собаке, и человеку. Могу пойти санитаркой или медсестрой в госпиталь.

– Тогда лучше медсестрой. А то у нас раненых много, а медицинского персонала мало. Завтра с утра я отведу вас к главврачу местной больнички. Заодно и домик подходящий есть рядом – там жила одна дама, которая еще десять лет назад за Ющенко агитировала, зимой на майдан ездила, а в апреле отсюда слиняла. Жилплощадь с тех пор пустует. Надо будет, наверное, в порядок привести…

– Приведу, не впервой, – улыбнулась я. – А что будет с девушкой?

– Ее мы прямо сейчас отвезем в Донецк. Похоже, это очень интересный случай…

5 августа 2014 года. Село Петровское Донецкой области.

Майор СБУ Кононов Леонид Андреевич

– Ну и где же пан Моравецкий? – спросил я по-русски капитана Панкратова, встретившего меня на пороге дома, который он выбрал себе для временного проживания. Что он сделал с хозяевами, я так и не узнал – может, им повезло, и они успели унести ноги подобру-поздорову, а может, они покоятся за околицей села, где виднеются несколько свежевырытых братских могил. Панкратов оказался грузным, полнеющим детиной, с большим пивным пузом и руками, покрытыми наколками.

– Пане майоре, пан Моравецькый… – и он попытался что-то сказать на мове, но, похоже, весь словарный запас «великого и могучего украинского языка» у него на этом закончился. «Державну мову» он явно знал лишь постольку-поскольку. По его произношению я понял, что он, скорее всего, родом откуда-то из-под Днепропетровска.

– Давайте лучше будем говорить по-русски, – предложил я. – Здесь, как в том анекдоте, все свои.

Тот вздохнул с облегчением и продолжил на родном для нас языке:

– Пан майор, пан Моравецкий решил поохотиться на сепаров. Иностранные гости любят этим заниматься. Мы его прождали весь вечер и всю ночь – а рано утром кто-то видел, как его уводили сепары в сторону Саур-Могилы. Насколько мне известно, для вызволения пана Моравецкого был задействован наш человек у сепаров, и мы надеемся, что его сегодня спасут из неволи. Ждем его ночью, после захода солнца.

Я лишь кивнул, но в груди у меня все бурлило от злости. Больше всего мне хотелось сделать то, чего я себе почти никогда не позволяю – длинно и многоэтажно выматериться. Этот Моравецкий возомнил, что он сверхчеловек, для которого Донбасс что-то вроде африканского заповедника, где можно поохотиться за живой двуногой дичью. А ведь совсем недавно пшеки были «неграми Европы», а теперь, видите ли, запанували. И этот пан вместо того, чтобы заниматься своими прямыми делами, решил сделать несколько селфи с трупами погибших ополченцев – сепарами я их про себя никогда не называл. Причем одно дело, когда враг хорошо вооружен, и ты имеешь реальный шанс в ответ получить пулю, и другое – когда ты охотишься на шахтеров и таксистов, которые вооружены кое-как и часто толком и воевать-то не умеют.

Впрочем, я вообще не одобряю то, что происходит на Украине с конца восьмидесятых. Но я все еще ношу форму Нэзалэжной Украины и делаю свою работу так, как я ее привык делать. Все-таки я ей присягал… Хотя, конечно, до того я давал присягу Советскому Союзу, и ее, по сути, нарушил.

Эх, говорила мне тогда супруга – плюнем на все и уедем в Россию. Но я подумал – здесь у нас квартира, родители – мои в Киеве, ее в Крыму, дача в Любимовке под Севастополем… А в России все придется начинать с нуля. И скрепя сердце я принес-таки новую присягу, успокаивая себя тем, что СССР больше нет. Хотя совесть свербила и тогда, и в 2005 году, и тем более сейчас.

По отцовской линии я происхожу из русских офицеров, еще в восемнадцатом веке обосновавшихся в Киеве. Мой прадед был одним из тех, кто выбил во время Гражданской петлюровцев из русского Киева, а его брата до того замучили в Политехническом музее. Мой дед прошел всю Великую Отечественную, мой отец успел повоевать и в Анголе, и в Афгане, а я в 1983 вступил в доблестные ряды КГБ.

И оказался – сам не знаю, как – в одном засекреченном отделе, известном среди посвященных под именем «голубой», который занимался необъясненными наукой явлениями. Должен сказать, что почти каждый раз находилось вполне прозаическое объяснение тому или иному феномену, хотя, конечно, многие вещи наши ученые так и не могли объяснить. Но не будем отвлекаться.

В мае 1985 года, после известных событий, меня перевели из Москвы в Киев – мы занимались изучением возможных аномалий, связанных с катастрофой на Чернобыльской АЭС. До сих пор у меня стоят перед глазами брошенные деревни и колхозные фермы, поля, заросшие кустарником и бурьяном. В этих деревнях на нелегальном положении проживали старики и старухи, которые вернулись в свои дома, чтобы там умереть. Они уже ничего на свете не боялись и лишь отмахивались от нас, как от надоедливых мух, когда мы предлагали помочь им покинуть зараженную зону.

Скажу честно – ничего такого, что могло бы подтвердить существование каких-либо необъяснимых и таинственных явлений, мы так и не нашли. Довелось нам видеть странных рыб и животных, но они, скорее всего, были обычными мутантами – радиация в Зоне была вполне реальная, и мы там старались лишний раз не задерживаться.

В конце девяносто первого я стал «громадянином Нэзалэжной Украины». Кто знает, как изменилась бы моя жизнь, если бы я тогда внял просьбам супруги и уехал в Москву, тем более что мой бывший шеф – ныне он был главой всего отдела – усиленно звал меня к себе.

Но, как говорится, что выросло, то выросло, и я остался в составе сильно урезанного отдела в Киеве, а через два года, когда его расформировали, перешел в аналитический отдел, где специализировался на США, Канаде и Западной Европе.

Я благополучно пережил все пертурбации – и приход к власти Кучмы с его «Украина – не Россия», и его перевыборы, и «Украину без Кучмы», и третий тур и «избрание» Ющенко, и возвращение Януковича… А в марте этого года целый этаж в штаб-квартире СБУ в Киеве заняли наши «коллеги» из США, которые сразу же постарались показать всем, кто в доме хозяин.

По их рекомендации (читай – приказу) практически сразу же выперли на пенсию многолетнего – и весьма толкового – начальника аналитического отдела. Вместо него назначили молодого человека, чьим единственным достижением до того момента было тернопольское происхождение вкупе со знанием тамошней гвары и так называемой литературной мовы (для меня литературный украинский язык – это Котляревский или, на худой конец, Шевченко, а не Андрусевич со товарищи). А через неделю в мой кабинет вошли четверо – некий американский «специальный агент» (офицеров в ЦРУ, кстати, нет), начальник отдела, и двое звероподобных ребятишек, коих я раньше не видел – не иначе как из какой-нибудь «самообороны майдана».

Американец заговорил по-английски; я этот язык знаю в совершенстве, но один из майданутых перевел сказанное на плохую мову. В общем, мне было заявлено, что они не уверены в моей лояльности, и потому у меня есть выбор – добровольно уйти на пенсию в тот же день, либо отказаться, но тогда меня уволят приказом – по статье, которую для меня подберут, уж не беспокойтесь. Правда, после этого мне весьма затруднительно будет найти хорошую работу в любом серьезном учреждении.

Когда я согласился на первый вариант, один из майдановцев выдал мне картонную коробку, и я сложил туда то немногое, что принадлежало лично мне – фотографии жены, сына и дочери, кубок, некогда завоеванный отпрыском в соревнованиях по футболу, коробки с чаем и сахаром, чашку, кипятильник (знаю, его было запрещено держать в кабинете, но их все держали, наплевав на запрет) и зарядку для телефона. Но не успел я выйти из кабинета, как на пороге, как чертик из табакерки, нарисовался бывший мой коллега, которого я давно уже не видел.

– Что здесь происходит? – спросил он у громил по-русски.

Те объяснили на мове, что пан Кононов уходит на пенсию.

На что тот сказал:

– Вот другой приказ. Пан Кононов поступает в распоряжение Отдела по необъясненным явлениям.

Оказалось, что его воссоздали, а меня решили туда определить, а подпись на бумаге была пусть не главы СБУ, но одного из его заместителей, да еще и с визой какого-то важного американца.

А несколько дней назад пришли сведения, что на Саур-Могиле происходит что-то странное. Сначала американцы послали туда этого урода-поляка – того самого Моравецкого – а теперь туда же пришлось отправиться и мне. То, что мне доложили, сильно меня удивило, хотя, как я считал, за время работы в конторе я отвык чему-либо удивляться. Оказалось, что к нам попали как минимум двое субъектов, которые, судя по всему, пришли в наше время из прошлого. И не факт, что такие же не окажутся по ту сторону фронта.

Но Моравецкий, вместо того чтобы заниматься делами, бездарно загремел в плен. И даже если его освободят, я буду настаивать на том, чтобы он поскорее вернулся в свою поганую Польшу. А если нет… Страшно даже подумать, сколько всего он может рассказать противной стороне! Ведь ни для кого не секрет, что он не столько работал на польские спецслужбы, сколько был мальчиком на подхвате у соответствующих структур в ЦРУ…

5 августа 2014 года. У подножия Саур-Могилы. Комкор Революционной повстанческой армии Украины Каретников Семён Никитич

– Пли! – услышал я команду большевика, руководившего расстрелом.

Прогремел залп из винтовок, и я почувствовал несколько тупых ударов в грудь. Потом на секунду стало очень больно, и навстречу мне понеслась черная пустота.

Трудно сказать, чего я ожидал. Про рай и ад, куда после смерти попадает душа человека, в церкви рассказывал священник. Да и от родителей я в детстве наслушался немало страшных рассказов о том, что ожидает грешника после смерти. Все-таки родители мои были православными, и потому я ждал, что окажусь либо в раю, либо – что было намного более вероятно, если учесть то, что мне пришлось пережить – в преисподней.

Конечно, повзрослев и став идейным анархистом, я отрицал само существование Бога. Но мне как-то не хотелось навсегда исчезнуть во вселенской пустоте без какой-либо надежды на воскресение. И потому в самое последнее мгновение, когда душа моя неслась куда-то по темному тоннелю, в голове у меня мелькнуло нечто, похожее на молитву: «Господи, если Ты есть, дай мне возможность перейти на сторону добра!»

…Очнулся я на пожухлой выгоревшей траве, только не той, которая была в ту проклятую осень в мелитопольской степи, а в жаркий летний день на склоне неизвестного мне холма. Сказать, что у меня ничего не болело, я не мог, старые раны, полученные в боях с врагами трудового крестьянства, давали о себе знать. Но грудь моя почему-то даже не ныла. Осторожно ощупал ее и, к удивлению, обнаружил, что на сукне добротного английского френча нет ни одной дырки – а ведь перед расстрелом красные курсанты заставили меня снять шинель, которая стала моим спасением от ноябрьской промозглой стужи.

А вот кобура на моем боку была пуста – наган я сдал, когда вместе с Петром Гавриленко – моим начальником штаба – прибыл в ставку товарища Фрунзе. Вообще-то мне очень не хотелось туда ехать, но я вспомнил приказ, полученный от самого батьки Махно – не ссориться с большевиками и по возможности выполнять все их распоряжения. На сей счет имелись недвусмысленные указания в соглашении о совместной борьбе Повстанческой и Красной армий против белогвардейцев и Врангеля.

Я знаю, что Нестор Иванович не хотел нашей смерти, но он слишком часто безоговорочно доверял большевикам. Помню, как я долго и безуспешно убеждал его не заключать это соглашение, но он лишь приобнял меня за плечи и сказал:

– Сема, ничего не бойся, все будет хорошо. Михаил Васильевич Фрунзе – человек чести, и никогда не нарушал своего слова.

Когда я с Петром поехал в Мелитополь, Фрунзе потребовал, чтобы мой корпус немедленно перешел в полное подчинение командования Красной армии. Я отказался, сославшись на первый пункт соглашения. Фрунзе предложил нам хорошенько подумать, прежде чем дать окончательный ответ, но мы твердо стояли на своем.

Тогда в штаб ворвались вооруженные люди, отобрали у нас оружие, связали и посадили нас в погреб со связанными за спиной руками. А на следующее утро меня и Петра вывели на плац, где нас уже ждала расстрельная команда. Вот так и закончилась моя жизнь – точнее, так мне тогда казалось. Не знаю, что после того случилось с Петей, но сам я каким-то чудесным образом оказался здесь, на этом холме. Не иначе сам Господь внял моей молитве и решил дать мне возможность еще немного пожить. Только для чего Он это сделал?..

Я поднялся с пожелтевшей травы, отряхнул с одежды сор и прилипшие к ней травинки. Потом, пошатываясь, я побрел вниз по склону. В голове крутились разные мысли, но я пытался не обращать на них внимания – поначалу лишь только радовался тому, что я снова жив и даже здоров. Но потом я все-таки задумался – а что мне надо будет сделать такое, чтобы хоть как-то искупить свою вину за сотни жизней, отобранных моими хлопцами у мирных людей, которые чем-то нам не понравились?

Да, мы, наверное, пролили меньше крови, чем те же большевики или петлюровцы. Но ведь мы делали же это, и нередко по моему приказу. Да и священнослужителей мы, бывало, тоже убивали. Одного даже в паровозной топке сожгли – за то, что он призвал нас покаяться и остановить братоубийственную войну, а прихожане ему внимали и осуждали нас. Тогда мне казалось, что это правильно, только таким образом мы могли пресечь возможный мятеж в зародыше. А сейчас я в этом совсем не был уверен.

Раздумывая над случившимся, я не заметил группу вооруженных людей, одетых в странную пятнистую униформу. Увидев жовто-блакитные нашивки – только желтый цвет был почему-то снизу, а не сверху[15], я сделал вывод, что это хлопцы главного атамана армии и флота УНР Симона Петлюры. Странно, ведь мы вроде их разбили наголову – кого постреляли, кто бежал за границу, а кто вернулся к мирной жизни…

– Ты хто такый? – спросил меня их командир.

Я ответил на русском:

– Семен Каретников.

– Москалик… Трымай його!

Я перешел на суржик и объяснил, что я родом из-под Гуляйполя, и к москалям отношения не имею. Но петлюровец тупо повторил:

– Чому суржиком, чому не мовою? Трымай його!

Меня сбили с ног и повалили на землю. Карманы мои тщательно обыскали, с ремня сняли пустую кобуру, потом связали мне руки за спиной и долго и больно били. Устав, петлюровцы рывком подняли на ноги, и старший приказал:

– Пийшов!

Вскоре мы оказались у какого-то одноэтажного здания, построенного из чего-то вроде цемента. Оно было низеньким, и внутри него находились клетки – наверное, подумал я, загоны для скотины. Но сейчас в одной из них были люди. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то лежал, свернувшись калачиком – места было не очень много. Среди них оказалось много женщин. Почти все они были молоденькие – среди них попадались даже девочки лет тринадцати-четырнадцати. Примерно треть арестованных состояла из мужчин. В отличие от женщин, у них были связаны руки, а на лицах видны синяки и запекшаяся кровь. Ни один из них не носил униформу, из чего я сделал вывод, что это мирные люди, арестованные за какие-то преступления.

Меня пинками подогнали к решетке, старший петлюровец открыл замок, затолкнул меня внутрь и вновь запер дверь. Часовых они не оставили – выбраться из клетки было невозможно. Запах мочи и дерьма шибанул мне в нос – похоже, что нужника здесь не было и люди оправлялись по большому и по малому прямо в клетке. Вот какая-то гарная дивчина попросила мужчин отвернуться, после присела на корточки, задрав платье. В углу зажурчало.

– Ты кто? – спросил меня один из мужиков.

– Семен Каретников, – ответил я, внимательно осматривая свое узилище.

– Что на тебе за форма такая?

– Раньше служил, – буркнул я, не вдаваясь в подробности.

– Странная она какая-то. Я нечто подобное видел лишь в фильмах про гражданскую войну.

– Слушай, а какой сейчас год? – спросил я. – Меня эти байстрюки так по голове чем-то ударили, что я до сих пор свое имя вспоминаю с трудом.

– Тю! Видно, знатно тебя отлупцевали, если даже это ты позабыл.

– Да, эти петлюры хуже зверей.

– Петлюры, ха-ха-ха! Да их, парень, уже почти сто лет как нет. Это «азовцы», то есть бандеровцы. А год сейчас на дворе две тысячи четырнадцатый, если ты и правда ничего не помнишь.

– Какие бандеровцы?

– Ну ты, паря, даешь! – отозвался другой из угла. – У тебя точно что-то с башкой не в порядке. Нацики – еще те зверюги. Для них наша жизнь ничего не стоит. Мы же дончане, а значит, как они говорят, ненастоящие украинцы.

– А где мы?

– У Саур-Могилы, паря.

– Понятно…

Ни разу мне не довелось побывать в этих краях, но кое-что я слыхал про этот курган – все-таки до Гуляйполя отсюда не так чтобы было очень далеко. Про то, что они не врут ни про год, ни про каких-то там «бандеровцев», я понял сразу.

Тем временем эти самые петлюры-бандеровцы – бис их разберет – вернулись – не все, правда, а лишь четверо. Двое навели на нас короткие карабины с чем-то вроде длинной ручки в передней их части, а третий, пошуровав ключом в замке, открыл дверь, схватил одну из девушек, которая сразу истошно заорала, двинул ее под дых кулаком и передал четвертому. Потом он снова запер дверь на замок. Они потащили упирающуюся дивчину из здания, и вскоре снаружи послышался женский вопль, полный отчаяния, – и точно так же внезапно прервался.

– Это уже третья, – хмуро сказал один из сидевших со мной мужиков. – Первые две так и не вернулись. Порешили их, наверное, эти гады. Зачем только? Ну, потешились и отпустили. А убивать для чего?

– Как часто они ходят за девками? – спросил я.

– Раз в час примерно. Половые гиганты, блин!

Последних слов я не понял, но было ясно, что нужно срочно что-то делать. Мы, махновцы, никогда не допускали насилия над женским полом, и за это всегда следовало весьма суровое наказание. Более того, натешившись с девками, эти живорезы могут приняться и за нас. Насильничать, понятно, не будут, но глотки всем могут запросто перерезать – приходилось мне видеть такое на отбитых нами хуторах, на которых успели похозяйничать петлюровцы. Я внимательно посмотрел на своего нового знакомого и сказал:

– Повернись!

Тот послушно повернулся ко мне спиной. Я обратил внимание на узел, которым были связаны за спиной его руки – тот, кто это сделал, видимо, служил во флоте, либо был знатоком разных хитрых узлов. Только и я кое-чему в жизни научился. Развязать именно этот узел было несложно, надо просто знать его секрет. А я его знал.

Дотянувшись онемевшими пальцами до узла, я быстренько развязал веревку и, дождавшись, пока парень разомнет затекшие руки, повернулся к нему спиной, велев развязать меня. Как оказалось, узел, которым связали меня, был намного проще. Веревки ослабли, и я стряхнул их на грязный пол нашей клетки.

– Не надо этого делать, они вернутся, увидят, что руки развязаны, и всех нас перестреляют, – заблажил один из сидевших на корточках мужиков.

– Угу, – ухмыльнулся я, – а если будешь сидеть смирно, то, думаешь, тебя не тронут? Ладно, мы с… Как тебя зовут-то? – спросил я у парня, который, закончив разминать руки, зачем-то стал шарить пальцами по поясу своих штанов.

– Миша. Миша Левченко, – ответил тот. Он, похоже, нашел то, что искал. Из маленького кармашка на поясе Миша извлек какую-то черную штучку. Проделав с ней несколько манипуляций, он превратил ее в короткий, но острый ножичек. Мой новый знакомый показал его мне и подмигнул подбитым глазом. Я понимающе кивнул. Так, кое-какое оружие у нас уже есть.

– Мы встанем так, что не будет видно, – сказал я Мише, – что у нас руки развязаны. Слушай, братишка, а ты в солдатах служил? Уж больно ловко у тебя все получается.

– Служил, конечно, – ответил Миша. – И не просто в армии, а в ВДВ. Только давно это было.

Я не стал спрашивать, что такое это «вэдэвэ», а лишь поинтересовался:

– Когда они вновь придут, надо попробовать схватить того, кто за девкой полезет, и еще одного – того, кто его за калиткой ждет. Потом мы ими прикроемся. Что у них за карабины такие?

– «Калаши».

– Никогда таких не видел. Это германское или французское оружие?

– Ну ты, парень, даешь, – с удивлением ответил Миша, но, как смог, объяснил, что это такое, заодно показав на начерченном щепкой на земляном полу рисунке, где у него предохранитель, и как переставить его на одиночные выстрелы. Я удивился – этот автомат был чудо-оружием. Тридцать выстрелов без необходимости передергивать каждый раз затвор – о це дило!

– Так ты со мной? – я внимательно посмотрел на него.

– С тобой. Помирать, так с музыкой!

Вызвался помочь нам освободиться из неволи еще один парень, назвавшийся Алексеем. Все мы изнывали от жажды и голода (мне перед расстрелом милые большевички не дали ни поесть, ни попить – а когда их Петя об этом попросил, ответили, мол, все равно умирать – зачем оно тебе?). Но мы несколько раз, как могли, отрепетировали захват этих «бандеровцев».

Действительно, примерно через час раздались два выстрела, а еще минут через десять четверо «бандер» вернулись за очередной жертвой, причем на этот раз от них за версту несло горилкой. То, что мы репетировали, прошло как по нотам. Гада, который первый сунулся в клетку, Миша ловко полоснул ножом по горлу. Петлюровец схватился руками за шею, а я тем временем выхватил у него нож, висевший на поясе, и положил им двух бандюков из оставшихся. Те, не ожидая от нас такой прыти, даже не успели дернуться. Четвертого мы оставили в живых, чтобы допросить.

Оказалось, что это был командир отделения. Он рассказал, что через два часа караул сменится. Здание, в котором они держали пленных, раньше было питомником для собак, иными словами – псарня.

– А где остальные? – грозно спросил я.

– Трое в офисе (что это за слово такое – никогда его раньше не слыхал). Это если вы выйдете, повернете направо и зайдете в первую дверь.

– А где другие девушки?

Наш пленный вдруг побледнел, и глаза его забегали:

– Мы их потом выбрасываем в овраг… там рядом.

– Вы их всех убили?

– А что с ними делать? Товарный вид они потеряли. – Потом он начал нас умолять: – Не убивайте меня! Пожалуйста! Это все они – я здесь ни при чем!

– А чому не мовою? – вдруг вспомнил я про то, как они надо мною глумились.

– Я из Кривого Рога. У нас в городе мовнюков почти нет.

– Ясно, – сказал я и, недолго думая, полоснул и его ножом по горлу. Еще нам не хватало возиться с пленным…

В «офисе» все прошло без сучка и задоринки. Трупы убитых мы добавили к телам бедных девушек в овраге. Потом забрали всю еду, побросав ее в ранцы, которые Миша почему-то назвал рюкзаками. Кроме всего прочего, мы прихватили еще две железные банки с водой, а также бутылку горилки (для дезинфекции, понятно). Затем мы вернулись, освободили пленников, хотя двое из них – мужчина и женщина лет сорока, единственная, кто был не первой молодости – отказались идти, мол, с вами, такими отчаянными – всем верная смерть, а с этими хоть шанс какой-то есть. И как я их ни уговаривал, они продолжали стоять на своем.

Тогда я дал им напиться, оставил немного провизии, после чего все покинули это жуткое место.

Конечно, умнее было бы уйти втроем с Михаилом и Алексеем, но я догадывался, что будет с теми, кто остался, и потому решил, что нужно спасти всех. А той парочке, которая с нами не пошла, я не завидовал, и, как оказалось, не зря – позже мне рассказали, что их изуродованные трупы нашли в одной из клеток. На мой вопрос, куда нам идти, Алексей сказал:

– Я знаю, где наши были вчера.

– Что это за «наши»?

– Наши, дончане. Воюют против… этих. Я-то думал, у меня жена, ребенок скоро должен родиться, и потому не пошел к ним. А теперь пойду обязательно. Тем более жену я сумел отправить к ее дяде в Ростов – она уже звонила, сказала, что страху натерпелась по дороге, но все-таки ее смогли переправить через границу.

«Граница? Интересно, кого она разделяет?» – подумал я, но вопросов задавать не стал – потом найду время как следует расспросить своих спутников. Я лишь кивнул и сказал:

– Понятно. Ну что ж, веди, Алексей. Эти сволочи еще не знают, кто такой Семен Каретник. Скоро узнают!

5 августа 2014 года. Донецк. Министерство внутренних дел ДНР.

Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

– Здорово, тезка! – я дружески приветствовал заместителя министра внутренних дел Донецкой республики, входя в его кабинет. – Знаю, что тебя недавно подранило в руку, поэтому обниматься с тобой я не стану. А то, не ровен час, жиману посильнее и сделаю тебе больно.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – улыбнулся замминистра, поправляя повязку на руке. – Вот, не выдержало ретивое, поднял своих ребят в атаку. Ну и получил пулю…

– А в мае в аэропорту – осколок в ногу… Ты, Васильич, поберег бы себя. Не всегда следует под пули лезть впереди всех.

– А вы, Александр Павлович, в Чечне, как я слышал, тоже не в штабах отсиживались… – замминистра, хитро улыбнувшись, посмотрел на меня.

– Ну, ладно, не будем перемывать косточки старшим по званию, – я нахмурил брови и постарался сделать грозное лицо, но не выдержал и рассмеялся.

– Вы к нам как, Александр Павлович, по делу или просто новых впечатлений набраться?

– По делу, дружище, хотя иной раз очень хочется послать все куда подальше и снова взять автомат в руки. Помню, в Афгане…

– Слыхал я про ваши похождения «за рекой» от Каскадера. Вы ведь вместе с ним воевали?

– Было дело, тезка. Я, кстати, сюда приехал после его сообщения.

– Слушаю вас, товарищ подполковник, – лицо замминистра стало серьезным. – И что такого интересного для вашей конторы сообщил он вам?

– Дошли до нас вести, – начал я, – что в районе Саур-Могилы стали происходить какие-то странные вещи. А именно – неизвестно откуда появились люди, которые вроде бы умерли давным-давно. Они же живехонькие, даже не пылинки на них нет. Причем они не какие-то там ряженые реконструкторы, а самые настоящие участники Первой мировой и Великой Отечественной войн.

– Мне тоже докладывали об этом, – кивнул мой собеседник. – Поначалу я не поверил этому, думал, то ли чья-то плохая шутка, то ли кто-то сбрендил от перенапряжения. А потом это подтвердили люди, которым я полностью доверяю. В голове не укладывается, но факт остается фактом – вполне реальные люди перемещаются во времени.

– Вот и у нас многие засомневались, – я развел руками. – Для того меня сюда и послали. Если все обстоит именно так, то будем над этим работать, подключим серьезных ученых, которые попытаются как-то это все объяснить. Или мы установим, что имеем дело с очередным фейком, напишем соответствующую справку и отправим материал в архив.

– Понятно, Александр Павлович. Могу обещать вам, что с моей стороны вам будет оказана вся необходимая помощь. Кстати, если вас интересует, то могу сообщить вам одну интересную вещь. С помощью одного из этих «путешественников во времени» ребята из «Востока» притащили из разведпоиска засланного казачка. Точнее, не казачка, а, скорее, шляхтича.

– Поляка? – насторожился я. – Ну-ка, ну-ка, расскажи мне обо всем поподробнее.

Мой собеседник вкратце рассказал о пойманном в районе обитания «Навоза» пшека. Меня насторожило то, что пан Анджей Моравецкий не занимался обычным шпионажем и не пытался выведать о силах и планах донецких ополченцев. Ляха тоже заинтересовали люди, о которых мы только что говорили. Но самой Польше путешественники во времени были вроде ни к чему. А вот «старшему брату» со звезднополосатым флагом, который маячил за спиной воинственных поляков, сведения о столь необычном явлении были бы весьма интересны.

– Слушай, тезка, а не мог бы ты дать мне возможность побеседовать с вашим импортным пленником? Он, наверное, сидит под замком где-нибудь в вашем министерстве?

Замминистра смущенно почесал подбородок.

– Видите ли, Александр Павлович, его пока еще не доставили в Донецк. Обещали сделать это на днях. Я сейчас свяжусь с Саур-Могилой и отдам соответствующий приказ.

– Может быть, мне самому туда съездить? Заодно и с этими таинственными «путешественниками» познакомлюсь поближе. Ты найдешь мне машину и пару сопровождающих?

– Все сделаем, товарищ подполковник. Завтра с утра…

– А сегодня вечером нельзя?

– Вот это я бы вам не советовал. Неспокойно у нас, и ночью ездить никому не рекомендую. Случись чего с вами – никогда этого себе не прощу.

– Ну что ж, нет так нет.

– Отлично. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам сообразили номер в гостинице. А заодно и поговорите с Алексеем Ивановичем Степаненко, он у меня занимается подобными делами.

– Леша Степаненко? Однако… Я-то думал, что он давно на пенсии.

– Был на пенсии. А когда у нас началось, вспомнил, что родился в Краматорске, и приехал к нам. Можете ему доверять, как мне лично.

– Мы с Лешей старые знакомые, – улыбнулся я.

– Сейчас за вами приедет машина, доставит вас к нему, а после отвезет в гостиницу. А завтра утром за вами заедет джип. Много народу вам в сопровождение дать не могу – на фронте бойцов не хватает. Водитель и один боец из «Востока», который вам поможет, если что.

– А для меня автомат найдется?

– Это запросто. Только, товарищ подполковник, дай бог, чтобы он вам не понадобился. Вы там не забывайте сообщать мне о том, что происходит. А то я буду сидеть как на иголках. Можно и через Александра Ивановича.

– Не боись, тезка, все будет хорошо. Моя чуйка пока меня еще ни разу меня не подводила. Думаю, что не подведет и на этот раз…

Часть II. «В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон…»

5 августа 2014 года. Донбасс.

Сержант Михайлюта Григорий, ополчение ДНР

В темноте скрипнула дверь, что-то загремело, и мой спутник хрипло выругался по-польски:

– Пся крев!

Зря связался я с этим дурным пшеком, только одни неприятности от него… Может быть, лучше его того… Скажу потом, что этот самый Анджей на растяжку наскочил. Правда, тогда мне за него и ломаного гроша никто не даст. А если я вытащу его из каталажки, то получу хорошие пенёдзы[16]. Поляки не должны обмануть. Ведь сколько времени я с ними работаю, и они ни разу не нарушили ни единого обещания.

– Слышь, ты, шуми меньше. А то услышат сепары, примчатся и повяжут нас. Тогда нам обоим звиздец.

– Меня не будут убивать, – хриплым шепотом ответил пшек. – Я им нужен.

«Зато я им не нужен, – мелькнуло у меня в голове. – А задница моя мне дорога как память. А еще мне нужны гроши, и чем больше у меня их будет, тем лучше».

Собственно, из-за грошей я и ввязался во всю эту историю. Родился и вырос я в Ровно. Оттуда после школы и армии и начались мои «хождения по мукам». Куда только ни забрасывала меня судьба. Одно время я даже работал вахтовиком в Уренгое. Платили там хорошо, только климат был не очень, да и вкалывать приходилось так, что порой света белого не видел.

Потом я вернулся домой и заделался «челноком» – благо до польской границы у нас было рукой подать. Тоже работка та еще. Но я быстро познакомился с нужными людьми, которые помогли мне стать на ноги и зарабатывать не паршивые «купоны»[17], а доллары и евро. Скоро я сам уже перестал таскать через границу забитые товаром сумки, а лишь наблюдал за бабами и дивчинами, которые делали это за меня. Мне приходилось лишь разруливать разные непонятки с бандюками и полицейскими, как у нас, так и в Польше.

Мои «рабыни Изауры» – так я в шутку называл тех, кто на меня работал, – помимо обычной работы «челночниц», подрабатывали и оказанием сексуальных услуг. Меня же они обслуживали бесплатно, а от тех, кому этого делать не хотелось, я избавлялся безо всяких разговоров.

В общем, года два дела мои шли хорошо, я купил квартиру во Львове и машину, подумывал даже о получении «карты поляка»[18] и переезде на ПМЖ в Польшу.

Но тут полоса моего везения закончилась, и все пошло кепско[19]. «Крыша» моя «прохудилась» – похоже, что кто-то из «глав-бандосов» то ли слишком приборзел, то ли вовремя не донес «наверх» требуемую сумму. В общем, во время очередного приезда в Польшу я не нашел в Люблине нужных людей, а самого меня местная полиция повязала, обвинив в сутенерстве и контрабанде.

Это позднее я понял, что уже тогда польская AW[20] решила меня завербовать. Потому-то меня перестали таскать на допрос в полицию и перевели во вполне комфортабельную камеру «безпеки». Мне не угрожали, нет. Мой куратор, пан Ежи, доходчиво объяснил мне, что если я откажусь работать на их контору, то после того, как отсижу срок – какие-нибудь два-три года, – меня выдворят обратно в Украину, и я больше не смогу появиться ни в Польше, ни в любой из западных стран.

– Послушайте, пане Гжегоже, – поляк сочувственно заглянул мне в глаза, – вы ведь, собственно, ничем не рискуете. Ваша СБУ сейчас занята разоблачением тайных агентов москалей, и на тех, кто работает на спецслужбы цивилизованных стран, они не обращают внимания. К тому же, пане Гжегоже, не секрет, что рано или поздно Украина войдет в число этих самых цивилизованных стран, и ваши заслуги в работе на нашу разведку будут учтены. Вы сможете даже стать чиновником в новом правительстве Украины. Не очень большого ранга, но вполне уважаемым и влиятельным. Вы уже успели понять, что деньги делают человека еще более независимым. И чем их больше, тем больше эта самая независимость. Мы будем платить вам валютой, причем сумма, которую вам станут выплачивать, будет зависеть от важности сообщаемых вами сведений. Так что вам прямая выгода работать на нас. Думаю, что вы внутренне уже согласились стать нашим агентом. Осталось лишь оформить все надлежащим образом.

– А «челночить» мне будет дозволено? – поинтересовался я.

Пан Ежи брезгливо поморщился.

– Ну зачем вам эта мышиная возня, потные курвы, таскающие сумки с барахлом из секонд-хенда? Мы будем выплачивать вам…

Тут пан Ежи написал на листочке несколько цифр и дал мне прочитать написанное. Сумма меня приятно удивила, и я больше не задавал своему куратору глупых вопросов.

После того, как договор о сотрудничестве с AW был оформлен, и я получил свой первый аванс, меня переправили назад в Нэзалэжную, где я и начал работать на поляков, исправно выполняя все их задания.

Мне было порекомендовано сблизиться с теми, кто выступает за сотрудничество с Россией. Мой связник в Ровно передал мне соответствующие инструкции и канал связи, который я мог использовать в случае необходимости. Мне удалось выйти на местных лидеров прорусской политической группировки «Партия регионов». Они были болтливы, как сороки, и мне без труда удавалось узнать из их болтовни немало ценных сведений. Счет, на которые шли деньги, выплачиваемые мне поляками, исправно пополнялся, и вскоре на нем уже была сумма, вполне достаточная для того, чтобы можно было завести свое дело в Польше.

Все испортил этот проклятый Майдан. Мои кураторы потребовали, чтобы я срочно отправился в Крым, где, по их мнению, должны были начаться весьма важные события. Мне как-то не очень хотелось покидать уютную Волынь и перебираться в прорусский Крым. Но приказы не обсуждаются, и весной 2014 года я оказался в Симферополе.

Только мои поляки и те, кто за ними стоял, на этот раз здорово промахнулись. Все усилия удержать Крым провалились, а вслед за ним сепаратисты попытались оторвать от Нэзалэжной Донбасс и Слобожанщину. Только это им не удалось. Парни из Киева пошли войной на сепаров, а в Харькове доверчивых москалей местные власти обвели вокруг пальца.

Из Симферополя меня срочно вызвали в Киев, где связной от пана Ежи дал мне новое задание – внедриться в создаваемое в Донецке ополчение.

– Вы ведь служили в армии? – спросил меня связной. – Попробуйте найти там хорошее местечко, не опасное, но с которого вы сможете наблюдать за всем происходящим и докладывать нам. Поверьте, это очень важно. Скоро в Донбассе развернутся боевые действия.

Используя моих знакомых из «Партии регионов», я в Донецке устроился в одной тыловой службе, которая снабжала упрямцев, не желавших мирно войти в число тех, кого ждет на Западе успех и карьера. Скажу сразу – мне удалось разузнать немало интересного о том, откуда сепары добывают оружие и боеприпасы, и через какие пограничные посты отряды террористов, готовых «за идею» воевать против украинской армии, просачиваются в Донбасс.

А вчера в неурочное время меня вызвал на явку мой связной, чтобы сообщить мне пренеприятнейшее известие.

– Мне велено передать вам, что нужно срочно выехать в район Саур-Могилы, чтобы освободить поляка, имевшего несчастье попасть в лапы сепаров. Поверьте – это очень важно. Поляка зовут Анджей Моравецкий, он работает в службе пана Ежи. Если сепары сумеют развязать ему язык – а это у них получается неплохо, – у нас могут возникнуть большие неприятности. За оказанную вами услугу – если, конечно, все закончится благополучно – вы получите…

Тут связной назвал такую сумму, что у меня мгновенно пропали все возражения, которые я хотел высказать посланцу пана Ежи.

– Но если я сделаю то, что вы от меня требуете, – попытался я прощупать связного, – то мне придется уйти с вашим человеком. И, следовательно, возвращаться назад в Донецк мне будет опасно.

Меня разоблачат, и вы потеряете ценный источник информации.

– Не беспокойтесь, – усмехнулся связник. – Пан Ежи велел вам передать, что в любом случае вам не придется возвращаться в Донецк. Мы найдем вам хорошую работу в Киеве. А потом вы получите польское гражданство и сможете беспрепятственно разъезжать по всему миру. Но запомните – все это ждет вас лишь в случае, если пан Анджей вернется к нам живым и невредимым. Нам не нужен его труп. А то знаю я вас – пристрелите беднягу по дороге и бросите его бренные останки на поживу воронью и бродячим собакам. Такой вариант нас категорически не устраивает. Вас тоже – в противном случае мы постараемся сделать так, чтобы вас упрятали в тюрьму, из которой вы вряд ли выберетесь. Ну а скопленные вами деньги пойдут на благотворительные цели.

«Вот сволочь!» – подумал я. Но делать было нечего, и я подкинул своему начальству идею – дескать, надо съездить в подразделения бригады «Восток», которые обороняют Саур-Могилу, посмотреть, чего там не хватает и чем мы сможем им помочь.

Ну, а дальше все было, что называется, делом техники. Разузнав все о местонахождении пленного поляка, я прикинул, как его охраняют и как можно пана Анджея вытащить из застенков Скифа. Ночью я оглушил ударом приклада часового, охранявшего импровизированную КПЗ, открыл дверь камеры поляка и тихо произнес:

– Ешче Польска не сгинела…

– Ще не вмерла Украйина, – хриплым голосом отозвался поляк.

– Времени у нас мало, пан Анджей, надо побыстрее уходить отсюда. Я проведу вас через линию фронта. Если вы будете меня слушаться, то уже утром вы окажетесь среди своих.

И вот теперь я с этим пшеком, который изяществом своим напоминает мне слона, отплясывающего краковяк в посудной лавке, бреду в сторону Саур-Могилы. Даст бог, мы сумеем добраться до «азовцев». А там нас уже ждет личный посланец пана Ежи…

5 августа 2014 года. Район Саур-Могилы.

Комкор Революционной повстанческой армии Украины Каретников Семён Никитич

Поймали мы тех двоих быстро и без всякой стрельбы. Как сказал Миша Левченко: «Без шума и пыли». Выражение это мне понравилось, и я запомнил его, чтобы при случае употребить к месту.

Неизвестные оказались сторонниками бандеровцев. Один из них, правда, был поляком, которого черт занес в наши края. Второй же, как сказал Миша – тайный агент укропов, служивший в ополчении, но работавший на врага. Они и правда клюнули на мою нехитрую ловушку. Услышав бандеровский лозунг: «Слава Украине!», они дружно заорали: «Героям слава!», и были готовы скакать от радости от того, что вышли к «своим». Только мы были для них далеко не «своими», и потому веселье этих двух дурачков было недолгим.

Узнав, что мы оказались не теми, за кого они нас приняли, мордастый поляк прокричал: «Матка Боска Ченстоховска!», побледнел и готов был хлопнуться в обморок. А его спутник стал озираться по сторонам, явно намереваясь пуститься наутек. Но, заметив, что двое моих хлопцев держат их на мушке, пригорюнился и покорно подставил руки, дав себя связать.

Поляк, который к тому времени немного пришел в себя и стал кричать, что если мы отпустим его, то его начальство заплатит нам «дуже пенёндзы».

– Пан начальник, – зашептал он мне, – за спасение польского официера вам дадут дуже много грошей. Только не отдавайте меня этим диким москалям, которые лотры и лайдаки[21].

Следовало бы тут же допросить эту «сладкую парочку» – еще одно выражение Миши Левченко, которое мне пришлось по душе, – но времени у нас было мало. С минуты на минуту могли появиться те, навстречу которым шли пойманные нами люди. Поэтому мы решили, что с пленными стоит удалиться в укромное местечко, где нам никто не помешает, и где поляка и его спутника можно будет побеседовать «с чувством, с толком, с расстановкой».

Леша Кучеров вспомнил, что тут неподалеку есть полянка, на которой он как-то с друзьями неплохо погулял.

– Помню, выпили мы винца, пожарили шашлыки и, разбившись на парочки, с дамами отправились обозревать окрестности. Эх, хорошее время было – ни войны, ни бандеровцев этих долбаных! – в сердцах выругался Алексей.

– Ладно, веди нас, Сусанин, – махнул рукой Миша.

Поляк, услышав фамилию русского героя времен Смуты, снова побледнел и опять завел старую песню о том, что за его жизнь дадут «много-много грошей».

Проверив, крепко ли связаны наши пленники, я еще раз предупредил их, чтобы они не дурили и не вздумали бежать.

– Я не догоню – пуля догонит, – для убедительности я похлопал по прикладу своего «калаша». Стрелять из него мне пока не пришлось, и я не мог ручаться, что попаду из него в бегущего человека. Но Миша заверил меня, что стрелком у себя в ВДВ (да, надо бы спросить у него, что это за штука такая) он был неплохим, и сумеет завалить этих «козлов», если они попытаются «встать на лыжи». При чем тут «козлы» и «лыжи», я не совсем понял, но все вопросы решил отложить на потом…

Мы уже почти дошагали до обещанной Алексеем полянки, когда неожиданно из кустов кто-то окликнул нас и велел остановиться и положить на землю оружие.

– Да кто ты такой, чтобы нам приказывать? – спросил Михаил.

– Мы-то местные, донецкие, – ответил незнакомец из кустов. – А вот кто ты?

– Мы тоже донецкие, – ответил Миша, – идем к Саур-Могиле, чтобы передать командованию «Востока» вот этих двух коварных типов гражданской наружности.

– Товарищ старший лейтенант! – крикнул парень в камуфляжке и с АКМом в руке, поднявшийся из-за разросшегося у тропинки куста шиповника. – Я знаю этого человека! Это Мишка Левченко, мы с ним в одной школе учились! А с ними те, за кем мы гнались. Похоже, Мишка раньше нас поймал этих засранцев.

– Колька, ты! – закричал Михаил. – Вот так встреча! Я слышал, что ты поступил в батальон «Восток» и уже воюешь вовсю у Хана.

Поляк и унтер-предатель, поначалу повеселевшие, услышав о появлении новых людей, поняв, что дело для них приняло совсем скверный оборот, снова нахохлились, словно куры под дождем.

Из кустов, держа оружие наизготовку, вышли трое вооруженных людей. Двое из них ничем не отличались от приятеля Миши Левченко. А вот третий был лицом похож на каменную бабу, изваяния которых мне доводилось встречать порой в степи. Такой же плосколицый, раскосый, невозмутимый. Впрочем, смотрел он на нас вполне дружелюбно.

– Ну что, ребята, айда с нами на Саур-Могилу, – сказал старший этих бойцов. – Я так понимаю, что к бандеровцам возвращаться у вас нет особого желания?

– Да ну их на… – выругался Михаил. – Мы чудом остались живы, спасибо вот Семену, если бы не он, нас бы уже вороны клевали.

– Ладно, ребята, – махнул рукой командир, – обо всем подробно вы на месте расскажете. А пока надо отсюда уносить ноги побыстрее. Не факт, что укропы ноги не стоптали до задницы, разыскивая их. Потому пошустрее работайте не языками, а ногами.

6 августа 2014 года. Донецкая Народная Республика. Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

Выехать к Саур-Могиле мне пришлось с утра пораньше и с несколько испорченным настроением. Порученец замминистра, который приехал за мной на изрядно помятом «уазике», сообщил, что ночью пленный поляк сбежал из кутузки. При этом, похоже, ему кто-то помог это сделать. И, вполне вероятно, побегушник сейчас на третьей скорости рысит к укропам. Хотя Миша Варенчук – прапорщик из бригады «Восток», который должен во время моей командировки сопровождать меня, выполняя функции телохранителя, – сказал, что в темноте поляк и его неведомые пока помощники вряд ли полезут через линию фронта.

– Эх, Александр Павлович, – вздохнул он, внимательно посматривая по сторонам через заляпанное грязью стекло нашего вездехода, – там сейчас такое творится… Наши ставили мины и растяжки, укропы занимались тем же самым. Черт ногу сломит. Ночью ни хрена не видать. Запросто можно подорваться и развесить свои кишки на ветках в лесополосе. Так что, как мне кажется, до утра поляк отсидится в кустах, а потом по холодку пойдет к своим.

– Может быть, может быть, – пробормотал я. – Только все равно надо поспешить, послать погоню, чтобы отловить этого шустрого гада. И того, кто помог ему бежать. Как ты считаешь, Миша, это кто-то из «Востока» или чужой, залетный?

– Думаю, что кто-то из наших. Иначе как можно было подойти к караульному и глушануть его? Чужого он бы к себе не подпустил. Да и залетного быстро бы заметили в расположении и тормознули. Вы знаете, Александр Павлович, – Миша виновато посмотрел на меня, – у нас с людьми не очень. Своих, которые приходят защищать свой дом от бандеровцев, мы худо-бедно знаем. А вот приезжих…

Бог его знает, что это за люди. Большинство из них нормальные ребята, воевать умеют, да и с головой все в порядке. Но порой попадаются такие, которых после первого же боя приходится гнать в тыл пинками.

– Издержки гражданской войны и партизанщины, – вздохнул я. – Помнится, в Приднестровье творилось то же самое. Там даже Корчинский[22] со своей бандой отметился – воевал на стороне ПМР и был награжден медалью. А вот в Абхазии он уже воевал против нас – на стороне грузин.

– А вы были в Приднестровье и в Абхазии? – с уважением спросил меня Миша.

– Я много где был. Тут многие только спохватились, а ведь война у нас идет с самого развала СССР. Если бы ты только знал, сколько крови пролилось из-за ночной пьянки трех бывших партработников в Беловежье. Да, Миша, извини, давай вернемся к нашему поляку. Мне сказали, что как только рассветет, за ним отправят погоню.

– Да, только народа у нас сейчас немного, и не факт, что командир пошлет больше трех-четырех человек.

– А разведчики у вас хорошие есть? Ну, такие, которые могли по следу идти.

– Таких у нас нет, – с сожалением сказал Миша. – У нас все больше шахтеры, с заводов ребята, словом, как в Ноевом ковчеге – каждой твари по паре. Хотя, постойте. Тут недавно к нам пришел один парень странный. Ну, то, что он узкоглазый и откуда-то с Сибири – это еще куда ни шло. А вот все остальное…

– И что ты в нем такого странного усмотрел?

– То, что он был одет в старый-престарый хэбчик[23] – это ладно – что было под рукой, то и надел. Ну, оружие его – автомат ППШ, с которым наши еще с фрицами воевали – это тоже ладно. У нас с вооружением было хреново, так что приходилось воевать чуть ли не с кремневыми ружьями. А вот то, что этот парень начал рассказывать, что он еще с немцами на Украине воевал… Тут уже многие засомневались, все ли у него в порядке с головенкой. Уж явно он не тянул на ветерана Великой Отечественной. На вид ему можно было дать лет двадцать, от силы двадцать пять. Хотя, конечно, у тувинцев – да, вспомнил, он оттуда – не так уж и просто определить возраст.

– Но все-таки есть разница между двадцатилетним и девяностолетним…

– Именно так. Только этот тувинец оказался бойцом опытным и стрелком отменным. И глаз у него – ватерпас. Глянул он, как мы ходим на позициях, и посетовал, что, дескать, надо ходить не по тропке, а по траве, и стараться не ступать след в след. Так, говорит, вы дорогу натопчете, по которой враг поймет, где у вас позиции и где штаб. И накроет из пушек. Посмеялись мы над ним поначалу, а потом поняли – он ведь дело говорит. И маскироваться начали лучше, и прятаться стали в тень, чтобы укроповские снайперы нас не заметили. Словом, настоящий Дерсу Узала.

– Так говоришь, парень этот рассказывал, как он с немцами воевал? – спросил я. – Надо бы мне с ним переговорить.

– Переговорите, – кивнул Миша, – он хотя и немногословный, но если рот откроет, то все по делу скажет. У нас интересных людей много. Жаль только, теряем мы их. Война…

Миша задумался и замолчал. Похоже, что он вспомнил о ком-то, кто недавно погиб, и мой собеседник еще не мог с этим свыкнуться. Да, война идет, хотя многие еще не могут это осознать. И сколько крови еще прольется, пока наши ребята уничтожат заразу, с которой воевали наши деды и отцы и с которой приходится воевать нам…

6 августа 2014 года. Недалеко от Саур-Могилы.

Майор СБУ Кононов Леонид Андреевич

Ничего этим криворуким бездельникам нельзя поручить! Как я и ожидал, болван Панкратов провалил операцию по спасению пойманного ополченцами поляка – и это несмотря на то, что первая ее фаза удалась. Наш человек в Донецке сумел освободить его из каталажки, и они вдвоем стали пробираться к линии фронта. Панкратов со своим людьми отправился его встречать, но…

А вот дальше все пошло наперекосяк. Поляка и нашего человека Панкратов так и не дождался, а позднее ему доложили, что разведка ополченцев перехватила беглецов, и под сильным конвоем их уже доставили в Первомайское под Снежным.

На Панкратова, который доложил мне все это, было жалко смотреть. Он усиленно потел, хотя день сегодня я назвал бы не особенно-то и жарким. Пот ручьями стекал по его лицу, а на лопатках набухали два влажных пятна.

– Пане майоре, – растерянно бормотал он, – прошу подтвердить руководству, что я сделал все что мог. И если так получилось, то в этом нет моей вины. Ведь это так, пане майоре.

– Гм, подтвердить-то мне не трудно, но… – я не стал обнадеживать Панкратова, зная, что в нашей конторе Наливайченко[24] строго карал за промахи в работе. Он обожал находить среди сотрудников Конторы российских агентов и поднимать шум о том, что доблестные защитники Нэзалэжной спасли державу от страшной опасности. Так что Панкратов мог запросто лишиться должности и погон, а потом угодить за решетку или просто «покончить жизнь самоубийством двумя выстрелами в голову».

– Пане майоре, – Панкратов чуть не плакал, – подскажите, что делать. Я рассчитываю на ваш ум и на ваш опыт. Может быть, еще можно исправить дело?

– Ага, – усмехнулся я, – взять штурмом Саур- Могилу, перебить всех ее защитников и вывести из темницы нашего польского друга и того олуха, который не мог доставить освобожденного им человека туда, куда надо.

Панкратов совсем пал духом. Мне показалось, что еще чуть-чуть, и он упадет передо мной на колени и станет целовать мне руки.

– Ладно, капитан, – вздохнул я. – Нет безвыходных положений. Просто есть положения, в которые нет входа. Все будет зависеть от того, как отреагируют на все эти неприятные для вас известия в Киеве. А может, даже и не в Киеве… Ведь пан Моравецкий прибыл к нам из Варшавы с определенным заданием. А, как известно, полякам американцы поручают дела, в которых не желают запачкаться самим. Так что…

Капитан зябко повел плечами. Похоже, что его из жара бросило в озноб.

В этот момент ко мне в кабинет заглянул дежурный офицер с листком бумаги.

– Пане майоре, – сказал он, протягивая мне этот листок, – вам радиограмма из Киева.

Я прочитал то, что в нем было написано, и жестом руки отпустил дежурного.

– Как я и предполагал, капитан, дело принимает скверный оборот. Завтра мы будем иметь счастье лицезреть гостей из Киева. Точнее, делегацию, которая приедет по нашу души, дабы потом провести «материализацию духов и раздачу слонов».

– К-ка-каких слонов? – испуганно проблекотал Панкратов.

Я тяжело вздохнул. Похоже, что капитан не читал бессмертное произведение Ильфа и Петрова. Ну, ладно, с Панкратовым надо разговаривать языком примитивным, дабы у него от напряжения не случилась грыжа головного мозга.

– Давайте подумаем, – сказал я, – как нам спасти этого проклятого поляка. Про вашего болвана я молчу – лучше бы ему не попадаться на глаза киевским гостям. Можно, конечно, организовать спецоперацию по силовому освобождению пана Моравецкого. Но сил, имеющихся у нас в наличии, для этого явно недостаточно. Нам нужны не дуболомы, которые, наглотавшись таблеток, прут на пулеметы, а люди, имеющие опыт проведения спецопераций.

– Пане майоре, – подал голос Панкратов, – а где же мы найдем таких людей?

– Мы с тобой – нигде. А вот наши гости, те могут. Они могут прислать группу польских «коммандос», которые базируются в Люблинце, или даже американских парней из Бёблингена[25].

– Пане майор, а что, такое возможно? – дрожащим голосом спросил Панкратов.

– Если поляк, который так глупо угодил в плен, действительно нужен своим начальникам, то вполне.

– Пане майоре, а что, если попросить Яроша нам помочь? Вы же знаете, как он обязан нам, и особенно пану Наливайченко. Пусть они начнут штурм Саур-Могилы и тем самым отвлекут сепаров. А мы с теми коммандос, которых нам дадут – а я уверен, что их дадут, – воспользовавшись неразберихой, просочимся в тыл сепарам и освободим поляка.

– Идея неплохая, – похвалил я Панкратова. – А если защитники Саур-Могилы ухлопают десятка два обормотов Яроша, то туда им и дорога.

Капитан поморщился, но промолчал. Я понял, что лучше с ним на такие скользкие темы не говорить, и решил сменить тему разговора.

– Капитан, давай пока займемся делом. Я просил, чтобы сюда ко мне доставили «пришельца из прошлого». Надо его допросить, чтобы к приезду гостей из Киева мне было что им продемонстрировать. Думаю, что такое внимание к нам связано и со столь чудесным воскресением. Не напомните, как его зовут?

– Сотник армии УНР Зинчук. Вот только…

– Что еще?

– Наши хлопцы взяли еще одного очень странного типа. Говорил на суржике, а одет был, по словам сержанта Васюры, который приказал его арестовать, в непонятную униформу. Его бросили в клетку к другим подозрительным штатским. А когда пришла смена караула, все наши, которые там были, были мертвы, а задержанных и след простыл.

– Как его звали-то?

– Сержант Васюра запомнил только, что «Семен». И что он похож был на офицера.

– А сам сержант где?

– Здесь, в расположении.

– Значит, так. Пришлешь мне этого Зинчука, а затем Васюру. Приказ ясен?

– Ясен.

– И чего же мы ждем, Панкратов?

6 августа 2014 года. Донецкая область, село Петровское.

Сотник Украинской повстанческой армии Креминь Михайло Францевич

Нет, пилить ножовкой беременных баб пополам – это не для меня. Да и я не плотник какой, чтобы пилой орудовать. Но у нас и без того было достаточно спецов в этом деле. А вот потискать, понасильничать полек или жидовок перед смертью – причем желательно тех, что помоложе – это я любил.

Прогулялись мы по Волыни неплохо. Действовали примерно одинаково – приходили в село под видом русских партизан, нас радушно встречали, столы накрывали… А вечером, когда горилка была вся выпита, а угощенье съедено, я швырял шапку на стол, хорунжий Кугут – мой заместитель – отдавал команду: «На ножи!», и хлопцы начинали резать. Немцы нам в этом не мешали – у нас с ними было негласное взаимопонимание – они нас не трогают, а мы их. Тем более что многие из нас – включая и меня – служили до этого в «Нахтигале», «Роланде» либо в какой-нибудь айнзацгруппе.

Конечно, настало время, когда нас начали встречать неприветливо, а если в селе была польская церковь, то, увидев наших хлопцев, ляхи начинали бить в набат. Случалось, что мы несли потери, особенно если в селе скрывались «аковцы» и поляки успевали добраться до схронов с оружием – во многих деревнях они имелись. Случалось, что ляхи кидались на нас с топорами и вилами в руках – они теперь уже знали, что терять им нечего, и потому дрались с яростью обреченных. Зато теперь, если туда заглянут какие-нибудь ковпаковцы, то местные их встретят так же враждебно, а это главное.

Жечь и убивать я научился в батальоне «Нахтигаль», которым официально командовал обер-лейтенант СС Герцнер, а на самом деле – гаупт-штурмфюрер Роман Шухевич. Началось все с того, что в ночь с 29 на 30 июня мы вошли вслед за немцами во Львов, где и устроили акцию против жидов, названную потом «львовским погромом». Мне особенно понравилось тогда раздевать догола жидовок, особенно молодых; парочку совсем молоденьких я оприходовал перед тем, как мы их порешили.

Потом в составе «Нахтигаля» мы очищали украинские и белорусские земли от нежелательных элементов – не только жидов и москалей, а также «восточных украинцев» – да какие они, собственно, украинцы, они самые настоящие кацапы, но и всех тех, кто поддерживал партизан. Но недовольство зрело – во-первых, немцы не давали нам уничтожать ни ляхов, ни даже москальских попов. Более важной причиной недовольства было то, что до нас дошли слухи – якобы в январе сорок третьего нас пошлют на фронт – скорее всего, в тот самый проклятый Сталинград. А никто из нас не хотел на эту бойню. Именно поэтому в декабре сорок второго почти никто из нас не захотел продлевать контракт с немцами.

«Нахтигаль» расформировали, какое-то время нас всех держали под арестом, но потом, после того как красные бандиты, именующие себя партизанами, начали лупить немцев в хвост и гриву, нас выпустили, вооружили и разрешили создать Украинскую повстанческую армию под командованием Романа Шухевича, воевавшего теперь под именем «генерал Чупрынка».

Вот только с партизанами мы воевали мало – слишком это оказалось опасно, особенно когда нас перестали поддерживать немецкие артиллерия и авиация. Вместо этого мы решили очистить нашу Нэньку от чужинцев. Жидов и москалей оставалось мало, и мы переключились на ляхов. Тактика, придуманная генералом Чупрынкой, оказалась удачной. Мы жгли польские села под видом красных партизан, и это приносило свои плоды – равно как и то, как именно мы расправлялись с поляками. После себя мы оставляли изрубленные и перепиленные пополам трупы, младенцев, вырезанных из чрева их матерей. В общем, веселились мы, как могли.

Лично я ничем подобным не занимался – я был командиром, и у меня были те, кто лучше разбирался в этом деле. Зато я любил развлекаться с молоденькими полячками. Они редко сопротивлялись, ведь я обещал им жизнь, а что потом с ними поступали так же, как с другими… Как говорят в таком случае французы (а я когда-то ходил в польскую гимназию во Львове и учил этот язык), à la guerre comme à la guerre – на войне как на войне.

Одну деревню мы «обработали» незадолго до того, как туда пришли проклятые красные партизаны под командованием предателя украинского народа Сидора Ковпака. И через два дня после этого нас окружили в лесу и уничтожили. На вопрос командира красных, знаем ли мы что-нибудь про такую-то весь[26] – уже не помню ее названия, то ли Дембки, то ли Липки, – я ответил, глядя в глаза допрашивавшего меня предателя, что ничего не знаю и ничего не ведаю. Но какой-то сопливый польский малец показал на меня пальцем и тихо сказал:

– То он был их головой. Он згвалтовал[27] Басю и Эву, а потом приказал их распилить. И всех остальных – маму, братиков, соседей…

Я решил спасти свою жизнь и рассказал все: и кто нами командовал, и где находились другие наши части, и с какого немецкого склада нам выдавали оружие, боеприпасы и еду… Но это, увы, не помогло – нас все равно всех развесили на местных дубах, и последнее, что я помню перед тем, как петля затянулась на моей шее, это то, что в глазах главного предателя не было того упоения убийством, которое я ощущал каждый раз, когда мы вырезали очередную деревню, а были лишь брезгливость и холодная решимость.

И представьте себе мое удивление, когда вместо заснеженного карпатского леса я оказался в какой-то рощице в жаркий летний день, а чуть ниже на склоне холма я увидел, как хлопцы в пятнистой униформе тащили куда-то упиравшихся испуганных дивчин и пару мальчишек лет десяти. А их товарищи в это время завалили под кустом несколько баб и срывали с них одежду. Форма их не была мне знакома, но я заметил на рукавах у них черно-красные шевроны – цвета флага УПА.

«Ну что ж, – подумал я, – похоже, что мне повезло, и я попал к своим, пусть непонятно куда, да и, если честно, непонятно когда».

Я вышел из леска и направился вниз по склону, держа на всякий случай руки над головой. Завидев меня, часовой заорал:

– Стий, або буду стриляты!

Я послушно остановился.

– Свий я, свий!

– Побачымо, який ты свий!

Меня отвели к командиру, который как раз застегивал штаны. Тот спросил меня на чистой львивской гваре, кто я и откуда. И когда я ответил ему на том же наречии, что я сотник УПА Креминь, хлопец остолбенел:

– Може й направду свий.

6 августа 2014 года. Район Саур-Могилы. Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

Мы приехали на место лишь к обеду. Там меня уже с нетерпением поджидал старый приятель по Афгану Паша Ефремов. Мы с ним служили в «Каскаде»[28], в группе «Карпаты», дислоцированной в Герате. Мы тогда были молодыми и зелеными летёхами, недавно закончившими Московское высшее пограничное командное училище КГБ.

Служить приходилось в местах, где население до сих пор жило в Средневековье. К тому же афганцы – прирожденные воины, сражаться с которыми было нелегко. Нам пришлось побегать по горам, научиться думать и поступать так, как было принято в тех местах. В Герате сохранилась цитадель, которую построили, как нам рассказывали, еще во времена Александра Македонского. Население в Герате было многонациональное – тут были узбеки, таджики, туркмены, хазарейцы и множество других племен, которые еще в незапамятные времена расселились вдоль Великого Шелкового пути, который когда-то проходил через здешние края.

Нам с Пашей было о чем вспомнить, только теперь нашим полем боя был не далекий Афганистан, а мой родной Донбасс – скажи нам кто-нибудь такое тогда, в 1980 году, мы бы этому ни за что не поверили. Однако факт остается фактом – мы сражались с более жестоким и опасным противником, чем «духи» – с бандеровцами, которых били, но не добили наши отцы и деды.

Поздоровавшись со своим другом, я, дабы не терять время, попросил его рассказать о том, что у него произошло.

– Понимаешь, Шурик, – произнес Паша, задумчиво почесывая давно небритый подбородок, – я и сам ничего толком понять не могу. Вышли на нас люди, наши люди – за это я могу тебе поручиться. Но вот в остальном… Один из них назвался разведчиком из отряда Ковпака. Одет он тоже был соответственно. Я потом обмундирование его осмотрел – все подлинное, не новодел, сделано где-то в начале 40-х годов прошлого века.

Нет-нет, с головой у него все в порядке, – сказал Паша, заметив, как я недоуменно посмотрел на него, – рассказывая о себе, он мне не врал, а ведь ты помнишь, как нас с тобой учили определять во время допросов – врет человек или нет. Да и опыт у него фронтовой был, он показал это в первом же бою. Второй – это вообще полный атас. Типичный потомок Чингисхана, но в красноармейской форме и с документами на имя сержанта тувинского эскадрона 8-й гвардейской кавдивизии. И звали его соответственно: Тулуш Кызыл-оол.

– Гм, имя и в самом деле похожее на тувинское, – кивнул я. – А насчет тувинского эскадрона кое-что слышал. Был год назад в Музее вооруженных сил в Москве, где работала выставка, посвященная участию добровольцев из Тувы в боевых действиях во время Великой Отечественной войны. Надо сказать, что тамошние джигиты нагнали страху на немцев. Говорят, что подразделение вермахта после боестолкновения с тувинцами нуждалось в срочной помощи психиатров. У некоторых фрицев крыша от полноты впечатлений съезжала набекрень.

– Во-во, и у меня она чуть было не съехала. Но я могу ручаться, все трое – именно те люди, за которых они себя выдают.

– Интересно, интересно… А где они сейчас?

– Я их направил в роту Хана – капитана Тагира Халилова.

– И далеко этот твой Хан?

– Да нет, в двух шагах. Давай я тебя проведу.

Идти действительно было недалеко.

– Здравия желаю, товарищ майор, и вам, товарищ майор, – капитан Халилов, поздоровавшись с Пашей, повернулся ко мне.

И тут я вспомнил, где я его видел – в Чечне, в две тысячи первом. Конечно, я сейчас был без знаков различия, а тогда был действительно в чине майора.

– Уже подполковник, товарищ капитан, – поправил я.

– Товарищ подполковник, вы по душу моих… новых бойцов?

– Можно сказать и так.

– Товарищ подполковник, оставьте их у меня! Донецкие – ребята храбрые, и дерутся как черти, только опыта у них маловато. А эти – готовые бойцы, все понимают с полуслова.

– Да не собираюсь я их у тебя забирать, – улыбнулся я. – Мне хотелось бы всего лишь с ними побеседовать, порасспросить их. Вы меня с ними познакомите?

Капитан лишь покачал головой.

– Видите ли, товарищ подполковник, их сейчас здесь нет. Может, вы слыхали, что наши разведчики – старшим у них был ковпаковец – взяли очень интересного «языка»…

– Это не того ли поляка, который от вас изволил сбежать?

– Того самого, – Хан виновато посмотрел на меня. – Его я передал в батальон, а он каким-то образом ухитрился оттуда сбежать. И я снарядил погоню за побегушником. Среди прочих я включил в поисковую группу двоих из этих парней.

– Ладно, пусть будет так, – я вопросительно взглянул на Пашу. – А где тут можно у тебя посидеть, изучить бумаги и донесения? Ведь ты наверняка уже завел папку, куда собрал все, что касаемо двух реликтов из прошлого?

– Сейчас сообразим, – Паша оглянулся по сторонам. – Только, как ты изволил выразиться, реликтов у нас не двое, а трое. О самом интересном я тебе не успел рассказать.

– И кто же это? Небось, какой-нибудь «отец русской демократии, особа, приближенная к императору».

– Почти угадал, – на лице моего приятеля появилась довольная улыбка. – Хан, не мог бы ты представить товарища подполковника его благородию, поручику Андрею Фольмеру?

– Какому еще поручику? В ваши стройные ряды затесался очередной реконструктор?

– Нет, поручик всамделишный, офицер врангелевской армии, расстрелянный в Крыму в ноябре 1920 года…

– Как расстрелянный! Паша, у тебя точно кукуха поехала! Ты соображаешь, о чем говоришь?

– Я-то соображаю… А теперь мы будем соображать вместе с тобой. Кстати, два предыдущих персонажа тоже были убиты в бою. Только вот воскресли они в наше время, причем чуть ли не на линии фронта.

– Так… Постой, надо подумать. – Мне показалось, что со стороны я напоминаю фрекен Бок, которая удивлена до крайности шалостями Малыша и Карлсона. – Давай начнем с твоего поручика. Судя по фамилии, он немец. Ты как с ним разговаривал, по-русски или по-немецки?

– Конечно, по-русски… У него только фамилия немецкая, а по-нашему он шпрехает не хуже нас с тобой.

– Товарищ капитан, – я повернулся к Халилову. – Не могли бы вы пригласить господина поручика сюда?

Минут через пять в комнатку, где размещался кабинет Паши, вошел ничем не примечательный парень в поношенной, но чисто выстиранной камуфляжке с погонами старшего лейтенанта. Разве что глаза у него были, как у офицера «Каскада» после нескольких лет службы «за речкой».

– Товарищ майор, – обратился он к Паше, – старший лейтенант Фольмер по приказанию товарища капитана прибыл.

6 августа 2014 года. Первомайское у Снежного, район Саур-Могилы.

Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

Старший лейтенант (поручик?) Фольмер обращался к своему непосредственному начальнику, но едва заметно краешком глаз косился на меня. Паша не спешил представлять меня, да и был я в обычной камуфляжке, одолженной у хозяйственного Миши Варенчука. Знаки различия и прочие нашивки, по которым можно было бы оценить мой статус, отсутствовали. Но Фольмер, человек опытный, сразу понял, что в кабинете начальника я оказался неслучайно.

– Дело вот в чем, – осторожно начал Паша, – ко мне приехал мой старый друг и боевой товарищ, с которым мне довелось повоевать в Афганистане.

Фольмер повернулся ко мне и вежливо поинтересовался:

– Простите, я, к сожалению, не знаю вашего имени и отчества, но для меня большая честь познакомиться с человеком, о котором так тепло отзывается уважаемый Павел Сергеевич.

– Ну, считайте, Андрей Иванович, что мы с вами уже знакомы, – улыбнулся я, – зовут меня Александром Павловичем, а звание мое – подполковник.

Поручик – по моему мнению это звание больше соответствовало манере держаться пришельцу из прошлого, – услышав о том, что перед ним старший офицер, вздрогнул и попытался встать по стойке смирно.

– Я здесь не по служебной надобности – приехал к моему другу по сугубо личному делу, и потому вы можете на время забыть о субординации. Тем более, как я слышал, в армии генерала Врангеля взаимоотношения между офицерами были менее строгими, чем в императорской армии…

– Так вы, господин по… простите, Александр Павлович, знаете, кто я и откуда?

– Знаю. Мой друг и ваш командир не стал скрывать от меня тайну вашего появления в этом времени. К тому же, Андрей Иванович, мы с вами земляки – я тоже жил в Петербурге на Кирочной улице, только в самом конце ее, у Таврического сада.

Фольмер улыбнулся, и лицо его перестало быть напряженным.

– Я знаю этот сад – мне нравилось в нем гулять. Только скажите мне честно – вы приехали по мою душу? Я понимаю – обстоятельства моей смерти и последующего воскрешения в вашем времени настолько необычны, что они не могут не заинтересовать лиц, принадлежащих к определенным службам нынешней России. И вы наверняка имеете к ним отношение…

Поручик внимательно посмотрел на меня.

Не желая лгать, я кивнул.

– Алексей Иванович, – вступил в разговор Павел, – вы тут поговорите с моим другом, а я схожу, узнаю, нет ли каких-либо известий от наших разведчиков. Удалось ли им отловить побегушников…

Чтобы наша беседа была более непринужденной, я предложил Фольмеру присесть и разрешил ему курить. Он достал из кармана пачку каких-то дешевых местных сигарет, щелкнул газовой зажигалкой и с наслаждением затянулся. Я, давно уже отказавшийся от этой дурной привычки, едва заметно поморщился. Поручик, увидев мою гримасы, затянулся еще раз и притушил сигарету.

– Скажите, Александр Павлович, – спросил он. – Что со мной и моими товарищами будет дальше? Мне не хотелось бы отправиться в тыл в то время, как здесь воюют с жестоким и страшным врагом люди сугубо цивильные, толком не умеющие держать в руках оружие.

– А я разве сказал вам, что вас немедленно отправят в тыл? Насчет же того, что с вами будет дальше… Тут многое зависит от обстоятельств. С моей точки зрения – ваше появление здесь не случайно. Места здешние помнят многое. Здесь когда-то бились наши предки с кочевниками, приходившими их грабить и убивать. Помните речку Каялу, на которой была разбита дружина князя Игоря Святославича? Она протекает где-то здесь. Здесь же находилась памятная нам река Калка, где тумены монгольских военачальников Субэдэя и Джебэ сокрушили объединенные рати русских князей, а потом пировали на помосте, под которым лежали связанные князья.

– Я помню все это… – задумчиво произнес поручик. – Только почему судьба (или что-то другое) выбрала именно меня? Ведь я не русский по крови. Я немец, крещенный в православие, изрядно обрусевший, но все же немец.

– Андрей Иванович, да русскость не передается с кровью. Русский – это даже не национальность, а состояние души. Тут неподалеку родился Владимир Иванович Даль. Отец его был датчанином, мать – немкой. Но я считаю, что трудно найти более русского человека, чем он. Немка по рождению императрица Екатерина Алексеевна говорила: «Я имею честь быть русской». Она же сказала: «Россия сама по себе Вселенная и никто ей более не нужен».

– Золотые слова, Александр Павлович! – воскликнул Фольмер. – На фронте, там, где смерть была обычным явлением, я помнил лишь одно: умереть за Россию – великая честь. А мой родственник по материнской линии похоронен на Братском кладбище в Севастополе под эпитафией: «Ey, wie süß es ist, fur das Vaterland zu sterben!» Что означает «Эх, как сладко…»

– «…умереть за Родину», – продолжил я. – Что вы уже один раз сделали, доказав перед этом свою верность Отчизне. И, как видите, вам предоставлена еще одна возможность сразиться за Россию с врагом. Думаю, что вы и на этот раз не оплошаете.

Фольмер лишь кивнул, а я решил сменить тему разговора:

– Интересно, ваши товарищи уже поймали беглого поляка и его сообщников?

– Миша и Кызыл-оол – хорошие разведчики. Только не поджидают ли этих мерзавцев сообщники? – озабоченно произнес Фольмер. – Будет скверно, если врагов будет много. Тогда ребятам придется пристрелить поляка. У Тулуша хорошая винтовка с оптическим прицелом, и он сможет поразить цель даже с очень большой дистанции.

– Убить его не проблема, но он нужен нам живой. Ваши ребята успели его допросить, но, как мне показалось, он рассказал им далеко не все, что ему известно. Думаю, его информация очень бы нам пригодилась.

– Жаль, что я не пошел с моими друзьями, – вздохнул Фольмер. – Но я не разведчик. В оружии я разбираюсь неплохо, могу командовать взводом, ротой.

– «Всякий необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте», – улыбнулся я. – Козьма Прутков был умным человеком.

– Хотя он и был директором Пробирной палаты, – рассмеялся Фольмер. – я любил перечитывать его творения. Рад, что и в будущем вы не забыли о нем.

– Ага, как там писал сей деятель:

Вянет лист. Проходит лето.

Иней серебрится…

Юнкер Шмидт из пистолета

Хочет застрелиться.

Погоди, безумный, снова

Зелень оживится!

Юнкер Шмидт! честное слово,

Лето возвратится!

– Ну что, друзья мои, – прервал наше веселье Паша, незаметно появившийся в кабинете. – Давайте на выход с вещами. Вернулись наши охотники за скальпами. И не одни, а с честной компанией. Если бы вы знали, кого они привели с собой!

6 августа 2014 года. Первомайское у Снежного. Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

Мы со старшим лейтенантом Фольмером и слегка прихрамывающим Пашей вышли из штабного помещения и стали разглядывать развеселую компанию, которая расположилась у входа. Картина, которая предстала перед нами, могла называться: «Возвращение с сафари охотников за головами».

Народ в этой компашке был довольно пестрый. Ребята в камуфляжной форме и с автоматами в руках, скорее всего, были разведчиками. У одного из них на голове была нахлобучена выгоревшая на солнце пилотка с красной звездой, а черты лица явно азиатские. Из чего я сделал вывод, что это и есть тот самый тувинец. Еще несколько были обмундированы в форму бойцов бригады «Восток». Но у одного из них я заметил на груди значок с изображением мишени, красной звезды и красного знамени. У меня когда-то был такой значок. Он был предметом зависти всех моих одноклассников. Его подарила мне моя тетя, которая до войны заслужила его, сдав норматив по стрельбе. Значок назывался «Ворошиловский стрелок» и выдавался тем, кто умел метко стрелять из винтовки или пистолета. Скорее всего, парень со значком на груди был разведчиком из отряда Ковпака.

Остальные были одеты в цивильное с элементами военной формы. У троих имелось в наличии оружие. Ну а «сладкая парочка» со связанными за спиной руками и были разыскиваемыми побегушниками. У одного, в нашей форме, выражение лица было такое кислое, словно он минут пять назад слопал пару лаймов. Второй, в натовском флектарне[29], был, скорее всего, поляком, который отправился на поиски приключений на свою дупу на Донбасс. На его лице я заметил смешанное нагло-испуганное выражение.

«Вот с тебя-то, голубчик, мы и начнем, – подумал я. – Пан Бздышек, конечно, гоноровый шляхтич, но нашего грубого варварского напора он точно не выдержит. А его подельник пусть пока обождет и как следует подумает – жить или не жить? Он не принц датский, и правильный выбор сделает с ходу».

– Шурик, ты посмотри, какого орла привели мои парни, – шепнул мне на ухо Паша. – Вот того видишь – с мрачной рожей и усиками. Есть мне всю жизнь манную кашу, если это не еще один из «зомби». Помнишь, я в свое время писал для одного солидного издания статью о махновцах?

Я удивленно посмотрел на Пашу.

– А при чем тут махновцы? Вроде бы эти ребята не были замечены в самостийности и свидомости. Нестор Иванович, если мне память не изменяет, так ненавидел петлюровцев, что просто «кюшать не мог». Я читал его мемуары и помню, как он возмущался, когда в Екатеринослав из Киева приехал предтеча нынешних свидомых и принялся учить Махно «державной мове». Дескать, обращаться к нему следует не «товарищ», а «шановний добродию». Нестор Иванович так написал об этом: «От имени кого требует от меня этот пан из Киева такую ломоту языка, когда я его не знаю? Я понимаю, что требование исходит не от украинского трудового народа. Оно – требование тех фиктивных украинцев, которые народились из-под грубого сапога немецко-австрийско-венгерского юнкерства…»

– Молодец! – воскликнул Паша. – Память у тебя что надо. А теперь напряги ее еще раз и вспомни – на кого похож тот парень, о котором я тебе только что говорил?

– Ну, это точно не Махно, – усмехнулся я. – А на кого похож… Знаешь, я, конечно, могу ошибиться, но, по-моему, он сильно смахивает на Семку Каретника, или, если точнее, на Семена Никитича Каретникова.

– А ты подойди к нему и спроси его имя, – подмигнул мне Павел.

– На слабо хочешь взять? – спросил я. – А вот возьму и спрошу.

Парню, о котором шла речь, на мой взгляд, не было и тридцати. Я вспомнил, что Каретник был расстрелян в Мелитополе в ноябре 1920 года. И было ему тогда… – я прикинул – двадцать семь годков. А что, возрасту соответствует. К тому же вел он себя достаточно независимо, спокойно поглядывал на окружающих его бойцов «Востока», словом, так, как вел бы себя человек, уверенный в себе и привыкший к уважению.

Я едва заметно кивнул Мише Варенчуку, который, словно тень, сопровождал меня, и направился к этому человеку, внешне очень похожему на Каретника.

– День добрый, – поздоровался я, – меня зовут Александром Павловичем Жарковым. Вы очень похожи на моего старого приятеля, с которым я служил на Кавказе. Его звали Петром Семеновым…

– Нет, уважаемый Александр Павлович, – спокойно ответил мне он, – вы ошибаетесь. На Кавказе мне служить не довелось, и мои имя и фамилия другие.

– А какие? – поинтересовался я.

– Родители назвали меня Семеном, а фамилия моя Каретников, – представился воскресший командующий корпусом армии Нестора Махно.

– Вы родом из Гуляйполя? – спросил я.

– Александр Павлович, – улыбнулся Каретник, – я уже понял, что вы догадались, кто я и откуда. Поверьте, мне самому весьма интересно было бы узнать, как и кем я был заброшен в ваше время. Только сейчас я скорее частное лицо, вступившее в войну с мерзавцами, убивающими и насилующими жителей Донбасса. Я готов вместе с вами уничтожать нелюдей, для которых жизнь человеческая – копейка.

– Ну, вот и отлично, Семен Никитич, – я протянул руку Каретнику, – нам будет о чем с вами поговорить, только пока мне надо разобраться с тем, кто приехал из-за кордона для того, чтобы воевать с местным народом, и с предателем, по-холуйски служившим полякам.

Каретник пожал мне руку, а я дал знак Паше, чтобы он сворачивал торжественную часть, и мы могли бы заняться своими делами. Становилось все чудесатей и чудесатей, и мои мозги лихорадочно работали, пытаясь анализировать ситуацию.

6 августа 2014 года. Первомайское у Снежного.

Старший лейтенант Студзинский

Михаил Григорьевич, разведка батальона «Восток»

«Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах…» – тьфу ты, черт, привязался ко мне этот дурацкий стишок, услышанный от одного из бойцов моей роты.

А, в общем-то, дело мы сделали, только беглого поляка и продажную шкуру по фамилии Михайлюта поймали не мы, а другие. Откуда эти хлопцы взялись – ума не приложу. Вроде бы следы их нам не попадались во время преследования. Ни я, ни Тулуш, кроме следов двух сбежавших из расположения батальона, людей не видели. Кстати, этот тувинский парень – просто находка для нашей разведки. Может быть, он не так сильно разбирается в некоторых общеизвестных вещах, но по следу он идет не хуже знаменитого пограничника Карацупы и его верного Индуса[30]. То, что мы вышли именно к тому месту, где неизвестные задержали разыскиваемых нами беглецов, во многом его заслуга.

Нам повезло – в нашей группе оказался человек, который учился вместе с одним из людей, которые поймали поляка и его подельника. А так дело могло бы дойти до стрельбы. Я это понял по выражению лиц парней, которым, судя по следам побоев на их лицах, довелось испытать «гостеприимство» укропов.

Позднее, один из них рассказал мне, что им просто повезло – если бы не храбрость и сообразительность Семена и еще двоих, они бы уже лежали мертвыми в канаве с перерезанными глотками или с пулей в голове. Нет, я никак не могу понять – откуда здесь, в местах, где семьдесят лет не было войны, появились на свет такие выродки?!

А потом мы без особых приключений вернулись в батальон. Там нас ждал небольшой сюрприз – из Донецка – так теперь здесь называют город Сталино – по нашу душу приехал большой чин, которому поручено было разобраться с нашим «феноменом». Об этом мне шепнул наш капитан. Как я понял, Тагиру Салаватычу это человек был хорошо знаком. Вроде бы они даже вместе воевали. Ну что ж, я давно уже догадывался, что наше появление здесь не останется без внимания местных чекистов. Да я и сам на их месте непременно заинтересовался бы фактом массового «воскресения» давно убитых людей. Явились – не запылились «живые трупы», причем самые натуральные, а не придуманные писателем Львом Толстым.

В батальоне произошло пока лишь шапочное знакомство подполковника Жаркова – так, оказывается, звали гостя из Донецка – со мной и сержантом Тулушем. А с поручиком Фольмером, бывшим врангелевцем, подполковник, как оказалось, уже успел познакомиться. И, что стало для меня еще одним сюрпризом, таким же «воскресшим из мертвых» оказался неразговорчивый парень – старший партизан, поймавший поляка и изменника-сержанта. Вот только кто он и где его убили, я так и не понял. Сам он ничего никому не рассказал, а расспрашивать его я не стал – по опыту знаю, что если человек не спешит исповедаться, то не следует на него наседать, захочет – сам все расскажет безо всякого принуждения.

Впрочем, как я заметил, с Семеном полковник о чем-то успел переговорить. И по их лицам можно было сделать вывод, что разговор этот оказался приятен для собеседников.

А вот теперь всех нас собрали в большой комнате полуразбитого укропами здания неподалеку от штаба, и подполковник, представившись, приступил к знакомству с нами.

Прежде всего, он тщательно записал наши фамилии и прочие паспортные данные, а также вкратце об обстоятельствах нашей гибели и последующего воскрешения. Семена и Фольмера он опросил быстро, как говорят в здешних краях: «в темпе „держи вора“». Из чего я сделал вывод, что их знакомство с подполковником Жарковым уже состоялось.

Меня Александр Павлович – видимо, для того, чтобы я и сержант Тулуш не чувствовали себя скованно из-за его высокого звания, он попросил обращаться к нему по имени и отчеству – долго расспрашивал о моей семье, о службе в армии и у Ковпака. Все мои ответы он тщательно записывал. Потом он сфотографировал меня, Тулуша, Фольмера и Семена маленьким фотоаппаратом, поблагодарил за беседу и предложил нам задавать ему вопросы. Я вспомнил, что о таком методе ведения допроса рассказывал нам Петр Петрович Вершигора. Оказывается, человек в непринужденной беседе может рассказать много интересного, причем данные из него не надо вытаскивать клещами – он сам, безо всякого напряжения расскажет о том, о чем предпочел умолчать во время официального допроса.

Хитер, хитер этот подполковник. Впрочем, именно таким и должен быть настоящий чекист. Иначе ему будет трудно переиграть умного и коварного врага.

Вопросы, которые мы ему задали, касались главным образом времени, в котором мы очутились, и того, что сейчас происходило на Донбассе. Кое-что нам уже было известно из рассказов наших новых друзей. Но то, что я услышал от Александра Павловича, потрясло меня. Оказывается, Советский Союз, который выдержал кровопролитную войну с фашистской Германией, через полвека после окончания войны предал все идеалы коммунизма и распался сам, без военного поражения и интервенции западных капиталистических держав.

– А что коммунисты? – не выдержал я. – Они так просто стояли и спокойно смотрели на то, как разваливается государство рабочих и крестьян, которое мы отстояли в войне с фашистами ценою наших жизней?

– Эх, Михаил, – тяжело вздохнул подполковник, – в том-то и вся беда, что коммунисты оказались совсем не такими, какими они были во время той войны. Ни один партком не выступил против решения президентов России, Украины и Белоруссии, которые, как ни чудовищно это звучит, сами были коммунистами с большим партийным стажем, занимавшими высокие посты в коммунистической иерархии.

– А что народ? – спросил молчавший все это время Семен.

– А народ, Семен Никитич, – с саркастической улыбкой произнес подполковник, – как в трагедии Пушкина «Борис Годунов», безмолвствовал. И потому, как описано у того же Пушкина, вскоре началась Смута, которая продолжается до сей поры. То, что сейчас происходит на Донбассе – это всего лишь один из эпизодов этой Смуты. Государство, разорванное на части в одно мгновение, медленно, с муками и кровью, вновь собирается в единую державу.

– Но, Александр Павлович, – подал голос Фольмер, – значит ли это, что новая единая держава снова станет большевистской?

– Нет, Андрей Иванович, это маловероятно, – ответил подполковник Жарков. – Вспомним Святое Писание: «И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут; но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое»[31].

– Да, но далее в Евангелии говорится: «И никто, пив старое вино, не захочет тотчас молодого, ибо говорит: старое лучше», – возразил Фольмер. – И не захотят ли власти предержащие, восстановив державу, снова наступить на те же грабли?

– Думаю, что нет, – спокойно сказал Жарков. – Впрочем, до полного восстановления державы еще очень и очень далеко. Нам будут всячески мешать сделать это наши враги внутренние и внешние. С некоторыми из них вы уже встречались – это поляк, которого прислали в наши края совсем не для того, чтобы нам хоть в чем-то помогать, и его спутник, который за деньги, как Иуда Искариот, продавал своих сограждан. Я не стану их допрашивать в вашем присутствии – множество посторонних людей в таких случаях отвлекают допрашиваемых. Но потом я дам вам возможность ознакомиться с протоколами их допроса. Думаю, что вы найдете в них много для себя интересного. А пока, господа-товарищи, будем считать, что мы познакомились друг с другом. Думаю, что и в дальнейшем нам придется быть вместе. Тем более что вы люди военные – бросать своих новых друзей и отправиться в тыл в то время, как они здесь будут сражаться не за жизнь, а на смерть с врагом – сие для вас неприемлемо и бесчестно. Вы со мной согласны?

Все мы дружно кивнули, показав, что подполковник не ошибся. После того, что нам довелось здесь увидеть, нас отправить в тыл можно было лишь под конвоем. Или на носилках в лазарет. Или… Ну, если один раз нас не смогли убить, то не удивлюсь, если и во второй раз смерть обойдет нас стороной.

6 августа 2014 года. Первомайское у Снежного, Донецкая Народная Республика.

Старший лейтенант Фольмер Андрей Иванович, бригада «Восток»

Я шел по расположению батальона. Настроение у меня было хорошее – все мои товарищи вернулись из разведки целыми и невредимыми. Война – это вещь беспощадная в отношении человеческих судеб. Утром ты разговариваешь со своим фронтовым другом, а вечером его уже нет в живых, и ты употребляешь в отношении него слово «был».

Неожиданно до меня донеслись странные звуки. Они не были похожи на человеческий голос, а больше напоминали гудок какого-то музыкального инструмента. В нем я услышал завывание ветра, крики диких животных и лебединые клики. В то же время это была музыка, своеобразная, непривычная для уха европейца.

«Это поет Кызыл-оол», – догадался я. Мне рассказывал о горловом пении урянхайцев мой знакомый по военному училищу, уроженец Енисейской губернии. Но одно дело узнать об этом с чужих слов, и совсем другое – услышать это пение. Действительно, это нечто незабываемое.

– Уважаемый Кызыл-оол, – сказал я, когда сержант закончил свою песню, – о чем ты пел? Я не знаю твоего языка, но скажу, что пение твое мне очень понравилось.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, – улыбнулся тувинец. – Мой дед обучил меня многим вещам, в том числе и нашему горловому пению, которое мы называем хоомей. А о чем я пел? Конечно, о своих родных краях, о доме, о своих друзьях, которые погибли в сражении с врагом.

– Послушай, Кызыл-оол, когда мы с тобой не в строю, называй меня по имени. А зовут меня Андрей.

– Хорошо, Андрей, – кивнул тувинец. – Я знаю, что ты хороший человек и верный друг. Мой народ ценит добро и мстит за причиненное ему зло.

– Я слышал, что тебя не призывали в нашу армию, которая воевала с врагами, напавшими на Россию. Ты пошел воевать с германцами добровольно. Почему?

Кызыл-оол задумчиво посмотрел на синее небо, снова улыбнулся и достал из кармана трубку с длинным металлическим чубуком и кисет, сшитый из шкурки какого-то животного.

– Андрей, по обычаю моего народа нам следует обменяться трубками, чтобы мы знали – мы друзья. Но ты не куришь трубку, и потому ты можешь прикоснуться к мундштуку. Этого будет достаточно.

«Ну, прямо, как у американских индейцев, – мелькнуло у меня в голове. – Да и лицо у Кызылоола сейчас напоминает лицо какого-нибудь индейского вождя».

Я дотронулся до трубки моего собеседника, тот кивнул и стал набивать трубку табаком из кисета. Раскурив ее и сделав затяжку, Кызыл-оол прищурил глаза так, что они превратились в щелочки, и начал свой рассказ.

– Мой народ всегда жил в дружбе с русскими. Правда, когда Россией правил царь, его чиновники иногда обижали нас. Но плохие люди есть в любом народе…

Я согласно кивнул, и Кызыл-оол продолжил:

– У меня есть любимая сестра. Она появилась на свет раньше меня. Моя матушка рано умерла, и сестра заменила мне ее. Жили мы в городе Белоцарске, который после революции, которая произошла в России, переименовали в Хем-Белдир. «Хем» на нашем языке означает река, а «Белдир» – место, где сливаются реки. Именно там Бий-Хем и Каа-Хем соединяются и превращаются в могучую реку, которую мы называем Улуг-Хем, а русские Енисеем. Потом, уже после моего рождения, Хем-Белдир назвали Кызылом, что на нашем языке означает «Красный». Сестра моя научилась читать и писать по-русски, а потом, когда в моем городе стали печатать книги и газеты, она устроилась на работу в типографию. Я работал на лесозаводе. Все в нашей жизни было хорошо, но неожиданно сестра тяжело заболела.

Кызыл-оол выбил трубку, спрятал ее в карман и замолчал. Он просидел несколько минут с закрытыми глазами, потом вздохнул и продолжил:

– Вылечить сестру пытались лучшие шаманы, но ей становилось все хуже и хуже. Мой отец был в отчаянии, он не знал, что делать. Но тут в наш город приехали русские врачи, о которых рассказывали, что умением исцелять людей они превзошли всех наших шаманов. И тогда я пошел в открытую ими больницу. Русский доктор выслушал мой рассказ и отправился вместе со мной в наш дом. Русский, которого звали Петром, осмотрел мою сестру, покачал головой и заявил, что она тяжело больна, но надежда ее вылечить есть. Для этого сестре надо будет аккуратно и вовремя принимать лекарства. Когда же ей станет полегче, ее следует отвезти в Иркутск, где работают врачи, способные творить чудеса.

Мы с отцом согласились во всем слушаться русского врача. И чудо свершилось – из Иркутска моя сестра вернулась совершенно здоровой. Тогда-то я и поклялся отплатить русским добром за добро. И когда Гитлер напал на Россию, я сделал все, чтобы меня отправили на фронт, где я мог бы сразиться с оружием в руках против врага – германцев и тех, кто говорил на языке, похожем на русский, но на деле были хуже германцев. Я горжусь тем, что мои земляки показали себя отважными воинами.

– А как ты очутился здесь, помнишь?

– Плохо помню. Меня убили, но я снова стал живым. Значит, мои предки сочли, что я выполнил еще не все, что мне было предначертано.

Я внимательно посмотрел в глаза Кызыл-оолу. Тот неожиданно протянул мне руку ладонью кверху.

– Андрей, в знак того, что мы с тобой друзья, ты должен положить свою ладонь сверху на мою[32].

Я так и сделал. И у меня на этом свете стало одним другом больше.

6 августа 2014 года. Первомайское у Снежного.

Старший лейтенант Студзинский

Михаил Григорьевич, разведка батальона «Восток»

Подполковник Жарков отпустил нас, пообещав более плотно пообщаться с нами чуть позже. Мне было о чем подумать. Ведь за семьдесят с гаком лет после моей смерти – с ума сойти! – в стране произошло столько всего, что я себе не мог представить даже в кошмарном сне.

Да, мы победили Гитлера, потеряв при этом более двадцати семи миллионов человек. Мне было понятно, что война с фашистами – вещь кровавая, но чтобы у нас оказалось столько погибших! Надо будет потом как следует расспросить подполковника Жаркова, почему так все случилось? И самое главное – почему в мирное время Советский Союз неожиданно развалился на отдельные республики, народы которых стали с остервенением воевать друг с другом?!

Я пошарил по карманам, пытаясь найти курево. Помнится, у меня оставалась начатая пачка сигарет. Неужели я все скурил?

– Закуривай, братишка, – сказал подошедший ко мне Семен. – У меня осталось несколько папиросок. Название у них какое-то непонятное – «Беломорканал». Что это за штука такая?

– Нормальные папиросы, – ответил я, доставая из изрядно помятой коробки папироску, – особенно хорошие те, которые делали в Ленинграде на фабрике Урицкого. Потом, когда фашисты взяли город в блокаду, фабрика, похоже, приказала долго жить. А Беломорканал – это канал, соединяющий по рекам и каналам центр России с Русским Севером.

– Извини, братишка, – сказал Семен, прикуривая папиросу, – но я был отправлен в «штаб генерала Духонина» в ноябре 1920 года, и для меня многое, что произошло у вас за почти сто лет – темный лес. Кто такие фашисты, что такое блокада и что за город такой Ленинград? Про Урицкого я слышал от товарища Махно. Правда, Нестор Иванович о нем не очень хорошо отзывался. Ну, да и хрен с ним…

– Так ты что, с самим Махно был знаком?! – у меня от удивления глаза полезли на лоб. – Постой, постой, как твоя фамилия? Каретников? Да ты не тот ли самый Семен Каретник, который был правой рукой батьки Махно?!

Мой новый знакомый снова затянулся и даже зажмурился от удовольствия. Он выдохнул облачко табачного дыма и утвердительно кивнул.

– Да, братишка, тот самый. Послал меня батька в Крым помочь товарищу Фрунзе разбить барона Врангеля. Ну, мы с хлопцами и помогли – форсировали Сиваш и разгромили вместе со второй конной армией Филиппа Миронова врангелевскую кавалерию, которой командовал генерал Барбович. И в благодарность за это корпус наш решено было расформировать, а меня обманом заманили в штаб красных и там расстреляли…

– Вот, значит, ты какой… – я покачал головой. – А меня тогда и на свете-то не было. Я родился через четыре года после твоей смерти. А вот отчим мой успел повоевать в Гражданскую… Про войну он рассказывать не любил, говорил только, что крови там было столько, что в ней люди чуть ли не по колено ходили.

– Ну, так ты сейчас тоже воюешь, – усмехнулся Семен. – Да и убили тебя на другой войне, на второй германской.

– Война войне рознь, – не согласился я. – Ведь в сорок первом немцы на нас напали. Эх, Семен, видел бы ты, что они с народом делали… Звери самые настоящие.

– С немцами и мне пришлось повоевать, – задумчиво произнес Каретник, сделав последнюю затяжку и бросив окурок папиросы на землю. – Мы с батькой с ними познакомились, когда они вместе с гайдамаками над народом измывались.

– А сейчас их потомки продолжают заниматься тем же самым, – сказал я и сплюнул. – Только бандеровцы, которых мне довелось с нашим отрядом громить, вытворяли такое, что даже немцам становилось не по себе. Ну, да что тебе рассказывать – ты сам не так давно испытал на себе «гостеприимство» этих тварей. А я для себя решил – пока жив буду, не сложу оружия, пока эта нечисть не сгинет навсегда. Ну, а ты как, Семен?

Мой собеседник хмуро посмотрел на меня.

– Что ж ты, братишка, меня за человека не считаешь. Тогда я бил петлюровцев так, что от них клочья летели, и сейчас это же буду делать. Как ты полагаешь – не зашлет ли меня здешнее начальство куда-нибудь за Можай?

– Не должны, – ответил я, хотя не был уверен, как здешнее командование отнесется к бывшему анархисту. – Только, Семен, тут везде порядок, и такие вольности, какие были в армии Махно, здесь вряд ли потерпят.

– А кто тебе сказал, что в нашей армии был бардак и беспорядок? – взвился Каретник. – С батькой спорить было себе дороже. Хорошо, если он у тех, кто не хочет подчиняться, просто отбирал оружие и гнал в шею из армии. Он мог приказать поставить к стенке. Сам был свидетелем такого…

– Гм, а как насчет грабежа? – мои представления о «махновщине» не соответствовали тому, что рассказывал мне Семен.

– Не скажу, что грабежей не было совсем, – ответил Каретник, – только если кого ловили за руку – тоже ставили к стенке. Как ты думаешь, удалось бы нам так долго воевать с белыми, петлюровцами, да и с красными тоже, если бы в нашей армии не было дисциплины? За себя же скажу – с этими выродками, которые катуют[33] народ почем зря, я буду драться не на жизнь, а на смерть. Тем более что один раз я уже умер. Вот и верь теперь пословице: «Двум смертям не бывать, а одной – не миновать». Придется нам с тобой, братишка, проверить, можно ли умереть дважды. Но мы не будем с этим спешить…

Тут Каретник рассмеялся и похлопал меня по плечу.

6 августа 2014 года. Петровское у Саур-Могилы. Майор СБУ Кононов Леонид Андреевич

Еще не остыв после того, как эти идиоты проворонили Моравецкого, я решил хотя бы посмотреть, что за птицу нам принесло из далекого прошлого. Таковой оказался довольно-таки высоким осанистым человеком в форме и с золотыми эполетами. Лицо его было весьма смазливым – такие обычно нравятся женщинам, а также тем, про кого на рекламных щитах по всему Киеву пишут, что они «не пидоры, а геи». И мне почему-то показалось, что мой визави именно из последних, тем более что глаза его все время бегали, опасаясь встретиться с моими.

– Так вы, значит, Зинчук Григорий Александрович, сотник армии Украинской Народной Республики? – спросил я на украинском.

– Це так, пане…

– Майор я.

– Пане майоре, я можу и росийською мовою…

– Хорошо, пан сотник. Итак, вы служили адъютантом герцога Вильгельма-Франца Габсбург-Лотарингского, известного как Васыль Вышиваный?

– Именно так, пан майор.

– А почему вы тогда погибли, по вашим же словам, в Мелитополе?

Сотник потупил глаза и пробормотал:

– Там нужно было срочно укреплять фронт, и меня послали с этим приказом. Послал сам пан герцог.

«Тут явно что-то не так, – подумал я. – Где Каменец и где Мелитополь? Помнится, Васыль-то был, как говорится, поборником европейских ценностей. Неужто мое первое впечатление от этого Зинчука оказалось правильным?» А вслух спросил:

– А вы что, поссорились со своим… начальником?

– Да какое там поссорились! – трагическим голосом ответствовал Зинчук, заломив руки, а потом опомнился: – Я был его… наиболее приближенным офицером, и поэтому он послал именно меня.

– И как вас убило?

– Я когда-то учился на Ораниенбаумских офицерских стрелковых курсах. И был у меня там одноклассник, Андрей Фольмер…

– Меня не интересуют ваши любовные похождения, – я начал выходить из себя.

– Да нет, пане майоре, с ним у меня не было никакой любви, только дружба.

«Ага! – подумал я. – Признался, что ты из этих. С ним не было, с другими, значит, было».

– Ну и зачем вы мне про него рассказали?

– При Перемышле он позорно бежал в тыл, а я стоял насмерть и попал в плен тяжело раненным. Это потом меня… взяли в Сечевые стрельцы. Но именно он был в составе Белой армии, когда они ворвались в Мелитополь. Я сражался, пока не закончились патроны, и когда я увидел Фольмера с револьвером в руке, я поднял руки – а он, курва, выстрелил в меня. Думал, что я погиб, ан нет, оказался здесь.

«Когда он врет, у него голос дрожит, – заметил про себя я. – То есть и в Перемышле он попал в плен не так, и с Фольмером не все так просто, и вряд ли у него кончились патроны».

– Добро, пане сотнику. И что же вы хотите делать сейчас?

– Я, пане майоре, буду дюже добрым штабным офицером. Опыт у меня имеется, военное образование тоже. А в поле… мало я успел покомандовать, боюсь, там я буду хуже.

«Как я и думал», – усмехнулся я про себя и вспомнил слова старой песни: «А однажды в штабе от войны подалей…» Но ничего не успел сказать, когда, постучавшись, вошел Панкратов и, получив разрешение обратиться, сказал:

– Пане майоре, привели еще… одного такого.

6 августа 2014 года. Донецк, больница № 15. Военврач Балдан Марина Кечиловна

– Ну что ж, подруга, остались только шрамики на руках и на боку, да и те пройдут. Будешь жить, и жить хорошо. Неплохо тебе раны обработали – иначе могло бы быть намного хуже. Кто это сделал-то?

Ариадна смущенно улыбнулась, чуть замешкалась, и я подумала, что не иначе как там присутствуют дела сердечные. А это было бы чем-то новым – Адочка девушка необыкновенной красоты, ума и обаяния, но пока что она не подпустила ни одного молодого человека даже до того, что, как мне рассказали, когда я училась по обмену в США, американцы именуют «второй базой»[34] – сиречь дать молодому человеку возможность тактильно насладиться своими, скажем так, молочными железами. А они у Ариадны на загляденье – высокие, упругие, очень красивой формы. Я ей всегда завидовала – мои были совсем небольшими, но Ада мне говорила, что ее братья приняли на вооружение другую американскую поговорку – «больше, чем то, что влезает в руку – лишнее», и что многим мужчинам нравятся именно такие. Жаль, что ее братья – они постарше будут, чем моя подруга – оба женаты. Они оба сейчас на фронте, равно как и мой брательник… Дай-то Бог, чтобы все трое вернулись живыми и без особых увечий.

С Ариадной мы познакомились на первом курсе – случайно сели рядом на первой же лекции и стали подругами не разлей вода. Часто женская дружба пронизана соперничеством, но, как ни странно, у нас с ней его не ощущалось – если бы у меня была сестра, то вряд ли она была бы мне ближе, чем моя подруга. Впрочем, был еще один фактор – ни она, ни я до сих пор не познали близости с противоположным полом. Она – из-за строгого воспитания в семье (знаю, иногда это приводит к обратному, но не в ее случае), я же – потому что считала себя дурнушкой, ведь мой отец – наполовину тувинец, и если мои братья светлокожие, разве что чуть раскосые, то я выгляжу почти чистокровной дочерью верховьев Енисея и потомком соплеменников Темучина. Да и фамилия моя, над которой нередко издевались одноклассницы – Балдан – тоже была фактором, из-за которого я сторонилась не только мальчиков, но и просто дружбы с кем бы то ни было.

Хотя, если честно, мальчики увивались вокруг меня, но я всегда думала, что это потому, что я для них – диковинный зверек. Именно Адочка убедила меня в том, что я очень красива. Она же осенью тринадцатого года познакомила меня с мальчиком, Васей Ивановым. Вася был другом ее детства, а лет пять назад переехал в Славянск. А теперь он учился в ДонГУ на программиста. Мы с Адочкой шли по улице, когда она неожиданно его увидела – и надо же, что Вася влюбился с первого взгляда именно в меня.

Внешне он был полной мне противоположностью – высоким, статным голубоглазым блондином. Его увлечением был баскетбол, и я с огромным удовольствием ходила болеть за него, когда он играл за команду своего факультета. Любила ли я его? Сложно сказать. Мне с ним было очень хорошо, и я могла себе представить, что мы проведем всю жизнь вместе. Да и я впервые почувствовала, что не прочь отдать «самое дорогое» именно ему.

Я даже сумела договориться с однокурсницей о том, что смогу попользоваться ее жилплощадью на одну ночь – отец ее работал в России, мать к нему поехала, а Лариса – так звали эту подругу – была готова заночевать ту ночь у Ады в обмен на флакончик «Шанель № 5». Но когда я зашла в общагу к Васе, чтобы его пригласить на вечер – и ночь – в ту квартиру, его сосед, Лева из Одессы, мне сказал:

– А он, Мариночка, уехал в Славянск.

– Зачем?

– А зачем ты думаешь? К Стрелкову отправился. Мол, мой родной город, мне его и защищать.

Три раза мне с оказией передавали письма от него. А третьего мая, после известных событий в Одессе, я случайно встретила Леву на улице. Глаза у него были заплаканы, а шел он с вещами.

– Ты слышала, Мариночка?

– Про Одессу? Слыхала. Какие сволочи эти майданутые…

– И про нее тоже. Но я не только об этом. Пришла весточка из Славянска – Васю убили. Вот так…

Я обняла его, а затем спросила:

– А ты куда?

– Запишусь в ополчение.

– Ты? – я окинула взглядом его нескладную фигуру. В отличие от моего Васи, он был абсолютно неспортивным – узкие плечи, слишком широкий, почти женский, таз, длинная курчавая шевелюра… Но, по Васиным словам, очень хороший товарищ, на которого можно было положиться.

– Если будет надо, возьму автомат и встану в строй. Если не возьмут, то хорошие компьютерщики им, надеюсь, тоже пригодятся. Но я хочу мстить – и за Васю, и за мой город.

– Но там ведь и погибнуть можно.

– Можно. Ну и что? Зато хоть стыдно за себя не будет.

В тот вечер мы с Ариадной собрались на Ларискиной квартире и напились вдрызг. А на следующее утро и мы отправились вступать в ополчение. Вот только она добилась отправки фельдшером на фронт, а меня почему-то определили в хирурги. Сначала я ассистировала опытным врачам, а потом мне и самой начали доверять операции. И одним из первых пациентов был Лева. Я ему еле-еле спасла ногу, а он все спрашивал, когда ему можно будет вернуться в строй… Но я настояла на том, чтобы его комиссовали, и теперь он работает по профессии и страшно тяготится этим, просится обратно на фронт.

Как, кстати, и я. Меня даже наградили, за то, что я не раз и не два оставалась на своем посту во время бандеровских налетов, то авиационных, а в последнее время больше артиллерийских – операция же идет, ее не остановишь. А Ада так и осталась без медали, хотя как мне кажется, заслужила ее намного более моего.

И когда ее доставили с руками, нашпигованными осколками, и с ранами в боку, именно мне довелось оперировать подругу, и, как мне кажется, весьма успешно. А вот теперь, в конце обхода, у нас появилось время поговорить по душам.

– Здравствуй, сестрица! Прости, что так поздно – пациентов множество. А еще какую-то азиатку привезли, в коме.

– Да ладно, главное, ты пришла!

– Что с тобой было? Колись. А то прооперировать я тебя прооперировала, а что случилось, не знаю…

– Марин, давай я тебе все расскажу, только пусть это останется между нами.

Я приготовилась было выслушать историю про любовь, но то, что она рассказала, меня огорошило. Люди из прошлого – подумать только! Расскажи мне об этом кто-нибудь другой, и я бы подумала, что мой собеседник либо меня разыгрывает, либо сошел с ума, но Аде я безоговорочно верила.

– Так, значит, белый офицер, ковпаковец и тувинец?

– Тувинский доброволец. Как твой дед.

Да, дедушка, Ооржак-оол Балдан… Пошел воевать после того, как на его брата пришла похоронка. Женился на моей бабушке и осел в Макеевке, откуда она была родом. Его я, увы, не помню – он умер, когда мне был год, – но папа много о нем рассказывал, когда я была маленькой.

Мой любимый папочка, Кечил-оол Балдан… Помню его в детстве – бесстрастное смуглое лицо, так преображавшееся, когда он улыбался… А потом на шахте имени Кирова в моей родной Макеевке произошел взрыв метана, и я помню, как вернулась из школы, а мама в одночасье поседела – папино тело подняли на поверхность одним из первых.

Через сорок дней мама объявила нам, что мы возвращаемся в ее родную станицу Луганскую, и с тех пор я жила там – до того дня, как поступила в медицинский в Донецке.

– Его зовут… Тулуш, да, Кызыл-оол Тулуш. А других – поручик Белой армии Андрей Фольмер и старший лейтенант Михаил Студзинский. Он, кстати, вроде из станицы Луганской.

– Студзинский, говоришь? Девичья фамилия моей мамы – Студзинская. Вот только не осталось Студзинских в нашей станице, кроме нее. А как его зовут?

– Михаил Григорьевич.

Я побледнела – конечно, при смуглой коже это не так заметно, но Ада на меня посмотрела и спросила:

– Сестренка, что с тобой?

– Так звали дедушкиного старшего брата. Вскоре после освобождения Луганской от него пришло письмо – так-то и так-то, жив, здоров, чего и вам желаю, бью немца, а где – сказать не могу. Всех вас обнимаю… Дедушка мне это письмо показывал. Сам он, равно как и деда Гриша, мой прадедушка, ушел в партизаны – прадеда убили, дед, которому и было-то шестнадцать лет на конец войны, стал «сыном полка»…

– Интересно. Надеюсь тебя познакомить с Михаилом.

– А не влюбилась ты в него часом?

– Ты знаешь, мне все трое нравятся…

– Вот только Михаил Григорьевич на самом деле не Студзинский, а Апостолов. Его настоящий отец был казачьим офицером и умер в двадцать втором, что ли, году. Твой родственник, скорее всего, ты же из станичных Апостоловых.

Ада побледнела – судя по всему, она отдавала предпочтение именно брату моего дедушки…

– Марин, ты не поверишь – если это так, то Миша Студзинский – младший брат моего прадеда… Слыхала я, что прапрабабушка вышла во второй раз замуж то ли за немца, то ли за поляка. Но мой прапрадед – казачий урядник из станицы.

– Ладно, не бери в голову, а, главное, выздоравливай. А мне нужно обход сделать. Потом еще поболтаем.

– Вот только никому ни слова, лады?

– Подруга, ты меня знаешь, держать язык за зубами я умею. Конечно, Мюллер говорил, «что знают двое, знает и свинья», но это не про меня.

Ада кивнула, а я продолжила:

– А вот познакомиться с ними я бы не отказалась, тем более что по крайней мере один из них – и твой, и мой родственник – пусть сводный. Обещаю, я не буду никого у тебя отбивать.

– А я и не боюсь, – покраснела Ада. – Познакомлю, конечно. Если, конечно… ведь они – все трое – теперь на фронте. В моей части. На Саур-Могиле… – И глаза ее заблестели.

– А вот этого не надо. Всё будет хорошо…

В палату ворвалась медсестра:

– Доктор, азиатка из комы вышла!

6 августа 2014 года. Донецк, больница № 15.

Анджела Нур Кассим, стюардесса

Сквозь забытье я услышала умиротворяющий голос женщины, который помог мне найти силы, чтобы не скатиться обратно в черную вязкую бездну. Я с огромным трудом приоткрыла глаза – голову повернуть мне было трудно – и увидела над собой тусклую электрическую лампочку под матовым стеклянным абажуром. Потихоньку ко мне начало возвращаться обоняние – пахло свежевымытым полом, средствами дезинфекции и чем-то неуловимым, чем, наверное, пахнут все больницы. Впрочем, куда я еще могла попасть? А точнее, где я и как давно нахожусь без чувств?

В голове роились обрывки воспоминаний. Вот я в гостинице в Амстердаме, просыпаюсь рано утром, чтобы одеться и подготовиться к вылету. В девять я уже в аэропорту – экипаж готов к полету, ждем, когда подадут самолет. В двенадцать тринадцать мы покинули терминал, а в двенадцать тридцать один взлетели. Все, как обычно. Или не совсем. У меня было такое чувство, что в тот день могло случиться нечто страшное.

В три с небольшим часа дня по амстердамскому времени я принесла кофе и бутерброды пилотам корабля. Командира корабля, Юджина Леонга, я знала хуже – тем более он был малайзийским китайцем, а в Малайзии между нами и ними существует некая незримая стена. Но он всегда был подчеркнуто вежлив и дружелюбен. А вот второй пилот – Мухамад Абдул Рахим – был старым другом моего отца, и, когда он находился на борту лайнера, по возникшей не так давно традиции, кофе ему приносила именно я. Встречали меня обычно шутками, впрочем, никогда не выходившими за рамки приличия. Но на этот раз я застала их за весьма серьезным разговором.

– Не могу понять, почему диспетчер направил нас прямо в зону боевых действий, да еще велел снизить эшелон. Других самолетов ведь не наблюдается…

– Наблюдается, – сказал Юджин. – Вон, посмотри. Надеюсь, он летит не по наши души…

И действительно, где-то слева на фоне белых облаков мы увидели военный самолет, следовавший ниже нас параллельным курсом.

– Эх, поскорее бы до России добраться, – кивнул Мухамад. – Там никогда таких проблем не бывает. Русские хорошо знают свое дело.

Я поставила поднос на специальный столик, и Мухамад кивнул мне:

– Спасибо, дочка. Ты не бойся – как говорят наши друзья-американцы… – тут он горько усмехнулся, – молния никогда не бьет дважды в одно и то же место.

Это он имел в виду моего отца, Файсала. Тот тоже был пилотом на наших авиалиниях, и в марте ему пришлось срочно отправляться в Пекин, потому что второй пилот, который должен был возвращаться в Куала-Лумпур на рейсе 381, неожиданно заболел. И папа полетел на том самом злосчастном рейсе 380, который исчез где-то над океаном…

– Да я и не боюсь, дядя Мухамад, – улыбнулась я.

– Эх, Файсала жалко… такой хороший друг был. И человек… – Глаза Мухамада, к моему удивлению, стали влажными.

– Ладно, я побежала. Вернусь за подносом чуть позже.

– Беги, дочка, – сказал Мухамад, а Юджин улыбнулся.

Через несколько минут, когда я готовила тележку для беспошлинных продаж, неожиданно послышался страшный грохот где-то спереди. Мы начали стремительно падать. В грудь и в бок мне что-то ударило, и стало очень больно. Но в голове у меня крутилась лишь одна мысль – как же теперь мама? И моя собачка Микси, которую мне год назад подарил отец… Да, Микси, рыжая и белая, редкой голландской породы коикерхондье – для меня она была памятью о моем любимом отце. Мне всегда казалось, что частичка его любви ко мне – а я была его любимой дочерью – перешла к моему песику.

Через дырку в кармане я смогла вытащить на свет божий свой мобильник, но в нем торчало что-то вроде металлической бабочки, и он не включался. Я выползла в коридор и увидела, что кто-то обронил телефон, такой же, как у меня, Samsung Galaxy S5. Обычно я не стала бы брать чужое, но тут выбора не было – все равно разобьемся через несколько секунд.

К счастью, он не был запаролен. Я вывела его из режима «полет», и он сразу поймал какую-то местную сеть. И я лишь успела написать на единственный номер, который я помнила наизусть – номер моей мамы: «Прощайте, мама, брат, сестра! Позаботьтесь о моей Микси! Анджела».

И зачем-то сунула чужой мобильник в карман. А потом…

А потом я каким-то образом очутилась на ветке дерева. Каким образом я выжила, не знаю. Но ничего у меня больше не болело, дыры в одежде каким-то чудом исчезли, и, чуть успокоившись, я посмотрела вниз.

Лучше б я этого не делала – находилась я на высоте метров, наверное, десяти или пятнадцати. У меня закружилась голова, руки сами собой разжались, и я с отчаянным криком полетела вниз. Помню только, как несколько раз я ударилась о ветки дерева, а потом в глазах стало темно, и куда-то пропали все звуки и ощущения.

В себя я пришла от того, что чей-то влажный язык стал облизывать мое лицо. Я с трудом раскрыла один глаз и увидела яркий свет луны. А лицо мне облизывала… Микси. Или собака, очень похожая на мою Микси.

«Может быть, я в раю?» – мелькнуло у меня в голове. Только как туда попала моя собачка? Ведь собака, как говорит Коран, нечистое животное, и на небесах ей не место.

Потом я снова пришла в себя в больнице. Теперь мне точно было известно, что я не в раю – в нем нет ни больниц, ни даже болезней. А через минуту ко мне подошла женщина в зеленом халате – то ли азиатка, то ли евразийка, как и я – мой дед был англичанином, погибшим во время мятежа на севере Малакки. Бабушка рассказывала, что он так и не узнал, что у него будет ребенок, но новый ее муж не просто принял ее с дочерью, но и вырастил мою маму как родную.

Да, подумала я, наверное, эта врачиха все-таки евроазиатка. У папы было полное собрание сочинений Эрика Амблера, и мне запомнилась одна его книга, «Приходящие ночью». В ней он писал, что евроазиатка может в один момент выглядеть практически по-европейски, а в следующий – полностью по-азиатски. Так оно и было у моей мамы – и у этой докторши. Так что я почему-то решила, что нахожусь в родной Малайзии.

Я поздоровалась сначала по-малайски, потом по-китайски, точнее, на пекинском диалекте. Наши китайцы, как правило, говорят кто на кантонском диалекте, кто на хакка, кто на хокьенском, а кто и вообще на чаошаньском – и ни один из них пекинец не поймет. Но нас учили начаткам именно пекинского, так называемого мандаринского, диалекта – это было одним из условий, чтобы получить разрешение летать в Китай, а я с детства хотела посмотреть эту страну. Так туда и не слетала…

Девушка улыбнулась и спросила по-английски, причем с американским акцентом, не говорю ли я на этом языке.

– А мы в Америке? – удивилась я. Ведь то, что я помнила последним, было Европой, а никак не трансатлантическими далями.

– Вы, моя милая, находитесь в столице Донецкой Народной Республики городе Донецке, в больнице номер пятнадцать. Слава богу, что вы вышли из комы. Давайте я вас осмотрю.

Не знала я никакой Донецкой Народной Республики, хотя город Донецк мне был известен – я не раз видела его на карте полетов. Но я подождала, пока врач проводила осмотр, и лишь потом спросила:

– А что случилось с моим самолетом?

– Самолетом?

– Малайзийские авиалинии, рейс семнадцать из Амстердама в Куала-Лумпур.

Врач пристально посмотрела на меня и покачала головой, затем вытащила свой мобильник, что-то там набрала и протянула мне. Я увидела какой-то англоязычный сайт со статьей о том, что наш самолет упал и разбился «на Украине в зоне, где украинские вооруженные силы проводят антитеррористическую операцию».

– Да, это мой рейс! – простонала я.

– Вот только статья от семнадцатого июля. А теперь уже шестое августа.

– Вы мне не верите? – спросила я, и слезы навернулись на мои глаза.

– Верю. Но вы, милая, только не волнуйтесь. У вас не такие уж тяжелые травмы, чтобы опасаться за вашу жизнь. Вы скоро поправитесь. Поспите пока, сон – самое лучшее лекарство. А завтра мы еще с вами поговорим.

6 августа 2014 года. Дорога на Петровское.

Сотник армии Украинской повстанческой армии Креминь Михайло Францевич

– Значит, вы – сотник УПА Креминь?

Вопрос был задан на ненавистной мне российской мове, но я спросил вежливо, чи можна розмовляты украйинською[35]. Тот чуть скривился, но кивнул. Ага, подумал я, най бы ты скыс[36], майор с российской фамилией, но решил все-таки перейти на ворожью мову, ведь он здесь пан, не я. А русскому языку нас учили немцы – ведь первоначально предполагалось, что «Нахтигаль» будет заниматься диверсиями в тылу вражеской армии.

– Именно так, пане майоре.

– Насколько я знаю, вы прибыли сюда из тысяча девятьсот сорок четвертого года.

– Сорок третьего, пане майоре. Пал в бою против большевистской сволочи.

– Но почему-то в Восточной Галиции, когда там советской армии и близко не было.

– Не было, пане майоре, но были так называемые партизаны – бандиты некоего Ковпака. Сброд из схидняков[37] и москалей, пришедший в наши Карпаты убивать мирных жителей и наших друзей-немцев[38].

– А как насчет ваших действий на Волыни?

– Вам и это известно? – ляпнул я и внутренне похолодел – то, что мы там делали, мы делали, конечно, во славу Украине, но те, кто не жил под властью поляков до войны, могут этого не понять. К нам, украинцам, относились, как к скоту. На наших землях массово селились ляхи, в наших городах нередко встречались таблички, «собакам и украинцам вход запрещен», и в древнем украинском Львове нас было хорошо если десятая часть – другим нужно было выйти за рогатку на въезде в город до наступления ночи. Именно потому нас прозвали «рогулями».

Мне посчастливилось не только родиться во Львове, но и попасть в польскую гимназию. Конечно, меня и других украинцев там постоянно били, да и учителя не только этого не замечали, но и специально ставили нам плохие оценки, и многие мои друзья вылетели из гимназии. Мне повезло, что мой отец был дальним родственником супруги пана директора – он был на четверть немцем, равно как и она – и поэтому ко мне отношение в школе было получше. Но уже тогда я возненавидел ляхов до глубины души. Ляхов и жидов – хоть поляки издевались и над этим мерзким народцем, но сыны Израилевы были намного богаче нас, коренных жителей Галичины.

Именно поэтому очищение волынских и галицких земель от вражьего семени было для меня священным. Не скрою, что приятно было пользовать их баб перед тем, как их лишали жизни, но не это было для меня главным – главным было то, что на этих землях останутся лишь настоящие украинцы. Нельзя было оставлять в живых никого из них – ни женщин, ни стариков, ни детей, ведь из них в будущем вырастут всё те же вороги украинской нации. Да и зачем так далеко глядеть? Ведь малец, которого мы упустили, указал на меня, после чего меня ковпаковцы лишили жизни. А так бы остался в живых. Не их заслуга, что я воскрес в далеком будущем.

Но как отнесутся к этому те, кто воюет за Украину сегодня? Насколько я понял из того, что слышал от тех, к кому я попал, многие одобряют наши действия. Но, как мне было сказано, официально это замалчивается, причем как нашими, так и поляками – ведь именно они, наряду с американцами и англичанами, нас поддерживают. И я инстинктивно понял, что лучше перед майором с русской фамилией об этом умолчать.

– Мы воевали с партизанами, не с мирными жителями. А чужинцев убивали именно красные бандиты.

– Поляки рассказывали другое, – сказал тот.

– Может, где-то и были… эксцессы, но нашими врагами были только москали, пане майоре.

– Добро, пане сотныку, – кивнул тот. – Расскажите мне, как именно вы воевали с красными бандитами.

– До того, в «Нахтигале», мы боролись с ними вместе с германцами.

– На Украине?

– И в рейхскомиссариате «Остланд»[39]. А потом, в конце сорок второго, мы все ушли из «Нахтигаля», потому как хотели бороться за самостийну Украйину.

– Или потому, что вас собирались послать на Восточный фронт.

– Это не так, пане майоре. Эти слухи распространяли наши враги.

– Добро, пане сотныку, – устало кивнул тот. – Такой вопрос: где вы видите себя в этой военной кампании?

– На передовой, пане майоре.

– Хотя бы не в штабе, – усмехнулся тот. – Ладно. Мы сейчас приедем в Петровку. Сержант Васюра!

– Да, пане майоре, – отозвался наш водитель, в котором я с удивлением признал того сержанта, к которому вышел, когда оказался в этом времени.

– В Петровке выдадите пану сотнику бумагу и ручку, пусть подробно опишет свой боевой путь от начала и до конца.

– Начиная с сорок первого года? – спросил я.

– С тридцать девятого. А еще лучше с того момента, как вы примкнули к ОУН*. Когда закончите, дайте знать сержанту Васюре, он меня позовет.

7 августа 2014 года. Первомайское у Снежного. Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

«Все хорошо, прекрасная маркиза…» Душевная, между прочим, песня. И самое главное – про наши дела. Вроде ребята Каскадера сработали на «отлично» – отловили утеклого поляка и того, кто долгое время работал в нашем тылу на врага. Но ложкой дегтя, которая испортила мне бочку меда, стала информация, полученная от нашего человека из местного СБУ. А именно – нам сообщили, что опупея (пардон, эпопея) с поляком и нашествием иновременных зомби еще не закончилась.

«В район Саур-Могилы из Киева направлен сотрудник центрального аппарата СБУ. Он будет курировать освобождение (а в случае невозможности освобождения – ликвидацию) агента AW Моравец- кого». Звание и фамилию киевского куратора наш человек не знал. Но он сумел незаметно сделать его фотографию и с оказией переслал ее нам. Я взглянул на личность этого «джеймса бонда» и обомлел. Куратором операции СБУ был мой хороший знакомый Леня Кононов. Когда-то мы с ним работали вместе в одном отделе. Он даже какое-то время был моим подчиненным. Потом его откомандировали в Киев, где он и продолжил свою работу.

Да уж, повезло так повезло. Я считал Леню порядочным человеком, не способным на подлые поступки. А тут такое! Впрочем, таковы законы гражданской войны – друзья становятся врагами, родственники мечтают уконтрапупить друг друга. Как бы мне это было неприятно, но мне придется воевать с Леней, а если понадобится, отправить его в «страну вечной охоты».

Вторая новость, изложенная в донесении нашего человека в СБУ, тоже была неприятной. Сообщалось, что наши оппоненты готовят вариант силовой операции по освобождению поляка. То есть, как я и предполагал, к нам отправят группу «морских котиков», которые внезапным ударом захватят штаб Хана и вытащат из неволи пана Моравецкого. Или, если это у них не получится, ликвидируют его. Из чего я сделал вывод – надо этого поляка срочно отправить в Донецк. Оттуда его извлечь будет для них затруднительно.

«Но Леня-то, Леня! – я все никак не мог успокоиться. – Хорош гусь! Неужели можно так скурвиться?!» Не верю, что он воодушевился до обалдения бандеровскими идеями и готов на мерзости, которые так характерны для «орлов Наливайченко» и его заморских кураторов.

В полученной мною информации мне показалось что-то неправильное, не вписывающееся в привычные методы работы спецслужб. Почему пшеки и американцы так вцепились в этого Моравецкого? Ведь не из-за каждого провалившегося агента вражеское начальство развивает такую бурную деятельность и готово рисковать (причем крупно рисковать!), пытаясь его выручить. Возможно, что Леня и его заокеанские кураторы считают ребят из «Востока» лохами, которые покорно поднимут лапки перед крутыми американскими парнями. Только они напрасно так думают. Ополченцы уже поднабрались боевого опыта и так просто не сдадутся. А терять своих элитных бойцов пиндосы не любят.

Может быть, пан Моравецкий как-то связан с появлением на Саур-Могиле «живых мертвецов»? Ну, не похож этот мешок с дерьмом на рыцаря плаща и кинжала. Если это так, то тогда многое становится понятным. Надо как можно быстрее (и желательно скрытно) убрать отсюда этого поляка. И отправить его даже не в Донецк, а прямиком в Москву. Пусть там с ним поработают наши спецы по допросам и вытрясут из него все, что он знает.

А что касается «Чипа и Дейла», которые спешат ему на выручку… Тут надо будет поговорить с моим тезкой из Донецка. Есть шанс серьезно надрать задницу пиндосам. И очень мне хочется повидаться с Леней Кононовым. Я, конечно, не Тарас Бульба, а он не Андрий Тарасович, но я, если все у нас получится, обязательно спрошу у своего бывшего коллеги: «Что, Леня, помогли тебе твои ляхи (пиндосы)?». Очень хочется получить от него ответ.

И самое главное – надо поставить в известность Каскадера и Хана. В случае чего, если начальство не успеет оказать нам помощь спецами и оружием, отражать нападение на штаб придется им. Я тоже помогу старым друзьям. Понимаю, что если останусь жив, то начальство поставит мне ведерный клистир из скипидара пополам с патефонными иголками, но товарищей своих я не брошу. А кто был прав или виноват – пусть потом руководство разбирается. Или святой Петр, если дела пойдут совсем плохо. Но мы будем надеяться на удачный исход нашего предприятия.

Я еще немного посидел за столом в конторке Каскадера, которую тот мне предоставил для работы. Достав свой блокнот, я набросал несколько вариантов возможного противодействия и подготовил телеграмму в Донецк с просьбой по возможности быстро прислать конвой для перевозки особо важного фигуранта в столицу ДНР. Телеграмму я зашифровал своим личным шифром, который был только у нашего представителя в Донецке. Я знал, что СБУ с помощью своих кураторов перехватывают информацию командования ополчения и, пользуясь тем, что они зашифрованы довольно примитивным кодом, легко их читают. С моим шифром им придется повозиться. Во всяком случае, те, кто его мне передал, гарантировали его устойчивость.

«Эх, Леня, Леня, – думал я. – Ведь мы когда-то занимались с тобой общим делом. Как же ты ухитрился вляпаться в дерьмо, именуемое свидомостью?[40]» Вроде он умный человек и не должен ненавидеть русских и Россию.

Хотя… Сколько таких вот умных, то ли оказавшихся не настолько умными, чтобы разобраться, что к чему, а может быть, из чисто шкурных соображений, вдруг стали щирыми украинцами, не имея ни капли малороссийской крови. Даст Бог, увижусь с ним и сам у него спрошу…

7 августа 2014 года. Саур-Могила.

Сержант Эбергардт Алексей Антонович, позывной «Шваб», бригада «Восток»

Мой «максик» огрызнулся последней очередью и умолк. Ну что ж, nix Munition, как говорили турки в моей части – на ломаном немецком это означает, что боеприпасы закончились. Правильно, конечно, было бы «keine Munition mehr», но мама обзывала меня занудой, когда я подобным образом поправлял ее немецкий… Как бы то ни было, факт остается фактом – патронов нема и не будет, другие уже отошли, а мы с Лехой довольно-таки долго прикрывали их отход. Посмотрим, получится ли у нас последовать их примеру, или нам лежать с простреленными коленями, а то и без «самого главного», в придорожной канаве. Хотя, как говорится в анекдоте, эти «азовцы» такие затейники и, вне всякого сомнения, придумают нам еще более болезненную смерть…

Впрочем, у меня остался еще пистолет с тремя патронами – на нас с Лехой, да и на самого борзого из наших неонацистских «небратьев» вполне хватит. Жить, конечно, хочется, но лучше уж уйти так – с музыкой и песнями.

Помнится, что говорил Штангист, бывший взводный, погибший пару дней назад, на мой вопрос, почему он – вполне себе успешный бизнесмен, хозяин сети фитнес-клубов – пошел в ополчение. «Это потому, что я хочу жить». Я пришел в недоумение – если хочешь жить, оставайся в тылу. Или отправляйся хоть в Киев, хоть в Ростов. Но он мне ответил, что хочет «не пресмыкаться, а именно жить. Пусть недолго». И, как мне кажется, он абсолютно прав.

Конечно, для человека верующего самоубийство – страшный грех. Но я помню, что сказал отец Борис, священник из одного из донецких храмов, недавно отпевавший двух наших товарищей. Один из них, мой приятель Вася, застрелился, чтобы не попасть в плен к «азовцам». А другой, которого я даже не знал, сдался живым, и его изуродованное тело «навозы» выбросили у наших позиций. Один из наших «блюстителей веры» тогда спросил, почему он отпевает самоубийцу, на что тот ответил, что вынужденное самоубийство с точки зрения церкви таковым не является.

И прав был Штангист – так ярко, как за последние несколько дней, я никогда до того не жил, и могу и уйти, если надо. Вот только лучше будет сделать это как можно позже, ведь у нас каждый воин на счету.

– Таки бросаем «максимку»? – спросил со своим непременным одесским выговором Ваня, мой второй номер.

– Ну уж нет. Бегом, твою мать!

Конечно, тянуть за собой пулемет на колесном лафете – то еще приключение. А иначе нельзя – можно, конечно, было бы его понести вдвоем, он весит со станком чуть более шестидесяти килограммов. Но я уже один раз случайно дотронулся, всего лишь на мгновение, до ствола во время боя – не этого, первого, где я был пулеметчиком – до сих пор волдырь на пальце на том самом месте. Хорошо еще, что на мизинце.

К счастью, укропы так и не пошли в атаку – отбил им мой «максик» желание, когда в начале боя положил с десяток супостатов. Мы беспрепятственно проскочили до второй лесополосы, где увидели разбитую миной повозку с боеприпасами, а рядом с ней – моего тезку, Леху Немцова, с развороченной грудью. Я проверил на всякий случай пульс – его не было. Времени похоронить его по-человечески попросту не оставалось – я высыпал патроны из ящика в холщовую сумку, повесил ее на плечо, и мы засеменили дальше.

А еще минут через пятнадцать я вышел к своим. Ребята лихорадочно окапывались, и я присоединился к ним. Да, битву за гребень Саур-Могилы мы проиграли. Но не войну.

7 августа 2014 года. Сауровка на Саур-Могиле. Командер-лейтенант Питер Тарас Фрэнк, специальная группа «тюленей» ВМФ США

– Простите, я плохо говорю по-украински, – заблеял командир «азовцев». – Можно по-английски или по-русски?

Конечно, английский его был всяко похуже, чем мой русский. Но ладно, пусть лучше так, чем эта с детства ненавистная москальская мова, которую мне пришлось учить в преддверии командировки на родину предков. И я ответил по-английски:

– Хорошо, сэр, – хоть его чин был и повыше моего, и мне пришлось титуловать его «сэром», я вложил в интонацию всю издевку, на которую только был способен. – Покажите мне на карте, где, по вашим данным, держат этого поляка и его приспешника.

Панкратов склонился над картой и показал мне на небольшое село в нескольких километров от нашего местопребывания.

– Если хотите, сэр, то можно будет прогуляться на наш НП у вершины – только это небезопасно, сепары то и дело стреляют, причем довольно метко.

– Не сепары, а кацапы. Да, необходимо будет сходить понаблюдать. Но лучше это не оттуда, а с какого-нибудь лесистого участка, чтобы хорошо была видна та сторона гряды. Есть такая точка?

– Так точно, сэр, есть!

Мне, конечно, это обращение от вышестоящего по званию не полагалось, но я его не поправил – все-таки здесь я «белая кость», человек из самой что ни на есть Америки, а еще представитель титульной нации на Украине – простите, теперь принято говорить «в Украине», чтобы не как у москалей. Подумать только, у них тут и командир москаль, и человек из их балагана, якобы соответствующего нашей ФБР – тоже кацап. Ничего, когда наши победят, я надеюсь, что всем им будет «чемодан-вокзал-Москва». Это если они этого еще заслужат. А если нет, то каждому москаляке по гиляке. Бабам, детям, старикам – без разницы, главное, чтобы они не портили нашу чистую славянскую кровь своей угрофинской.

Я всегда считал, что мой дед, Петро Франчук – именно в его честь меня и назвали – воевал с Советами в составе дивизии СС «Галичина». И, как большинство «воякив» этой дивизии, сдался в плен англичанам под Юденбургом в Австрии пятого мая 1945 года. В Америке он был активным членом «Братства ветеранов 1-й дивизии Украинской национальной армии», как «Галичина» стала официально именоваться с 24 апреля 1945-го, дабы скрыть свою принадлежность к СС. Зря, как мне кажется – СС были элитными частями вермахта, и все, что рассказывают об их якобы «преступлениях» – выдумки москалей и евреев[41].

Но в самом начале семидесятых, по рассказам бати, мой дед неожиданно для всех поменял фамилию для всей семьи с Franchuk на Frank и перебрался, по рекомендации одного старого знакомого из «Братства», в городок на юго-западе Флориды, где находилась украинская колония. Позднее мой отец женился на дочери этого знакомого – тоже бывшего «вояки» из «Галичины», Ярослава Шкуряка, – а через год у них родился я.

Меня поразило, что дед Ярослав очень не любил рассказывать о войне, более того, по его словам, «Галичину» русские разбили без особого труда у Бродов, и с тех пор она воевала против партизан в Польше и Югославии, а потом была послана в Австрию, где почти сразу же сдалась в плен – Восточный фронт немцы им больше не доверили. Зато дед Петро – простите, Питер – то и дело описывал бои, в которых доблестное украинское войско било кацапов, как хотело – если бы немцы не подкачали, то УПА освободила бы всю Украину, а может, даже пошла бы на Москву.

Позже, уже после смерти деда, я разбирал его библиотеку и обнаружил целую кучу книг и журналов, выпущенных под эгидой «Братства». Оказалось, что все то, что дед рассказывал мне в молодости, он вычитал именно там. А еще я нашел книгу про немецкие концлагеря, и в ней приводилось фото охранников в Треблинке, на котором я узнал своего деда. Издана она была незадолго до того, как дед поменял фамилию и уехал во Флориду.

Там же был и его военный билет дивизии «Галичина», где было указано, что числился он в дивизии с первого августа 1944-го – то есть уже после битвы при Бродах – и две или три фотографии – дед и другие в немецкой форме то на фоне руин, то горящей деревни, но непременно рядом с трупами. И в основном трупы были в гражданской одежде, вот только на одном фото, где на обороте было написано «Варшава», лежали вповалку мертвяков десять или даже больше в польской военной форме.

Тогда я наорал на отца, мол, как он мог… На что батько объяснил мне, что добро должно быть с кулаками – мол, Степан Бандера сам говорил, что наша власть должна быть страшной. Теперь-то, после Афганистана, Ирака и Сирии, я знаю, что он был прав… И сделаю все, чтобы в прекрасной незалежной Украине будущего не оставалось ни кацапов, ни жидов, ни даже кацапомовных.

И наша эта командировка – первый шаг. Конечно, не очень хотелось покидать уютный немецкий Бёблинген, где находится штаб-квартира нашей тактической группы, но я сам напросился на эту командировку. Я настоял на том, чтобы в моей группе не было ни черных, ни ярко выраженных латиноамериканцев, ни азиатов – никто не должен знать, что мы не украинцы. Оделись мы в украинский же камуфляж, вот только оружие у нас с собой наше.

Еще месяц назад мы прибыли в Днепропетровск – эх, опять москальское название, хотя местные меня и заверили, что он вскоре станет Сичеславом, – а сегодня днем нас привезли на этот пыльный и жаркий кряж. Ну что ж, поскорее сделаем наше дело, поскорее слиняем отсюда. А задача у нас простая – экстрадировать этого глупого поляка[42], его же спутника ликвидировать на месте.

Мы вышли в небольшую рощицу и через нее аккуратно перебрались на другую сторону гряды. Я сверился с картой. Вон то самое Первомайське – пока оно еще так называется, но недолго ему осталось. Будут тут своим названием – ещё и москальскою мовою – прославлять анархистов, устроивших мятеж первого мая тысяча восемьсот восемьдесят шестого года на площади Хеймаркет в Чикаго. Но переименование, понятно, произойдет не прямо сейчас.

Дальше – еле видный в дымке – город, вроде Снижне. Ну, не нам его брать – мы, «тюлени», скальпель, а не секира. Но наша операция приблизит тот день, когда эти недоумки вокруг меня смогут занять и его. Да, а что там, поближе? Хуторок какой-то? Вот с него и начнем.

Я дал знак Панкратову, и мы поползли на ту сторону. Эх, кто же так ползает… у нас за подобное на курсе молодого бойца сержант снес бы ему башку. Везет же ему, что сепары не контролируют территорию… Задницу отклячил, пыхтит, как допотопный паровоз, разве что не гудит и не пускает пар. А еще то и дело голову зачем-то поднимает.

Раздался выстрел, и я понял, что мои опасения подтвердились – кто-то прострелил этому кацапу голову. Более того, оба наших сопровождающих вскочили и бросились наутек – и один из них тут же словил еще одну пулю, а другой кубарем скатился под откос по другой стороне холма.

К нам уже бежали какие-то «азовцы». Я бросил:

– Панкратова и еще одного то ли ранило, то ли убило. Пусть посмотрят, что с ними. Только аккуратно, там стреляют.

– А кто командир?

– Беру командование на себя, – сказал я устало по-москальски. – И еще, пришлите мне этого Васюру. А потом Кононова.

7 августа 2014 года. Первомайское у Снежного. Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

Первым для допроса мне привели сержанта Михайлюту. По большому счету он мне был не очень интересен. О его работе на противника пусть разбираются коллеги из службы безопасности ДНР. Там есть несколько толковых сотрудников (кое-кого я знал еще до событий недавнего времени), и узнать, на кого конкретно работал сей «оборотень в погонах», они прекрасно смогут и без меня.

Интересно было другое – это ничтожество было мне лично интересно как агент, получивший задание спасти поляка. Ведь, уйдя с ним к укропам, он обесценивается как разведчик, работающий нелегально. Назад ему пути нет. Кураторы Михайлюты это наверняка понимали, но все равно отдали команду на расшифровку агента. Значит, поляк – личность того стоящая, и было бы неплохо получить о нем хотя бы косвенную информацию от Михайлюты. Но меня поджимал фактор времени. С минуты на минуту нацики могут взять Саур-Могилу и пойти дальше на Первомайское, а вместе с ними могут заявиться и ребята из сопредельных стран. Так что, уж извини, гражданин Михайлюта, но политесы с тобой мне разводить недосуг. Будем колоть тебя жестко.

Я потолковал с Мишей Варенчуком, и он согласился в случае необходимости немного попортить фейс изменника. Главное, чтобы Миша не перестарался. Мне Михайлюта нужен будет потом без справки об инвалидности. А самое главное, чтобы он умишком не тронулся, и говорить мог членораздельно, даже несмотря на отсутствие части зубов. Но мне почему-то казалось, что допрашиваемый не будет особенно запираться. Не такой уж он идейный, чтобы с песней про «щеню», которая «вмерла», отплевываться кровавыми слюнями и проклинать «клятых москалей».

В общем, так оно и произошло. Михайлюта был мужиком тертым и опытным. Он сразу понял, куда он попал, и что с ним не будут нянчиться, как с детсадовской лялечкой. Правда, поначалу он выбрал старую и, как казалось таким, как он, надежную тактику. Надо изобразить жертву, которую обстоятельства и нехорошие люди завлекли угрозами, обманом (нужное подчеркнуть) в липкие сети вражеских разведок. Ну и слезу, конечно, изронить, да такую, что не дай бог на ногу упадет – отдавит.

Однако, поняв, что этот номер не пройдет, он довольно быстро и практически без физического воздействия, заговорил, старательно отвечая на мои вопросы.

Да, задание освободить Моравецкого он получил от своего куратора. В случае удачного завершения операции Михайлюта должен был получить солидную сумму в европейской конвертируемой валюте, после чего отбыть на территорию бывшей Речи Посполитой, где он собирался заняться коммерцией. Кстати, когда разговор касался денег, Михайлюта на какое-то время выходил из образа несчастного страдальца, и в голосе у него появлялись нотки сожаления. Он прекрасно понимал, что воспользоваться скопленным капиталом ему в ближайшие лет десять-пятнадцать вряд ли удастся. Да и сомнительно, что он когда-нибудь вообще выйдет из каталажки. Таковы издержки тайной войны.

Что касается личности поляка, то, по словам Михайлюты, похоже, что сей поляк, несмотря на его малую схожесть с рыцарем плаща и кинжала, действительно был непростым человечком. Естественно, перед своим спасителем пшек не исповедовался, но Михайлюта сделал вывод, что поляк на линии фронта занимался отнюдь не разведкой позиций ополченцев. Не панское это дело. В конце концов, это задача укропской разведки. Поляк же успел проговориться, что он искал в районе Саур-Могилы НЕЧТО, что выходит за пределы человеческого понимания. Получается, он мой коллега?! Занятно…

– Гражданин начальник, – Михайлюта с самого начала стал употреблять в отношении меня это обращение, из чего я сделал вывод, что он успел побывать «по ту сторону шлюза», или как минимум ему приходилось иметь дело с уголовниками. – У этого поляка в карманах я видел всякие штучки, которыми торгуют в магазинах для магов и колдунов. И под нос он бормотал слова точно не польские и не украинские. Только, если этот пан такой колдун, то почему он не превратился в птицу или мышь, или не отвел глаза своим охранникам? Нет, на мольфара или характерника[43] он не похож.

«Ну, это мы потом посмотрим, – подумал я, – чем тут занимался пан Моравецкий. Главное, что его занятия были направлены против ополченцев, защищающих свою землю».

– Ладно, на сегодня хватит. Поговорю с твоим поляком, проверю, наврал ты мне или нет. Это зачтется тебе в будущем.

Я вызвал конвойного, велел увести Михайлюту и минут через десять привести поляка. Мне понадобится некоторое время для того, чтобы обдумать сказанное предыдущим фигурантом и набросать план допроса.

Часть III. «Такого ополченья мир не видал с первоначальных дней…»

7 августа 2014 года. Первомайское у Снежного. Бывший комкор Революционной повстанческой армии Украины, а ныне лейтенант отдельной роты бригады «Восток», Каретников Семен Никитич

– Товарищ капитан, – сказал я и добавил, чуть подумав (у нас таких старорежимных привычек не было отродясь): – Разрешите обратиться?

– Обращайся, – усмехнулся тот. Похоже, что и он не привык к таким буржуйским кунштюкам.

– Говорят, что прошла весточка, будто враг захватил вершину Саур-Могилы.

– К сожалению, это так, товарищ комкор.

– Тогда, товарищ капитан, я прошу зачислить меня в состав вашей роты. И не «комкором», а кем угодно – хоть простым солдатом.

– Ну, рядового ты давно перерос, Семен Никитич. Как, впрочем, и мою скромную персону – не каждому довелось командовать корпусом. Во всяком случае, со мной такого не случалось. А вот лейтенантом я тебя сделать могу. Больше – прости, нужна санкция свыше, а где ее сейчас взять-то? В общем, так – зайдешь потом в каптерку, там тебе выдадут все, что надо. Точнее, все, что сможем.

– Товарищ капитан, у меня к вам другое предложение. Главное – не дать этим пасюкам закрепиться на холме. А то, как я успел узнать, они так взяли Славянск – захватили высоту, поставили на нее артиллерию и начали стрелять по всему, что до чего могли добить. Можно, конечно, контратаковать – только так мы только людей положим. А что, если вместо этого сделать их жизнь поганой, как протухшее яйцо? Люди у вас – у нас – такие есть. Тот же Миша Студзинский либо наш тувинец. Позову еще Михаила и Алексея – я с ними из плена вырвался. Они местные, где здесь чего хорошо знают, да и воевать умеют. И, конечно, Фольмера… Знаете, вы тут, наверное, думаете, что он – немец-перец-колбаса, служака, только и думающий, как правильно исполнить приказание. Только вот это не так. Он как хороший игрок в шахматы – батька у нас приветствовал эту забаву, сам научился играть, когда сидел в Бутырках. Да и нас учил, говорил: «Бестолочи, надо не только знать, как шашкой махать, но и головой думать!» Так вот, этот Фольмер – как хороший шахматист – он тебя подловит так, что ты и толком не поймешь, как окажется, что королевы у тебя уже нет, а королю – шах и мат. Скажу честно – командуй у беляков такие, как он, полками и дивизиями, нам с батькой пришлось бы совсем хреново.

– У Фольмера пока что другое задание, но, когда он вернется, я с ним поговорю. Вообще-то твоя ДРГ, – увидев на моем лице недоумение, добавил: – ДРГ – диверсионно-разведывательная группа. Так вот, людей подберешь в нее сам, желательно добровольцев. Оружие мы вам подходящее найдем.

Только ты особо губу-то не раскатывай – у самих с этим делом хреново. Сколько тебе нужно времени для того, чтобы подготовить их к бою?

– С недельку на подготовку неплохо бы… Да только, как я понял, времени этого как раз и нет. Днем переговорим, решим, как и что каждый будет делать. Потом оружие пристреляем, маршрут обдумаем. Сегодня вечером я бы и выступил. Пойдем больше на разведку, но и шумнем там, если что, чуток, чтоб жизнь этим свиньям медом не казалась. Пусть от каждого куста шарахаются.

– Сдюжите? – капитан внимательно посмотрел на меня.

– Должны. Все же с батькой, Нестором Ивановичем, мы немало в этих краях повоевали. Кое-какой опыт у нас есть. Да и у ребят наших, насколько я знаю, тоже. Вот только… Командира лучше бы все-таки другого найти. Вы только не думайте – я не трушу, просто в вашей армии я не служил, и многое для меня непонятно. А надо найти такого, который и оружие знает, и «азовцев» этих поганых, их тактику и привычки.

Халилов задумался, затем кивнул:

– Есть у меня такой человек. Воевал во Вторую Чеченскую в спецназе, – так у нас называется род войск, который и занимается такого рода вещами – потом вернулся на Украину. Вот только… Брат у него по ту сторону окопов – и, как мне сказали, якобы в «Азове».

– И вы ему доверяете? Он к брату не сбежит?

– Доверяю. Этот не предаст. И вы с ним, есть у меня такое впечатление, споетесь. – Он выглянул из палатки и крикнул кому-то:

– Найди Остапа. Пусть срочно бежит к командиру!

7 августа 2014 года. Первомайское у Снежного. Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

Пан Моравецкий вел себя так, как должен вести в плену настоящий шляхтич. Он пыжился, стараясь продемонстрировать свою «гоноровость», хотя при этом страшно трусил и вздрагивал, когда я повышал на него голос.

Не успев войти, он снова затянул старую песню из своего репертуара о том, что за насилие над представителем «цивилизованного человечества» нас всех ждут страшные кары. Каким образом они нас настигнут, пан Моравецкий не разъяснил. В качестве пряника он пообещал нам деньги, и немалые, если мы возьмем его хорошего под белы рученьки и отправим для начала в Киев.

Послушав в течение минут пяти «арию польского гостя», я довольно невежливо прервал ее, сообщив пану Моравецкому, что на «цивилизованное человечество» я плевать хотел, а возвращение гордого ляха под отчий кров будет во многом зависеть от той информации, которую он сообщит мне здесь и сейчас. Причем в случае обмана шансы на встречу с милой Польшей у него резко упадут, как курсы акций на Нью-Йоркской бирже.

Поляк побледнел, замолчал и стал лихорадочно понукать свои извилины, пытаясь найти выход из того незавидного положения, куда он угодил по собственной дурости и самоуверенности.

– Пан официер, – наконец произнес он, – я думаю, что мы, как умные люди, сумеем договориться и найти приемлемый выход из создавшейся ситуации. Вы, наверное, догадываетесь, кто я и чьи интересы представляю. Да, я работаю в AW[44] и направлен в район Саур-Могилы моим руководством с весьма важным заданием. Вы, наверное, слыхали о том, что в здешних местах стали происходить непонятные явления и события…

– Чего уж тут непонятного, – перебил я его. – Самая обычная война, причем необъявленная. Для меня же из всего происходящего непонятно лишь одно – как поляки могут помогать бандеровцам, потомкам тех, кто резал глотки их соотечественникам на Волыни. И почему поляки так легко и просто забыли о десятках тысяч убитых во время резни летом 1943 года, но не могут простить и забыть о сотнях польских офицеров, якобы расстрелянных НКВД в Катыни. Тем более что причастность советских спецслужб к убийству поляков доподлинно не доказана, а вот свидетелей зверств людоедов из УПА пруд пруди.

Моравецкий злобно уставился на меня, но, вспомнив, в качестве кого он сейчас сидит передо мной, промолчал.

– Давайте вернемся к нашим баранам, – сказал я. – Вы говорили о каких-то непонятных явлениях, зафиксированных вашими людьми в здешних местах. Что это за явления, чем они необычны?

– В структуре AW существует отдел, который занимается фиксацией и документацией всего того, что не может быть объяснено современной наукой.

Я работаю в этом отделе. Мне дали задание – найти очевидцев необычных явлений, опросить их и с помощью фото- и видеосъемки зафиксировать следы и прочие материальные предметы, подтверждающие рассказы очевидцев.

– Что вам удалось узнать? И в каком бюро вы служите? – спросил я.

– Наш отдел не входит ни в одно из десяти бюро. Он и названия-то не имеет. А узнать мне удалось очень и очень мало, – вздохнул пан Моравецкий. – Фактически я только-только начал сбор информации, как невесть откуда налетели ваши лайдаки, связали меня и уволокли в темницу.

«Знал бы ты, что среди этих „лайдаков“ были люди, о которых ты намеревался собрать сведения, – усмехнулся про себя я, – и за общение с которыми такой, как ты, отдал бы полжизни». Впрочем, насчет последнего – вряд ли. Пан Моравецкий из тех людей, которые трепетно относятся к своей жизни и своему материальному благополучию. Хотя…

– Я полагаю, что поиск НЛО, зеленых человечков и прочей дребедени – это одно из ваших заданий. Помимо них, вас интересовали сведения, представляющие интерес для наступающих на Саур-Могилу украинских националистов. Ну и прочая военно-политическая информация, которая от вас уходила не только в Варшаву, но и в Форт-Мид, тот, что в штате Мэриленд[45].

Пан Моравецкий вздрогнул и с испугом посмотрел на меня. Видимо, он поначалу принял меня за обычного полевого командира, который из чистого любопытства расспрашивает своего пленника. А теперь, поняв, что с ним работает представитель спецслужбы ДНР (а, может быть, и России), он будет держаться настороже и следить за каждым своим словом. Ну что ж, подумал я, пусть пока посидит чуток в одиночке, помаринуется – даже до него дойдет, что сотрудничать надо.

Вызвав конвоира, я отправил пана Моравецкого в камеру, а сам позвал к себе Пашу Ефремова. Как говорится, одна голова хорошо, а две лучше.

7 августа 2014 года. Первомайское у Снежного. Подполковник Ефремов Павел Федорович, он же майор ополчения ДНР Мельников Павел Сергеевич, позывной «Каскадер»

– Ну что, Паша, скажешь по поводу всех этих ужастиков? – с кривой усмешкой спросил меня Шурик Жарков. – Тут тебе и ожившие мертвецы – они же «гости из прошлого» – и явления чудесные, которым более-менее внятных объяснений я дать не могу. Понятно, что мы в первую голову должны сейчас думать о том, как сдержать укропов. Они намерены полностью окружить Донецк и отправить всех нас на гиляку. Будем надеяться, что у них это не получится.

– Для этого им надо взять Иловайск, – покачал я головой. – Как-никак, это узел дорог, ведущих в Харцызск. А оттуда рукой подать до Донецка или Макеевки. А, самое главное, тогда они смогут изолировать нас от России, после чего эти твари-бандеровцы займутся своим любимым делом – убивать всех, кто косо на них посмотрит. «Наша власть должна быть страшной!» – говаривал их фюрер Степан Бандера. И они, как ты видишь, верны его заветам.

– Да, – покачал головой Жарков, – я тут много наслышался у вас о похождениях нацистов с тризубами. Мы с тобой прошли Афган и Чечню, много чего повидали, но такое…

– Так вот, Шурик, а тебе не кажется, что появление наших живых мертвецов как-то связано с тем, что происходит сейчас на Донбассе? Ведь Земля – она живая. Ты только не смейся, но мне кажется, что ее терпению порой приходит конец, и она начинает делать такое, о чем мы с тобой и не подозреваем.

– Я, Паша, об этом думал, и не единожды. Ведь ты помнишь, где я работал. Какой только чертовщиной нам приходилось заниматься в свое время. Естественно – почти все, о чем нам докладывали, было откровенной чепухой. Но ведь были факты, от которых трудно отмахнуться.

– Это ты о чем, Шурик? – с любопытством поинтересовался я. – Ты скажи мне, а мы с тобой над этим подумаем. Когда-то это у нас неплохо получалось.

– Помнишь, Паша, Вадима Окунева? Летёху, который служил с нами в Афгане. Отчаянный был парень, царствие ему небесное.

– Конечно помню, – кивнул я. – Жаль его, погиб совсем молодым, и по-глупому.

– А кто по-умному погибает? – парировал Каскадер. – Только разговор сейчас будет о том, что накануне смерти он взял да и брякнул мне: «Дружище, а ведь завтра меня убьют. Ты, если что, позаботься о моей маме – одна она останется, трудно ей будет».

– Да ну! – удивился я. – Ты мне ничего об этом разговоре не говорил. А зря – я бы тоже посылал деньги его матери. Ведь она так переживала его смерть. И сама она вскорости умерла. Мы еще скидывались на ее похороны.

– Так вот, Паша, скажи, откуда Вадим мог знать о том, что на следующий день шальная пуля перешибет его страховочный трос, и он упадет в пропасть? Я вспоминаю – говорил он тогда о смерти спокойно, словно о какой-то обыденной вещи. И с уверенностью, что так оно и будет.

Я только пожал плечами. О таких случаях я слышал от своих друзей, но всерьез россказни эти не воспринимал – на войне жизнь и смерть ходят в обнимку, и любого запросто может прихватить безносая дама с косой.

– Да и у меня Паша, – задумчиво покручивая в пальцах карандаш, произнес Жарков, – тоже был случай, когда я поверил в вещие сны и прочие чудеса. Помнишь, как я лет пять назад чуть было не сыграл в ящик?

– Было такое дело. Помнится, ты ухитрился где-то подцепить тиф, про который у нас и слыхом не слыхивали.

– Я тогда, Паша, был в командировке в одной жаркой стране, где много верблюдов и фиников. Но зато антисанитария такая, что подцепить там какую-нибудь гадость проще пареной репы. Так вот, недели за две до того, как меня скрутило так, что медики только разводили руками и боялись сказать, выживу я или нет, приснился мне один сон. Я вообще их обычно не запоминаю, но этот буду помнить всю жизнь.

А приснился мне один мой дальний родственник, с которым я виделся последний раз лет десять назад, когда он уже был пожилым и больным стариком. Зато во сне он выглядел так, словно судьба отмотала ему назад лет двадцать. Мы беседовали с ним в зале какого-то аэропорта (хоть убей, не помню, которого). Он совал мне в руки билеты и говорил, что мы с ним должны куда-то срочно лететь. Куда именно и зачем такая срочность, он мне не говорил, сколько я его ни пытал, а повторял лишь одно – лететь надо! Но я все же отказался, сославшись на какие-то личные дела, после чего мой дальний родич куда-то испарился, а я проснулся. Я уже забыл об этом сне, когда меня неожиданно скрутило, и медики, сделав все, что можно было сделать, на самолете отправили меня в Москву. Там-то я и узнал от родственников, что в тот день, когда меня скрутило, приснившийся мне родственничек был срочно госпитализирован и через пару дней умер. Выходит, что он подыскивал себе напарника для путешествия на тот свет?

Я задумчиво почесал свою изрядно облысевшую голову. Да, много, оказывается случаев, когда происходит нечто, что трудно объяснить с точки зрения науки.

– Так ты полагаешь, что появление наших «зомби» в районе Саур-Могилы неслучайно?

– Именно так. Я тут почитал некоторых конспирологов и неоязычников. Так вот, оказывается, в районе Саур-Могилы находилась «Ось мира». Потом она якобы переместилась, но следы ее остались. Тут проходили знаменитые Змиевы валы – остатки циклопических оборонительных сооружений, охранявших оседлых земледельцев от кочевых степных народов. Язычники клянутся, что Саур-Могила – не что иное, как могила бога Сварога, олицетворения огня, прародителя всех людей на земле.

– Ну, эвон куда тебя занесло, – вырвалось у меня. – Я знаю, что через эти места прошли многие народы – от киммерийцев до татар. Легенд об этих местах мне пришлось слыхать немало. Но ведь о многих подобных объектах были сложены легенды и мифы. А пока воевать нам приходится не с какими-то гоблинами и троллями, а с бандеровцами и им подобными, которые внешне похожи на обычных людей. Правда, только внешне. А на самом деле это выродки, в которых не осталось ничего человеческого.

Именно в таком духе я и ответил Жаркову. Тот согласно кивнул, немного помолчал и сказал:

– Паша, конечно, ты прав. Надо думать о том, как помножить на ноль всю эту нечисть. Но, как ни крути, помогают нам теперь в этом такие странные люди, как Каретник, Фольмер и тувинец с ковпаковским разведчиком. Так что примем все к сведению и будем готовиться к визиту заморских гостей. А то, что они сюда к нам завалятся – в этом я не сомневаюсь. Надо бы подготовить им самую теплую встречу. А пока что необходимо будет завтра же отправить в Донецк поляка. От греха подальше. – Тут Шурик рассмеялся и стал прощаться, заметив, что время уже позднее, и маленьким детям (то есть нам) пора спать.

Неожиданно вбежал Миша Варенчук:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться! Только что пришло сообщение от людей Хана – у них кончились боеприпасы, новых не успели подвезти, и им пришлось отступить с вершины Саур-Могилы в лесополосу чуть северо-восточнее.

– Покой нам только снится, Паша? – невесело усмехнулся Шурик.

– Ага, не исключено, что эти твари из «навоза» попытаются сразу же ударить по Снежному. А дорога туда идет через нас.

– В общем так, Паша, – сказал он, чуть подумав. – Надо будет сегодня же – желательно как можно скорее – отправить эту сладкую парочку – Михайлюту и Моравецкого – в Донецк.

Я лишь кивнул – если Шурик говорит, что так надо, значит, надо.

– А ты отправишься с ними?

– Конечно, надо было бы, но я остаюсь. Главное я уже узнал, протоколы допросов отправлю по электронке, а продолжить смогут другие. А я еще здесь пригожусь. Тем более, если кто-нибудь стучит укропам, то мое присутствие наведет их на мысль, что эта польская мразь все еще здесь.

Я лишь кивнул.

– Самое хреновое, что я не смогу дать тебе в качестве сопровождающих более двух человек. У меня каждый человек на счету. Так что давай посидим и подумаем, как нам отправить наших арестантиков к месту назначения, причем так, чтобы они добрались до Донецка целыми и невредимыми. При этом следует учитывать вероятность перехвата транспорта с ними и сопровождающими ДРГ врага.

– Да, Паша, – вздохнул мой приятель. – Час от часу не легче. Но ничего, что-нибудь придумаем. Мы ведь и не из таких переплетов с тобой выбирались. Выберемся и из этого…

7 августа 2014 года. Донецк, больница № 15.

Анджела Нур Кассим, стюардесса

Когда я проснулась, увидела сквозь матерчатые шторы, что солнце уже было довольно-таки высоко. Я сообразила, что проспала вечер, ночь и утро, но чувствовала себя уже намного лучше.

Рядом с кроватью на старинной тумбочке я увидела самый обыкновенный колокольчик. Я с трудом дотянулась до него и позвонила. Через минуту вошла белая медсестра, всплеснула руками, улыбнулась мне и выбежала, а через минуту вернулась, чтобы померить мне температуру и измерить давление. Я попросила:

– Доктор.

Та что-то сказала и вновь вышла – но лишь затем, чтобы принести мне завтрак. Я с вымученной улыбкой покачала головой, а женщина сказала что-то по-матерински недовольным тоном. Я сообразила – мол, ешь – и потянулась за ложкой, решив, что немного овсянки мне не помешает.

А минут через пять пришла та самая евроазиатка и сказала что-то медсестре. Та кивнула и вышла, а врач еще раз осмотрела меня, задала мне пару вопросов и наконец-то сказала:

– Ну что ж, вы идете на поправку. Конечно, до полного выздоровления еще пройдет какое-то время, но вы молоды, и все до свадьбы заживет.

– А я… не собираюсь замуж.

– Так у нас говорят – это означает всего лишь, что ваше здоровье рано или поздно полностью восстановится. Меня, кстати, зовут доктор Марина Балдан, я ваш лечащий врач.

– Что со мной?

– К счастью, ничего страшного. Сотрясение мозга, а, кроме него, если отбросить в сторону врачебный жаргон, разнообразные ушибы. Внутренние органы, к счастью, серьезно не повреждены. Женщина, которая вас нашла, рассказывала, что вы, судя по всему, упали с высокого дерева, но ветки смягчили ваш полет. Иначе было бы все намного хуже. Вот только… вы были весьма странно одеты – похоже на национальную одежду, с бейджиком, где написано было лишь «Анджела».

– Так меня зовут. Анджела Нур Кассим. А работаю я стюардессой в «Малайзийских авиалиниях», как я вам уже рассказала. Одета же я была в баджу кебайя – так называется наша национальная одежда, и ее носят стюардессы компании.

– Вот только как вы оказались на Саур-Могиле? – Увидев на моем лице непонимание, она пояснила: – Так называется холм, на котором вас обнаружили.

– Не знаю… Если честно, я летела на рейсе MH17, направлявшемся в Куала-Лумпур из Амстердама, когда случилось… это.

И я, собравшись с духом, рассказала своей собеседнице все, что помнила.

– Понятно… Вот только, опять же, рухнул самолет семнадцатого июля, а нашли вас пятого августа.

– Вы мне не верите? – я готова была разрыдаться, ведь это было чистой правдой. И вчера врач сделала вид, что мне поверила.

– Как раз я вам верю, – кивнула Марина. – В последнее время в тех краях произошло много… непонятного. И кое-что из этого я видела сама.

– Надо бы сообщить моей маме, что я выжила. Вы не знаете, где мой телефон? – Я неожиданно вспомнила, что мой-то телефон сломан, а на втором нет ни одного моего контакта, да и не мой он.

– Узнаю и расскажу вам. Но можете позвонить и по моему, – и она протянула мне старомодный, но вполне функциональный мобильник.

– Я вам заплачу!

– Потом разберемся. Главное, чтобы ваша семья не беспокоилась. – И она протянула мне телефон. Но ответил мне незнакомый женский голос.

– Анджела Нур Кассим? Не звоните сюда больше, мошенница, моя племянница погибла три недели назад. Такие, как вы, довели мою невестку до больницы.

И повесила трубку. Я попробовала позвонить еще два-три раза, но никто не отвечал. Я разрыдалась, и Марина обняла меня.

– Ну что вы, что вы?

– Какая-то незнакомка – судя по всему, папина старшая сестра, я ее никогда не видела, она не одобряла того, что папа женился на маме. Она ответила, обозвала мошенницей. Мол, я погибла, а мама из-за таких, как я, в больнице.

– Никто не поверит, что вы спаслись, – покачала та головой. – Впрочем… с тех пор в мире все только и говорят о гибели самолета. И обвиняют в этом кто донецких, а некоторые и Россию, против которой ввели за это множество санкций.

– Давайте я расскажу кому-нибудь о том, что сама помню…

– Если репортерам, то вам не поверят – тем более они не хотят слышать ничего, что может хоть как-нибудь повредить репутации Украины. Впрочем… если хотите, можете рассказать об этом… профессионалам.

– Спецслужбам?

– Именно так. Но только если хотите. Если нет, я никому о вас не расскажу. Хотя ваше удостоверение, полагаю, успели рассмотреть. Но я могу запретить подобные визиты к вам, я же врач.

– Нет, я хочу поделиться тем, что видела сама. Если не журналисты, то пусть хоть кто-нибудь узнает правду. Если мне, конечно, поверят…

Вечер 7 августа 2014 года. Первомайское у Снежного.

Подполковник Ефремов Павел Федорович, а ныне майор армии ДНР Мельников Павел Сергеевич, позывной «Каскадер»

– Не, я туда не полезу! – поляк, увидев поданный к дверям моего штаба «пепелац», уперся всеми четырьмя конечностями, как кошак, которого принесли к ветеринару для последующей кастрации.

– А куда вы денетесь-то? – довольно грубо ответил ему Шурик Жарков, с любопытством наблюдавший за сценой погрузки наших пленников в изрядно потрепанную полугрузовую «Газель» с надписью «господарськi товари»[46] на тенте. – Если надо, я вас в ассенизаторной бочке повезу.

– Но оттуда так пахнет! – никак не мог успокоиться пан Моравецкий, зажимая нос. Действительно, из кузова «Газели» отчетливо пованивало какими-то удобрениями, краской и прочими товарами, запах которых мало был похож на парфюмерию.

– От покойника пахнет еще хуже, – философски заметил Шурик. Он, кряхтя, потянулся и непроизвольно потер правое плечо.

Я вспомнил, что во время наших похождений в Афгане его зацепила душманская пуля, после чего он пару месяцев провалялся в госпитале. Видимо, старые раны все же давали себя знать.

– А при чем тут покойник?! – взвился поляк. – Вы хотите сказать…

– Что хочу, то и скажу, – перебил его Жарков. – Просто у нас нет выхода. Если возникнет опасность вашего захвата противником, то придется вас ликвидировать. Таковы правила игры, – Шурик картинно развел руками.

При его словах Моравецкий побледнел и чуть было не шлепнулся в обморок. А Михайлюта часточасто задышал, как марафонец в конце дистанции.

– Все, душеспасительная беседа закончена, пан Гжегож, – подвел итог Шурик.

– Миша, – Жарков сделал знак прапорщику Варенчуку, с которым он приехал к нам из Донецка. – Проверь, крепко ли связаны руки у наших гостей, и заклей им рты скотчем. Насморка вроде ни у кого из них нет, так что до Донецка будут дышать носом – это не совсем комфортно, но на войне часто приходится пренебрегать комфортом. А то ведь звуковые сигналы, которые они, не ровен час, вздумают подавать, нам ни к чему. Придется успокаивать их негуманными методами.

Михайлюта покорно подставил свою морду под скотч, а поляк попытался было рыпнуться, но, получив удар по почкам, замолчал, и дальнейшая процедура «запечатывания» его скотчем прошла спокойно.

Миша и Фольмер аккуратно погрузили поляка и предателя в «Газель». Наши арестанты были одеты в довольно поношенные рабочие комбинезоны. Камуфляжки с поляка и его товарища по несчастью мы сняли – так легче будет сохранить их инкогнито, если кто-то посторонний случайно увидит их во время транспортировки.

Шурик решил отправить в Донецк в качестве сопровождающих двоих – поручика, тьфу ты, старшего лейтенанта Фольмера и Мишу Варенчука. По дороге могло произойти все что угодно – вплоть до нападения РДГ противника. На сей счет у Варенчука, инструктаж которого провел лично Жарков, были четкие указания – живыми Моравецкого и Михайлюту в руки укропов не отдавать. Все сопровождающие документы были записаны на флешку, и ее скотчем приклеили к корпусу гранаты РГД.

– В случае чего, Миша, – строго произнес Жарков, – гранату взорвешь. Если останешься жив, то устно передашь все, что нам удалось узнать, Александру Васильевичу либо Алексею Ивановичу. Подчеркиваю – лично. Никто другой об этом узнать не должен. Ну, да что тебе объяснять – ты в нашей кухне варишься уже давно и знаешь все, как дважды два.

Фольмеру от меня было и особое поручение. Мне сообщили, что наш «военторг» – так мы в шутку называли тех ребят, кто всеми правдами и неправдами добывал для нас оружие – смог приобрести у вороватых хохло-прапорщиков некоторое количество огнестрела, хранившегося в шахтах Соледара. Только специалистов-оружейников у нас было не так уж много. А уж тем более таких, кто разбирался в оружии начала XX века. Ведь порой нам удавалось раздобывать такие антикварные вещи, как винтовки Мосина, немецкие карабины Маузера и британские «Ли-Энфилд». Да и наши «максимы», частью купленные «военторговцами», частью отбитые у противника, тоже были изрядным старьем. А Фольмер, как я успел убедиться, в оружии своего времени разбирался неплохо, да и с незнакомым оружием за очень короткое время становился на «ты». Так что, помимо функций конвойного, он в Донецке должен будет на какое-то время стать нашим «военпредом» – посмотреть на то, что удалось добыть ополченцам, и выбрать из кучу разномастного и изрядно изношенного оружия что-либо подходящее. Квалификация старшего лейтенанта Фольмера и его чисто немецкая аккуратность должны были помочь ему в этом деле. Андрею явно не хотелось ехать в тыл, но он, как человек военный, не стал со мной препираться и не возражал против командировки, только выразил надежду вернуться на фронт как можно скорее.

А Миша Варенчук, пользуясь моментом, попросил снабдить его и его напарника достаточным количеством боеприпасов.

«Хохол, он и в Африке хохол», – подумал я про себя. Но все же дал команду выдать прапорщику все, что он попросит, добавив к патронам еще и гранаты, а также РПГ с запасными гранатами, в числе которых были осколочные и термобарические.

– Миша, – сказал я Варенчуку, – от себя отрываю. Ты не пуляй без надобности по всему, что движется. Лучше будет, если все обойдется вообще без пальбы и пиротехники. Конечно, это уж как получится. А вообще – удачи тебе! Буду с нетерпением ждать от тебя добрых вестей.

– Все будет в порядке, товарищ майор, – ответил Варенчук. – Павел Сергеевич, вы только не волнуйтесь, я прекрасно все понимаю. И доставлю «живой привет» от вас прямиком в кабинет Алексея Ивановича.

– Ну, тогда с Богом, – сказал я и обнял Мишу.

«Газелька» в облаке пыли скрылась за соседним холмом. А мы с Шуриком Жарковым стали прикидывать, когда и откуда ждать нам незваных гостей. Не знаю почему, но мы были уверены, что они должны вскоре здесь появиться. Только какими силами? И кто это будет – туповатые и быковатые «навозовцы» или спецы, с которыми не так-то просто будет справиться?

Вечер 7 августа 2014 года. Саур-Могила.

Сержант полка «Азов» Васюра Андрий Тарасович, позывной «Савур»

Я расстелил карту и заговорил на мове – конечно, предпочтительнее было бы на гваре, только не все ее поймут.

– Итак, поясняю задачу. Мы выдвигаемся вместе с а… – я чуть было не сказал «американцами». «Надо следить за своим языком», – подумал я сокрушенно и продолжил: – Вместе с нашими коллегами в направлении Первомайского и Снежного. По дороге, вот здесь, – я показал на место на карте, – находится хутор, состоящий из трех домов. В двух из них живут люди – как мне доложила разведка, в тех двух, которые ближе к Савур-Могыле. Насколько нам известно, взрослых мужчин там нет – ушли в ихнее террористическое «ополчение», как они его называют. В первом – родители мужа, жена, трое детей от шести до двенадцати лет. Во втором – жена и двое детей, маленький мальчик и девочка несколько постарше. Наша задача – взять этот хутор, и чтобы никто оттуда не ушел живым. До того можете с ними делать, что хотите. Вопросы есть?

– А как мы пройдем сквозь их позиции? – спросил Костолом. Глядя на него, становится понятно, что редко позывной так хорошо подходит бойцу – такое впечатление, что в плечах он чуть ли не шире, чем ростом, и это все мускулы. Я с ним познакомился еще в тренировочном лагере в Эстонии и помню, как он покалечил парочку курсантов, пока ему не запретили уродовать своих. Но с пленными – в том числе и пленными гражданскими – он себя не сдерживает, причем у него нет сексуальных предпочтений – ему все равно, баба, мужик или ребенок, он всех оприходует, а потом еще и поломает в буквальном смысле слова. Подумать только, что он, как я слышал, программист по профессии, но, когда его за косяки уволили из какой-то фирмы со штаб-квартирой в Москве, он озлился на всех кацапов и на последние сбережения отправился в Прибалтику.

– Пойдем после захода солнца, вот здесь. Там довольно-таки круто, поэтому сепары не выставили охранения – у них лишних людей и не осталось.

Именно там прошла наша разведка, причем при свете дня. Специально для тебя повторяю – если мы даже увидим сепаров, не трогать, пока не попадем на хутор – это грозит срывом операции.

– А нам обязательно идти с вами? – спросил Зинчук. Эх, вот от кого меня воротит, как от кучи протухшего дерьма. Но был приказ от Панкратова испытать его в деле. Да, Панкратов мертв, но приказ никто не отменял.

– Покажешь, насколько ты «свий», – усмехнулся я.

Экипировали всех нас качественно – тут тебе и британский камуфляж, и добротные берцы, и карабины с оптикой и глушителями, и на всякий случай гранаты, а для того, чтобы хутор потом сжечь – несколько «коктейлей Молотова». Один из наших – Пасюк, он и правда похож на крысу – с гранатометом на всякий пожарный.

По дороге Зинчук пару раз споткнулся, но, к счастью, идущий за ним Креминь каждый раз успевал его подхватить, так что если сепары и услышали шум, то вряд ли догадались, что это мы. Но я успел подумать, что зря все-таки я настоял на том, чтобы взять этого расфуфыренного офицеришку с собой.

Хутор захватили на раз – вломились в оба заселенных дома (кацапы даже не заперли двери), и началось веселье. Креминя и Кита я поставил дозором, пообещав заменить их чуть позже, а оставшиеся занялись пленными.

Нам достался тот дом, где были трое детей и свекор со свекровью. Обыскав дом и не найдя ничего интересного, мы принялись за дело. Стариков порешили сразу, а с бабы и детей (это для тех, кто любитель «свеженького» – у нас таких немало) начали срывать шмотки. Но только я собрался приступить к «сладенькому», как завибрировала рация. Вызывал Костолом.

– Савур, ты вроде говорил, что здесь должно быть двое детей? А тут только один, мальчик лет шести.

– Что ж ты мне раньше не сказал? А ну найти! Там должна еще быть девочка-подросток.

– Падлой буду, не видел, – ответил тот. – Пошукаем, что уж там.

– Кстати, коллеги с вами?

– Нет их здесь. Не знаю, куда делись. А кто они?

– Это не мое и не твое дело, равно как и то, куда они ушли. Значит, так надо. Вот только… кровь из носа, найдите эту девку, потом можете веселиться дальше. Отбой.

Я посмотрел на своих и гаркнул:

– Прекратить веселье! Найдем кацапку, тогда и продолжим, – скомандовал я своим. – Зинчук, Орлик, Паляниця – сторожить пленных. Пасюк – еще раз обыскать весь дом. Махно, Лелека – в третий дом, вдруг она там. Я на рации.

Через пять минут меня вызвал Лелека:

– Савур, тут на кровати явно кто-то лежал. Может, баба, а может, парочка. Ушли через окно.

– Б…ь! – выругался я по-кацапски. – Значит, так…

Но что «так», я сказать не успел. Неожиданно сильно, как от удара, распахнулась дверь, и внутрь влетела светошумовая граната, а за ней вторая, от которой пошел едкий дым. Потом мне дали по голове, заломили руки и стянули их за спиной пластиком и стянули ноги; рядом я услышал еще несколько хлопков – стреляли с глушителем. Корчась на полу от боли, я наконец-то начал что-то видеть. Зинчук стоял с поднятыми руками, а другие валялись на полу без движения. Мне в спину уперся ствол, и я услышал ненавистный голос своего родного брата Олега:

– Ну что, брате, помогли тебе твои ляхи с пиндосами?

Вечер 7 августа 2014 года. Саур-Могила.

Лейтенант бригады «Восток» Васюра Олег Тарасович, позывной «Остап»

Должен сказать, что ребят мне дали весьма неплохих, даже если забыть, что один из них – тот самый Семен Каретников, про которого я когда-то читал и чье военное искусство мне весьма импонировало. Шли они все более или менее бесшумно, несмотря на то что сумерки все сгущались. И по ним было видно, что оружие держать они умеют, в разведку ходили и кое-чему успели научиться. Особенно эти двое – Кашуб и Таныш. А Миша Левченко, он же Толстой – местный, знает здесь каждую кочку и ведет нас настолько уверенно, как будто у него прибор ночного видения.

Вот только времени на слаживание нам дали всего ничего – несколько часов. Я согласился с Каретником – именно такой позывной взял себе прославленный комкор, – что действовать нужно немедленно, как только начнет смеркаться. Сначала я отнесся к этому довольно-таки прохладно, но, увидев, что мои ребята могут и как они стреляют, подумал, что, может быть, мы что-нибудь и сможем. Я знал одно – не уйду с этой земли, пока она не станет вновь нашей – или пока меня в нее не зароют. Даже несмотря на то, что я вообще-то не местный.

Появился я на свет в славном (а ныне не столь славном) городе Львове. Мой дед, Олег Андреевич Васюра, в честь которого назвали меня, родился под Черниговом, учился на юридическом в Киеве, прошел всю войну, воевал с УПА, доучился на юридическом, но уже в Одесском университете, и в конце концов осел во Львове, где устроился на работу следователем. Тогда там пустовало множество квартир – местных поляков, коих в городе было большинство, после войны переселили в Нижнюю Силезию, а евреев – вторую по численности национальность в городе – перебили бандеровцы на пару с гитлеровцами.

Вскоре дедушка женился на местной уроженке (были среди украинцев и такие, хотя не так уж и много), а через год у них родился мой отец, Тарас Олегович. Назвала его так бабушка – учительница украинского языка и литературы – в честь Тараса Шевченко.

Но в восемьдесят шестом году, когда мне было всего три года, судили нашего однофамильца Григория Васюру, палача Хатыни. Отец мне потом рассказал, что он решил уехать не потому, что чувствовал какую-либо враждебность, а наоборот – многие знакомые подходили к нему, чтобы выразить свое восхищение нашим «родственником». Что было, к счастью, очень вряд ли – преступник был из-под Черкасс, а наши предки – из-под Чернигова.

Так мы оказались в Петропавловске-Камчатском, где отец получил работу на одном из заводов, а мама устроилась учительницей физики в одну из местных школ. Через год родился мой младший брат, Андрей. Жили мы тогда очень неплохо – северный коэффициент, особое снабжение, неплохая квартира, хотя, конечно, климат в Петропавловске не сахар. Но грянула перестройка, затем развал СССР, и жизнь в городе стремительно ухудшилась.

В девяносто пятом году, когда мне было двенадцать лет, а брату восемь, мама объявила папе, что уезжает на родину, и взяла нас обоих с собой. Но мне во Львове нравилось мало, и, как только мне исполнилось четырнадцать, я вернулся к отцу. Потом мне довелось повоевать и в Чечне, и в Грузии, но в две тысячи девятом мать позвонила мне и сказала, что очень болеет, что ее новый хахаль ее бросил, а у брата своя жизнь. У меня как раз заканчивался очередной контракт, и я вернулся на Украину, к маме.

Если мне город не нравился уже в девяностых, то теперь он стал намного хуже. Впрочем, мама была в восторге и от пещерного национализма, и тем более украинизации – сама она теперь отказывалась говорить на любом языке, кроме львивской гвары. А в конце прошлого года она, несмотря на возраст и болезни, отправилась на майдан, и мне пришлось ее сопровождать. До сих пор меня воротит от того, что я там увидел – тогда еще не кидались коктейлями Молотова, но всеобщее сумасшествие, прыжки под кричалки «хто не скаче, той москаль», выступления Тягнибока, Кличко, Яценюка и иже с ними… Я сказал маме, что уезжаю – она прокляла меня напоследок, сказав, что я кацап, и чтобы я убирался с Украины к своему батьке, такому же москалю, как и я. А через неделю мне сообщили, что через три дня после нашего разговора она скончалась от инфаркта – ее могли бы спасти, попади она вовремя в больницу, да кому это было нужно на майдане…

После похорон – на которые мой братец даже не приехал – я действительно собрался возвращаться в Россию, но, когда начались события в Крыму, отправился туда и вступил в ополчение. А в апреле я перебрался на Донбасс, в Славянск. И с тех пор воюю с переменным успехом – в основном, увы, в отступлении. Славянск, Краматорск, Авдеевка, а теперь и Саур-Могила… Когда же мы наконец-то начнем, как пел Высоцкий, «отбирать наши пяди и крохи»?

В наших сегодняшних планах было разведать расположение «навоза» на гребне Донецкого кряжа, а заодно и сделать жизнь наших «друзей» чуть веселее. Для этого нам выдали целых два прибора ночного видения и пару глушителей к винтовке и пистолету. В наших планах было дойти до места, откуда, по словам Миши Левченко, довольно хороший обзор, а дальше действовать по обстоятельствам. Ушли мы около шести тридцати, рассчитывая попасть в это место около семи пятнадцати – закат ожидался около восьми, а сумерки должны были продлиться примерно до восьми сорока – как раз достаточно времени, чтобы «пошуметь» и вернуться обратно. Или, как предложил Семен, заночевать где-нибудь в тамошних лесопосадках и устроить им веселую жизнь перед рассветом.

Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает». Таныш – ну у него и зрение! – первым заметил две группы диверсантов, пробиравшихся в направлении Первомайского. Одна из них свернула к небольшому хутору, находившемуся между Первомайским и Саур-Могилой, другая же пошла дальше, к поселку. Мы срочно доложили об этом в штаб, а сами направились к хутору.

Где-то в полукилометре от него Кашуб разглядел светлое пятно в лесу. Оно оказалось мальчиком и девочкой лет, наверное, четырнадцати, сидевшими в чаще и дрожащими, как цуцики – и не только потому, что они были весьма легко одеты. Увидев нас, они оцепенели и даже не попытались убежать, лишь прижались сильнее друг к другу.

– Ополченцы мы, – сказал я им спокойно, стараясь не напугать. – Не бойтесь.

– Дядя ополченец, – слабым голосом сказала девочка. – Там… на хуторе… пришли эти…

– Добробаты, – поправил ее мальчик. – Может, «азовцы».

– Там кричали и… стреляли, – продолжила девочка и зарыдала.

Мальчик договорил за нее:

– В одном доме – Викина семья, в другом – моя старшая сестра. Я-то сам из Мариуполя, бежал сюда.

– А вы-то как сами спаслись?

– Там третий… дом… пустой был. Мы и пошли туда… целоваться. А когда услышали, натянули, что могли, и через окно спальни… я Вику подсадил еще. Успели. Вика… тропы знает. Хотели за помощью, а потом…

– Помощь пришла. Вика, покажешь нам дорогу?

То, что произошло на хуторе, было прямо как картина Репина «Не ждали». Таныш снял часового из винтовки с глушителем, и в оба дома мы ворвались, как мстители из голливудских фильмов. Вот только это было ни разу не смешно – и, к счастью, мы спасли почти всех. Почти всех – дедушку и бабушку эти нелюди расстреляли в самом начале «веселья», а женщины и даже дети… если на них и была одежда, то лохмотья – те забавлялись поначалу тем, что срывали ее со своих жертв. К счастью, до изнасилований дело не дошло.

Я заранее приказал поубивать всех, кроме старшего и еще одного, который сразу же поднял руки, запричитал, что сдается, и, судя по запаху, наложил в штаны. Но личность их командира оказалась для меня сюрпризом – это был не кто иной, как мой младший братец. В последний раз я его видел во Львове – приехал выпрашивать денег на «курс менеджмента в Прибалтике». Тогда я не знал, что это за «курсы менеджмента», и дал ему даже больше, чем он просил – все-таки родная кровь. Так что боевиком он стал на мои деньги, как мне ни горько в этом признаваться…

Ну что ж, подумал я, может, не зря мой позывной – Остап, а его зовут Андрий (он уже давно не отзывался на Андрея, хотя именно так он записан в свидетельстве о рождении, выданном в Петропавловске-Камчатском). Я его, конечно, не породил, но после того, что здесь увидел, я бы его и убил, если бы не было важно передать его нашим. И я, приставив ствол пистолета к его спине, спросил:

– Ну что, брате, помогли тебе твои ляхи с пиндосами?

И залепил его поганый рот – его ответ меня ну уж совсем не интересовал.

Мы ушли практически сразу после – мне не давала покоя та, другая группа, направлявшаяся к Первомайскому. А когда мы выходили, ко мне подошел Таныш:

– Командир… часовой был не один. Второй ушел в лес до нашего прихода.

Ночь с 7 на 8 августа 2014 года. Первомайское у Снежного.

Майор СБУ Кононов Леонид Андреевич

– Ну что, кацап, сдрейфил?

Это Фрэнк – или как там его на самом деле – прошептал на чистом русском языке, когда мы увидели Первомайское. Меня взяли, подумал я, в первую очередь в качестве проводника – ведь кто из них хорошо знал эти места и сумел бы провести их так, чтобы мы незаметно обошли все секреты? А еще у меня возникло впечатление, что Фрэнк не очень-то мне доверяет и хочет, чтобы я всегда был у него под присмотром. К тому же не исключено, что я не переживу эту ночь – эти парни не любят лишних свидетелей. Пиф-паф, и вы покойники… А потом мой хладный труп спишут на донецких. Кто потом докажет, из чьего ствола вылетела пуля, отправившая меня в Страну вечной охоты?

Я вновь хорошенько подумал, правильную ли сторону выбрал. Да, после развала нашего общего государства – я, в отличие от миллионов других, считал и считаю это огромной трагедией – все же решил остаться в Киеве. Конечно, главной причиной были родители супруги, да и более или менее налаженная жизнь – в Москве пришлось бы вновь начинать все практически с нуля. Но еще был разговор с одним коллегой, который мне врезался в память. Вот что сказал человек, который, как я считал, всегда отличался здравым рассудком и практичностью:

– Видишь ли, Леня… Украина – та же Россия, только климат и кухня здесь получше будут. Да и унаследуем мы все то, что СССР здесь построил – те же заводы и пароходы, как у мистера Твистера. Газеты, конечно, уже не те, ну и хрен с ними. Думаю, что со временем Украина станет «лучшей Россией», только и всего. Конечно, здешние краснобаи врут про «вторую Францию», которую мы якобы построим лет этак через пять. Но жить мы будем намного лучше, чем раньше. И всяко достойнее тех, кто живет сейчас в Москве или Петербурге. А за русский язык и культуру не беспокойся – они будут цвести и развиваться вместе с украинскими. В конце концов, я знаю, когда надо говорить «кiт», а когда «кот».

Увы, все произошло с точностью до наоборот. Пароходы и заводы распродали, деньги от этой распродажи разошлись по бездонным карманам новоявленных буржуев, от культуры – именно культуры, а не кривляния Верки Сердючки – мало что осталось, русский язык вытесняется не только из общественной, но постепенно и из частной жизни. После победы первого «оранжевого майдана», будь он проклят, этот процесс резко ускорился, а после второго… Теперь все семимильными шагами идет к запрету всего русского – впрочем, и украинские вышиванки всего лишь нарядная декорация к продвижению ценностей, чуждых не только здешним русским, но и подавляющему большинству украинцев.

Мне нередко вспоминались слова третьей головы «Дракона» Шварца: «Меня утешает, что я оставляю тебе прожженные души, дырявые души, мертвые души…» Так оно, в общем, и произошло с очень многими в нашей стране. И жить становится все хуже и хуже… Да и дракон только набирает силу. К нему в глотку с тупым упрямством лезут недоумки, которые не могут понять – все закончится кровью, большой кровью.

– Кононов, ты ничего мне не сказал про стену и ворота, – снова зашипел пиндос.

Действительно, двор КПЗ ныне был обнесен каменной – или цементной? – стеной с колючей проволокой наверху. Вход закрывали массивные металлические ворота. Фрэнк посмотрел на своих бойцов:

– Действуем по плану «Б». Кононов, остаешься со мной. Остальные пошли, пошли, пошли! Покажем этим медведям, как умеют работать американцы.

Должен сказать, что работали они профессионально – через полминуты прогремел взрыв, и одну из створок ворот швырнуло вовнутрь. Команда Фрэнка, словно стая черных призраков, стремительно ворвалась вовнутрь.

А потом произошло неожиданное. Похоже, что нападавших здесь ждали. Причем те, кто их встретил, были подготовлены не хуже своих заокеанских коллег. Вспыхнули два прожектора, залив все вокруг ярким светом. Потом почти в упор по янки ударили пулеметы. «Печенеги», – машинально заметил про себя я. Пулеметчики стреляли аккуратными фиксированными очередями. В ответ нападавшие сумели сделать всего несколько выстрелов.

У тех, кто оказался во дворе, практически не было никаких шансов уцелеть – особенно после того, как во дворе взорвались две гранаты. Фрэнк с ненавистью посмотрел на меня:

– Это ты, курва, сдал нас русским!

И выстрелил в меня из пистолета с глушителем. «Ну что ж, – пронеслось у меня в голове. – Sic transit gloria mundi»[47]. Я успел лишь вспомнить о том, что меня с самого начала свербило предчувствие, что этот Фрэнк и его «котики» обязательно угодят в ловушку. Вот только какого черта я поперся с ними на заведомо провальное дело?

Словно во сне, я наблюдал, как силуэт Фрэнка растворился в ночи, и я успел пожалеть лишь о том, что, увы, так и останусь неотмщенным, а эта мразь и дальше будет убивать. Потом ноги мои подломились, и я упал в некошеную степную траву…

Историческая справка

Донецк – столица Русского Донбасса

Село Александровка – Юзовка – Сталин – Сталино – Донецк. По количеству имен город, раскинувшийся на берегах речки Кальмиус, может поспорить со многими другими городами России, успевшими в ходе различных исторических катаклизмов несколько раз сменить свое название.

Изначально территории, позднее получившие название Донбасс, назывались Диким полем. Постоянного населения здесь не было. Кочевые народы пасли здесь свои стада, да сходились в жестоких рукопашных схватках с донскими казаками людоловы, отправившиеся за живой добычей в русские земли.

Поэтому вполне справедливо во второй половине XVIII века по Кальмиусу, впадавшему в Азовское море, прошла граница Всевеликого Войска Донского. Позднее в эти края императрица Екатерина II поселила беженцев из Османской империи – греков, сербов, армян и волохов.

Жители, поселившиеся на землях Дикого поля, занимались в основном земледелием и скотоводством. Но существовал здесь еще один промысел, который в скором времени прославил эти места на всю Россию. Местные недра хранили несметные богатства – «горючий камень», о котором царь Петр Алексеевич, лично побывавший в 1696 году на берегах Кальмиуса, с восторгом писал: «Сей минерал, если не нам, то нашим потомкам зело полезен будет».

Каменный уголь, причем весьма высококачественный, был обнаружен неподалеку от села Александровка в 1820 году. А в 1841 году по распоряжению генерал-губернатора Новороссии графа Михаила Воронцова были открыты сразу три шахты Александровского рудника. Тогда же началось в здешних краях и металлургическое производство.

Но подлинного размаха промышленность Донбасса добилась с появлением на берегах Кальмиуса предприимчивого валлийца Джона Хьюза, или, как его называли в России, Ивана Юза. Существует легенда, что, дескать, бедного английского паренька суровая судьбинушка закинула в дикую Московию, где он благодаря своим талантам и предприимчивости вскоре стал богачом и уважаемым человеком.

На самом же деле Юз приехал в Россию уже достаточно взрослым человеком, и отнюдь не бедняком. Да, юный валлиец в молодости не мог похвастаться достатком, но благодаря своему упорству и настойчивости сумел выбиться в люди. Не имея образования (его биографы потом будут писать, что он получил довольно скудное «домашнее образование») и умея лишь с грехом пополам читать и писать, Юз постепенно поднимался по социальной лестнице. Он не только освоил кузнечное дело, но сумел и предложить вполне работоспособный проект орудия с железным лафетом, и изобрести новый способ изготовления броневой стали.

В 28 лет он приобрел в Британии судостроительную верфь, а в 36 – литейный завод в Ньюпорте. Юз вошел в семерку самых богатых промышленников Англии. Но, похоже, ему стало тесно в родном королевстве, и он стал подыскивать новое место для вложения денег и развития своего производства.

В 1869 году Юз купил у князя Сергея Кочубея за внушительную сумму – 24 тысячи фунтов стерлингов – концессию на строительство в Александровке завода по изготовлению железных рельсов. Россия в годы правления императора Александра II активно вела строительство железных дорог. Рельсы приходилось покупать за границей – в основном в Бельгии – и государство хотело избавиться от иностранной зависимости.

Джон Юз серьезно подошел к строительству своего нового завода. Из Уэльса он выписал сотню опытных мастеров-литейщиков с семьями, хорошо знающих кузнечное и литейное дело. Одновременно в Александровке для рабочих летом 1860 года был построен поселок, который получил имя своего основателя – Юзовка. Именно с этой даты и ведет свою историю нынешний Донецк.

О британском подданном мистере Джоне Джеймсе Хьюзе можно рассказывать еще много. Он прожил бурную жизнь, и умер в 17(29) июня 1889 года в номере санкт-петербургской гостинице «Англетер» (даже место его смерти было связано со столь любимой Англией). Он был похоронен в Лондоне. Семья же Юза в 1903 году покинула Россию, и имуществом промышленника на Донбассе управляли назначаемые из Англии лица.

Юзовка же продолжала развиваться, вокруг нее строили новые шахты и заводы. В мае 1917 года она получила статус города. После Октябрьской революции Юзовка территориально вошла в состав Донецко-Криворожской советской республики, просуществовавшей до февраля 1919 года. Большевики, желая «укрепить пролетарскую составляющую братской Украины», добились передачи территории Донецко-Криворожской советской республики в состав УССР. Произошла эта передача в декабре 1919 года.

В 1924 году Юзовку переименовали в город Сталин. Букву «о» к своему названию бывшая Юзовка получила в 1929 году, когда на Украине началась активная работа по «украинизации» территорий, переданных из состава чисто русских областей России в состав УССР.

В 1932 году Сталино стал областным центром. Население его быстро росло, развивалась металлургическая и химическая промышленность. К началу Великой Отечественной войны оно достигло полумиллиона.

В годы войны город был сильно разрушен, а его население уменьшилось до 175 тысяч человек. Оккупация Сталино длилась 700 дней. Немцам так и не удалось наладить добычу «черного золота» из шахт Донбасса, и для того, чтобы обеспечить необходимым количеством угля металлургические предприятия Сталино, его приходилось привозить эшелонами из Верхней Силезии.

От оккупантов город был освобожден 8 сентября 1943 года. Восстанавливала Донбасс вся страна. В 1947 году была даже учреждена медаль «За восстановление угольных шахт Донбасса». Ею наградили 46 тысяч человек. Ее носили на колодке с георгиевской лентой, столь нелюбимой потомками Бандеры и Шухевича. В 1961 году, в самый разгар борьбы «с культом личности», Сталино переименовали в Донецк. Город быстро рос и развивался. Население его достигло 1 160 700 человек (по данным на 1989 год).

А потом началась перестройка. В 2014 году, после госпереворота в Киеве и прихода к власти откровенных укронацистов, народ Донбасса решил отделиться от свихнувшейся от ненависти к москалям и «ватникам» Нэзалэжной. В ответ полетели бомбы и снаряды. Донецк стал центром русского сопротивления и городом, вполне заслужившим звание города-героя.

Поздний вечер 7 августа 2014 года. Донецк.

Старший лейтенант Фольмер Андрей Иванович, бригада «Восток»

Алексей Иванович – ни фамилии, ни звания мне не сообщили – не был похож не только на своего коллегу майора Мельникова, но и на офицера вообще. Этакий добродушный увалень, вылитый плюшевый мишка Тедди, которые во времена моего детства прибыли из Америки и обрели необыкновенную популярность и у нас в России. Вот только глаза его выдавали жесткого профессионала.

– Ну что ж, шер ами, – устало улыбнулся тот после того, как Моравецкого и Михайлюту куда-то увели. – Благодарю вас. Надеюсь, что ваша поездка оказалась не слишком утомительной.

– Все было нормально, Алексей Иванович, – кивнул я. – Тогда я к вам зайду перед отъездом – если меня ничто не задержит, завтра вечером.

– Заходите, шер ами. Получите кое-что для нашего общего друга. А, если хотите, можете и пообщаться с вашими попутчиками – надеюсь, что к тому времени они будут ох как разговорчивы.

– Благодарю вас. Тогда до завтра, Алексей Иванович?

– До завтра, товарищ старший лейтенант.

Заночевал я у Михаила Андреевича Варенчука – тот пригласил меня еще по дороге в столицу Донецкой Народной Республики, присовокупив, что супруга и дети его уехали в Россию, и что места у него в квартире более чем достаточно. Хоть было и поздно, но мы вкусно поели – Миша, как оказалось, неплохо готовил – и выпили по небольшой рюмочке – больше не нужно было ни мне, ни ему, ведь завтра ночью нам предстояло вернуться в Снежное.

Добрались мы за четыре с половиной часа. Вообще-то дорога от Снежного до Юзовки – так в мое время именовался Донецк – заняла бы на автомобиле в довоенное время примерно столько же. Конечно, некоторые машины – особенно американского господина Форда – могли развивать скорость чуть ли не в шестьдесят верст в час, но дороги в этой части России – да и, наверное, везде, кроме городов – не позволяли подобных скоростей. А тут вначале Миша (так он просил его называть) разогнался, по его словам, до восьмидесяти километров в час. Я ему возразил, что километр не верста, он же ответил с улыбкой, что особой разницы нет*.

Но Миша очень скоро встал на тормоз – по его словам, нам предстояли сплошные блокпосты (так здесь именовались заставы), так что ехать придется «медленно и печально». Первый находился на выезде из Снежного – точнее, там, где этот городок переходит в следующий, со странным названием Торез. Как мне объяснил Миша, ранее он назывался Чистяково, и переименовали его в честь какого-то французского коммуниста. Когда я возмутился этим фактом, он добавил, что мы все это время едем по улице Ленина.

– Но давай пока оставим эту тему. Надо приготовиться к проверке.

Впрочем, увидев нашу машину, на блокпосте лишь махнули рукой – мол, проезжайте. Миша потом еще долго ругался – мол, даже документов не проверили. А если бы мы были диверсантами?

На двух блокпостах нас все-таки остановили и потребовали документы, но этим проверка и ограничилась. Скорость каждый раз приходилось снижать, и продвигались мы весьма медленно.

Одна верста – 1,068 километра.

И наконец, на закате мы подъехали к выезду из городка с не менее странным названием Зугрэс.

Здесь, посмотрев документы, проверяющий, направив автомат в нашу сторону, бросил:

– А теперь мы, с вашего позволения, бросим взгляд на то, что у вас под тентом.

Миша протянул ему еще одну бумагу. Тот, посмотрев на нее, даже присвистнул:

– Вот, значит, как… А ты Лешку Вампилова знаешь? Из твоего же ведомства.

– Нет у нас никакого Вампилова.

– А Женьку Ивченко?

– Погиб Женька еще в Славянске, если ты, конечно, про него.

– Похоже, ты и правда тот, за кого себя выдаешь. Только вот какое дело, ребята. Какие-то сволочи шалят в последнее время между Зугрэсом и Харцызском. Если увидите блокпост – не останавливайтесь, нет их там, хотя надо бы поставить таковой хотя бы на повороте к Золотаревке. Да людей не хватает. Вот только лучше вам бы заночевать здесь, в Зугрэсе. Помещение найдем, накормим и все такое, а завтра на рассвете отправитесь дальше.

– Благодарю за предложение, но нам кровь из носа нужно доехать в Донецк уже сегодня.

– Понятно… Ну что ж, ребята, счастливого пути. И… это… пока еще хоть немного светло, фары не включайте.

– Не учи ученого, – усмехнулся Мишка. – А за заботу – спасибо! Счастливо оставаться!

– С Богом, – сказал тот и перекрестил нас.

И, действительно, где-то через пару километров, несмотря на сумерки, мы разглядели классическую заставу – палатку у дороги, троих в камуфляже с карабинами, именуемыми здесь автоматами. Даже шлагбаум присутствовал. Но выглядело это несколько театрально – да и вели они себя не так, как ополченцы на настоящих блокпостах.

Мишка неожиданно резко вырулил на обочину, объехал шлагбаум, и, виляя, поспешил отъехать от «блокпоста», откуда по нам уже стреляли. Две пули, судя по звуку, пробили тент, но никаких стонов я не услышал. Похоже, наш «груз» они не задели, хотя, конечно, у меня закралось сомнение, что их могло и убить. Я приоткрыл окно и выстрелил по бандитам, ничуть не надеясь попасть – и, к своему изумлению, услыхал истошный вопль с той стороны, и стрельба по нам прекратилась.

– Ну ты и снайпер, – восхитился Мишка, а на все мои заверения, что просто повезло, сказал лишь: – Конечно, конечно.

Через три-четыре минуты Мишка остановился, и я вылез и проверил сохранность «груза». Оба наших «пассажира» благоухали, особенно поляк. Я на секунду снял у него ленту со рта, чтобы спросить, все ли в порядке, но он лишь бесконечно повторял: «Мо́гли мне за́бич»[48]. Я ответил ему на том же языке: «Вуасно»[49], и вновь залепил ему рот.

– Все нормально. Вот только, чувствую, запах от этих «храбрецов» скоро доберется до кабины.

– Ничего, – усмехнулся Мишка. – Я целлофан подстелил. А им полезно полежать в собственных выделениях – будут более сговорчивыми. А целлофан, – добавил он, догадавшись, что для меня это новинка, – это такая прозрачная пленка.

Далее все прошло в общем-то штатно – въезд в Харцызск, немного открытого пространства после него, и затем Макеевка, плавно перешедшая в Донецк, где нас почти сразу остановил полицейский (которого Миша назвал почему-то «милиционером») за превышение скорости. Но, увидев Мишину «грозную бумагу», отпустил, пожелав счастливого пути и выразив надежду, что правила мы все-таки будем соблюдать.

А через двадцать минут мы въехали в неприметную арку к еще одному шлагбауму. Но его, завидев Мишу, сразу же открыли, и мы вскоре смогли отдать наших пленников из рук в руки Алексею Ивановичу и его людям, а Миша сразу же выбросил загаженный целлофан в мусорный бак.

Ночь с 7 на 8 августа 2014 года. Хутор у Первомайского.

Князев Слава, беженец

В подполе у тети Жени было достаточно промозгло, а я все еще был в майке и трусах. На полках вдоль стен стояли десятки банок с разнообразными домашними солениями и какими-то консервами – этикетки в тусклом свете одинокой лампочки под потолком отсюда было не разглядеть. Недалеко от входа стояли диван, колченогий стул и грубо сколоченный деревянный столик, на котором лежали два пистолета – хорошо знакомый мне «макаров» и еще один, какой-то импортный. Их нам оставил дядя Остап – нашей задачей было караулить обоих пленных, которые сидели за открытой дверью, во втором помещении, где хранилась картошка и что-то еще в дерюжных мешках. Именно там под низким потолком имелось довольно-таки небольшое окно, через которое, скорее всего, и передавались эти мешки.

Дядя Остап пообещал нам вернуться завтра с утра и забрать обоих пленных, а также трупы «навозов», аккуратно сложенные на земле у сарая. Тела же Викиных дедушки и бабушки по отцу лежали в их комнате. Завтра, по словам дяди Остапа, за нами пришлют грузовик и заберут всех нас в Снежное – на хуторе оставаться было небезопасно.

Сторожить пленных я вызвался сам – батя обучил меня кое-каким приемам, а один из его приятелей, втайне от него – стрельбе. Когда-то папа служил в ВДВ в разведке, попал в Афганистан и прямо перед дембелем получил ранение в ногу, которую так и не смогли полностью залечить. Он так и хромает до сих пор. Хромал…

Дядя Остап спросил еще у меня:

– Сдюжишь?

– Надеюсь, что да. Меня папа кое-чему научил.

– Ну и где твой отец?

– Убили его «азовцы», когда пришли в Марик.

– Понятно… – Он пожевал губами, потом кивнул: – Только пусть с тобой останется кто-нибудь из взрослых. Ничего такого произойти не должно, но, знаешь ли, случиться может всякое. Спать можно, но строго по очереди.

Я ожидал, что вызовется Оля, но тетя Женя – которая меня почему-то невзлюбила – неожиданно подняла руку:

– Давайте я. А Ольга с детьми посидит. Вика ей поможет.

Оля кивнула:

– И почитаю псалтирь над Алексеем Васильевичем и Ириной Леонидовной. Если дети уснут, конечно.

Я уступил тете Жене диван, а сам сел на стул. Но, увидев, во что я был одет, она сказала:

– Принесу я тебе хотя бы свитер и треники. Саня мой погиб в ополчении, и его вещи должны на тебя налезть – а если и будут чуть велики, то не страшно. Да и себе кое-что возьму.

Оба пленных были связаны пластиковыми жгутами – руки за спиной, ноги так, что они могли семенить, но не более того. А сейчас они лежали на земляном полу, накрытом полиэтиленом, – кому охота, чтобы их «отходы жизнедеятельности» впитались в землю…

Инструкции нам дядя Остап дал следующие:

– Эти двое хорошо связаны и развязаться не смогут, даже если захотят. В туалет не выводить, пусть ссут в штаны. Рта этому, – он показал на того, кого он назвал «братцем», – не разлеплять. Тому, другому, можно – ты же не будешь орать?

– Ни, не буду, – заблеял мужик с явно выраженным запахом кала и мочи, исходящим от его портков.

– Вот и правильно. Если будешь себя хорошо вести, выживешь.

Но портки его «благоухали» все сильнее, и сидеть с ними было весьма противно. Но, как говорил батя, «никто, кроме нас»… Эх, лишь бы не заснуть!

Открылась дверь, но вошла не тетя Женя, а Вика. И, прежде чем я успел что-либо сделать, схватила пистолет – тот, импортный – и навела его на «навозов», повторяя, как мантру:

– Вы убили бабушку и дедушку. Сейчас и я вас… – И, когда пистолет не выстрелил, изо всей силы ударила «братца» пару раз рукояткой по лицу, а затем с размаху ногой в промежность. «Братец» заскулил, а я, оправившись от первого шока, бросился к Вике, забрал у нее огнестрел, обнял ласково за плечи и добавил:

– Милая, дядя Остап же просил… А пистолет надо сначала хотя бы с предохранителя снять. Завтра тебе покажу, как это делается.

К моему удивлению, моя подружка сникла, а потом сказала:

– Славка, а когда ты меня обнял и сказал, чтобы я за тебя спряталась… тогда, в лесу… я что, для тебя столько значу?

Я не стал ей говорить, что я бы это сделал для любой женщины – так воспитали меня мама и папа. Тем более, впрочем, что Викуля мне и правда очень нравилась. Поэтому я лишь кивнул – и, повернувшись, увидел к своему ужасу, что тетя Женя успела вернуться и, вне всякого сомнения, наблюдала эту сцену.

Вика ойкнула и убежала, а я приготовился выслушать кучу разного в свой адрес. Но тетя Женя лишь заперла дверь в помещение, где были пленные, на ключ, а потом сказала:

– Славка, сколько тебе лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Тринадцать в марте исполнилось, – склонил я голову.

– Даже так… А выглядишь намного старше.

– Папа у меня очень большой. Был… А мама маленькая, как Оля.

– А Оля – ее сестра?

– Дочь. Есть еще два брата – Володя старше ее на полтора года, Саша младше на столько же. А я – последыш, младше Саши на четырнадцать лет… Родители сами не ожидали.

– А что с твоим папой?

– Пошел за молоком на второй день после прихода этих гадов и пропал. А потом приходили из «Азова» и принесли счет – мол, у него случился инфаркт, столько-то за врачей, столько-то за кремацию и за похороны. Мол, скажем, где он лежит, после того как заплатите. Мама тогда собрала поскорее кое-какие вещи, сели мы на наш старый «запор» и поехали к Оле. Оставила меня здесь и отправилась дальше, в Донецк – она хирург. Один из лучших в Мариуполе, – сказал я гордо, а затем сник. – Была…

– Славка, ты прости меня… Видишь ли, я родила от старшеклассника – было мне тогда еле-еле пятнадцать. Мама с папой пытались меня отвадить от него, да куда там… Вот я и испугалась, что Вика последует по моим стопам – я вижу, как она на тебя смотрит.

Да, подумал я, вчера вечером все могло случиться. Вика шепнула мне, чтобы я приходил в пустующий дом – там раньше жил местный пасечник, а теперь его внуки – один в Киеве, один в Житомире, да и внучка во Львове – делят наследство. Один ключ пока лежал у тети Жени, и Вика его стащила.

В комнате Вика сразу же взяла быка за рога, потащила меня в спальню и начала меня раздевать.

Ничем это, к счастью, не кончилось – выстрелы мы услышали, когда она как раз учила меня расстегивать лифчик. Я натянул тогда трусы и футболку – на большее, я тогда подумал, не хватает времени – схватил ее одежду – моя была в другой комнате, равно как и ее жакет – подсадил ее через окно, и мы убежали. Как раз вовремя – кто-то уже входил в дом.

– Викуль, надо сообщить нашим. Срочно!

Но мобильника у меня сроду не было, а Викин так и остался в кармане жакета в том доме. И мы побрели через лес к Снежному. А потом мы услышали шум – и спрятались в зарослях, где нас сразу же вычислили. Хорошо, что это оказались ополченцы…

А Вика… Да, она мне нравилась, даже очень – красивая, с отличным чувством юмора, да и я ей, такое впечатление, был небезразличен. Но сейчас было не время об этом думать.

– Тетя Женя, давайте об этом в другой раз. Сейчас у нас иная задача…

– Славка, ты прав. Вот, поешь, я принесла пару-тройку пирожков.

Через какое-то время тетя Женя стала активно зевать, и я предложил:

– Давайте я подежурю, а вы поспите.

– Хорошо. Разбуди меня в три часа – тебе тоже нужно будет отдохнуть. Держи пока ключ.

Я подождал до четырех, после чего, передав ей ключ, сам улегся на тот же диван. Проснулся я от громкого крика – и увидел, что тетя Женя чуть похрапывает, сидя на стуле. Я схватил «макарова», достал из ее кармана ключ, отпер дверь и увидел, как какой-то незнакомец наводит свой пистолет из окна на того, второго, а «братца» в комнате уже нет. Этот второй – тот самый, кого я мысленно окрестил «вонючкой» – и заорал, когда понял, что его собирались не спасать, а ликвидировать.

Целился я в корпус, но – стыд и позор – попал в рукав стрелявшего. Тот от неожиданности выронил пистолет и исчез в темноте. Я же вытащил «навоза» в другую комнату, так, чтобы его не было видно из окна.

– Что случилось? – с тревогой спросила сонная тётя Женя.

– Один ушел. Кто-то за ним приходил.

Она лишь обняла меня и сказала:

– Прости меня, Слава. Уснула я. Не знаю, что сказать Остапу.

– Тетя Женя, вину я возьму на себя. Вот только… Эти сволочи теперь будут мстить. Поэтому вам всем надо будет как можно быстрее отсюда уйти.

– Нам всем? А ты?

Я чуть задумался. Мне вспомнилось, когда батя говорил маме, что хочет вступить в ополчение, на что она ответила, мол, тебе давно уже за пятьдесят, и ты хромаешь – куда тебе? Да и мы что будем делать без тебя? А вот теперь и наступило это страшное – «без бати».

– А я… попробую записаться в ополчение. Скажу, что мне шестнадцать, авось возьмут.

Ночь с 7 на 8 августа 2014 года. Первомайское у Снежного.

Командер-лейтенант Питер Тарас Фрэнк, специальная группа «тюленей» ВМФ США

Поначалу, как мне показалось, все шло совсем неплохо – Кононов сумел нас провести через посты и секреты так, что ни одна кацапская сволочь нас не заметила. Где-то пару раз залаяли собаки, но не более того – а кто знает, кому приспичило погулять в этом паршивом и безлюдном москальском селении? То ли дело у нас в Америке – аккуратные домики, перед каждым по машине, а то и по две, зеленые газоны… Конечно, качество этих самых домиков, откровенно говоря, хромает, но все равно они неизмеримо лучше, чем у… этих. Ничего, скоро кацапов отсюда выгоним, а украинцы, которые поселятся здесь вместо них, превратят и эти забытые богом города в подобие моей родной Америки. И будут жить здесь цивилизованно и счастливо.

Кононов немного подумал, а потом уверенно показал рукой на мрачное двухэтажное здание. Окна у него были маленькими и сплошь забраны решетками – другого, впрочем, я от подобного заведения – в России их называют «казенными домами» – не ожидал. Да и входить в него мы собирались не через окна, а через переднюю дверь, которую мои ребята аккуратно взорвут в самом начале действия. Но никто – и эта сволочь в том числе – не предупредил меня о том, что передний двор был обнесен капитальной каменной стеной, да еще и со спиралями Бруно по самому верху. Так что нам придется взрывать не только входную дверь, но и ворота.

Ребята у меня были хорошо натренированы, и я лишь сообщил им, что действовать придется по плану «Б». Джонсон – наш штатный сапер – ловко прикрепил к створкам ворот подрывной заряд, после чего подорвал их. Еще не успела осесть пыль, поднятая взрывом, как мои ребята рванули внутрь. Следующей Джонсон должен был взорвать входную дверь, а дальше нужно было бы всех нейтрализовать. Нам вполне хватило бы одного или двух «языков». Они нам скажут, куда эти мерзавцы дели Моравецкого и где его следует искать. Остальные нам не нужны. На все про все по нормативу нам должно было потребоваться не более семи минут…

То, что все пошло не по плану, я понял, когда в лицо моим парням ударили лучи прожекторов. Почти сразу же за ними заработали пулеметы. Первые же «котики», успевшие выскочить во двор, были щедро нашпигованы пулями. Несколько человек, те, кто поопытней, залегли и попытались открыть ответный огонь. Но против гранат у них не было никаких шансов уцелеть. И вся моя группа – профессионалы высочайшего класса, на чье обучение были потрачены миллионы долларов американских налогоплательщиков – совершенно бездарно полегла в этом проклятом дворе. А те, кто из них выживет, угодит в москальские застенки, где живые позавидуют мертвым.

Тут во мне неожиданно вскипела нешуточная злость – не иначе нас всех подставил этот гребаный Кононов – кто же еще… Прежде чем уйти, я выстрелил в него из своей «беретты» с глушителем – не хватало еще, чтобы враг понял, где именно я нахожусь, и что вообще кто-то из нас остался в живых. Эх, жаль, что я не успел сделать контрольный выстрел – у меня просто не было на это времени. Но я не зря считаюсь одним из лучших стрелков среди «котиков», и потому этот предатель наверняка отправился в ад – именно там место для таких, как он.

Отойдя на несколько сотен метров от места засады, я достал рацию и вызвал этого скота Васюру.

Дорогу назад я помнил плохо, а попадаться в лапы кацапов мне совсем не хотелось. К моему облегчению, этот идиот ответил мне практически сразу, и я ему как мог объяснил, где именно нахожусь. Может быть, зря я ему доверился, но мне нужны были люди, которые помогли бы мне выбраться отсюда и добраться до своих.

– Мы в десяти минутах. Ждите, – ответил тот, естественно, на украинской мове. Голос был явно Васюры, и я чуть расслабился. Найдя укромное место под развесистым кустом, я стал ждать своих спасителей. Что-то меня тревожило, но я никак не мог понять, что именно.

То, что случилось потом, напоминало кошмарный сон. Куст, под которым я лежал, неожиданно подпрыгнул и превратился в человека. Я даже не успел выстрелить – чьи-то сильные руки перехватили мою глотку, да так, что я даже не смог пискнуть. Потом мои руки и ноги стянули пластиковым жгутом, а рот заклеили скотчем. Человек, внешне похожий на Васюру – но, как я понял, не мой знакомый – приказал кому-то, причем голос его был практически таким же, как у того Васюры:

– Увести.

И тут я наконец-то понял, что меня все время беспокоило. Голос этого человека был примерно таким же, но мова его была всяко получше, чем у настоящего Васюры. И я так бездарно попался… Ничего, я был уверен, что мне ничего не грозит – при первой возможности меня обменяют, и я тогда отомщу кацапам за гибель моей группы и за то, что испытал такое унижение. Ще не вмерла Украйины ни слава, ни воля!

Ночь с 7 на 8 августа 2014 года.

Первомайское у Снежного.

Подполковник Ефремов Павел Федорович, он же майор ополчения ДНР Мельников Павел Сергеевич, позывной «Каскадер»

– Ну что, Шурик, – усмехнулся я, рассматривая фото восьмерых жмуров и троих пленных. – Что мы имеем в сухом остатке? Леньку Кононова и десяток диверсантов, якобы украинских.

– Рожи почти у них у всех скорее западные, – кивнул Жарков. – Да и можно себе представить, чтобы из десятка украинцев было трое рыжих, четверо блондинов и двое латиносов? Конечно, последние двое теоретически могли быть цыганами или там румынами, но сам понимаешь…

– Я думаю, что это те самые котики, про которых мы слышали. Вот только странно, что среди них нет ни одного негра. А то знаешь анекдот: «и целуешься как русский, но не русский же!»

– Я тебе его в свое время и рассказал. Тебе, кстати, и Лене Кононову – мы с Таней тогда праздновали новоселье. Эх, кто мог тогда подумать, что он станет сбушной нелюдью… А насчет диверсантов – полагаю, что они решили косить под хохлов, не зря на них бандеровские шевроны.

– Только сам камуфляж ох какой дорогой – такой даже у «навозов» не всегда найдется.

– Мне тоже так почему-то кажется. Ладно, постреляли, отдохнули, теперь давай займемся делом. Будем ковать железо, пока горячо. Предлагаю такой вариант – тебе оба пиндоса – или кто они там, – а мне Кононов.

– Ты ж с ним дружил… Я-то его знал шапочно, не более того. По всем неписаным правилам нельзя тебе его допрашивать.

– Видишь ли… люди, конечно, меняются, но я попробую склонить его к сотрудничеству. Тем более что есть некоторая вероятность, что его сюда прислали потому же, почему и меня. И очень интересно было бы узнать, что сбушникам известно – а что нет.

– Скажи сразу, тебе не улыбается допрашивать их по-английски…

– И это тоже. Подзабыл я его. А ты вроде обменивался опытом с нашими гвинейскими, тьфу ты, английскими и американскими «друзьями» в начале девяностых… И даже провел какое-то время в Америке.

– Было дело… Ну ладно, попробую вспомнить их мову.

На том мы и порешили. Подумав, я решил начать с рыжего, который единственный выжил во дворе КПЗ. Когда наши ребята швырнули туда по гранате – уже после того, как пулеметы сделали свое дело – я обратил внимание, что этот прикрылся телом соседа, а потом сдался в плен без всяких фокусов. Жить ему захотелось, такое у меня возникло впечатление… Вот от этого и станем танцевать.

– Имя, звание, личный номер! – потребовал я, зная, что американцев приучают на случай попадания в плен выдавать именно эту информацию и никакую другую. И правильно – именно такой перечень указан в Женевской конвенции.

Похож он был на жителя самостийной Украины примерно настолько же, насколько я на йеменита. Ежели что, знаю я, как эти самые йемениты выглядят, провел там некоторое время в восьмидесятых, но рассказывать о своих похождениях в стране верблюдов и фиников, а также великолепных древних городов, не имею права, уж простите.

Тот с готовностью ответил, причем тон его был скорее заискивающим:

– Майкл МакМертри Иннис, младший лейтенант[50], «тюлени» Военно-морских сил США, номер социального страхования[51] такой-то.

Я подождал, пока сержант Лапочкин запишет эту информацию, но не успел задать свой первый вопрос, как Иннис неожиданно взмолился:

– Не надо меня пытать, я все расскажу! Все, что знаю!

– А кто вам сказал, что вас будут пытать?

– Командер-лейтенант Фрэнк. Он сказал, что русские – звери, и что лучше застрелиться, чем попасть к вам в плен.

– Интересно. А где этот командер сейчас?

– Он не входил с нами во двор, сэр. Он ждал вместе с украинским майором снаружи.

– Опишите его.

– Примерно шесть футов[52], черные волосы, смугловатая кожа, карие глаза, длинный нос. Родинка, похожая на бородавку, на верхней губе.

Я улыбнулся про себя – это описание как нельзя лучше подходило к захваченному группой Остапа пиндосу.

– А вы не знаете его полного имени?

– Питер Тарас Фрэнк, сэр. Позывной странный – Байда. Почти как наш вице-президент[53].

Интересно, подумал я. Байда – это запорожский казак из легенды, обычно отождествляется с князем Дмитрием Вишневецким, основателем Запорожской Сечи, казненным в Стамбуле в 1563 году. Но, как бы то ни было, похоже, что наш Фрэнк – хохол. Или его предки…

– И что же вам этот ваш Байда рассказал?

– Что русские – палачи по жизни. И что первым делом нас начнут страшно мучить, так, что даже индейцы-ирокезы с их «столбами пыток» будут выглядеть адептами матери Терезы.

Похоже, что Фрэнк надеялся, что его люди застрелятся, прежде чем сдаваться русским – или донецким. Но что получилось, то получилось. Меня подмывало, конечно, сказать, что мы такими вещами не занимаемся, в отличие от Гуантанамо, но я решил, что рассказанное «байдой» послужит стимулом для откровенности. И действительно, младший лейтенант поторопился как можно скорее выдать нам всю известную ему информацию.

От него я узнал, что часть их была расквартирована в немецком городке Бёблинген, что под Штутгартом. И что его и других лично отобрал Фрэнк – и брал он только белых, чтобы они в случае чего могли сойти за украинцев. Я мысленно снял шляпу перед Шуриком – мой друг вновь оказался прав.

Иннис рассказал нам и о том, что штаб «Азова» перенесли из Петровского в какую-то деревушку на горе, и что вышли они именно оттуда. А я вспомнил, что в тех местах, действительно, есть некая Сауровка – практически единственная, находящаяся в этой части кряжа, если не считать пары хуторов. Но больше мне Иннис ничего путного сказать не смог – кроме того, конечно, что им было поручено освобождение Моравецкого и ликвидация не только охраны КПЗ, но и Михайлюты. Так что я приказал его пока убрать с глаз долой и привести ко мне Фрэнка.

На мой вопрос об имени, звании и личном номере – его я задал на английском – «байда» ответил на украинском с еле заметным американским акцентом. Впрочем… выговор был почти правильным – так, наверное, разговаривали галичане, когда Львов был польским, – но интонации были скорее американскими.

– Сержант Мищенко, личного нумеру не маю.

– Кончай ломать комедию, Фрэнк! – я устало посмотрел на америкоса. – На простого вуйка[54] ты совсем не похож.

– Ну, если вы знаете, как меня зовут, – нагло усмехнулся тот, перейдя на английский, – то требую, чтобы меня содержали согласно Женевской конвенции.

– Это с какой стати? – я постарался изобразить на лице неподдельное удивление.

– Я военнопленный, – сказал он и закинул ногу на ногу.

Еще немного, подумал я, и положит ноги на стол.

– А что, США объявили войну ДНР? Или наоборот? Похоже, я что-то пропустил, – с любопытством посмотрел я на него. – То, что вы делаете, вполне подпадает под действия, которые иначе как терроризмом не назовешь. А за него, между прочим, в Донецкой республике полагается смертная казнь. И никто не будет вас обменивать. Просто в один роковой для вас день вас выведут во двор, прислонят к исклеванной пулями кирпичной стенке, и…

– Но ведь в нас вложили миллионы, – испуганно заверещал пиндос.

Похоже, что до него наконец дошло, что он влип, причем крепко. И я совсем не блефую, расписывая его дальнейшую судьбу. К тому же его начальство вряд ли будет стараться вытащить его из каталажки. Ведь это означало бы признаться, что американцы напрямую участвовали в войне на стороне украинских путчистов. Не то чтобы это их сильно огорчило, но все же…

К тому же в Штатах могут появиться весьма нежелательные вопросы к властям предержащим со стороны их собственных избирателей.

– Если в Донецк поступит должным образом оформленная просьба, то мы отдадим им тела ваших людей, – вполне серьезно сказал я. – И ваш труп в том числе. Думаю, что ваше начальство прикажет срочно всех кремировать и похоронить втихаря. Ведь шум поднимать для парней из Вашингтона будет невыгодно.

Фрэнк долго молчал, уставившись взглядом в пол, потом поднял голову и твердо произнес:

– Хорошо. Что именно вы хотите знать?

8 августа 2014 года, раннее утро. Саур-Могила. Князев Игорь, воскресший из ада

– Четверо, – прошептал я.

– Судя по их поведению, лохов, – чуть слышно усмехнулся Колумб. – Будь тут профессионалы, они бы уже нас на раз-два вычислили. А так мы их обойдем – вон там…

С напарником я был абсолютно согласен. Представьте себе – на опушке горит костер, двое сидят у него, чего-то там жуют и лясы точат, а двое других расположились чуть поодаль, у самой кромки леса, с вонючими сигаретами в зубах. Ни охранения, ничего – либо они были столь хороши, либо уверены в своей полной безопасности. Да, все четверо – с нашивками «навоза».

Будь нас не двое и будь мы с боевым оружием, можно было бы попробовать наказать их за беспечность. Конечно, у нас были два ствола – точнее, физически три, охотничья двустволка у меня и «сайга» у моего приятеля. Но даже при свете костра было заметно, что у них в наличии и броники, и автоматы, и, наверное, многое другое. И даже если мы смогли бы их положить, первый же выстрел переполошит всю кодлу – с предсказуемым для нас результатом. И я лишь ответил ему в стиле американских вояк-суперменов из голливудских фильмов:

– Роджер.

И захромал вслед за своим приятелем по гребню направо в надежде обойти расположение врага.

Эх, зря не пошел я тогда в ополчение… Анечка моя меня уговорила – мол, ты и так хромаешь после Афгана, а потом у тебя семья… Трое, положим, уже взрослые, но мы-то со Славкой… На мой аргумент, что кое-какие накопления имеются, в том числе и в валюте, она отвечала: «А после того?» Я ей пытался возразить, что она хирург и неплохо зарабатывает, но она все-таки меня переспорила. Хотя девятого мая я ходил в центр города, чтобы отпраздновать священную для меня дату – и поучаствовал в отражении попытки украинской армии захватить центр города. Кстати, именно эти события убедили многих – включая мою Аню – пойти двумя днями спустя на референдум и проголосовать за независимость ДНР.

Впрочем, жизнь в городе изменилась мало. Марик наш казался тихой заводью, здесь сосуществовали новые городские власти с портом и заводами, исправно платившими налоги и таможенные сборы в карман украинских властей. Большинство ополченцев ушли на север – кто в Славянск из последних сил оборонявшийся, кто в Донецк, где ускоренными темпами создавались силы для обороны города. А кое-кто подался и вовсе в Рубежное и Лисичанск. Мы с Аней ходили на работу, Славка наш до конца мая – в школу, а новости о боестолкновениях мы черпали из российских и украинских сетевых источников. Время от времени мы созванивались с дочерью Ольгой, жившей на хуторе недалеко от Снежного, но у них было еще тише, чем у нас.

Все изменилось, когда тринадцатого июня в город заявились вооруженные до зубов «азовцы» и «днепровцы» при поддержке регулярных войск и бронетехники. У ополченцев не было ни техники, ни артиллерии, практически ничего, кроме легкого стрелкового оружия, и город был захвачен. Начальник конторы, где я работал, объявил недельный отгул, и мы засели дома, как и большинство других жителей. Но через четыре дня я решил купить хотя бы хлеба и молока – и то, и другое кончилось, а на подходах к магазинчику я услышал скрипучий голос соседа сверху, с которым у меня не так давно состоялся бытовой конфликт (он был тем еще склочником и все время цеплялся к другим):

– Ото вин! Ото сепар! Трымайте його!

Я еще успел подумать, надо же, вспомнил мову – в Марике на этом языке не говорил практически никто, кроме немногих переселенцев с запада, да и то не всех. А этот прибыл пару лет назад из вполне себе русскоязычного Киева (хотя кто знает, остался ли древний город русскоязычным или нет).

Мне скрутили руки, надели пластиковые браслеты, больно впившиеся в кожу, накинули на голову мешок, и я услышал другой голос – на сей раз на русском языке без акцента:

– Куда его?

– В библиотеку!

«Какую такую библиотеку?» – подумал я. В Марике, как и в любом постсоветском городе, библиотеки еще были, но они влачили жалкое существование – русские книги потихоньку приходили в негодность, а закупаемые ими украинские никто читать не хотел, и потихоньку в эти помещения заезжали какие-то фирмы. Кое-какие оставались, но зачем они «азовцам»? Увы, мне предстояло об этом вскорости узнать.

Еще в машине меня основательно избили, потом куда-то долго везли в забитом до отказа кузове грузовика. Со всех сторон на меня напирали другие такие же несчастные, но сквозь грубую ткань мешка я ничего не мог увидеть. Потом нас опять куда-то повели, а затем столкнули вниз по лестнице. Я каким-то чудом устоял на ногах, но сильнейший удар кулаком в живот сбил меня с ног. Мешок слетел с головы, и я увидел темный коридор и двух мордоворотов, которые продолжали меня избивать. Их, наверное, раззадорил тот факт, что я не проронил ни слова, хотя мне было очень больно. Наконец меня впихнули в камеру без окон, вонявшую мочой и калом, лязгнул засов, и я остался в абсолютной темноте.

Когда меня «заселяли» на эту «жилплощадь», я заметил людей, сидевших на холодном полу. Я попытался заговорить с товарищами по несчастью, но на меня шикнули и прошептали:

– Тише, а то они опять сюда припрутся и начнут всех без разбора рихтовать.

Так же шепотом мне сообщили, что это – что-то вроде КПЗ, где сидели и мужчины, и женщины. Естественные потребности приходилось справлять в штаны – руки так и оставались стянуты за спиной. Спать приходилось на полу – место в камере имелось, впрочем, никто здесь, как правило, не задерживался больше, чем на день-два. И те, кого отсюда выводили, больше не возвращались.

Через какое-то время опять открылась дверь, и в камеру втолкнули корыто с какой-то тошнотворной баландой. Есть приходилось по очереди, ртом – никто и не подумал освободить наши руки. А вертухаи гоготали и отпускали дебильные шутки – «жрите, кацапские свиньи» было самой приличной из них. Когда пришла моя очередь, меня затошнило от одного лишь запаха этой бурды, и один из вертухаев заорал:

– Не нравится тебе, курва? Не нравится, сепар? А ну, пойдем!

Меня выволокли и начали бить ногами, потом потащили по коридору за ноги, наконец, я оказался в помещении, освещенном тусклой лампочкой. У одной из стен находилась ванна, стоявшая под небольшим углом. В центре помещения на мягких креслах сидели трое, а перед ними стоял простой деревянный стул, куда меня и водрузили, привязав к спинке.

– Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, адрес, род занятий, – скучным голосом проговорил все это на довольно корявой мове один из этой троицы. Я выдал всю информацию, после чего другой – уже на русском – спросил:

– А теперь расскажи про свою подрывную деятельность во время кацапской оккупации Мариуполя.

– Вы меня с кем-то путаете, – помотал я головой. – Я программист, я никогда…

Третий встал и без лишних слов врезал мне под дых. Я скрючился, а второй загоготал:

– Нравится, сепар? Так что колись – или будет еще хуже.

– Я не…

Меня повалили вместе со стулом и начали пинать ногами. Через какое-то время второй вновь задал свой вопрос:

– Ну что, гнида, готов сознаться?

– Я не…

Тот самый молчаливый третий неожиданно для меня сказал по-английски с ярко выраженным американским или канадским акцентом – они разительно отличаются от британских и ирландских, но разницу между ними я не воспринимаю:

– Ну что ж, давайте его искупаем. Делайте так, как я вас учил.

Меня отвязали от стула и прямо в одежде шваркнули спиной в ванну. Лицо мне накрыли тряпкой, по которой струйкой полилась вода. Я начал задыхаться и вдруг почувствовал, что умираю. Последнее, что я помню, был окрик американо-канадца:

– Идиоты! Кто так делает? Я же вам говорил…

Очнулся я полностью голым в куче окоченевших холодных тел. В живот мне уперлись две холодные груди – единственное, что у какой-то бедной женщины осталось более или менее мягким. Другие трупы были скорее мужскими. Я ощупал все вокруг и понял, что мы в кузове грузовика, и, судя по звукам мотора, нас куда-то везут. Я попытался выбраться, но куда там…

Через какое-то время грузовик резко затормозил и остановился. Я услышал голос:

– Блин, Лях говорит, крематорий перегружен. Ну что ж, сваливаем сепаров здесь – потом их заберут. Поедем за следующей партией.

– Прямо тут и оставим?

– А куда они денутся? – и оба довольно заржали.

Грузовик оказался самосвалом – и мне повезло, раньше я был под несколькими рядами тел, теперь оказался сверху – те, кто был подо мной, откатились в сторону. Когда я услышал, что грузовик отъехал, я осторожно попробовал пошевелить затекшими ногами. Они слушались плохо, и я пополз на одних руках. Медленно, медленно, потом потихоньку, подключив задние конечности, встал на четвереньки, а затем и на ноги, опираясь на стволы деревьев. При свете убывающей, но все еще яркой луны можно было разглядеть кресты и памятники на могилах. Я понял, что оказался на кладбище.

Куда я брел – не помню, но вскоре выбрался на дорожку, а по ней вышел к открытым воротам. Ночью на кладбищах их обычно запирают. Но сейчас они были нараспашку – судя по всему, чтобы не мешать «азовцам» завозить новые партии трупов. Я на всякий случай спрятался в кустах – и, действительно, через три минуты послышался звук автомобильного мотора, показались фары, и въехал, практически не снижая скорости, небольшой самосвал – тот же или другой, не знаю. Я чуть подождал и тихо выбрался из ворот. На них висела табличка «Новотрощьке кладовище» – Новотроицкое кладбище.

Так вот, оказывается, куда меня занесло… Находилось оно на северо-восточной окраине города, чуть ли не за его чертой – где-то здесь кончается город и начинается Калиновка. Значит, я на улице Шоссейной… Чуть дальше начинается частный сектор, маленькие домишки, какая-то часть из них после «евроремонта», большинство в первозданном виде. И, что немаловажно, в одном из них живет мой старинный приятель и сослуживец по Афгану, Орест Лещишин.

Квартиру он после расставания с очередной супругой каждый раз оставлял новой бывшей и переселялся в этот домик. По его словам, он два раза уже зарекался жениться на галичанке – и два раза наступал на те же грабли, что и в первый раз. Домик этот – ничего особенного, хотя деньги у Ореста имелись. Но у жилища Ореста имелось еще одно немаловажное преимущество – к калитке в сад можно подойти и по полю, минуя улицы, где меня кто-нибудь мог увидеть. И если учесть, что я голый и, скорее всего, весь в синяках, мне не стоило привлекать внимания. А на Ореста я мог положиться, как на самого себя.

Позывной у него был «Колумб» – «я из Коломыи, так что подходит». Кто ж знал, что через несколько лет эта версия какого-то свидомого придурка – что Колумб, мол, был из Коломыи – войдет в украинские учебники истории… Вообще, конечно, западенцы разные бывают, но Орест оказался классным мужиком. В Афгане я его два раза выносил из-под огня. В первый раз он вернулся в строй, во второй, аккурат перед дембелем, ранение оказалось более серьезным, и, когда я его тащил, прилетело и мне – именно с тех пор я и хромаю. Потом мы с ним переписывались, и вдруг звонок в дверь, и на пороге стоит Колумб собственной персоной. Мол, решил посмотреть, как тут люди живут. Прожил у меня месяц, вернулся домой, а еще через некоторое время приехал вновь – уже насовсем, добавив: «Всего месяц жил у вас, а этих хохлов уже видеть не могу». Продал квартиру в Коломые и купил себе что-то в Марике, открыл бизнес, развернулся… Увы, он поддержал первый майдан, ездил в Киев, а потом плевался во время правления Ющенко, как больной верблюд. В конце тринадцатого отправился на второй майдан, но вернулся уже в середине января, бросив лишь: «С теми, кто кидается коктейлями Молотова в ребят, которые всего лишь стоят в оцеплении, мне не по пути».

Кое-где лаяли собаки, но так, лениво – все же я был в некотором отдалении. Я постучал в дверь веранды, через пару минут ее открыл Колумб с травматом «Хауда» в рука. Впечатляющая штука – действительно, внешне он напоминал обрез, с которым наводил шорох на питерских бандюков Данила Багров из «Брата». С дистанции десяти шагов его пуля пробивала доску. Увидев мою голую тушку, он выругался, затащил меня в дом, включил свет и внимательно осмотрел, покачал головой и сказал:

– Тю-ю! Кто ж тебя так отделал?! Краше в гроб кладут. Пойдем вот сюда – там никто не увидит. Ложись, кому говорю. – И он осмотрел меня – медиком он не был, но «за речкой» одно время исполнял обязанности санинструктора и кое-что, похоже, помнил.

– Гематомы, ожоги, но вроде ничего не поломано. Расскажи, как ты дошел до жизни такой.

Я и рассказал. Он лишь выдал свое очередное любимое «тю-ю!» и сказал:

– Значит, так. Отлежишься у меня – тебе сейчас нужно хотя бы немного подлечиться. А потом посмотрим.

– Хотелось бы узнать, что с моими.

– Завтра и узнаем. Им звонить сейчас ни в коем случае нельзя. Один из главных «днепровцев» – Артем, Женька Артеменко, наш с тобой сослуживец. Он заходил вчера, рассказал про массовые аресты – и про то, что теперь все телефоны задержанных на контроле. Американцы какую-то технику привезли, и сами же на ней сидят, а заодно и «навозов» натаскивают.

– «Навозов»?

– Так теперь в народе «азовцев» именуют – даже Артем их так назвал. Так вот, если тебя взяли, то все телефоны, которые были у тебя в контактах, на прослушке. Ничего, я в твоем доме кое-кого знаю, так что позвоню им завтра с утра. С домашнего – вряд ли он у тебя был записан.

– Я его просто не знал…

Но на следующее утро мне стало весьма хреново. В тот же день заехал его знакомый врач, осмотрел меня и сказал, что у меня воспаление легких и вообще-то мне надо в больницу. «Но, я так понимаю, сие на данный момент нежелательно. Так что давай ему вот эти таблетки, и, если станет хуже, звякни еще раз. Да, и полный покой».

В тот же вечер он все-таки дозвонился до своей «агентессы» – это оказалась мать одного из его приятелей, жившая этажом ниже нас. Она слышала Анин разговор с «навозами» – а потом увидела, как супруга со Славкой садятся в нашу старенькую машину и уезжают в неизвестном направлении.

– Куда! – сказал он мне, когда я попытался привстать. – Главное, они вовремя смотались. А то даже Артем говорит, что сейчас в городе начался террор.

Его слова – «я на это не подписывался». А тебе лучше пока оставаться здесь. Подлечишься, попробую тебя переправить либо в Россию – но это сейчас сложно, либо хотя бы к донецким.

Через какое-то время я выздоровел, но на фронте было все хуже – украинская армия с тербатами продвинулась очень уж далеко, и было непонятно, как и где меня переправлять на ту сторону. Но мой приятель не терял времени – надыбал мне кое-какую одежку, включая охотничий камуфляж (габариты у меня всяко больше, чем у него, его шмотки мне бы не подошли), и подготовил все к возможному отходу.

А позавчера он ворвался в комнатушку, где я обитал – выбрана она была так, чтобы не просматриваться с улицы – и объявил:

– Выходим через десять минут. Все готово. Облачайся!

И протянул мне камуфляж и горные ботинки.

– А что случилось-то?

– У меня радио есть, прослушиваю разговоры «навозов». Как раз объявили, что по моему адресу прячут сепара. Кто донес, непонятно, но нашелся иуда, так что тебе надо срочно отсюда линять. Через полчаса они будут здесь.

– А ты?

– Я с тобой. «Схид и захид разом»[55], блин. Понял я теперь, что зря на те майданы мотался… Попробую искупить свою вину в ополчении. Вот только не знаю, куда нам с тобой идти.

– Пойдем в Первомайское у Снежного – там на хуторе живет Оля с семьей. А там посмотрим.

– Добро. Вот только машину придется бросить где-нибудь на полпути. На Саур-Могиле сейчас такое…

И вот мы здесь, на гребне Донецкого кряжа. Обидно было бы попасться в руки этих ублюдков, когда до цели оставалась пара-тройка километров. Мы как можно тише направились вдоль склона, подальше от «навозов», когда, как часто бывает в таких случаях, сработал закон подлости.

Когда-то давно я прочитал, что Марк Твен издевался над книгами Фенимора Купера, обозвав их вместо «серии про Кожаного Чулка» «серией про сломанную ветку» – во всех в них враги замечают героев, когда кто-нибудь из последних наступает на сухую ветку. Представляю себе, как этот пиндос начал бы хохотать над нами, если бы он услышал, как такая же сухая ветка хрустнула под моей ногой. И, как у Купера, «навозы» это услышали – и начали палить в нашем направлении.

Я разрядил сначала один, потом второй ствол своего «карамультука» – калибр дроби был весьма несерьезным, но один из супостатов заорал, схватившись за лицо, и принялся кататься по земле – наверное, дробь угодила ему в глаз. Но рядом я услышал падение тела – и, обернувшись, разглядел Колумба, валяющегося на земле. В отличие от «кизяка», он не издал ни звука. Я подскочил к нему, бросив ставшую бесполезной двустволку. Он лишь прошептал:

– Беги, я попробую их остановить.

Но я схватил «сайгу» и сделал несколько выстрелов – уж не знаю, было ли это простым везением или Божьим провидением, но все четверо валялись без движения. Я повесил «сайгу» на ветку, подхватил Ореста, посадил его себе на спину и, как мог, быстро захромал вниз по склону, прочь от этого поганого места.

Метров через триста меня вдруг повалили, скрутили, залепили рот клейкой лентой и куда-то повели.

– Друга моего возьмите! – тихо попросил я. Если это наши, то возьмут, подумал я, а если не наши, то хуже не будет.

Глаза мне не заклеивали и не завязывали, и при свете луны я увидел, что одеты были те, кто нас повязал, разномастно – кто в охотничьем, как и мы, а кто и просто в гражданском.

Меня подвели к человеку, который показался мне смутно знакомым. Тот спросил:

– Кто такие и откуда?

– Из Марика, – устало ответил я и только хотел назвать свое имя, как голос моего оппонента неожиданно подобрел:

– Не может быть! Грек? – назвал он меня по моему армейскому позывному. – Аня же сказала, что тебя «навозы» замели. А потом ей сообщили, что ты умер. Я с тех пор каждый вечер молюсь за упокой твоей души.

– А я, видишь ли, живой. Но в аду я побывал – у «навозов» в гостях, в «библиотеке».

– Весело живешь… А кого это ты нес?

– Того же, кого и в первые два раза, – послышался слабый голос Ореста. – Здорово, Леший!

8 августа 2014 года. Донецк, больница № 15. Военврач Балдан Марина Кечиловна

– Простите за беспокойство, госпожа доктор, не затруднит вас мне подсказать, где я могу найти госпожу Ариадну Гринько? – услышала я голос и поразилась классическому, даже, наверное, аристократическому выговору. Я обернулась и обомлела – молодой человек, которого я увидела, моим идеалом не был, но я сразу же почувствовала необыкновенное к нему влечение. И это несмотря на то, что был он в застиранной военной форме, явно с чужого плеча – ему она явно была великовата. Но она была свежевыглаженная, чистая, с погонами старшего лейтенанта.

По наитию я спросила:

– А вы случайно не поручик Фольмер?

– Именно так, госпожа доктор, только теперь я старший лейтенант. Проще называть меня по имени – Андреем Ивановичем, а лучше просто Андреем.

– Ада рассказывала мне о вас. Да, я ее подруга, зовут меня Марина. Я хирург.

Он деликатно коснулся моей руки и поднес ее к губам, делая вид, что целует – я где-то читала, что именно так полагалось это делать.

– Enchanté[56].

– Давайте я проведу вас к Аде. Я как раз туда и шла.

Вообще-то я направлялась на обед, но планы мои в мгновение ока поменялись. Как хорошо, подумала я, что смуглая кожа не позволяет собеседнику видеть, когда ты краснеешь… Эх, не будь это Ада, я б уже взяла молодого человека в оборот, но я никогда не предам подругу. А вот мечтать мне никто не запрещал…

– Андрюша, – закричала та, когда мы с Фольмером вошли в палату.

– Ну как вы, Ариадна? – целуя ее руку, спросил Андрей.

– Марина говорит, что меня скоро должны выписать. И тогда я поскорее к вам!

– А вот этого не надо. По себе знаю – после ранения не нужно рваться на передовую. Каждый раз я понимал, что сделал большую ошибку.

– Значит, все же рвался… рвались…

– Ну что поделаешь… А я здесь ненадолго. Вообще-то я собирался возвращаться уже сегодня, но придется чуть подзадержаться. До завтрашнего вечера.

– Я очень рада! – И она посмотрела на меня с мольбой.

Я сообразила, почему пошла к двери, но неожиданно для себя повернулась – меня, если честно, обрадовало, что они не целовались и даже не обнимались – и попросила:

– Андрей, у меня к вам несколько странная просьба. Видите ли, у нас тут появилась… В некоторой степени ваша коллега, тоже из прошлого. Не могли бы вы с ней… переговорить? Английский же вы знаете?

– Знаю, – улыбнулся он. – А она англичанка?

– Нет, малайка. Из Малайзии.

– А где это? Или это Малакка?

– Вроде полуостров называется Малакка. Но страна – Малайзия.

– Не обращайте внимания, – улыбнулся Андрей. – У меня знания в области географии лет на сто устарели. А когда мне к ней можно будет подойти?

– Если у вас есть время, то, может, через час?

– Очень хорошо. Сегодня я свободен до шести. А потом, как говорится, вперед-вперед, труба зовет…

Я хотела было повернуться, чтобы выйти, но Андрей изящным движением придержал мою ладонь и поцеловал, не касаясь ее губами. И, когда я закрывала дверь, подумала, что никогда не ревновала к Адочке, но всему есть первый раз. И неожиданно вспомнила о предложении Анны Владимировны.

Так звали одного нашего замечательного хирурга из Мариуполя. Когда пришла украинская армия, ее мужа забрали «навозы», а через пару дней она узнала, что тот умер. Тогда она взяла младшего сына и уехала к дочери, которая жила под Снежным, на склоне Донецкого кряжа у Саур-Могилы. Она надеялась, что там глубокий тыл, но сейчас, когда основные бои идут именно в тех местах, она вызвалась отправиться в командировку в Снежное, где не хватало врачей, и в особенности хирургов.

Она пригласила меня с собой. Я обещала «подумать» – моя работа в больнице мне нравилась, хотя, должна сказать, мне было немного стыдно – ведь я отсиживалась себе в относительном тылу, когда другие рисковали жизнями. Но теперь я вспомнила, что выезд был назначен на завтрашний вечер – и сообразила, что, скорее всего, команда медиков поедет в одном конвое с Андреем.

И направилась к Анне Владимировне с новостью о том, что я согласна. Конечно, вряд ли Андрею нужна такая уродина, как я, но кто знает… все-таки в действующих частях женщин мало. И даже если ему нравится Ада… конечно, ее рано или поздно выпишут, но я уговорю ее поработать за меня, пока меня нет. А там, глядишь, с глаз долой, из сердца вон.

8 августа 2014 года. Больница в Снежном. Подполковник ФСБ Жарков Александр Павлович

Ну что, нашему полку прибыло… Это я о том, что наши разведчики встретили в лесу и привели в штаб еще двух «ветеранов необъявленных войн». До того я лично не был знаком ни с Греком, ни с Колумбом, хотя кое-что о них и слышал. А вот теперь они заявились, правда, нельзя сказать, что целые и невредимые.

Грек – он же Игорь Князев – как оказалось, он чуть было не попал в категорию наших феноменов – воскресших покойников. Он угодил в лапы «азовцев», и после жутких избиений те посчитали, что он отдал концы. Но старый «афганец» выжил, хотя ему пришлось выбираться ночью с кладбища из-под кучи трупов. Каким-то чудом он сумел доковылять до дома своего старого боевого товарища Ореста Лещишина, известного в узких кругах под своим армейским позывным Колумб. Тот, как смог, помог другу, а когда эсбэушники пронюхали о них, им обоим пришлось срочно уходить из города. Они отправились в Снежное, где жила дочь Грека.

С приключениями два бывших «афганца» почти добрались до цели, но закон подлости никто не отменял, и у самой цели они напоролись на четверку «азовцев». Каким-то чудом они смогли оторваться – причем у «навозов» погибли все четверо, что подтвердил радиоперехват, – но Колумб получил ранение в ногу, к счастью, неопасное, и Грек («в третий раз», по словам Колумба) дотащил друга до наших разведчиков, посланных проверить, кто и почему стрелял.

Грека медики признали «ограниченно годным» – все-таки он все еще хромал после ранения в Афгане – и, хоть и неохотно, согласились выписать. Колумба же врачи решили пока оставить в лазарете, как он ни повторял, как мантру, что практически здоров и рвется в бой. Ничего, пусть подлечат его чуток, никуда война от него не денется. А я рад, что два опытных разведчика помогут нам наладить диверсионную работу в тылу врага. Мне ведь было прекрасно известно, чем они занимались в Афгане.

Я было предложил им заняться обучением молодых, но оба сразу отказались – по словам Колумба, «есть еще порох в пороховницах», да и обучать пополнение лучше «на практике». Похоже, ребятам очень хотелось лично показать вконец оборзевшим бандеровцам, кто хозяин на Донбассе. После того, что им довелось увидеть и испытать, по их словам, очень хотелось отплатить нацикам за все то, что они натворили на русской земле. Именно на русской – это подчеркнул даже Колумб, который был родом с Западной Украины.

– Знаешь, дружище, – задумчиво произнес Орест, – была у меня дурь в башке во время первого майдана. Была, да только скоро вся вышла. Я ведь прекрасно понимаю, что без России у Украины только одна дорога – в бордель, где она за гроши будет обслуживать всех желающих ее поиметь в самых замысловатых позах. А мне не хочется быть при сем сутенером, пусть и хорошо оплачиваемым. Так что надо душить всю эту сволочь бандеровскую, которая умеет только резать глотки бабам и детишкам да измываться над безоружными.

Я решил познакомить эту «сладкую парочку» с Семеном Каретником. Ну, во-первых, по натуре своей они одного поля ягодки – всех их тянет погулять по вражьим тылам и изрядно подсократить поголовье бандерлогов. К тому же такому самородку, как Каретник, неплохо будет кое-чему у них подучиться.

Правда, перед знакомством я вкратце рассказал своим новым знакомым о тех странных делах, которые происходили в здешних местах. Грек и Колумб были просто ошарашены.

– Слушай, Палыч, – спросил меня Грек, – а ты ничего не придумываешь? Может быть, у парней от пережитого и от контузий просто крыша поехала? Мы с Колумбом в Афгане еще не такое встречали. Помню, как один молодой пацан, после того, как он первый раз увидел нашего пленного, из которого «духи» сделали «самовар»[57], потерял сознание, а потом, когда очнулся, объявил, что он Александр Македонский, и приказывает своим воинам стереть с лица земли все кишлаки в округе. Комиссовали его, конечно…

– Нет, Орест, – ответил я. – В том-то все и дело, что мы этих «восстанцев с того света» тщательнейшим образом перепроверили. Все было именно так, как они рассказывали. Сговориться они, естественно, тоже не могли. Ведь с ума не сходят коллективно. Да и вы сами сейчас убедитесь, что тут нет никакого обмана. Надеюсь, вы помните, кто такой Семен Никитич Каретников. А кто забыл – вот краткая справка о нем. Прочитайте, а потом я приглашу его сюда…

– Как же, про такого забудешь, – усмехнулся Колумб. – У нас ведь махновцев записали в «славаукраинцы», а Каретника, видите ли, расстреляли злые москали. Запамятовав, что он как раз воевал вместе с этим самыми москалями в том числе и против петлюровцев.

Знакомство Каретника с двумя бывшими «спецами» прошло без эксцессов. Естественно, что Грек и Колумб с любопытством поглядывали на живую легенду Гражданской войны, а Семен, в свою очередь, с не меньшим любопытством смотрел на двух изрядно потрепанных жизнью пожилых уже людей, которые, как я сказал ему, очень даже неплохо повоевали в Афгане. Семен уже кое-что слыхал об этой азиатской стране, где довелось побывать некоторым из его новых знакомых.

– Имена у вас какие-то странные, – слегка удивился Каретник. – Наверное, это, как принято у вас, даже не имена, а боевые прозвища?

– Именно так, Семен Никитич, именно так, – кивнул Грек. – Меня, к примеру, так прозвали из-за того, что родом я из Мариуполя, а он исторически греческий город. Хотя у меня лично греков в роду вроде не было. Вот у супруги – были.

– Слыхал я об этом, у нас в армии Нестора Ивановича тоже были греки из Мариуполя. Неплохо воевали, ничего о них не могу сказать плохого.

– Теперь будем драться вместе, думаю, что вы, Семен Никитич, не пожалеете об этом.

– Боюсь, что вам будет трудно с нами воевать, – с сомнением произнес Каретник. – Вы уже люди старые, раненные несколько раз. Может быть, вам в штабе найдется работа?

– Зря ты так, Семен Никитич, – вмешался я. – Ты бы знал, что эти «старички» вытворяли в Афгане… Я думаю, они и сейчас получше многих будут, да и у твоих ребят есть чему у них поучиться.

– Именно так, Семен, – Колумб, видимо, решил с ходу перейти с Каретником на ты. – Полагаю, что в деле мы молодым дадим сто очков форы. Грек – хоть прямо сейчас, а я, если не выпишут к завтрему, сбегу, и прямо к вам.

– От тильки цього нэ трэба, – покачал головой Каретник. – Вы, уважаемый Колумб, выйдете из сего богоугодного заведения честь по чести, с согласия уважаемых дохтуров. Мы вас будем ждать. А вас, уважаемый Грек, милости прошу к нашему шалашу. У нас в отряде сейчас как раз обед будет. Сядем за столом рядком, поговорим ладком. Думаю, о чем побалакать, у нас найдется…

8 августа 2014 года. Донецк, больница № 15.

Анджела Нур Кассим, стюардесса

– Здравствуйте, – сказал новый посетитель с очень правильным британским акцентом, то ли оксфордским, то ли кембриджским. Как в старых английских фильмах, подумала я. Сейчас так никто уже не говорит – по крайней мере, когда я летала в Лондон, ничего похожего не слышала.

– Вы из… КГБ, или как оно у вас называется? – спросила я, хотя что-то мне говорило, что этот мужчина с ними не связан. Уж очень он был… странным, но в хорошем значении этого слова. И красивым – мне редко нравились белые мужчины, но этот был как раз таким.

– Да нет, мисс Кассим – так вас, кажется, зовут? Мы же не представились. Меня зовут старший лейтенант Андрей Фольмер.

– А меня Анджела Нур Кассим, но вы это уже, кажется, знаете, – улыбнулась я и добавила весьма по-старомодному: – Хау ду ю ду[58].

– Хау ду ю ду, – склонил он голову. – Я, знаете ли, в некоторой мере ваш товарищ по несчастью, мисс Кассим.

«Мисс», – подумала я. Никто уже так не говорит – американские феминистки добились в семидесятых, что всех женщин теперь именуют «миз» – «Ms.». А мне нравится, хотя в данном случае эта форма обращения чересчур уж формальная…

– Зовите меня Анджела, так мне привычнее.

– А вы меня тогда Эндрю.

– Эндрю, так вы тоже летели на том самолете?

– Не совсем. Меня расстреляли в тысяча девятьсот двадцатом году. И я, вместо того чтобы умереть, как полагается в таких случаях, неожиданно оказался недалеко от того места, где нашли вас, причем в августе две тысячи четырнадцатого года. И ни одной раны на мне не было.

– Как на мне, пока я не упала… А за что вас расстреляли?

– У нас была Гражданская война. И когда Белая гвардия – так называлась наша армия – окончательно проиграла большевикам, они предложили всем офицерам, которые добровольно пришли на регистрацию, полную амнистию. А вместо этого расстреляли.

– Всех?!

– Наверное, всех или почти всех. Но точно я знаю лишь про себя и тех, кто пришел в то же место, что и я – нас сразу же поставили к стенке, на которой виднелись выбоины от пуль и кровавые пятна.

– И что теперь?

– Смерти я теперь не боюсь – один раз уже умирал. А вот других спасти надо. Поэтому я вновь в военной форме.

– Вы знаете, Андрей, я вам даже завидую. Вы сделали свой выбор. И ваш дальнейший путь, в общем, ясен. А вот мне непонятно, что делать. Разве что бороться за то, чтобы вернуть свое честное имя.

– Надеюсь, что ваши родственники вас опознают. Конечно, непросто будет объяснить, как вы выжили, да и вы должны быть готовы к тому, что вам не будут верить.

– Марина мне сказала, что неплохо бы мне все рассказать кому-нибудь из… русских спецслужб. Чтобы они знали, как все произошло.

– Видите ли, Анджела… это может быть опасно. Мне давали почитать, что об этом пишут в Англии, Америке и Германии – везде обвиняют русских. И наказывают именно их – ввели против России, уже не помню, как они называются…

– Санкции, – подсказала Марина.

– Да, именно их. В мое время такого слова даже не было. Так что, если вы расскажете о том, что вы знаете, будьте готовы к тому, что вас назовут лгуньей. И в Европу и Америку вам полеты будут закрыты.

– Но вы же… пошли снова воевать?

– Я солдат, Анджела, и я воюю за свою землю и своих людей. А вы… вы – молодая и очень красивая девушка, у вас вся жизнь впереди. А в будущем – семья, дети…

– Так уж и красивая, – покачала я головой. Видит Аллах, я себя таковой не ощущала – а тем более сейчас, когда лицо мое не только было ненакрашенным, но и распухло на больничной койке.

Я про себя подумала, что, если он начнет меня уверять, что я красавица, то это будет не более чем пустым комплиментом. Но он сказал вполне серьезно:

– Вы очень похожи на мою невесту – она была из казаков-калмыков.

– А что с ней случилось? – спросила я, подумав запоздало, что зря я так – скорее всего, вышла замуж в его прошлом после того, как его не стало. Но он лишь покачал головой:

– Она была сестрой милосердия в нашей армии. Однажды, петлюровцы просочились в тыл и захватили лазарет, где она служила. Раненых они перебили, а над обеими женщинами сначала… поиздевались вдоволь, а потом перерезали им горло. Петлюровцы, – продолжил он, увидев мое недоумение, – это украинские националисты, примерно такие же, как те, с кем мы сейчас воюем.

После этих слов мне стало мучительно стыдно.

– Вы правы, конечно, если я не буду молчать, то мне, наверное, будет хуже. Но я тогда полностью потеряю к себе уважение. И те, кто сбил наш самолет, смогут и дальше убивать людей – и валить все на русских.

Андрей неожиданно взял мою руку и поцеловал ее, и в глазах его я отчетливо увидела восхищение – а может, и больше. Краем глаза я увидела, что Марина нахмурилась – интересно, почему?

Подумав немного, Энди (так я начала называть его про себя) добавил:

– Давайте я познакомлю вас с одним человеком. Он имеет некоторое отношение к спецслужбам – не знаю, какое именно – и вы ему все расскажете. И, если вы захотите, он может и не афишировать, от кого он получил эту информацию.

– Нет уж. Как говорится, делай, что должно, и будь, что будет.

– Тогда мы зайдем к вам сегодня вечером, если нас к вам пустят, или завтра.

– Буду вас ждать!

Андрей посмотрел на Марину, затем поцеловал еще раз мою руку, и они вышли. А я попыталась разобраться со смятеньем чувств. Нет, я не собиралась передумывать насчет разговора с русским «джеймсом бондом». Я поняла другое – я встретила человека, с которым с удовольствием провела бы всю свою жизнь. Как он и сказал – семья, дети… Тогда пусть меня не пускают в Лондон и обзывают врушкой – все это меня уже не будет волновать.

Вот только такое впечатление, что он нравится и Марине. А она такая красивая – куда мне до нее… Впрочем, посмотрим, кто кого.

8 августа 2014 года. Донецк.

Степаненко Алексей Иванович, пенсионер ФСБ, а ныне начальник одного из отделов Службы Безопасности ДНР

Ко мне в кабинет старший лейтенант Фольмер явился ровно в назначенное время, как и полагается офицеру Российской империи – ведь я просил передать ему, чтобы он приехал примерно в шесть вечера. А он прибыл ровно в шесть – ни минутой раньше и ни минутой позже.

– Господин… товарищ… старший офицер, старший лейтенант Фольмер по вашему приказанию прибыл!

– Вольно, товарищ старший лейтенант, – усмехнулся я. – Разговор у нас будет неформальный, без чинов, поэтому давайте без казенщины. Зовите меня просто Алексей Иванович, а я вас будут величать Андреем Ивановичем – так вроде, мон шер?

– Именно так, Алексей Иванович.

– Тем более если захотите поговорить с нашими друзьями, то чем меньше они будут о нас знать – тем лучше. Потому как если Михайлюте светит долгий и довольно однообразный труд в казенном доме где-нибудь в Заполярье, то Моравецкого рано или поздно придется отпустить. Хотя… Ну, пока не будем об этом. Если же такое произойдет, то тогда его уже свои будут тщательно расспрашивать. Понятно, что он им выложит все, что знает и чего не знает. Посему им лучше не знать даже наших имен.

– Хорошо, Алексей Иванович.

– Оба они были весьма разговорчивы и запели, как токующие глухари. Так что у меня для вас есть кое-какой набор сведений, который заинтересует и… – я чуть было не сказал «подполковника Ефремова», но вовремя опомнился и без запинки продолжил: – Майора Мельникова. Потому для начала ознакомьтесь вот с этим документом, тут выжимка из протокола допроса обоих наших друзей. А вот это передадите майору Мельникову, – и я выдал Фольмеру конверт с зашифрованной флешкой, пароль от которой был знаком нам с Пашей, а больше никому. Точнее, третий пароль из десятка – что можно было понять по цифре 3, написанной на конверте.

Фольмер прочитал то, что я ему дал, нахмурился и сказал:

– Вот же мерзавец этот Михайлюта…

– А у вас не было агентов у красных?

– Были, конечно. И у красных, и у махновцев, и даже у петлюровцев. Да и мы время от времени ловили их людей. Но вряд ли они делали это за деньги. Ведь большинство и красных, и белых, и махновцев воевали за идею. Особенно наши – ведь уже в девятнадцатом году было ясно, что наши шансы на победу тают с каждым днем.

– Вы знаете, работа с массами – это отдельная наука. Особенно в ней преуспели американцы с англичанами. Причем что в бизнесе, что в политике, нужно убедить народ в некой идее – будь то светлое будущее, всеобщее обогащение, избиение неверных либо смываемая втулка для туалетной бумаги.

Он посмотрел на меня с удивлением, и я добавил:

– Не обращайте внимания, это абсолютно бесполезное новшество вовсю рекламируют по телевизору. Но работа с индивидуальными агентами – совсем другой коленкор. Некоторые помогают врагу из-за денег. Некоторые – из-за власти; вспомните убийство императора Павла I людьми из его ближайшего окружения. Некоторые – потому, что боятся за свою жизнь или жизнь родных и близких. Но надавить можно если не на всех, то на очень многих.

Был такой старый анекдот, уж простите за некоторую пошлость. Приезжает человек в гостиницу во Франции, а портье ему и говорит: «Мсье, не хотите ли женщину, недорого?» Гость отвечает: «Я женат и жене не изменяю». На что портье: «А, вижу человека с утонченным вкусом, на этот случай у нас есть женщины более высокого класса». Гость опять говорит: «Нет», тот говорит, мол: «Понимаю, вам нужны женщины экстра-класса, они у нас тоже имеются». Гость взмолился: «Неужели в вашем городе нет женщин, которые не продаются?» Портье смотрит на него с восхищением и говорит: «Есть, мсье, но они стоят очень дорого». Анекдот-то так себе, но, как говорится, сказка – ложь, да в ней намек. Здесь же мы имеем самый простой вариант, типа тех женщин, которых портье упомянул в первую очередь – человек, который уже был с гнильцой. Его и завлекли деньгами – сначала он предавал по мелочам, потом все больше и больше. Как говорил незабвенный Лев Николаевич, коготок увяз, всей птичке пропасть.

– Понятно. А что вы скажете про Моравецкого?

– Он делал то, что от него требовали. Украинцев он, кстати, не любит – практически всю его семью вырезали бандеровцы на Волыни. Была у них во время Великой Отечественной – тогда вся Западная Украина была под немцами – такая операция, вошедшая в историю под названием Волынская резня, когда они резали всех поляков на Волыни и в восточной Галиции, и самым жестоким образом. Не только насиловали и убивали – людей перепиливали, выпускали кишки, из живых беременных женщин вырезали плод, и никого не щадили – ни стариков, ни младенцев. В живых никого не оставляли. То же произошло и в их селе. Лишь дедушка Моравецкого – тогда ему было восемь лет – спрятался в овине, и его каким-то чудом так и не нашли.

– А теперь внук этого деда помогает тем, кто продолжает дело тех бандеровцев.

– Он делает то, что от него требует его начальство. А тем более их кураторы в Вашингтоне. Так что сей поляк человек, скажем так, не самый приятный, но он хотя бы никого не предавал. Разве что память своих зверским образом умерщвленных предков, родственников и односельчан.

– А теперь?

– После того, как по нему стреляли по дороге в Донецк, он настолько был напуган, что выдал нам все – и всю иерархию своего отдела, своих кураторов в Вашингтоне – поименно, представьте себе. И рассказал о своей работе. Но вот что интересно – он так и не понял, что захватил его человек из прошлого – и что вез его в Донецк тоже человек из прошлого. Как я вам уже говорил, рано или поздно нам придется его выпустить – скорее всего, в обмен на кого-нибудь из наших людей. И если он еще раз поговорит с вами и поймет все-таки, что вы не из нашего времени, тогда у наших врагов появится некая зацепка. Так что я готов дать вам допросить как поляка, так и Михайлюту, но оно вам надо?

Андрей подумал, поднял голову и сказал:

– Наверное, вы правы. Беседа с ними не обязательна. Вы и так подняли все вопросы, которые я хотел задать. И, полагаю, на флешке для майора Мельникова все это есть.

– Это и еще кое-что. Не думаю, что мой друг будет в обиде.

– Ну тогда давайте я не буду с ними говорить, по крайней мере пока.

– Вот и славно.

– Только… у меня к вам еще такое дело…

И он рассказал мне про стюардессу с малайзийского «Боинга», которая лежала в пятнадцатой больнице. Закончил он словами:

– Вот только, Алексей Иванович… Прошу вас, девушка и так много чего пережила. Будьте с нею помягче, поласковей.

– Ну это само собой, Андрей Иванович. Давайте сделаем так. Сегодня уже довольно-таки поздно, а девушка, да еще после такого стресса, пусть немного отдохнет. Завтра, я так понимаю, вы собираетесь с утра на склад?

– Именно так, товарищ… Алексей Иванович.

– После того, как вы закончите, отобранное вами оружие начнут грузить в автотранспорт, а у вас будет два-три часа свободного времени. Выезжать-то вам имеет смысл ближе к сумеркам, потому как через некоторые участки лучше ехать ночью. Вот тогда и будет смысл съездить в больницу, тем более что в Снежное выезжает и «врачебный десант» – мы решили, что лучше уж пусть они поедут с вами.

– Этого я не знал, Алексей Иванович, но я только рад. Единственное, что в таком случае нам лучше путешествовать с охраной.

– Охрана вам и так полагается – вы же повезете с собой прорву оружия. А в данном случае мы убьем двух зайцев – в качестве боевого охранения мы пошлем вам подкрепления для Южного фронта. Так что позвоните мне, как только освободитесь на складе – вы уже научились пользоваться мобильным телефоном?

– Так точно. Телефон мне выдали и объяснили, как с ним обращаться.

И он показал мне старинную «моторолу». Я не стал это комментировать, но подумал, что надо бы достать молодому человеку что-нибудь получше. По крайней мере, пока он не на линии фронта – там иметь смартфон чревато крупными неприятностями.

– Так вот. Позвоните мне, и я приеду за вами – все лучше, чем ездить на маршрутках. Мы поедем в больницу, и вы меня представите этой вашей стюардессе. После этого можете прощаться, с кем хотите, – я с хитринкой в глазах посмотрел на него, – и поедете к складу в одной из машин с «врачебным десантом». А оттуда – с конвоем обратно в Снежное.

– Так точно! Разрешите идти?

8 августа 2014 года. Больница в Снежном.

Князев Игорь, бывший «афганец»

От Колумба мы вышли втроем – Каретник, я и Александр Павлович. Подполковник повернулся к нам, видимо, чтобы попрощаться, но тут загудела его рация – я заметил, что мобильником он не пользовался. Он извинился, зашел в больницу, мы с Семеном переглянулись и решили подождать. Через пять минут подполковник вышел, чуть помедлил и сказал:

– Семен, мне нужно с вами кое о чем поговорить. И с вами, Игорь, – вы же знаете район Саур-Могилы?

– Более или менее, товарищ… Александр Павлович.

– Вот и хорошо. Так что на обед в вашу часть вы, уж извините, наверное, не успеете.

– Да они начнут без меня, – усмехнулся Каретник. – Так у нас уговорено. Никто же не знал, сколько времени меня не будет.

– А давайте перекусим у тети Мани, – вмешался я в их разговор. – Она вот здесь, за углом своей кулинарией приторговывает. Кормежка у нас, честно говоря, была хреновая, и персонал сам рекомендовал ее беляши, если, конечно, не требовалась диетическая пища. Я сходил и принес их и для себя, и для Ореста. Очень оказались вкусные.

– А давайте! – улыбнулся подполковник, и мы встали в очередь, подобную той, которую метко охарактеризовал бы Михаил Афанасьевич Булгаков – «не чрезмерная, человек в полтораста». Это, конечно, преувеличение – и полсотни не было, но выглядело дело так, что мы будем торчать в этой очереди до морковкина заговенья. Но, как ни странно, очередь двигалась бойко, и минут через пятнадцать я уже стал счастливым обладателем дюжины беляшей – по три для меня, подполковника, Каретника и, конечно, Колумба – друзей забывать негоже.

Ведь он со своей раненой ногой нескоро еще встанет, подумал я.

– Поедим внутри, – распорядился Александр Павлович.

Мы с сожалением снова вошли в душный, пропахший лекарствами и кровью коридор больницы – кондиционеров тут не было, что вполне соответствовало стандартным украинским реалиям. Подполковник показал нам на одну из дверей, я только-только толкнул ее, чтобы войти, как увидел в коридоре Колумба, ковылявшего к выходу из больницы.

– Куда?! – крикнул я. – Ранбольной, а вы знаете, что за побег из лечебного учреждения вам положена двойная клизма со скипидаром?!

– Да тише ты, – проворчал мой приятель, пойманный, что называется, на месте преступления, – никуда я не убегаю. Просто есть захотелось, а тебя выписали – вот я и решил сам сходить за беляшами.

– На вот, держи, – сказал я. – И иди на место.

– Ну уж нет, – усмехнулся тот. – Не знаю, о чем у вас будет речь, но думаю, что и я смогу пригодиться. Ведь обход у них только через час.

Каретник грозно посмотрел на него, но Александр Павлович его опередил:

– А, ладно, пусть остается. Одна голова, как говорится, хорошо, а две лучше. Ну а четыре – тем более.

Кабинет оказался не ахти – продавленный диван с потрескавшейся кожей, на который сразу же плюхнулся Орест, стол, пара стульев – на них уселись мы с Каретником, и весьма потертое мягкое кресло – его занял подполковник, сказав:

– Я, ребята, ненадолго. Тут вот какое дело. Нам только что сообщили, что штаб «навозов» два дня назад ушел из Петровского, где пребывал до того, и отправился куда-то в гору. Я для интереса поспрошал двух наших американских «гостей». Тот, что Фрэнк, выдал на-гора все, что знал, да и Эванс запел, аки твой соловей. Но ни тот, ни другой не знает наименований тех локаций, в которых успел побывать. Рассказали, что это самое большое здание в деревушке на южном склоне Саур-Могилы, недалеко от монумента. Я могу себе представить, что это Сауровка, но что это за здание?

– Клуб, – сказал я. – По крайней мере, он там был в советское время – его пару раз пытались превратить то в ресторацию, то в ночлежку для туристов, но ничего так толком и не получилось.

– Ага, понятно. Ну что ж, ребята, спасибо за информацию.

– А что, если?.. – спросил Семен. – Давайте подумаем, как воспользоваться тем, что стало нам известно. Ведь кое-какой опыт у меня имеется в подобных делах. Если, конечно, вы дозволите.

– Дозволю, как не дозволить, – кивнул подполковник. – Подумайте, что вам понадобится, и доложите мне сегодня вечером. И имейте в виду, что легкой прогулкой это не будет.

– Так точно! – ответил я, а Каретник, как только Александр Павлович вышел, посмотрел на меня с некоторым неодобрением:

– Не было у нас таких старорежимных штучек, друже Грек…

Меня так и подмывало ответить, что «здесь вам не тут», но вместо этого я сказал:

– Ежели надо, я могу вас туда провести. Я хорошо знаю те места.

– Мысль хорошая, – кивнул Каретник. – Вот только мне цикаво, сколько их там. Ведь охрана у штаба должна быть немалая. Так просто их не возьмешь.

– Это да, – согласился Колумб. – «Навозы» – это вам не пушечное мясо из числа майданных «скакунов». Хоть они и мрази, но у них дело поставлено серьезно, да и вооружение не чета нашему – говорят, сам Ахметов их снабжает. Полагаю, что начальства вместе с охранниками наберется десятка три. Все идейные, и на испуг их с ходу не возьмешь.

– Если трудно взять их силой, – задумчиво произнес Каретник, – то тогда можно попробовать взять хитростью. У нас Нестор Иванович был большим мастером обманывать врага. Помню один такой случай…

Каретник прищурил глаза и задумался. Я переглянулся с Колумбом и незаметно подмигнул ему. Интересно, какую такую пакость для бандеровцев придумал воскресший командир махновцев?

– Это случилось еще при гетмане Скоропадском, – начал свой рассказ Каретник. – Неподалеку от Гуляйполя был фольварк, в котором жил один куркуль, по фамилии Когут. Был он богат, и потому, когда к власти в Киеве пришел Скоропадский, он почувствовал себя тоже гетманом, только местным. Чтобы до него не добрались обиженные им селяне, он получил разрешение на оружие и набрал с десяток бездельников, которых назвал сердюками[59]. Совсем невмоготу народу стало, когда в фольварк Когута приехал его сын – хорунжий какого-то там куреня. Приехал он не один – с десятком своих приятелей. Народ никчемный, но фанаберии их хватило бы на сотню. Вот тогда для соседей Когута и настал ад кромешный. Ряженные под гайдамаков обормоты стали гвалтовать[60] дивчин, бить плетками тех, кто не успевал им уступать дорогу или просто косо посмотрел на них. Нестор Иванович, узнав о том, что вытворяет Когут-старший и его сынок, поклялся примерно наказать новоявленных панов. «Семен, – сказал он, – я буду не я, если своими руками не сверну шею этому подлюге. Как это сделать – я пока не знаю. Давай думать вместе…» И мы придумали.

По приказу Махно я отправился в Екатеринослав, где раздобыл дюжину мундиров вартовых[61]. Как раздобыл? – Каретник усмехнулся. – За добрую горилку эти байстрюки и мать родную бы отдали. Так вот, переодевшись в ихнюю униформу, мы отправились в фольварк Когута. А там уже вовсю шла гулянка. На следующий день хорунжий Когут со своими приятелями собирался отправиться в Киев. Так что мы прибыли вовремя. Хлебосольные хозяева пригласили и нас к столу. Нестор Иванович – а он вместе с нами участвовал во всем этом деле – сказал хлопцам, чтобы они не вздумали хлестать горилку наравне с хозяевами. «Выпейте по чарке для запаха, – велел он, – а больше ни-ни. Не приведи господь, если кто-либо из вас напьется…» Зная, как беспощадно батька расправляется с неслухами, никто и не подумал о выпивке. А вот хорунжий, его друзья и сердюки пили и ели в три горла. Когда они все изрядно захмелели, мы по команде Нестора Ивановича достали оружие и открыли стрельбу. Мы перестреляли почти всех мерзавцев, глумившихся над селянами. А самого хозяина и его сына народ судил и приговорил к виселице. Они ее заслужили. Вот как Нестор Иванович карал врагов трудового народа…

Мы с Колумбом переглянулись. А что, если попробовать организовать что-то вроде того маскарада, который устроил почти сто лет назад батька Махно? Надо все как следует обжевать. И обязательно подключить к этому делу Каретника и еще кое-кого из «воскресших».

Тут к нам вломилась разъяренная медсестра и чуть ли не за шкирку потащила Колумба на очередной укол. А мы с Семеном стали прикидывать, как нам лучше помножить на ноль бандеровский штаб.

Часть IV. Сыновья уходят в бой

Утро 10 августа 2014 года. Госпиталь в Снежном. Князева Анна Владимировна, хирург

– Мама! – бросился мне на шею мой младшенький. – Я так и думал, что ты приедешь!

Я залюбовалась – не видела его всего ничего, но мне показалось, что за это время он возмужал. Но спросила грозно:

– А ты что здесь делаешь? И где Ольга с детьми?

– Ольга уехала в Россию. Она же тебе вроде звонить собиралась…

Значит, не со своего телефона, подумала я. Ведь на звонки с незнакомых аппаратов я перестала отвечать – как только я уехала из Мариуполя, мне начали названивать «навозы», расписывать в красках, что будет со мной и моим «крысенышом», как только они «наложат на меня лапы». Во второй раз я дослушала до конца, чтобы понять, что они от меня хотят – оказалось, что мой «долг» перед ними вырос в десять раз, и, если я вернусь и его выплачу, меня «простят». С тех пор я перестала отвечать на звонки с незнакомых номеров – сначала только с украинских. Но потом мне начали звонить и с российских, и литовских, и немецких, и американских. Мне помогли в Донецке заблокировать все звонки не от нужных мне контактов. А Оля, наверное, звонила не со своего телефона и точно так же не смогла дозвониться.

– Понятно… Но ты мне так и не ответил, почему ты еще здесь.

– Не ругайте пацана, товарищ доктор, – сказал добродушно человек в форме. – Знали бы, какой он герой… если бы не он, то вряд ли бы ваша Ольга осталась в живых, и остальные тоже. Сынишку вашего даже к награде представили.

Гордость за ребенка – это хорошо, но я все-таки мать. Поэтому, покачав головой, я сказала:

– Молодец, Славка, но все-таки тебе не место на передовой. Я через неделю или две вернусь в Донецк, поедешь со мной. Там и школы открыты, и живу я в районе, где не стреляют.

– Ну, мам!

– Не мамкай мне. Узнай пока, где мы с тобой будем жить, и снеси мои вещи туда, а я в больницу.

Слава, повесив голову, пошел заниматься тем, что я сказала, а я узнала про свой кабинет и операционную, и только пошла переодеваться – первые операции должны были вот-вот начаться – как услышала до боли знакомый голос.

– Ну, в общем, сестричка, идем мы с Игорем по лесополосе, и тут…

Я вбежала в палату и закричала:

– Орест!

Это действительно был он, и он совсем не обиделся, что я помешала ему кадрить какую-то медсестру, и раскрыл мне объятия; та, впрочем, посмотрела на меня исподлобья, как на злейшего врага. Но я лишь улыбнулась ей и сказала:

– Не бойся, дорогая, это всего лишь лучший друг мужа.

Не присовокупив «покойного мужа». Но Орест лишь обнял меня крепко, а потом сказал:

– Анечка, привет! Эх, Игорь со вчерашнего дня на фронте. А я вот жду выписки. Не хотят, редиски, выписывать, говорят, рана может открыться.

– Игорь? Он жив? – И я расплакалась.

– Еще как. Это он ведь меня на руках вынес. Как в анекдоте про чукчу, в третий раз уже. Ему сейчас не позвонишь, но, если попросишь вот этих мучительниц в белых халатах меня отпустить, сегодня же доложу ему, что ты здесь.

– Осмотрю тебя и, если ничего страшного не найду, выпишу. А если нет, то не нуди. И не балуй – знаю я тебя. Но ты – и у нас в ополчении? Как такое может быть?

– Началось все с того, что Игоря после того, как он потерял сознание от пыток, «навозы» приняли за мертвого и отвезли к крематорию. А он очнулся и сумел оттуда выбраться – и нашел дорогу к моему дому. Помнишь, на окраине, у кладбища. Я его подлечил, как мог, да и приятель мой зашел, он настоящий доктор, а не санинструктор, как я. А после того, что эти сволочи с ним сделали, неужто ты думаешь, что я смог бы за них воевать? Или даже сидеть и долдонить: «моя хата с краю»? Ну уж нет. Пришлось признать ошибки молодости и вместе с ним переходить Донецкий кряж. А ты какими судьбами здесь?

– Услышала, что здесь идут бои и нужны врачи, и договорилась, что поеду с командой в эти края – в Донецке сейчас относительно тихо, хоть и там то и дело привозят раненых – и ополченцев, и гражданских. А еще я подумала, что помогу уехать Оле и Славке. Ехали ночью – по дороге наше сопровождение даже захватило каких-то ряженых сволочей, которые грабили машины под видом блокпоста.

– Тю-ю! А кто они?

– Укроправительство распорядилось выпустить из тюрем уголовников и отправить их на фронт, в «добровольческие батальоны» типа «Торнадо» и другие. Эти мазурики сделали ноги из «Торнадо» после первого же боя, прихватив оружие, и отправились на хутор под Зугрэсом, где у одного остался дом, в котором ранее проживала тетка. Вот они и придумали такой метод обогащения. Врут, что не убивали и не насиловали… Их мы передали милиции в Зугрэсе, но и задержались в пути, потому и приехали не в два-три часа ночи, как обещали, а только сейчас.

– Боевая ты баба, Анечка!

– Я-то что… мы сидели спокойно в машине и ждали, чем дело закончится. А вот ребята молодцы. Ладно, что ты мне зубы заговариваешь, покажи лучше, где тебя ранило.

Рана, я сразу увидела, была не слишком опасной, и обработали ее грамотно – вот только стежки надо будет рано или поздно снимать. Я на секунду задумалась, а потом выдала:

– Значит, так. Как зовут твоего лечащего врача?

– Доктор Богданова. Елизавета Юрьевна.

– Так я ее знаю. Тоже работала у нас в Марике. Хороший врач. В обычное время я бы согласилась с ней, что тебе нужно еще полежать. Но тут я готова попробовать ее уговорить, но с условием, что через трое суток ты вернешься – нужно будет удалить стежки. Или в крайнем случае через четыре дня. И, если хоть что-нибудь у тебя заболит, ты тут же пулей обратно к нам в больницу.

– Заметано!

Я сходила к заведующему отделением, договорилась, что чуть отдохну и начну работать через час, а потом зашла в ординаторскую, чтобы выпить чаю, где и увидела Лизу Богданову. Моя подруга долго не хотела выписывать Ореста, но, когда я ей рассказала, что он увидит моего Игоря, согласилась с тем же условием, которое я поставила Колумбу. А я попила чайку, заела пирожком, который принес кто-то из медсестер, и направилась работать на полчаса раньше, чем договорилась.

10 августа 2014 года. Больница в Снежном.

Лещишин Орест, бывший «афганец», ныне военный пенсионер и ранбольной. Но он себя таковым не считает

Кое-как отбрыкавшись от наших медиков и пообещав им, что буду послушно выполнять все положенные процедуры и не делать резких движений, я получил долгожданную бумагу о выписке и помчался в штаб к Семену Каретнику.

Тот вместе с моим другом Игорем с азартом обсуждали план набега на бандеровский штаб. Вроде на бумаге у них все получалось неплохо. Да и ребята имели опыт подобного рода операций. Только, как это обычно случается, в самый неподходящий момент могло появиться нечто никем не предвиденное, что с ходу отправляло в мусорное ведро любой тщательно продуманный план.

Взяв в руки листы бумаги с набросками, я с большим трудом разобрал каракули своего друга, почерк которого больше смахивал на китайские иероглифы. Меня приятно удивило то, что несколько предложений с употреблением еще дореволюционной орфографии были написаны почти каллиграфически. Видимо, в сельской школе, которую перед революцией закончил Каретник, неплохо преподавали чистописание.

Все ими изложенное у меня не вызвало особых возражений. Единственное, что я посоветовал, было пожелание украсить «комки» наших парней, которые должны были изображать бандеровцев, шевронами с изображениями символики ОУН-УПА. Мне доводилось встречаться с упоротыми нациками у себя на родине. Там шеврон с паскудной рожей Бандеры или Шухевича, либо с призывами типа «москаляку на гиляку», был предметом гордости для этих ублюдков.

Кроме того, я посоветовал нашим «ряженым» почаще употреблять блатной жаргон. Многие из укропов уже успели потоптать зону, чем они гордились, как и триппером, подхваченным у местных дешевых шалав.

– Грек, Семен, – сказал я, – хочу вам еще вот о чем напомнить. Постарайтесь из своих ребят, которые пойдут в штаб, переодевшись в бандеровцев, выбрать таких, у которых нервы покрепче и выдержка железная. Думаю, что, скорее всего, «навозовцы» станут перед ними хвастать своими кровавыми подвигами. И не каждый сумеет сохранить спокойствие и выдержку.

– Это мы понимаем, – помрачнев, кивнул Каретник. – Только где ж таких сейчас найдешь?

Хлопцы, которые сейчас в моем отряде, этих гадов готовы голыми руками рвать.

– Таких отправлять на задание, – добавил Грек, – это значит, отправлять на верную смерть. Эх, жаль, что мне в Сауровку лучше не ходить – как я уже говорил, не исключено, что в штабе могут оказаться те, кто видел меня в Марике. Тогда придется банально мочить всех, кто нам повстречается. И, с учетом их численного превосходства, там мы все и останемся.

– Не, так дело не пойдет! – воскликнул Каретник. – Нам надо и этих сволочей пострелять, и самим целыми вернуться назад.

– Хошь не хошь, – вздохнул я, – а придется с той группой идти мне. И не шумите – другого выхода нет. Стрелять я могу, в лицо меня из бандеровской шайки-лейки никто не знает. К тому же говор у меня захидный, то есть с точки зрения свидомых я буду выглядеть стопроцентно своим.

– Ага, – не выдержал Грек, – стопроцентным инвалидом. Как ты объяснишь то, что аптекой от тебя разит за версту и что ты ходишь, шатаясь, как марионетка?

– Скажу, что на колчаковских фронтах, пардон, в бою с сепарами раненный. А теперь вместе с хлопцами следую на «ридну Станиславщину» на излечение. Оттуда потом отправлюсь в Европу, где буду по Парижу гулять, и в Венской опере каву пить… А в штаб зашел, дабы узнать, нет ли попутного транспорта.

– Ну, если так, то ладно, – сдался Грек. – Ой, Орест, смотри, может, не стоит тебе головой своей седой рисковать? Разве мало мы с тобой рядом со смертью проходили?

– Не журысь, Игорек, – я подмигнул Греку. – Пули для нас с тобой еще не отлили. Мы с тобой еще поживем. Ведь должны же мы дотянуть до нашей победы? Или зря вот эти ребята с того света нам помогать явились?

– Эх, жаль, что у меня таких, как вы, бойцов не хватало, – покачал головой Семен Каретник. – Кого только у батьки не было, а вот таких отчаянных, как вы, можно было по пальцам пересчитать.

– Ну что ж, – решил я, – если больше ни у кого возражений не имеется, то давайте я перепишу все это начисто, и можно будет идти с готовым планом операции к Павлу Сергеичу. Ведь без его помощи нам никак не обойтись. Да и согласовать наши действия тоже необходимо. Как-никак, он наш «большой брат»…

Ночь с 10 на 11 августа 2014 года. Снежное.

Князев Слава, беженец. А теперь и бездомный

Квартиру маме дали в двух шагах от больницы – мне вручили ключи и сообщили адрес, пояснив, как туда пройти. Дом был не ахти – то, что родители именуют – именовали – «хрущобами», но все же лучше, чем ничего…

Сама квартира, судя по всему, ранее принадлежала стороннику новой власти. Трызубы на стенах, портрет Бандеры в одной комнате, Шухевича в другой, а на кухне – «мапа Украины», на которой я, к своему удивлению, увидел и Поволжье, и Кубань, и Кавказ, и еще много чего… Особенно мне понравилась надпись сверху – «Die Ukraina für den Weltfrieden». Немного немецкого я знаю и смог понять, что это означает «Украина за мир во всем мире» – и изображение стилизованных запорожцев, нападающих на территории, которые на «мапе» еще оставались у москалей[62].

Я снял и «мапу», и портреты, и трызубы – после того, что мне довелось видеть в последние дни, я не хотел видеть ничего украинского, хотя еще полгода назад спокойно учился в украинской школе в Марике. Впрочем, она таковой оставалась и после того, как в городе провозгласили ДНР… учителя-то никуда не делись, и мы точно так же учили «творы» Леси Украинки, Ивана Франко и, естественно, Тараса Шевченко, тогда как русский язык был факультативом. Так что по-украински я, ежели что, смогу объясниться – да и «Кобзаря», в отличие от «Евгения Онегина», читал и даже могу кое-что продекламировать. Могу, но не хочу.

В квартире были две комнаты – одна большая, ее я сразу же выделил маме, и одна совсем крохотная, ее присмотрел себе. В ней была койка, на которую я еле влезал – но вряд ли она мне понадобится так уж надолго, небольшой шкаф и узенький стол. Ну что ж, для меня хватит – тем более вещей у меня не было. В шкафу я нашел кое-какое постельное белье и постелил и себе, и маме, повесил в ванной полотенца и решил сходить в магазин – деньги мне мама дала, но сначала решил включить холодильник и, увы, заглянул в него. Там оказались какие-то заплесневелые продукты, я их первым делом выбросил в мусорное ведро, снес его в баки во дворе и основательно помыл холодильник.

Я уже возвращался из магазина, как услышал:

– Славка! Славка!

Я обернулся и обомлел – рядом с соседним домом стояла Вика.

– Викуля! – И я аккуратно положил на землю пакеты и распахнул объятия. – Ты еще здесь, не в России?

– Мама тут приятеля встретила. Он нас убедил, что сейчас в Россию опасно – стреляют по дороге. А когда станет можно, он нас сам и отвезет, – улыбнулась она.

– Айда ко мне!

– Пока не могу, меня мама ждет. А давай встретимся сегодня вечером!

– А давай! – согласился я, хотя мне и вспомнилось, чем именно Вика хотела заниматься со мной во время первой нашей встречи. Было, конечно, волнительно, но мне было мучительно стыдно от одного воспоминания. Эх, что бы сказала мама, если бы она об этом узнала…

– Мама сегодня вечером уходит к… тому самому знакомому, так что часов в десять можешь приходить. Тогда ее точно уже не будет. Первый подъезд, квартира семь.

– В десять? А не поздновато? Мама вряд ли отпустит. Впрочем… – и я взглянул на дерево, росшее у окон нашего временного пристанища, находившегося на третьем этаже, – что-нибудь придумаю.

Вечером в половину десятого я сказал маме, что иду спать, а без десяти десять как можно тише открыл окно. Оно все равно чуть скрипнуло, и я задержал дыхание, но мама вроде ничего не заметила. Подождав минуты три, я схватился за толстую ветку и перебрался к стволу, а затем спустился на землю и поторопился на цыпочках в соседний подъезд.

Вика ждала меня у двери, крепко обняла и потащила на кухню, где меня уже ждал чай с сушками. Пил я степенно, размеренно – наверное, потому что знал, что меня ждет в ближайшем будущем. Поэтому же я помыл чашки, хоть она и говорила, что, мол, подожди, я потом все сделаю.

И только я уселся с ней на диван, как услышал близкий свист, а затем взрыв. И еще один. И еще.

– Тикаем! – закричал я, и мы – хорошо еще, на сей раз так и не успели раздеться – поскакали вниз по лестнице, на улицу. И первое, что я увидел – это то, что вместо дома, где нас с мамой поселили, была груда дымящихся развалин.

– Мама! Мама! – заорала Вика. – Она во втором подъезде!

– Моя в первом, – глухо ответил я и побежал к дому. Кто-то пытался разобрать завалы, и я начал помогать, не замечая, как по моему лицу текут слезы, а потом как я рыдаю в голос. Потерять сначала отца, а теперь и мать… И бедная Вика!

Скоро прибыл экскаватор, нам приказали отойти, и началась уже серьезная работа. Начали со второго подъезда, и тетю Женю и ее неизвестного мне приятеля откопали первыми. Вика бросилась туда, крича в голос, а я побежал за ней, обнял ее и начал молча гладить ее по голове. Она сначала вырывалась, потом обмякла, уткнулась мне в грудь и начала всхлипывать, а я продолжал ее гладить и одновременно тупо смотрел на все происходящее, ждал с ужасом, когда же наконец выкопают мою маму, и проклинал про себя всех тех, кто развязал эту войну – Яценюка, Порошенко, Турчинова, Тягнибока, Кличко, Нуланд, Штайнмайера… всех не перечислишь – имя им легион.

10 августа 2014 года. Окрестности Саур-Могилы. Сауровка.

Капитан Березнюк Владимир, батальон «Азов»

Ненавижу эту чертову Саур-Могилу! Столько здесь моих побратимов полегло, столько украинских патриотов отправилось к Перуну… А теперь еще эта идиотская история с какими-то коцаными пиндосами – и почти полное уничтожение группы Васюры из-за них.

То ли дело Мариуполь – после захвата города мы неплохо в нем порезвились. Именно там на пойманных сепарах, которых мы препроводили в «библиотеку», многие из нас, в том числе и я, учились американской технике «усиленного допроса». Жаль, двое у меня подохли, прежде чем я наконец-то понял, как именно следует проводить «условное утопление». Но это было только начало…

Именно я предложил Андрюхе Билецкому заняться рэкетом. Был у меня опыт, знаете ли… И очень скоро все игровые автоматы в городе начали платить «Азову» регулярную дань – не забывая отстегивать и мне чуток… Те же заведения, хозяева которых платить отказывались, неожиданно горели. После двух таких показательных акций больше проблем с владельцами «одноруких бандитов» у нас не наблюдалось[63]. Потихоньку мы начали расширять круг плательщиков – и заметьте, практически никто даже не пытался качать права, разве что парочка-троечка, у которых были связи либо в окружении Авакова, либо Яценюка, а то и самого Порошенко. Этих мы оставили в покое – посмотрим, надолго ли…

Зато мы придумали новый источник дохода – мы брали бизнесменов средней руки (тех, кто побогаче, трогать было чревато для нас неприятностями), мариновали их денек-другой в специальном «предбаннике» в «библиотеке», а потом предлагали им на выбор – либо пусть заплатит, либо с ним произойдет то же, что произошло с некоторыми его жадными коллегами. А чтобы не продешевить, я занялся организацией финансовой разведки, чтобы каждый раз знать наверняка, сколько грошей можно потребовать с той или иной жирной сепарской свиньи.

Но недавно меня отстранили от этого прибыльного дела и вместо разведки финансовой отправили в это Перуном забытое место начальником разведки войсковой, хоть я и пытался доказать, что моя работа в Марике намного важнее для «Азова». Потом, конечно, до меня дошло, что либо Билецкий, либо сам Ярош решил все финансовые потоки замкнуть на себя. Но что поделаешь в такой ситуации? Спорить с начальством – опасно для здоровья. А то и для жизни…

Я прибыл в Петровское сразу после того, как сепары захватили этого польского дебила Моравецкого и одного бывшего агента у сепаров, сумевшего вывести ляха из тюрьмы. А вскоре прислали «котиков» под началом какого-то американского галицая. И, если честно, он был похуже любого рагуля из Галиции. Высокомерие, помноженное на идиотизм, уверенность, что он все делает правильно, а мы – тупорылые туземцы, которые ни на что не способны… Я дал ему Васюру, подумав, что никого лучше этот Питер Тарас не заслуживает – и в сухом остатке потерял всю группу Васюры, кроме его самого и одного из его людей. Что меня абсолютно не печалило, равно как и не слишком интересовало, зажмурились все эти траханные в очко «котики», или какое-то количество попало в плен к сепарам. «Баба с возу, кобыле легче», – подумал я тогда.

А сегодня ближе к вечеру прибыли двое – Билецкий и какой-то шибздик в очках почти как у Гарри Поттера, похожий скорее на бухгалтера, чем на разведчика. Но стоило ему отворить свое поганое хлебало, как я понял, что этот недомерок повыше рангом будет, чем все деятели из-за бугра, с кем я имел сомнительную честь познакомиться.

Началось все с разноса – как мы могли позволить, что русские захватили сначала Моравецкого, а затем и «котиков», присланных его спасать? Знаю ли я, во сколько обходится американским налогоплательщикам обучение одного «котика»? И какой суперважной информацией обладал Моравецкий – информацией, которую теперь, вероятно, он разболтал русским – или разболтает, если дать ему такую возможность. Ну и так далее и тому подобное. И все это с бешеным выражением лица и со всякими нехорошими словами, которые он хоть и говорил по-английски, но я-то их хорошо понимал.

Конечно, не будь он пиндосом или нашим офицером, я бы дал ему в хохотальник, и на этом все бы закончилось – силушкой меня Перун не обделил, да и опыта мордобоя у меня немало, как при силовых акциях, именуемых почему-то «рэкетом», так и в то время, когда я играл в американский футбол. Понятно, там в морду в открытую не дашь, но есть другие методы силового воздействия – методы, которые впоследствии мне очень помогли в моей основной профессии.

Но тут мне пришлось загнать свою гордость в стойло и ждать, пока этот проклятый Поттер без метлы наконец-то выдохнется. Произошло это не ранее чем через полчаса – или мне так показалось. И я вздохнул про себя – выдержал, не сорвался. Хотя, если честно, последние минут пятнадцать я просто не слушал и думал о более приятных вещах – как, например, о девках, которые имели глупость остаться в Сауровке; на двух из них я положил глаз и собирался одной заняться сегодня вечером, а одну оставить на завтра.

– Почему вы не отвечаете, капитан? – после короткой передышки заорал этот проклятый Поттер – кстати, представили мне его именно под этой фамилией, разве что по имени он был Дуглас – точнее, как это произносят американцы, Даглас. – Я же у вас второй раз спрашиваю – где именно, по вашей информации, содержатся пленные?

Если честно, этого я не знал – более того, я допускал, что их уже вывезли из Снежного. Но я сказал чистую правду, пусть далеко не всю правду:

– По сведениям нашего источника, они в больнице города. По крайней мере, некоторые из указанных вами личностей там находятся – или находились.

Я не стал говорить, что упомянул мой источник одного мужика из команды Фрэнка, про других я ничего не знал. Но Поттер ухватился за мои слова:

– А почему эта больница до сих пор не уничтожена? У вас имеются и господствующая высота, и артиллерия. Лучше уж пусть они погибнут как герои, чем станут предателями!

– Но, мистер Поттер, там же гражданские, да и вообще больницы обстреливать запрещено, – для приличия возразил я. И совсем не потому, что я был против обстрела, а для того, чтобы, ежели что, я мог возразить – мол, предупреждал, а меня не послушали.

– И что? Вам это впервой? – отмахнулся тот. – Значит, так. Чтобы эта больница была уничтожена сегодня же ночью.

– А почему не сейчас? Ведь ночью же ничего не видно. Пусть хоть пошлют пару пристрелочных снарядов…

– Что именно в словах «сегодня же ночью» вам непонятно? – снова заорал тот, брызгая слюной прямо мне на рожу.

Я лишь устало кивнул:

– Так точно. Ночью так ночью.

– Желательно после полуночи или незадолго до нее. Чтобы их, не дай бог, не смогли вовремя эвакуировать.

Эх, накрылась из-за него у меня девка на сегодняшний вечер… Ничего, завтра, как говорят пиндосы, еще один день, а ту, вторую, я оприходую послезавтра.

Затем я связался с батареей, которую готовили к поддержке штурма Снежного – пока, впрочем, там установили всего два орудия «Мста-Б». Другие были на подходе, но стрелять нужно было сегодня – им я и отдал соответствующий приказ.

А ровно в одиннадцать тридцать, когда в компании повеселевшего Поттера я сидел за рюмочкой перцовки – оказалось, за время, которое он провел в нашей стране, он стал большим любителем этого напитка, и настроение у него после второй рюмки резко улучшилось – мы услышали первые взрывы где-то в городе. Увы, с нашей стороны ничего видно не было, но Поттер аж подпрыгнул от восторга и как пацан захлопал в ладоши. И только когда что-то взорвалось совсем уже недалеко, да так, что на столе подпрыгнула бутылка с перцовкой и на голову с потолка посыпался мусор, я понял, что что-то пошло не так. Потом что-то снова стало взрываться, со звоном вылетели оконные стекла, и мы с Поттером, не сговариваясь, ломанулись к двери, ведущей в подвал…

10 августа 2014 года. Снежное.

Старший лейтенант Фольмер Андрей, теперь удачливый

Возвращение наше в Снежное прошло почти без приключений, если не считать разгром того самого «блуждающего блокпоста», как его назвал Миша Варенчук, между Торезом и Зугрэсом. Всех негодяев схватили, кроме одного – оказалось, что мой выстрел «в молоко», когда мы ехали в Донецк, оказался точным, и один из бандитов скончался от потери крови в тот самый вечер. Нечего сказать, и мне один раз улыбнулась удача. Хотя я всю жизнь верил, что удачи не бывает – есть лишь умение, а если иногда и повезло, то это вряд ли повторится.

Узнав о смерти бандита, Марина – они с Анной ехали с нами в машине – пожалела его, а я ей ответил, что на войне так – не попади я в него, кто знает, может, они бы подстрелили кого-нибудь из наших пленных, а то и Мишу Варенчука, без которого мы никуда бы не доехали. Марина нерешительно кивнула, потом спросила:

– А вы – ты – не боялся?

– Боялся, конечно, куда ж без этого. Но привыкаешь, особенно после пяти лет практически непрерывной войны… Сначала германская, потом гражданская, теперь вот донецкая. И знаешь что? Только здесь я полностью уверен, что воюю за правое дело.

Больше мы об этом не говорили. Я кое-что рассказал о наших временах, Анна Владимировна и Миша – о том времени, куда меня забросило, а Марина неожиданно начала меня расспрашивать о моей семье, а после, смущаясь, о женщинах в моей жизни. Анна – ее мы посадили спереди, рядом с Мишей – обернулась и строго посмотрела на нее, а я лишь сказал:

– Знаешь, Мариночка, я уже терял невесту, причем дважды, и только потом понял, что на войне лучше с любовью повременить.

– Обе погибли? – спросила еле слышно Марина.

– Да нет, первая не выдержала разлуки и нашла себе другого. Об этом мне написала мама, от самой девушки я больше писем не получал. Не знаю, что с ней произошло, надеюсь, что жизнь ее сложилась.

– А не сердитесь на нее?

– Когда узнал об этом, понятно, обиделся, а потом понял, что все к лучшему, особенно когда познакомился с Айсой. А вот она… погибла. Тогда я и решил, что любовь и семья подождут до конца войны. Тем более что я понял, что в делах любовных удача обходит меня стороной. Как, впрочем, и в делах военных – иначе я не оказался бы у той расстрельной стены…

Марина почему-то отвернулась, но мне показалось, что на ее щеке я увидел слезу. Но больше мы не говорили на эту тему, и по моей просьбе Аня рассказала мне про то, как страна пришла к той войне, на которую я попал. Про Горбачева, про войну в Афганистане, на которой был и ее покойный муж, про Ельцина и развал СССР, про тот ужас, который с тех пор происходил в стране под названием Украина, состоявшей, как она мне объяснила, из Малороссии, большей части Новороссии, а также Галиции, знакомой мне по Великой войне… Да, в мое время большевики согласились на независимость некой Украины, но она была намного меньше, чем сейчас…

Когда мы приехали, я распрощался со своими спутниками – моя работа только начиналась, пусть я и не особенно-то и выспался. Сдать привезенное оружие – и объяснить, как им пользоваться. Хотя, если честно, со многими образцами я и сам познакомился только в Донецке. Затем пришло время отправиться с докладом к майору Мельникову. И наконец, пришло время главной моей добычи в этой поездке – самой настоящей гаубицы Д-1 времен Великой Отечественной войны, той самой, которая началась через двадцать один год после моего расстрела.

С нами приехали трое, которые в армии служили в артиллерии. Я вообще-то понадеялся, что они справятся и без меня, но меня зачем-то попросили помочь разобраться – ведь все трое служили на значительно более продвинутых орудиях под названием «Мста» – по их словам, точно таких же, которыми сегодня воюют укропы. Нам придали еще семерых – двоих водителей, один вез гаубицу на буксире, один управлял автомобилем, именуемым «газелью», с боеприпасами, коих нам выделили аж два десятка – и пятерых новичков. Что обрадовало – двое шахтеров фигурой напоминали кумира моего детства, Ивана Поддубного, а снаряды у Д-1 по сорок кило штука – на полигоне при пристрелке я поднял выделенный мне снаряд и чуть не надорвался. Эти же носили их без особых трудностей.

Меня не радовало, что одного снаряда для пристрелки слишком мало. Мне хотелось, чтобы наличие этого орудия стало неожиданностью для наших врагов. У них, конечно, всего больше, но именно такой вот сюрприз иногда бывает решающим. Мы замаскировали гаубицу в сумерках в небольшой рощице. До этого я буквально «обшарил» склон горы через бинокль и нашел две гаубицы противника более современного вида – вероятно, это были те самые «Мсты». Да петлюровцы – пардон, бандеровцы – и не прятались особо, в полной уверенности, что мы все равно ничего поделать с ними не сможем.

Я ради интереса навел «дуру», как ребята прозвали Д-1, на место расположения этой батареи. Было понятно, что необходимо будет пристреляться и что первые пара-тройка снарядов пойдут, как говорят люди этого времени, «в молоко». Но я всегда был сторонником порядка во всем – наверное, это мои предки-немцы постарались. Потом мы тренировались заряжать орудие и добились некой сноровки, хотя до совершенства, конечно, было еще далеко.

Снаряды мы оставили в кузове «газели», поставили пост, а чуть подальше – палатки, в одной из которых я и решил провести ночь. Было уже темно, и я попросту не знал, где именно меня поселили, а спрашивать, где такая-то улица и такой-то дом, в темноте обычно не у кого.

Разбудили меня взрывы в Снежном. Я выскочил из палатки вместе со своими соседями и увидел при свете полной луны, как из других тоже выбегали ребята. Вспышки выстрелов я увидел на той же позиции, на которой находились обе бандеровские гаубицы. Ну что ж, подумал я, никуда я, конечно, не попаду, но попробовать можно.

По моему приказу зарядили орудие – намного быстрее, обратил я внимание, чем днем, я заткнул уши, чуть подправил прицел и дернул за «колбасу», как именовалась длинная толстая веревка. Раздался выстрел – оглушительный, несмотря на специальные затычки в ушах, – и я, придя в себя за несколько секунд, открыл рот, чтобы скомандовать повторное заряжание.

И тут там, где до того то и дело виднелись вспышки выстрелов, произошел сильный взрыв. Было ли это связано с моим выстрелом или с халатностью артиллеристов, не знаю, но мне сразу стало ясно, что взорвался боезапас – и продолжал какое-то время взрываться.

– Как это у вас так получилось, товарищ старший лейтенант? – спросил один из силачей, а другие лишь почтительно покачали стрижеными головами.

– Повезло. Просто повезло. Немного удачи, и…

– Вы же сами говорили, что удачи в нашем деле не бывает.

– Здесь то самое исключение, которое подтверждает правило, – ответил я словами, которые на своем первом допросе услышал от майора Мельникова.

Ночь с 10 на 11 августа 2014 года. Снежное.

Князева Анна, хирург. И мать

Когда я пришла домой, Славка как раз готовил – не знаю уж, кто его научил, наверное, Ольга. Квартира была вымыта практически до блеска (ну, это он делал и у нас – не всегда, но бывало и так), кровати застелены, даже окна вымыты… Меня заинтересовало, что именно находилось на стенах там, где сейчас были сиротливые прямоугольнички невыцветших обоев, но я всего лишь похвалила своего младшенького:

– Эх, милый, как ты все здорово сделал. И повезет же когда-нибудь твоей жене!

А про себя добавила: нескоро это будет. Хотя, по тому, как он покраснел, у меня закрались смутные подозрения – а вдруг он уже в кого-то влюбился… Меня это, как любую мать, не обрадовало – еще бы, кем бы ни была избранница сына, понятно, что она его недостойна. И я решила об этом пока не думать – у меня и так было много забот…

До сих пор не знаю, почему, но я банально забыла рассказать Славке о самой моей большой радости – о том, что я видела Колумба и узнала от него, что Игорь мой жив. Слишком, наверное, замоталась на работе – еще бы, четыре непростые полостные операции. Я хотела было помыть посуду, когда он строго сказал мне, что я работала, а ему делать было все равно нечего, и чтобы я шла спать, а то выгляжу весьма устало.

Что я и сделала, получив от него обещание последовать моему примеру не позднее, чем через полчаса – все-таки было уже около девяти вечера. И, засыпая, подумала об Игоре и о том, что нужно было бы сообщить сынишке, что папа жив, – и решила, что сделаю это завтра.

Разбудил меня телефон – звонили из больницы, привезли двух тяжелораненых, а дежурила лишь один хирург, да и та без особого опыта. Сестра сказала, что будет звонить другим, но я живу ближе всех. Не могла бы я, в общем, подойти? Я наскоро оделась, решила не будить Славу, написала ему коротенькую записку и побежала на свое рабочее место.

Все уже было готово – ждали только меня. Пациент оказался тяжелым – проникающее ранение брюшной полости – и я поняла, что ночь мне предстоит длинная и тяжелая. Ассистентки у меня были хорошие, и я принялась за привычную мне работу, подумав, что все у меня получится, внутренний голос мой практически не ошибался – все-таки за плечами у меня немало опыта.

Где-то через полчаса я услышала серию взрывов, а затем топот ног, и кто-то крикнул:

– Анна Владимировна, бегите в убежище! Обстрел!

Даже если бы знала, где это убежище находится, понятно, что, если я уйду, пациент умрет. И я продолжила операцию – в какое убежище, подумала устало… Должна сказать, что обе ассистентки остались при мне. И – Господь миловал – в больницу не попал ни один снаряд, и операцию я закончила успешно. И когда сестра увезла молодого человека, я и пошла посмотреть, что с другим пациентом. Оказалось, что «доктор без опыта» – это была моя подопечная, Мариночка Балдан.

Как и я, она осталась на рабочем месте – и качество ее работы было выше всяких похвал, о чем я ей и сказала; мне показалось, что она даже зарделась, хотя под смуглой кожей это было не так заметно. Я вернулась в кабинет, переоделась и пошла домой. Но когда я уже подошла к регистратуре, сидевшая там девушка с заплаканным лицом мне сказала:

– Анна Владимировна, скоро привезут еще! Там дом обрушился после нескольких попаданий!

– Какой дом? – я почувствовала, что у меня все внутри холодеет.

Та назвала адрес, и я захотела побежать туда сломя голову – это был тот дом, в котором нам со Славкой дали квартиру и в котором спал сладким сном мой милый младшенький.

– Весь дом?

– Да, оба подъезда. Зачем они по нему стреляли… У меня там сестра жила, – и она зарыдала.

Мне так хотелось к ней присоединиться… Но я была на боевом посту и лишь сказала:

– Хорошо, я переодеваться и в операционную.

И только вернувшись в свой кабинет и закрыв дверь, завыла от безнадежности – мужа-то мне Господь вернул, зато теперь Славик… Потом стерла слезы и начала переоблачаться обратно, моля про себя Господа, чтобы Он спас моего сына, и пусть, если надо, Он заберет вместо него меня.

11 августа 2014 года. Донецк, больница № 15.

Гринько Ариадна Ивановна, временно работающая ассистентом хирурга

– Ну все, – сказал Сергей Иванович. – На сегодня, думаю, отбой. Шутка ли, двадцать часов подряд оперируем. И ты, Адочка, молодец – растешь, как китайский бамбук в сезон дождей. И ни одной серьезной ошибки. Ну что, остаешься у нас?

– Да нет, Сергей Иванович! Как только разрешат, снова отправлюсь в часть. А сюда Марина вернется.

– Эх, Мариночка! Что она, что ты, обе будете классными хирургами. Вот только ты, если пойдешь вновь на фронт, обязательно вернись… Я знаю, что такое фронт – сам в Афгане сколько времени оттрубил.

– А я и не знала, что вы тоже фронтовик. Воевали?

– В бою не был, врать не буду, а вот оперировать под обстрелом, знаешь, тоже иногда бывает непросто. И ранение имею. Мина взорвалась недалеко от операционной, мне в бок осколок прилетел.

– А что с пациентом?

– Ассистент меня тогда перевязал наскоро, и закончил я операцию, как же иначе. Ты к себе?

– Да нет, нужно еще обход сделать, Сергей Иванович.

– Ты б отдохнула.

– Сами знаете, что у нас не хватает врачей. А для пациентов визит медика – это хорошо. Да и мне спокойно, когда я вижу, что раненому стало легче.

Да, с тех пор как укронацики прорвались к Иловайску, стало приходить в разы больше раненых.

Я до того слыхала, что есть такой Иловайск, но никогда там не была – небольшой городок где-то, в степи, в тридцати пяти километрах от Донецка. Правда, он важен с военной точки зрения – ведь это крупная узловая станция – даже на его гербе изображены рельсы и шпалы. А теперь он у всех на слуху. Ведь если его возьмут, то Донецк попадет в окружение, а Луганскую область отрежут от Донецкой. А что будет потом, даже думать не хочется…

Ведь с тех пор, как я здесь, укропы взяли Саур-Могилу и не сегодня, так завтра ударят по Снежному. Хочется верить, что наши выстоят – и там, и в этом Иловайске. Знаю, что нашими там командует Гиви – бывший водитель погрузчика на заводе в Харцызске. Ополченцы дерутся как герои, и не отступят ни на шаг. А потом рано или поздно пойдем отбирать наши пяди и крохи.

Когда же все закончится… вот тогда я и продолжу учиться на хирурга.

Ладно, сейчас у меня более насущные заботы, отдохнула пара минут и будя. И я пошла от одного пациента к другому. К счастью, безнадежных я не видела, а всем остальным пыталась сказать хоть что-нибудь ободряющее. И практически последней я пришла к стюардессе «Малайзийских авиалиний» по имени Анджела Нур Кассим – той самой, которая, по рассказам Марины, чудесным образом перенеслась с самолета, сбитого украинской ракетой, в лес на Саур-Могиле и получила травмы, упав там с дерева. Если бы не мои новые друзья, я бы не поверила, что такое возможно, но судьба Таныша, Кашуба или Шваба меня убедила в обратном.

– Здравствуйте, – сказала я по-английски. Эх, надо было его лучше учить в школе. Но кто ж тогда знал, что он мне может скоро понадобиться…

– Здравствуйте, – ответила та.

– Я ваш врач, меня зовут Ариадна Гринько.

– А как там Марина?

– Работает у линии фронта, – я ничуть не удивилась, что Анджела знала, что моя подруга в командировке. – Давайте я вас осмотрю, а потом мы поговорим дальше.

Конечно, выписывать Анджелу было рановато, но она очень быстро шла на поправку, и еще два-три дня – ей можно будет лететь в свою Малайзию, о чем я ей и сказала.

На что она лишь покачала головой:

– Вы знаете, никто не поверит, что я была на том самолете. Либо меня назовут самозванкой, те же, кто меня узнает, решат, что я попросту опоздала на тот рейс и придумываю всякие небылицы. А здесь ко мне приходил человек, обещал помочь.

– Какой человек?

– Его Андрей Фольмер привел. Знаете Андрея? – И она вздохнула, да так, что мне сразу стало ясно – за моим будущим женихом охотится не только Марина, но и эта малайка.

– Знаю, конечно. Он был одним из тех, кто спас меня на Саур-Могиле.

– Да?

– Видите ли, он вновь на фронте. Больше мне ничего не известно.

– Скажете мне, если что-нибудь узнаете?

Я лишь кивнула и отвернулась, чтобы та не видела моих слез. Во-первых, мне было и правда страшно за Андрюшу. А во-вторых… у меня, как оказалось, две соперницы, и обе красивее меня. Ну что ж… вызов принят, а пока мое место – здесь, в больнице. Закончу обход и посплю немного, ведь скоро начнется очередная смена.

– До завтра, мисс Нур, – сказала я дрожащим голосом. – Поправляйтесь побыстрее…

12 августа 2014 года. На подступах к Саур-Могиле. Лещишин Орес, бывший «афганец», а ныне военный пенсионер

– Стоп! – скомандовал Грек. – Сауровка примерно в километре по этой тропинке. Мы с Остапом и Танышем страхуем вас на первой точке. Той, которую я вам показал – найдете?

Вообще-то нашим командиром был Олег Васюра, позывной Остап. Но он был одним из тех, кому ни под каким видом нельзя было являться в логово врага – там у него брат, который его выдаст на раз-два. Именно поэтому он уходит с Игорем. А что решения принимает мой друг, так это сам Остап так решил, мол, ты в этих делах разбираешься лучше, тебе и карты в руки.

– Найдем, – улыбнулся я, а Каретник просто молча кивнул.

И ребята словно растворились в лесу. А мы пошли дальше.

Игорь предложил такую идею: мы якобы уходили в Петровское из-под Мариновки, это село на южном склоне кряжа, за которое после захвата «навозами» Сауровки и верхушки Саур-Могилы идут ожесточенные бои. Наша легенда – нас послали в тыл для пополнения и эвакуации раненых, грузовичок наш подбили из засады, а, когда мы вышли, «супостата» (то есть нас, ополченцев) и след простыл. И двух других раненых убили, остался я один. На всякий случай мы прошли к той дороге и действительно увидели там грузовик, который очень неплохо сочетался с нашей легендой – с двумя трупами, скорчившимися на деревянных сиденьях в кузове, причем обоих, похоже, застрелили в голову свои же, чтобы не заморачиваться с эвакуацией раненых «побратимов».

Хлопцы все время были со мной и ненавязчиво поддерживали меня с боков. Спасибо им за это большое. Хотя я и хорохорился, нога порой болела так, что хотелось выть от нестерпимой боли. Но я хорошо помнил слова нашего покойного командира, Яши Молчанова, который прошел весь Афган, а погиб у себя в Воронеже, забитый насмерть бандой обдолбанных наркоманов. А говорил он так: «Солдат сначала идет сколько может, а потом – сколько надо». Вот и я, коль напросился в боевую операцию, должен помнить, что я – солдат, как и прежде, и мне лапки кверху задирать не след.

Чтобы в голову не лезли разные нехорошие мысли, я думал о том, с кем мне довелось в этот раз рискнуть жизнью.

Ну, в Игоре Князеве я был уверен, как в самом себе. Он еще в Афгане меня дважды спасал от путешествия в Страну вечной охоты. Да и в этот раз он меня приволок чуть живого к своим.

Сержант Тулуш Кызыл-оол из Тувы, позывной Таныш – таинственно воскресший солдат Великой Отечественной войны – вот кто мог по праву считаться идеальным разведчиком, чувствующим себя в лесу, как у себя дома. У него было просто кошачье зрение – в полной темноте он видел все не хуже, чем ПНВ, которых у нас катастрофически не хватало. Он мог без компаса ориентироваться на местности, безошибочно определяя части света. Наконец, Тулуш, воспользовавшись несколькими днями ничегонеделания, приготовил кое-что, что теперь нам весьма пригодилось. Тувинец сумел сделать настоящий лук, из которого с двадцати шагов попадал в консервную банку. Сам лук он выстругал из ясеня, усилив плечи лука роговыми пластинками. На тетиву он пустил парашютный строп. Выстругал наш «Данила-мастер» и десяток стрел, наконечники для которых сам изготовил из металла. Я и не знал, что наш новый приятель знаком с кузнечным и слесарным ремеслом. Впрочем, сам он остался не очень доволен результатом своего труда.

– Эх, совсем плохой лук получился, – вздыхал Тулуш. – Видел бы его мой дед, отругал бы меня. Да и я совсем плохо стреляю. А дед попадал на лету в птицу. Но ничего, пусть хоть такой будет. Можно ночью часовых убивать.

Как это делается, тувинец показал, когда наш дозор случайно наткнулся на патруль «навозовцев». Они хотели поднять тревогу, но двумя стрелами Тулуш завалил вражеских часовых, да так, что они даже «мяу» сказать не успели. Все было сделано тихо, только тетива щелкнула дважды. Каретник лишь с восхищением покачал головой.

А еще наш «Дерсу Узала» – так Игорь Князев в шутку называл иногда тувинца – сгонял в город, где раздобыл у местных охотников несколько волчьих шкур.

– Я, товарищ командир, – сказал он Остапу, – сошью из них чуни. Если по нашему следу враги пустят собак, то те, почуяв волчий запах, никуда не пойдут. Боятся собачки волков.

– Мне докладывали, что у этих гадов вроде нет собак, которые умеют ходить по следу. – пожал плечами Олег и взглянул на Семена.

Тот кивнул:

– Читал я про добермана Трефа, который еще при царском режиме служил в московской полиции. Говорят, он поймал много разных душегубов.

– Ладно, – усмехнулся Олег. – Давай твои чуни – может, и вправду они помогут нам в случае чего оторваться от погони.

Вот только и Остапа, и Грека с Танышем мы брать с собой в Сауровку не собирались. Таныш слишком уж отличается от моих братьев-украинцев визуально. Можно, конечно, приплести, что он, мол, приехал в Киев учиться, да и застрял там; был же у нас премьер, Юрий Ехануров, наполовину якут. Вот только, во-первых, будь среди добробатов такая колоритная фигура, кто-нибудь о таком азиате наверняка бы слышал. Во-вторых, сибиряки учились на Украине практически только в советское время, а годов нашему Танышу всего-то двадцать с небольшим. Так что эта легенда не проканает.

А Грека мы бы взяли с преогромным удовольствием – он один десятка стоит, здорово воюет и очень неплохо знает здешние места. Но вероятность того, что мы попадем на кого-нибудь из тех «навозов», которые брали его в Марике либо видели в их «библиотеке», хоть была и мала, но имелась – а закон подлости никто не отменял. Именно поэтому они с Танышем будут нас страховать – отходить-то мы будем практически в нашем направлении.

Насчет же тех, кто остался с нами… О Семене Каретнике я только в книгах по истории читал. Дескать, был такой бандитствующий анархист, правая рука самого батьки Махно. Только, похоже, изрядно приврали все эти книжки. Познакомился я с Семеном – молодой парень, внешне ничем не отличающийся от своих сверстников. Только было в нем что-то такое… Ну, то, что делает из человека вожака, заставляет других в него верить и идти за ним на смерть. Да и башка у него варила неплохо. Думаю, что он здешних бандеровцев будет крошить, как когда-то рубал их предшественников – петлюровцев.

Был, вдобавок к Танышу, еще один из тех, которых я называл про себя «не от мира сего». Это был – представьте себе – разведчик-ковпаковец, погибший во время Карпатского рейда и воскресший здесь. Он своими глазами видел то, что вытворяли нынешние «герои Нэзалэжной». Эх, мало их Сидор Артемьич поубивал. Помню, как у нас на Станиславщине старики рассказывали о том, что вытворяли эти самые «герои». Волосы вставали от ужаса дыбом, кровь стыла в жилах. Бандеровцы ведь не только русских и поляков убивали, но и своих же гуцулов и лемков. Казалось, за такое не может быть прощения. Но нет, Никишка-Кукурузник амнистировал всю эту сволочь. И многие из них вернулись назад, в свои хаты. Старлей Студзинский мне поначалу не поверил, когда я рассказал ему о том, что недобитые бандеровцы нынче считаются уважаемыми людьми и получают пенсию от государства.

– В этот раз я пленных брать не буду, – с горечью сказал Кашуб – именно такой позывной взял Миша. – Пусть меня судят, но жить эти сволочи будут лишь столько, сколько им понадобится дойти до стенки, у которой их и расстреляют.

Старлей служил в разведке у самого Петра Петровича Вершигоры. Что и говорить – школа хорошая. И сегодня, после того как нас оставил Грек, Миша шел в авангарде, умело находя почти в полной темноте лесные тропинки и ухитряясь не задевать при этом ни веточки, не споткнуться, не хрустнуть сухим сучком. Конечно, старшему лейтенанту Студзинскому было в ремесле следопыта все же далековато до Таныша, но за неимением гербовой пишем на простой…

Остальные ребята, с которыми мы вышли вчера вечером из Снежного, тоже были опытными бойцами. Часть из них была наряжена в натовский камуфляж, чтобы «навозовцы» приняли их за своих. Захватили они и шевроны на липучках, которые подобрал нам знакомый прапорщик из Снежного. Для чего он их собирал – ума не приложу. Видимо, они у него хранились из извечной хохляцкой скаредности – тащить в хату все, что плохо лежит.

Хлопцы брезгливо поковырялись в груде этих шевронов с идиотскими надписями, но все же выбрали себе по парочке таких «продуктов творчества» местных бандеровцев. Меня тоже не миновала чаша сия. Ведь именно мне с моей гуцульской мовой надо будет запудрить мозги местным отморозкам из штаба, чтобы они потеряли бдительность, и мы могли без помех отправить большинство из них в ад прямиком к Бандере.

Даст бог, мне там не встретятся знакомые по Станиславщине. Хотя что они могут знать обо мне? Что служил в армии – так большинство моих сверстников служили в Советской армии, причем многие неплохо. Ну, про мои дела в Афгане я, вполне естественно, никому не рассказывал. Так что здесь утечек быть не должно. Ранение же свое я объясню тем, что при продвижении к Мариновке попал со своими хлопцами в засаду «сепаров». Шкурку мою подлатал знакомый доктор, после чего меня направили на отдых, чтобы я подлечился и смог и дальше сражаться с москалями и «колорадами».

Есть у меня еще один козырь в рукаве, только с него зайти я хочу лишь в самом крайнем случае. Это мы решили сообща – я, Игорь и Каретник – им я рассказал о своем родственнике, из-за которого при советской власти у родителей была куча неприятностей. Но, как я уже говорил, эту карту я использую только тогда, когда сильно припечет.

– Колумб, – материализовался из ниоткуда Кашуб. – Как нам и обещал Грек, впереди показались какие-то строения. Не знаю уж, то ли это, что мы ищем…

– По карте тут ничего другого и быть не может. Явно Сауровка, как нам Грек и обещал.

12 августа 2014 года. Сауровка.

Лещишин Орест, бывший «афганец», затем бизнесмен, а ныне ополченец

«Ну, вот мы и в Хопре», – подумал я, переступив порог бандеровского логова. Попали мы в него на удивление просто – группа в импортном паттерне – больше похожем на британский DPM – встретила нас достаточно дружелюбно. Мельком взглянув на наши ксивы, они пригласили всех в штаб, где с нами должен был познакомиться пан сотник – на бандеровской «табели о рангах» этот чин соответствовал армейскому званию капитан. Хлопцы старательно подражали головорезам из УПА, и потому я не удивился, услышав от одного из них, что в самом штабе и окрестностях его расположилось два чета бандерлогов. Чет – это взвод. Я прикинул в уме – всего, считая командование, в Сауровке находится примерно с полсотни отморозков. У всех у них руки по локоть в крови, так что на испуг их взять будет сложно, и покончить с ними будет можно, лишь используя какую-нибудь хитрость. Мы с Каретником и Греком покумекали на сей счет и вроде кое-что придумали. Теперь все зависело от их командиров.

Сотник Березнюк внешне напоминал «братка» середины девяностых. Такой же накачанный мордоворот, с короткой стрижкой и партачками[64] на руках. Только вместо малинового пиджака он был облачен в разгрузку, а на его бычьей шее болталась не золотая цепь в палец толщиной, а импортная рация. Да и глазки у этого громилы были хитрые. Он внимательно осмотрел нас, хмыкнул, увидев «перстни» на пальцах Бори Монастырского, и спросил его, где и по какой статье он «чалился».

Боря и в самом деле по молодости и по глупости имел несчастье три года «топтать зону». Потом, выйдя на свободу, он взялся за ум, но выколотые по дури уголовные «удостоверения личности» у него остались.

Как оказалось, Березнюк неплохо знал зону в Бессарабке – пригороде Горловки – и кое-кого из тамошнего начальства.

– Ты туда первоходом попал? А перстни небось для солидности набил? А кумом у вас тогда был капитан Гаркуша?

Боря, как мы и договорились, не стал вступать в полемику с капитаном-«братком». Он просто сказал, что пописал перышком одного слишком любопытного фраера. И при этом выразительно глянул на Березнюка.

Я же тем временем с любопытством поглядывал на вторую фигуру, которая маячила рядом с сотником. Хотя на вид он был довольно худосочен, но я нутром почувствовал, что нам стоит больше опасаться его, а не «братка», перековавшегося в «идейного бандеровца». Внешне этот невзрачный на вид мужичок был похож на киношного Гарри Поттера. И потому я ничуть не удивился, узнав, что его фамилия и в самом деле Поттер. Он помалкивал до поры до времени, а потом начал задавать нам вопросы. Да не простые, а с подвохом.

– Скажите, а по какой дороге вы ехали из Мариновки? А вы не могли бы показать на карте, где на вас напали «колорады»? А что в том месте находится справа от дороги? А что слева?

Хорошо, что мы заранее прошлись по тому месту, где находился грузовик, да и отрепетировали ответы на подобные вопросы, и ни один из нас не «поплыл» под внимательным взглядом этого самого «Потцера».

Когда меня достали вопросы не в меру любознательного американца – по его акценту я определил, что он, во-первых, иностранец, а во-вторых – янки, скорее всего, из Новой Англии, мне пришлось имитировать кратковременную потерю сознания. Ведь я же был ранен, и подтверждение тому мог продемонстрировать любому Фоме неверующему.

Пока мои хлопцы активно «приводили меня в чувства», «сладкая парочка» отошла в сторону, о чем-то пошушукалась, после чего наш блицдопрос был на время закончен.

– Шановни гости, – пытаясь придать своей бандитской роже некое подобие доброжелательности, произнес Березнюк, – пройдемте в хату. Вы, небось, проголодались? Сейчас мои побратимы накроют на стол, и мы с вами выпьем за знакомство…

12 августа 2014 года. Вечер. Лес на Донецком кряже юго-западнее Первомайского.

Слава Князев, круглый сирота

Заночевал я в ночь на вчера у Вики – в одной кровати, должен сказать, но без всяких эксцессов. Просто она вцепилась в меня, словно утопающий в спасательный круг, и крепко держала меня всю ночь. А с утра я поплелся с ней в морг, где она уже официально признала свою маму. Моей мамы я там так и не увидел – может, ее просто не нашли, а может, ее отвезли в другое место – морг был переполнен. Конечно, была призрачная надежда, что она выжила, во что очень хотелось верить, но я понимал, что вероятность этого почти нулевая, как любила говорить наша учительница математики.

А после этого я обнял и поцеловал Вику и сказал ей:

– Мне нужно… кое-куда. Если смогу, вернусь вечером. Если же нет, не поминай лихом. И не глупи – поезжай в Россию, там хотя бы не стреляют.

Моя подружка заплакала, но потом собралась с собой – взяла меня за скулы, посмотрела мне в глаза и сказала:

– Вернись обязательно. Я буду тебя ждать.

И крепко поцеловала на прощанье.

Куда я шел? На Саур-Могилу. У меня было одно желание – мстить, а если я погибну, значит, погибну. Кому я нужен, круглый сирота? Разве что Вике, но у нее, дай боже, скоро будет новая приемная семья. Эх, была бы мама жива, я бы упросил ее взять Викторию к нам, но сейчас у меня самого нет ни кола, ни двора, ни семьи… Конечно, из оружия у меня был лишь нож, который я взял с собой из дома, но кто знает, может, и удастся добыть что-нибудь посерьезнее. И если я возьму с собой на тот свет хоть одного из этих упырей, уже что-то.

Конечно, до отца мне было далеко, но бесшумно ходить по лесу я умел – равно как и наблюдать за тем, что происходило вокруг меня. Пару раз я видел секреты «навозов», но шансов против них у меня не было, и я каждый раз обходил их стороной. Заночевал я в небольшом распадке, укрывшись листьями, а сегодня, проснувшись, пошел дальше.

И мне повезло – на ветке я увидел «сайгу», такую же, как та, которую мне когда-то показал дядя Орест, и даже втайне от родителей дал из нее пострелять в тире. Вообще-то на меня там посмотрели с некоторым сомнением – еще бы, несовершеннолетним туда нельзя, но дядя Орест сказал лишь:

– Это со мной.

И меня пустили. Стрелял я, наверное, не так плохо, и, увидев дырки от пуль в мишени, дядя Орест выдал свое коронное:

– Тю-ю-ю!! Так ты, малыш, точно будешь снайпером. Даже я так не умею…

Скромничал, конечно, но мне было приятно. А теперь у меня у самого появилась «сайга». Я осторожно снял ее с ветки – от нее пахло порохом, не иначе как она недавно стреляла. В магазине оставались четыре патрона из десяти – маловато, конечно, но на безрыбье, как папа говорит, и рак рыба. Да, а дядя Орест говорил по-другому – слышал это от него один раз, когда он разговаривал с кем-то из своих знакомых: «на безрыбье и сам раком станешь».

Ну что ж… Четырех «навозов» я обещать не могу, но одного я гарантирую, может, даже двух. Неплохая цена за жизнь одного недоросля… Но лучше дождаться темноты – «навозы», как я видел вчера ночью, нередко расслабляются, курят, а недалеко от «сайги» я увидел самое натуральное кострище. И про себя заметил – костры, значится, здесь тоже иногда жгут. Тогда есть шанс и подстрелить парочку мразей, и даже уйти и попробовать раздобыть еще боеприпасов.

Как только стемнело, я пошел в место, в котором не раз бывал, когда жил на хуторе у Оли. Там, я подумал, никто тебя не увидит, а если кто пройдет мимо, то будет как на ладони. И уйти оттуда проще простого.

Но не успел я до него дойти, как меня кто-то схватил и зажал мне рот, да так, что я даже не смог укусить этого «кто-то». Мне было очень обидно – так по-глупому попасться, но я сразу стал строить планы, как буду косить под дурачка. Вот только «сайга» на спине – из которой я так ни разу и не выстрелил – может означать мою погибель.

– Смотри, Грек, кого я в лесу нашел, – сказал тихий голос со странным акцентом, и в лицо мне ударил узкий луч фонарика.

– Славка, – услышал я донельзя удивленный шепот отца. – А ты что здесь делаешь?

12 августа 2014 года. Сауровка.

Лещишин Орест, бывший «афганец», затем бизнесмен, а ныне ополченец

В просторном зале сельского клуба, превращенного «навозовцами» в штаб, было накрыто несколько столов. Тут были и закуска, и выпивка. Со стороны гостеприимных хозяев присутствовало человек двадцать, из чего я сделал вывод, что бандеровцы, хотя и любили гульнуть, но все же обеспокоились насчет безопасности и выставили посты вокруг штаба. Какая-то часть здешнего гарнизона находилась в резерве. Кроме того, рядом со зданием штаба я заметил внешне вполне исправный БМП-2Д. Штука серьезная – если она откроет огонь из своей тридцатимиллиметровой автоматической пушки, то мало не покажется. Кроме того, на башне «бээмпэшки» стоял ПТРС «Конкурс». Тоже вещь весьма полезная – довелось мне иметь дело с ней в Афгане. Ну, а сама БМП была доработана с учетом опыта применения таких машин «за речкой». На ней стояла усиленная броня, установлены стальные экраны на корпусе и броневая плита под сиденьями командира и механика-водителя.

Видимо, на БМП с намалеванным на ней трезубом обратил внимание и Боря Монастырский. Он внимательно осмотрел машину, ласково погладил ее по броне и поднял вверх большой палец, выразив тем самым свое восхищение.

– Что, файная тачка? – спросил один из «азовцев», по всей видимости, командир или мехвод БМП. – Хорошо на такой на гражданке рассекать – ни один мент на тебя свой поганый хвост не задерет. А задерет – его сразу на гусеницы намотаешь…

– Это да, – кивнул Боря. – Вот побьем «ватников», и ты на ней до хаты вернешься. Будешь за горилкой ездить…

Именно он и подкинул идею захватить «бээмпэшку» и на ней уйти к своим. Конечно, народу в нее набьется, как в рейсовый автобус в час пик, но зато можно будет отмахнуться в случае чего от преследователей, да и под броней все же чувствуешь себя более уютно. У нас с Каретником были на сей счет несколько иные планы, но ведь никогда не поздно переиграть любой план. К тому же неизвестно – на ходу ли машина, если ли в ней горючка и боезапас.

Выяснить это я поручил Боре Монастырскому, который, как оказалось, в армии служил мехводом на такой же тачке. А два «мазутчика» всегда найдут общий язык. Тем более под ядреную горилку, которой наш хозяин не пожалел. Да, похоже, он сам был не прочь выпить. Вон как он поглядывает на налитый до краев граненый стакан. Прямо как алкаш, которого мучает похмелье. Пендосик, который так любил задавать каверзные вопросы, тоже явно был настроен на выпивку. Конечно, здешняя «буряковка» – не импортный «бурбон». Бутылки с нею можно использовать как «коктейль Молотова» – крепкая зараза и шибает сивухой так, что хоть нос зажимай. Но Поттер, похоже, вполне акклиматизировался в здешних широтах и тоже вожделенно поглядывал на свой стакан.

– Ну что, добродии, – сказал сотник, готовясь провозгласить тост, – давайте выпьем за нашу Незалэжную Украину, и за то, чтобы все москали и жиды, – тут сотник покосился на американца, – подохли, как собаки шелудивые.

Все дружно выпили. Только мои ребята незаметно отплеснули большую часть содержимого своих стаканов под стол. Вроде никто ничего не заметил. Сотник Березнюк от удовольствия прижмурился, а янки горилка прошибла на слезу. Прочим же «навозовцам» было все равно – они алчно поглядывали на богатую закусь и, едва «буряковка» перелилась в их глотки, шустро похватали с глиняных тарелок шматы сала и домашней колбасы.

Чавканье и урчание продолжалось минут пять. Потом, набив зоб, «навозовцы» как по команде достали сигареты и задымили так, что им позавидовали бы даже ямайкские растаманы. А Поттер, отдышавшись и прожевав изрядный кусок сала, вдруг снова решил проявить бдительность и принялся расспрашивать меня о целях нашего вояжа и обстоятельствах получения мною ранения. Мне это не понравилось. Проколоться я не боялся – легенду мы все выучили твердо. А вот занудливая любознательность американца меня уже порядком достала.

Неожиданно на помощь мне пришел Березнюк. Он стал вспоминать своих знакомых со Станиславщины и в числе прочих упомянул имя двоюродного деда моей матери. Надо сказать, что дедуля был редкой сволочью – в молодости он путался с бандеровцами, даже был булавным[65] в одной из банд. Потом его арестовали, вкатили «десять рокив дальних таборив», и дед Панас укатил в «солнечную страну Коми». Оттуда он вернулся вместе с остальной амнистированной Никиткой-Кукурузником бандеровской мразью и до поры до времени сидел тихо, как мышь под веником.

Но тут началась не к ночи будет помянутая перестройка, и все недобитые твари повылезали наружу. Они дурили молодежи головы, рассказывая сопливым юнцам о своих подвигах. И родственничек мой оказался в числе самых рьяных «старых борцов».

Как-то раз он завалился ко мне и завел свою «песню о главном». Дескать, есть серьезные люди, которые загодя подбирают офицерские кадры в новую украинскую армию. А так как я все же ему не чужой, то он готов замолвить за меня перед этими людьми словечко.

– Пойми, – шептал он мне, почему-то оглядываясь по сторонам, – ты башковитый человек, знаешь, что почем. Мы тут с тобой такими делами будем ворочать. Ведь гроши на новую армию Нэзалэжной будут выделены огромные. И ты будешь их пачками считать. Да пачками не карбованцев, а долларов.

При этом родственничек мой закатывал глаза, словно у него наступал затяжной оргазм, и вожделенно потирал руки.

Он был очень удивлен, узнав, что я не срываюсь с места, словно бегун на короткие дистанции, и не спешу записаться в неведомую мне «новую армию». Но и с дедом ругаться мне тоже не хотелось. Поэтому расстались мы с ним вполне мирно. Я сослался на свои ранения, попросил время подумать, а потом вообще уехал в другой город, не оставив своего адреса отставному булавному УПА.

А вот теперь в беседе с сотником Березнюком всплыли имя и фамилия моего родственничка. Я сказал нашему гостеприимному хозяину, что этот самый «герой борьбы с москалями» Панас Федорук – мой дед, не стал упоминать, впрочем, что двоюродный. Тот, услышав это, пришел в восторг и на радостях хлопнул полный стакан горилки. К тому времени почти все присутствующие «навозовцы» успели изрядно набраться и были, как любил говорить Грек, в состоянии «полухлама». Американец же давно уже лежал мордой в тарелке, и мне показалось, что в таком виде его точно бы не пустили даже на порог Хогвартса.

Надо было заканчивать веселье и приступать к делу, ради которого мы, собственно, сюда и прибыли. Я подмигнул задумчиво наблюдавшего за всем происходящим Каретнику, потом сделал знак рукой Боре Монастырскому. Тот, как мы с ним и договаривались, плеснул в стакан своего нового приятеля, мехвода БМП, горилку, после чего затянул развеселую народную песню:

Ой у полi криниченька,

Там холодна водиченька.

Ой там Роман воли пасе,

Катерина воду несе…

Березнюк неожиданно подхватил песню и стал подтягивать Боре:

Роман воли покидае,

Катерину переймае.

Ой став Роман жартувати

З вiдер воду виливати.

– Ой Романе, Романочку,

Не лий воду на сорочку.

Бо це вода не лiтняя…

В мене мати не рiдная.

Бо це вода iз Дунаю,

Буде бити, добре знаю.

Буде бити ще й лаяти,

Ще й Романом докоряти.

Боря, незаметно подтянул к себе поближе «ксюху»[66] и допел последние куплеты этой песни:

– Де ж ти, доню, барилася,

Що й вечерять спiзнилася?

– Налетiли гусi з броду,

Сколотили менi воду.

А я стала-постояла,

Доки вода устояла.

– Брешеш, доню, вбрехалася,

Ти з Романом кохалася.

«Баста, карапузики, кончилися танцы», – подумал я, расстегивая кобуру моего «вальтера».

Вслед за мной Каретник достал из деревянной кобуры «стечкина».

«Сейчас здесь будет дымно и шумно, – мелькнуло у меня в голове. – Ну ничего, мы к таким вещам привычные».

12 августа 2014 года. Вечер. Первомайское у Снежного, спортивный зал школы.

Старший лейтенант Фольмер Андрей Иванович, перед боем

Я с удивлением осмотрел зал, куда нас привели. Были, конечно, кое-какие гимнастические снаряды, но их было намного меньше, чем в школах моего детства. Зато почти весь зал занимала площадка со странными металлическими кольцами на щитах, с которых свешивалась сетка. Я спросил у своего соседа с погонами подпоручика – здесь это называется лейтенантом, что это за вид спорта, и тот посмотрел на меня с удивлением:

– Тю-ю! Так это же баскетбол. Я в него еще пару лет назад за команду киевского политеха играл…

Что-то я про него слышал, подумал я, но вживую ни разу не видел. Там вроде нужно через эти кольца мяч бросать. Интересно бы посмотреть – а то и самому попробовать… Но сначала нужно выполнить боевое задание – это проблема куда более насущная, а если мы при этом погибнем… Как говорит наш командир роты, капитан Халилов, «умри, но сделай, и сделай на совесть».

А вот и он… Невысокий, с типично башкирскими скулами, немолодой – давно за пятьдесят, так мне кажется. Он еще говорил, что, как только увидит, что его «пацаны» всему научились, то вернется домой, к семье и к недавно родившейся внучке.

– Значит, так. Все получили оружие и два боекомплекта? Никто не забыл сдать документы и мобильные телефоны?

– Так точно! Получили и не забыли! – прозвучал дружный хор.

– Задача у нас сегодня очень простая, но в то же время сложная. Прямо сейчас выдвигаемся на Саур-Могилу. Товарищ сержант, – Халилов показал на стоявшего рядом с ним невысокого человека, с разлапистыми ладонями и ногтями, под которыми траурной каймой навсегда въелась угольная пыль, – здешний, хорошо знает эти места, и приведет нас в место в лесополосе, откуда до вершины всего ничего. Всего один рывок, правда на третьей скорости. Диспозицию знают ваши офицеры. Хотя, конечно, у нас тут не «эрсте колонне марширт, цвайте колонне марширт». Кто помнит «Войну и мир» из школьной программы? А что так мало?

– Товарищ капитан, – обратился к нему мой сосед-лейтенант. – Разрешите обратиться? Так… эта… в Украине не было этой книги в школьной программе.

У нас, кстати, тоже не было – Толстой считался еретиком, и его книги в школе обыкновенно не читали, но в Киеве во время вынужденного безделья я нашел эту книгу и прочитал. В общем, понравилась, хоть и длинновата оказалась…

– А кого же читают на Украине? – спросил Халилов, и я отметил, что мне эта форма, в отличие от «в Украине», не резала слух.

– Ну, Шевченко читают, Лесю Украинку, Ивана Франко… еще разнообразных западных писателей. Из русских – немного Пушкина, немного Лермонтова, немного Гоголя, немного Чехова, но это на уроках иностранной литературы. Булгакова читают – он же киевлянин. Правда, нашим чинушам не все у него нравится. Особенно они не любят «Белую гвардию» и «Дни Турбиных». Солженицын еще в программе. А Толстого – только пару рассказов.

– Все с вами понятно… Ну что ж, надеюсь, что ваши дети будут читать книги получше. Ладно, все приготовились, выдвигаемся через пятнадцать минут. Андрей Иванович, – он посмотрел на меня, – вы с пулеметной командой?

– Так точно, – браво ответил я.

– Жаль, что вы все это время были откомандированы. Пройдите со мной, я вам расскажу вашу диспозицию. Так, наверное, говорили в ваше время?

– Именно так, товарищ капитан.

Я заметил, к своему удивлению, что слово «товарищ» больше мне не кажется вражеским и не режет ухо. И я пошел за Халиловым, понимая, как он и сказал, что вряд ли все пойдет по плану. Было ясно, что у наших какой-то козырь в рукаве – знать бы только какой. Штурм неплохо укрепленной вражеской позиции – не самое простое дело, знаю по своему опыту. В Германскую мы немало солдатских жизней положили, кидаясь грудью на колючую проволоку.

12 августа 2014 года. Сауровка.

Лещишин Орест, двоюродный внук УПАрыша

Увидев мои телодвижения, Березнюк, который уже «поплыл», встрепенулся и даже, как мне показалось, немного протрезвел. Он попытался выхватить свой пистолет, который висел у него в подмышечной кобуре, но сидевший рядом с ним Вася Симаков успел перехватить руку сотника. А Боря Монастырский взял на удушение того, с кем он минуту назад спивал дуэтом. Бычья шея Березнюка напряглась, а морда налилась кровью. Он пытался освободиться, но Боря тоже был далеко не «ботаном». Вскоре сотник обмяк, громко испортил воздух и мешком сполз на пол.

«Побратимы» Березнюка спьяну сразу и не поняли, что произошло. А когда до них дошло, то уже было поздно. Несколько человек, попытавшихся схватить лежавшее на лавках оружие, были без затей застрелены мною и Семеном Каретником. Остальные, не желая получить пулю в лоб, предпочли послушно задрать руки кверху.

Выстрелы разбудили сраженного хохляцкой горилкой «школяра из Хогвартса». Поттер с большим трудом оторвал от столешницы морду, мутным взглядом окинул поле боя и неприлично выругался. Причем не на языке Шекспира, а чисто по-русски, даже без акцента. Боря подошел к заморскому гостю, ребром ладони погрузил его в нирвану, потом обыскал, выудив из карманов Поттера рацию, спутниковый телефон и пистолет «Beretta 90-Two».

– Серьезная вещь, для настоящего мужчины, а не для такого мозгляка, – я взял у Бориса ствол и прикинул его на ладони. – Если ты не против, то этот пистолет мы презентуем одному хорошему человеку. Он будет рад такому подарку.

– Для хорошего человека не жалко, – усмехнулся Монастырский.

– Так, хватит болтать, – скомандовал Каретник. – Вы, хлопцы, – скомандовал он своим бойцам, – давайте бегом на улицу, приготовьтесь встретить тех бандюков, которые прибегут на выстрелы. А ты, Боря, беги к броневику и жди. Мы тут закончим кое-какие дела.

Пока Семен раздавал цэу, я прочными пластиковыми стяжками связал временно выпавших из реальности Березнюка и Поттера. Поодиночке мы вытащили их бренные тела на улицу и, загнав в рот кляп, закинули в БМП. Сотника и «заморского гостя» мы возьмем с собой – эти организмы при правильном к ним подходе могут рассказать много интересного и полезного для нас. А вот что делать с остальными?

Мы с Каретником уже переговорили насчет судьбы попавших в плен «навозовцев». Семен, после того как имел счастье испытать все «гостеприимство и радушие» этих ублюдков, однозначно решил – в плен их не брать. Я тоже склонен был помножить на ноль тех, кто хладнокровно убивал безоружных, насиловал женщин и измывался над людьми, которые на свое несчастье считали себя русскими.

Но вот так, взять и перерезать глотки тем, кто пусть даже и недостоин называться людьми? К тому же надо оперативно узнать у них месторасположение хорошо замаскированного склада с боеприпасами.

– Ну что, байстрюки, – сказал я еще живым бандеровцам, – жить хотите?

– А вы что, будете нас убивать? – жалобно спросил меня рябой парень с татуировкой трезуба на шее.

– Нет, за ваши кровавые подвиги вам сейчас по ордену Мазепы вручат, – ответил я. – Впрочем, тот, кто расскажет мне прямо здесь, где находится ваш склад боеприпасов, получит шанс остаться в живых.

Пленные сбились в кучу и зашушукались. Потом один из них спросил:

– А вы только одного отпустите?

– Одного, и только тогда, когда убедимся, что он нам не соврал.

– Ничего мы вам не скажем, москали проклятые! – воскликнул рослый парень с чубом на выбритой голове. – Хлопцы, нам так и так конец, бейте их, умрем, так с музыкой!

Мы с Семеном Каретником предполагали, что борзые «навозовцы» могут попытаться напасть на нас, пользуясь своим численным превосходством. Тем более что наши парни хотя и забрали у них оружие, но не вынесли его из зала, а сложили в кучу в дальнем углу.

Для подстраховки мы оставили бойца с автоматом, державшего на мушке сбившихся в кучу пленных. Он несколькими очередями срезал шестерых наиболее борзых бандеровцев. Оставшиеся в живых четверо «навозов» поспешили упасть на залитый кровью пол, закрыв головы руками.

– Ну что, лайдаки, – крикнул Каретник, – вспомнили, где находится склад?! Или для того, чтобы привести в порядок память, надо еще кого-нибудь пристрелить?

– Я был там пару раз, – крикнул рябой парень с татуировкой. – Я покажу вам это место на карте! Только не убивайте!

– Я тоже вспомнил! – заорал второй пленный. – Могу все и на карте показать, и отвести кого-нибудь из вас. Я знаю даже расположение постов…

Двое других, похоже, не знали о складе. Они просто начали молить о пощаде, обещая больше никогда-никогда не брать в руки оружие.

Мы с Каретником тщательно и по отдельности допросили двух пленных. Их показания совпали. Тем временем на улице уже шел бой. Находившиеся в резерве и в карауле «навозовцы» примчались к своему штабу, чтобы выручить начальство.

Но тут их ждал жестокий облом. Боря из затрофеенной БМП поддержал своих товарищей огнем из автоматической пушки. Не ожидавшие такого отпора немногие бандеровцы, кто был не убит и не ранен, позорно бежали и больше не предпринимали попыток нас атаковать.

Я передал по рации старшему диверсионной группы координаты склада боеприпасов «азовцев». Как и планировалось, обнаружив штабеля ящиков со снарядами, наши ребята без затей с дистанции полкилометра засадили в них два заряда из реактивного пехотного огнемета «Шмель-М». По своей мощности капсула с термобарической смесью была равна 152-мм артиллерийскому снаряду. Склад бандеровцев взлетел на воздух, и группировка «навозовцев», оседлавшая Саур-Могилу, осталась без снарядов и мин…

Оставшихся в живых бандерлогов мы загнали в кладовку, после чего прикрепили к ручке двери осколочную граниту Ф-1. Если им повезет, то «побратимы» их освободят. Но, как мне показалось, пленные наверняка сами попытаются выбраться из заточения. Тогда раздастся взрыв, и… Кому-то, может быть, повезет, а кому-то и нет. Тут уж как Господь решит. С Ним не поспоришь…

12 августа 2014 года. Лес на северном склоне Саур-Могилы.

Князев Игорь, бывший «афганец»

Правильно в народе говорят: ждать да догонять – хуже некуда. Наши ребята ушли в штаб «азовцев», а мы втроем – так сказать, «засадный полк» – ждем в лесу от них сигнала. С Колумбом мы договорились – если все пойдет гладко, то он трижды нажмет на рации кнопку вызова. Если же сигнал прозвучит четыре раза, то сие будет означать, что ребята крупно влипли, и им требуется срочная помощь.

Все же, хорошо зная Колумба, я надеялся на удачу. Уж очень ему везло. Не Орестом его следовало назвать родителям, а Одиссеем. Причем с почетной приставкой «хитроумный».

А пока я, стараясь скрыть волнение, меланхолично поглядывал на ночное небо, то и дело затягиваемое плотными облаками. Это было неплохо – предательский свет луны был не с руки нашим парням. В темноте им было бы легче проскочить мимо вражеских постов. Оставалось уповать лишь на Господа Бога, по воле которого облачность надежно закроет луну, и на удачливость Колумба.

Таныш возник перед нами неожиданно, словно ночной призрак. Он даже в полной темноте мог бесшумно передвигаться по лесу подобно рыси, подкрадывающейся к добыче.

– Командир, – сказал он Остапу, – там стреляют. – И он показал рукой в сторону Сауровки.

Я прислушался. Тугоухостью я пока не страдал, но выстрелов не расслышал. Где-то в лесной чаще всполошно трепыхнулась какая-то лесная птица, да в противоположной Сауровке стороне залаяла собака. Впрочем, спорить с тувинцем я не стал – мне уже пришлось убедиться в необычных способностях нашего «друга степей».

«А вот это уже всерьез и громко», – подумал я. В районе штаба «навозов» громко застучал пулемет. Или, судя по звуку, даже автоматическая пушка. Похоже, что работала тридцатимиллиметровая 2А42, установленная в башне БМП-2. Мне хорошо была известна «мелодия» этого орудия – наслушался ее в Афгане. Если работают по нашим парням, то сие очень скверно. Снаряды такой пушки прошибали насквозь стены глинобитных дувалов, да, и не каждая броня способна была выдержать попаданий «гостинцев», выпущенных из орудия БМП.

Но сигнал о провале или успешном завершении операции Колумб пока не прислал. Так что будем ждать. Танышу я велел усилить бдительность и быть начеку, хотя, конечно, в этом отношении он мог мне дать сто очков вперед.

Впрочем, стрельба в районе Сауровки вскоре прекратилась, хотя Таныш и сообщил мне, что он слышит выстрелы, причем в некоторых случаях стреляли не одиночными, а очередями.

Неожиданно рация пикнула три раза. У меня отлегло от сердца. Похоже, Колумб со товарищи скоро вернется к нам с добычей. Я понадеялся, что она будет богатой.

Но я даже не подозревал, насколько богатой. Минут через двадцать Колумб снова вышел в эфир. Он сообщил, что все прошло нормально, вражеский штаб разгромлен, взяты «языки», с которыми наши ребята возвращаются к нам. Причем не пешедралом, а с комфортом. Колумб ухитрился затрофеить целую «бээмпэшку».

– Ты же знаешь, Грек, – сказал мой старый приятель, – что у меня нога побаливает после ранения, и потому хлопцы решили, что мне требуется персональный сантранспорт. Да и «языков» тащить на себе как-то не с руки. На «бээмпэшке» же ехать гораздо приятнее. Так что вы там смотрите – с переляку не сожгите наше «таксо».

«Вот же ж!.. – подумал я. – Этот кадр нигде не пропадет!»

Получив соответствующие распоряжения от Остапа, мы приготовились к встрече наших триумфаторов. Вскоре со стороны лесной просеки донесся рев дизельного двигателя. БМП не спеша вынырнула из ночной мглы и направилась в нашу сторону. На ее броне картинно восседали Колумб, Семен Каретник и еще несколько бойцов. Похоже, что им не терпелось похвастаться своей добычей. Что ж, они заслужили это право.

Впрочем, время поджимало, и, кратенько рассказав нам о своих приключениях, Колумб посоветовал побыстрее уходить к своим. Дело в том, что часть охраны штаба уцелела, и вышесидящее начальство «бандерлогов» уже знает о случившемся. Вполне естественно, что будут приняты все меры к тому, чтобы воспрепятствовать нашему возвращению. А потому нужно пошевеливаться.

Так как на броне и в десантном отсеке БМП при всем нашем желании вряд ли удалось бы разместить всех участников рейда, было решено, что часть из нас пойдет пешком впереди в качестве авангарда, чтобы обнаружить возможную засаду. В боевое охранение назначили Таныша и еще трех бойцов. Остап пошел с ними, да и Каретник решил присоединиться к ним, так как он, по его словам, еще не привык рассекать в «железной коробке на гусеницах».

– Уж очень шумно и вонько, – сказал он.

Действительно, движок «бээмпэшки» ревел и завывал, словно разъяренный медведь, а дым сгоревшего соляра не был похож на запах одеколона «Красная Москва».

Мы с Колумбом не стали спорить с Семеном, решив, что в авангарде присутствие такого опытного и смелого человека не станет обузой.

Мы же с Орестом взгромоздились на броню и словно перенеслись на четверть века назад. Именно так мы путешествовали с ним по пыльным дорогам Афганистана. Сколько времени прошло с той поры! А мы все воюем и воюем! Видно, судьба наша такая. Вот только Орест за это время так и не обзавелся семьей, а я… Где сейчас моя жена и Славка? В голову лезли нехорошие мысли о том, что «бандерлоги» будут за ними охотиться, и не дай бог, если мои попадут к ним в лапы…

Неожиданно моя рация запищала, и голосом Семена Каретника сообщила, что дозор обнаружил в лесу пацана с ружьем. Маловероятно, что это был один из «навозов». По ночам они вряд ли в одиночку стали бы шататься по чащобам, рискуя в темноте сломать ногу или нарваться на кого-нибудь из наших. Кстати, неизвестный находился примерно в том месте, где я с Колумбом напоролись на «азовцев». А что, если?..

– Семен, мы сейчас подойдем к вам, – передал я по рации. – А пацана не трогайте – мы с Колумбом с ним сами разберемся.

– Сами так сами, – проворчал Каретник. – Только вы пошевеливайтесь, ведь времени у нас мало, скоро начнет светать.

Мы с Орестом тормознули наш «пепелац» и, велев бойцам ждать нашего сигнала, заковыляли по лесному проселку.

– Грек, пацан идет вам навстречу, – вскоре сообщил по рации Каретник. Вдвоем с ним управитесь?

– Управимся, – хмыкнул я. – Ты уж нас совсем за убогих держишь.

– Я послал на всякий случай Таныша, – сказал Каретник. – Если что, он вас подстрахует.

Невысокая человеческая фигура вынырнула из-за куста орешника неожиданно для нас. Подросток, очень похожий на моего Славку, не успел и пикнуть, когда Таныш, бесшумно появившийся позади него, ловко зажал ему рот.

– Смотри, Грек, кого я в лесу нашел, – сказал Таныш, подсветив фонариком лица парня.

Я узнал своего «блудного сына», с которым меньше всего рассчитывал встретиться здесь, за линией фронта, посреди ночного леса.

– Славка! А ты что здесь делаешь? – воскликнул я. – А где мать? И как ты вообще здесь очутился?

12 августа 2014 года. Ночь. Саур-Могила.

Капитан Халилов Тагир Салаватович, командир отдельной роты батальона «Восток»

Со стороны Сауровки послышались звуки перестрелка и взрывы – судя по всему, работала «бээмпэшка». Эх, подумал я с горечью, похоже, ничего у наших ребят не выгорело, и как мы сюда пришли, так придется и уходить. Вот так всю эту войну – деремся, как львы, и все равно потом приходится отступать. Славянск, Краматорск, Мариуполь, Артемовск, Авдеевка, теперь вот и Саур-Могила.

Конечно, наши ребята с каждым днем воюют все грамотнее и жестче. Когда я сюда заявился – поездом из Уфы в Ростов, а там меня встретил один из моих афганских подчиненных и перевез через границу в Донецкую область, которая тогда еще не стала ДНР, – ополчение в основном состояло из людей, которые никогда не воевали. Да и успели послужить в армии далеко не все. Если кто и служил, то в украинской армии, в которой до этого времени ничего такого не происходило. Нас, афганцев, хлебнувших с шила патоки, было раз-два и обчелся. Правда, двое, которым довелось съездить в командировку в Ирак и послужить под началом наших заклятых друзей-пиндосов, повидали войну и слышали, как свистят пули. Но в настоящих боевых действиях они не участвовали, разве что кто-то из их подразделения по пьянке наехал на пиндосскую же мину. Так что приходилось их учить, как говорится, без отрыва от производства – в бою. Эх, сколько их полегло в битве с более многочисленным и вооруженным до зубов противником…

Я пообещал жене – научу их сражаться и вернусь домой, где у нашей дочки совсем недавно родилась внучка Машенька. Да, я теперь дед Маши, представьте себе… Ух, вернусь домой – устрою всем самую настоящую «дедовщину»! Ведь нам, афганцам, скоро всем стукнет как минимум по пятьдесят – а многим, и мне в том числе, давно уже за полтинник или даже более. И старые болячки дают о себе знать – как ранения, так и недомогания, которые приходят с возрастом. Так что давно пора бы вернуться до дому, вот только не могу – жду, когда мы наконец-то научимся побеждать.

И тут с той стороны кряжа прогремел огромной силы взрыв. Вот оно! Смогли-таки ребята! Я нажал на клавишу рации два раза, а через секунду еще раз. Ухнули ротные минометы – зря, что ли, ребята волокли их на себе в гору – застрочили «максимы» Фольмера, и началось прямо как у Высоцкого: «А мы все лезли толпой на нее, как на буфет вокзальный…» Грамотнее, конечно – короткими перебежками, прикрывая друг друга, зигзагом, все, как я их учил. Что было нелишне – луна вышла из-за облаков, и света было бы более чем достаточно, чтобы грамотному пулеметчику прижать их к земле. Потом за спиной застучал АГС, и на гребне высоты стали рваться ВОГи[67].

Оказалось, впрочем, что все мои планы яростного штурма высоты так и остались планами. Укропы, ошеломленные всем происходящим, сломались довольно быстро. Они задрали лапы «в гору», и вершина, за которую мы еще недавно так долго и так упорно цеплялись, вернулась к нам практически без боя.

Наши ребята занимали позиции, пинками сгоняя пленных в кучу. Ко мне подвели капитана «навозов», человека примерно моего возраста, показавшегося мне при лунном свете странно знакомым.

– Тагир! – сказал он, увидев меня. – Не ожидал тебя здесь увидеть.

– И я тебя тоже, Мишка. Или теперь ты Мыхайлик? Или как там у вас принято? А может, ты по-модному уже Майкл?

– Типа того. Вот из-за таких, как ты, понаехавших кацапов все у нас и началось.

– Но-но, дорогой. Я, как ты хорошо знаешь, башкир. А так у нас почти все местные. Зато ваши – именно что понаехавшие. Ты же вроде из Ивано-Франковска родом?

Тот лишь угрюмо кивнул и сплюнул мне под ноги кровь из рассеченной губы.

– А что вы так быстро сдались?

– Да, твою мать, когда началась заварушка в Сауровке, наш командир – майор Томченко – оставил меня здесь с неполной ротой. А тут вы навалились, словно скаженные.

– А ничего, что и у нас тоже неполная рота? – спросил я. – А еще мы и вооружены кто чем горазд. А у вас тут, – я кивнул на гору трофейного оружия, брошенного пленными, – все новехонькое, небось, склады НЗ где-то распотрошили.

– Не знал. Знал бы, дрался бы. Хрен бы вы меня взяли.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – кивнул я. – Ладно, давай, чеши к своим, а у меня и без тебя дел выше крыши.

Пока мы ждали подкреплений, наши минометчики методично обрабатывали Сауровку «укропскими» же минометами. А когда ребята подошли, то мы оставили несколько человек сторожить пленных, а сами пошли дальше. Но там практически никого не оказалось – в штабе супостата валялись лишь трупы. У подвала тоже лежали мертвые и истекающие кровью укропы, которых, похоже, зацепили осколки мин и ВОГов. Обороняло деревню где-то около взвода хохловояк, подошедших сюда после начала нашего наступления. И они даже не помышляли о сопротивлении.

Да, подумал я. А планировали мы все совсем по-другому. По нашему замыслу мы собирались оборонять Мариновку к югу от кряжа, освободить Петровское к северо-западу, после чего группировка на кряже была бы окружена. А затем их планомерно уничтожать, если, конечно, они не попытались бы уйти на юг, например, к Амвросиевке[68]. Да, повезло, что горстка ополченцев смогла устроить такой тарарам, после которого нам удалось, что называется, «малой кровью» вернуть «наши пяди и крохи».

Мои размышления прервал выстрел. Что-то сильно ударило меня в ногу. Я не удержался и упал на землю. Оказалось, что какой-то фанатик-недобиток отсиделся в кустах – ночью это несложно – и дождался своего часа. Хорошо еще, что пуля прошла через мякоть ноги, не повредив кость…

К счастью, нам досталось несколько автомашин в Сауровке, и до больницы меня довезли в относительном комфорте. И человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть – Грек, мой старый знакомый по Афгану – помог занести меня на носилках, после чего представил меня симпатичной медичке:

– Аня, познакомься, это Тагир – помнишь, я тебе про него рассказывал? Человек-легенда. Тагир, а это Аня – моя супруга. Именно она будет тебя оперировать. А я пошел – увидимся с тобой после.

– Если ты мне скажешь, что и Колумб здесь, я вообще обалдею, – сказал я.

– Колумб тоже здесь, ждет своей очереди на перевязку, – усмехнулась Аня. – Так что я попрошу, чтобы его потом положили в вашу палату – наговоритесь с ним досыта…

12 августа 2014 года. Ночь. Лес на Донецком кряже юго-западнее Первомайского.

Сотник Украинской повстанческой армии, а ныне пока еще десятник батальона «Азов»

Креминь Михайло Францевич

– Слышишь? Они на броневике, – шепнул я Васюре.

На броневике – здесь он именуется чем-то вроде «бээмпэ» – мне довелось проехаться, когда я вывел этого слымака[69] к своим, и нас повезли в Петровское для допроса. Сидели мы внутри, и, скажу я вам, добродии, того мени не треба. Лязганье, смрад, тьмака[70]… Зато теперь я узнал его по звуку.

Тогда в Петровском нас посадили в темный подвал какого-то дома, где уже было человек десять. Кто они такие, я не знаю – говорить не дозволялось, сразу же раздавался окрик одного из охранников, а какого-то молодого хлопчика – скорее всего, школьника – саданули прикладом, когда он не заткнулся по первому требованию. Нас не кормили и не поили, и Андрия на допрос повели только где-то через час, а меня, наверное, еще через столько же или даже больше.

Допрашивающих было двое – и трое звероподобных караульных. В углу стояло что-то вроде корыта, не знаю уж, для чего оно там было. Меня не били, лишь задавали мне одни и те же вопросы, но в разной форме. Им не понравилось, что я назвался сотником УПА. Один на это стал орать по-кацапски:

– Реконструктор гребаный! Еще раз – имя, фамилия, звание! И кто тебя послал! А то… – и он показал глазами на то самое корыто.

Но через пару секунд вошел некий худой фацет[71] в круглых очках и что-то им сказал на незнакомом языке. Те сразу же вытянулись во фрунт, а затем один сказал мне:

– Поступаешь в распоряжение пана Поттера.

И почему-то осклабился. Поттер этот, как оказалось, не так плохо говорил кацапскою мовою, пусть и со странным акцентом. Он забрал меня в другую допросную, где мне сразу сказал, что он мне верит и что приехал он в том числе и для того, чтобы со мной поговорить. И начал расспрашивать меня про службу в УПА. Я отвечал на все вопросы, как мог, а сидящий рядом с ним человек в форме сотника, похожий чем-то на огромного откормленного хряка, переводил с мовы, хоть и плохо и с ошибками. Пару раз я его даже поправил.

Все это время Поттер сидел, блаженно улыбался и кивал, даже когда я рассказывал и про то, как мы убивали евреев, поляков и русских военнопленных. А после Поттер посмотрел на хряка, и тот неожиданно спросил:

– А что ты скажешь про своего командира, мистера Васюру?

– Добрый командир, – кивнул я, хотя, если честно, был несколько другого мнения. Понятно, что кацапов нужно мордовать, равно как и жидов с ляхами. Но о том, чтобы выставить нормальное боевое охранение, он и не подумал.

– А почему тогда был разбит там, на хуторе?

– Не повезло. Бывает и такое. Со мной это случилось тогда, у ляхов.

Я не стал добавлять, что там нас застигли врасплох кацапы клятого Ковпака, а здесь всего лишь небольшая группа москалей. Нет ничего хуже, чем валить все на начальника – потом он всегда может вновь стать твоим начальником и все тебе припомнить.

– Ну что ж, спасибо за службу. За спасение вашего командира вас представят к правительственной награде. Я ваш новый командир – сотник Березнюк.

– Помните, когда я уеду, я беру этого человека собой, – сказал Поттер, чуть коверкая ненавистную мне чужую мову.

Березнюк вытянулся и преданными глазами посмотрел на чужинца:

– Так точно!

Васюру после этого пусть не понизили в должности, но все же наказали – вместо рейдов по тылам сначала держали в штабе, а вчера поставили в секрет на одном из самых удобных спусков на москальскую сторону, велев взять с собой еще троих. Задача была очень простой – гражданских брать и приводить в штаб – вдруг они шпионы; а если подойдут вооруженные люди, то дать знать по рации и ждать указаний.

Вообще-то Поттер попросил меня не участвовать в боевых действиях. Но когда мне Васюра приказал идти с ним, я подчинился – сидеть в штабе и пить горилку по вечерам мне было скучно. Впрочем, здесь тоже было не так чтобы интересно – вчера вообще ничего не произошло, а еще меня искусали комары. Сегодня же хлопцы услышали какой-то шум и пошли проверить, а потом привели бабу с собачкой. Собачку мы пристрелили, а бабу Аскольд и Мыкыта предложили пустить по кругу. Но Васюра неожиданно сказал с сожалением в голосе:

– Забыли, что мы здесь в секрете? Вот вы двое и отведете ее в штаб. Скажите, чтобы на нас тоже оставили.

Так мы и оказались здесь вдвоем – а потом там, у штаба, началась стрельба. Я не очень-то и хотел воевать – не моя это работа, уж простите. Но спросил у Васюры, а тот: у нас приказ стоять здесь, мы и будет его исполнять. А голосок-то у него дрожал…

Когда я услышал броневик, мне, дурню, захотелось почему-то погеройствовать. И я сказал:

– У нас же есть цей… як там його… гранатомет. Сейчас их и подобьем.

– Ты шо, сказився? – возразил мне Андрий, мешая москальский с мовою. – Сам ведь бачишь, шо нет у нас шансов против них. И погибнем ни за понюшку тютюну, и им ничего не сделаем.

– Дай сюда, – возразил я. – Как им пользоваться-то?

– Нажмешь вот сюда, только сначала проверь, чтобы за тобой было пусто. А то с той стороны выйдет реактивная струя, мало не покажется. Лес подожжешь – его-то не жалко, да мы тоже на его окраине. Или, не дай бог, подпалишь себя – или меня.

Пока я проверял свою позицию, броневик уже был рядом с нами, и какой-то малец, сидевший на нем – малец, представьте себе! – начал пулять в меня из ружья. То ли стрелял он кепско[72], то ли тяжело было в меня попасть из такого положения, но удар по плечу я ощутил уже тогда, когда стрелял. Гранатомет у меня пошел вверх и направо, по броневику я не потрафил, зато услышал за собой отчаянный вопль Васюры – струя, мабуть, попала в него. А броневик промчался мимо. И только я бросил бесполезную трубу и бросился к Васюре, как услышал, как два тяжелых предмета упали недалеко от нас.

То, что это гранаты, стало мне ясно сразу, и я машинально навалил отчаянно вопящего слымака на себя, что меня и спасло. Спасло, да не очень – через пару минут меня повязали, а Васюре влепили пулю в его тупую голову. А меня повели к тому самому броневику. Почему меня не пристрелили, было ясно сразу – везут на допрос. Ну что ж, настоящие герои знают, когда молчать, а когда говорить. И если я им все расскажу, глядишь, и не убьют…

12 августа 2014 года. Ночь. Лес на Донецком кряже юго-западнее Первомайского.

Слава Князев, теперь боец

– Я-то думал, я круглый сирота и никому не нужен, – закончил я свой рассказ. – Потому и решил мстить. А «сайгу» я на ветке нашел – она практически такая же, какая была у дяди Ореста.

– «Брось, командир! Да не меня, рацию!» – процитировал папин приятель старый анекдот. – Она это и есть, Славка, твой папа решил ее оставить, чтобы дотащить меня. А мог и наоборот.

– Не мог, сам знаешь, – усмехнулся папа. – Ладно, держитесь, сейчас станет круче.

И в тот самый момент мне почудилось, что я увидел при свете луны движение где-то в лесополосе.

– Полундра, – отчаянно заорал я.

Башня броневика – не знаю уж, как его правильно называть – повернулась направо, но в тот самый момент какой-то человек вскинул к плечу длинную черную трубу. Я понял, что это – гранатомет, и, держась одной рукой за какую-то скобу, выстрелил четыре раза в его сторону.

Первые три раза ничего не дали – этот гад и дальше стоял со своей трубой, и нам повезло, что он так и не выстрелил. Четвертый же выстрел заставил его закричать от боли, и труба вдруг качнулась вверх, а из нее сзади выскочил сноп пламени. Кто-то истошно завопил, но мы уже проскочили опасный участок, а двое из пешего дозора поспешили туда, где была засада.

Через несколько минут броневик резко замедлил ход – действительно, склон стал намного круче. Потом боевая машина и вовсе остановилась, чтобы взять на борт, точнее, внутрь, еще одного пленного. Его привел тот самый дядя Остап, который целую вечность – точнее, пять дней – назад спас всех нас от «навозов».

– А братца пристрелить пришлось, – с сожалением сказал он. – Его кто-то тяжело ранил, да так, что не жилец – а еще ему струей от РПГ яйца сожгло. Эх, когда-то он был таким милым мальчиком…

– Жалко тебе его? – полюбопытствовал Орест.

– А за что его жалеть? Это он со своей бандой напал на тот хутор, убил стариков и собрался насиловать женщин. Да, неплохо было бы, если бы наша контрразведка с ним провела пару сеансов – но шансов его довезти живым не было.

– Ну что ж, пошли дальше… – сказал папа, и наш железный конь пополз вниз по склону.

У вершины вновь начали раздаваться выстрелы, но скоро сошли на нет. Что там произошло, мы не знали.

Дальнейший путь прошел без эксцессов – и хорошо, если учесть, что у меня в «сайге» больше не оставалось ни одного патрона. Мы прошли чуть в стороне от нашего хутора, но вскоре броневик вкатился на дорогу в Снежное, и мы поехали резвее. А еще минут через десять наш бронированный транспорт остановился у крыльца больницы.

– Зачем? – спросил Орест. – По мою душу, что ли?

– И по твою тоже. Я что, не видел, как ты хромал? Но, главное, пусть посмотрят того, кого Славка подстрелил.

Из здания выбежали два врача и несколько медсестер. Одна врачиха бросилась к нам.

– Славка! Игорь! Вы живы!

– Есть такое, – усмехнулся тот, обнимая и целуя жену – по совместительству мою маму.

– А зачем ты взял Славку с собой?! Чем ты думал?! – бросилась она в атаку.

– Не надо, мам, – устало попросил я. – Я сам ушел на кряж – хотел мстить за вас. Кто ж знал, что вы оба живы… А один из папиных людей нашел меня и отвел к своим.

– Слава Господу нашему, – кивнул родитель. – Славка еще вот этого подстрелил, – показал он на одного из пленных. Я не знал, что это был именно укроп с тубусом, а папа продолжил: – Да, был еще один, но его пришлось пристрелить, все равно он был не жилец. Только, Боря, Володя, пойдете с ним и проследите, чтобы его поместили под охрану.

– Орест, – вгляделась мама. – Ты же мне клятвенно обещал не рисковать здоровьем. И что я вижу?

– Анечка, поверь, это было жизненно необходимо, – смиренно сказал дядя Орест.

Мама хотела возразить, но в это время открылось окно, и кто-то крикнул:

– Ребята, Сауровка наша! И памятник тоже!

23 августа 2014 года. Москва. Улица (название знать не обязательно), дом (номера не помню).

Кабинет начальника чего-то там. Но очень большой начальник.

Подполковник Ефремов Павел Федорович, он же майор ополчения ДНР Мельников Павел Сергеевич, позывной «Каскадер»

– Да уж, наворочали вы там дел, – сказал генерал, закончив читать составленную мною докладную записку. – Не знал бы я тебя, Паша, столько лет, то подумал бы, что человек нуждается в отдыхе под наблюдением опытного врача психиатра.

– Я понимаю вас, товарищ генерал-лейтенант, но каждый изложенный мною факт подтвержден документами и показаниями свидетелей.

– Вижу, Паша, вижу. Ты всегда в таких вещах был аккуратистом. Штабник бы из тебя получился замечательный. Жаль только, что твоя неугомонная натура все время тянет тебя на приключения. Что касается документов… Я оценил их. Скажем, твой Фольмер. Тебе удалось раздобыть его фото вместе с приятелями-офицерами во время Первой мировой войны. Поглядишь на его нынешнее фото, потом на фото столетней давности – и нет никаких вопросов. А Семен Каретник… Слава богу, что сохранились его фото еще с махновских времен. Только диву даешься – правая рука батьки, и воюет с бандеровской сволочью. Что ты сам думаешь по этому поводу?

– Если честно, то ничего толком я сказать об этом не могу. Всю жизнь считал себя твердокаменным материалистом, можно сказать, даже атеистом. А тут вот такое! Если бы не видел этих «воскресших из ада» своими глазами, то тоже ни за что бы не поверил в их существование!

– Вот и я ломаю над всем этим голову. Видимо, что-то именно такое действительно случилось с нашей страной, что ей осталось уповать лишь на помощь высших сил. Эх, Паша, прав был в свое время фельдмаршал Миних, говоривший: «Россия управляется непосредственно Господом Богом – иначе невозможно понять, как она вообще могла бы существовать!»

– Умный был человек Христофор Антонович, – я не смог сдержать улыбку. – Только у нас в народе говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай». Впрочем, это все лирика. Давайте подумаем, что мы с этого сможем поиметь?

– Прежде всего, Паша, начальство хотело бы знать, как происходит перемещение в наш мир лиц, которые давно уже померли. Причем все их прижизненные травмы, которые, собственно, и привели этих лиц к летальному исходу, куда-то исчезают. Надо подключить к этому делу медиков. Мы пока еще не отобрали подходящие кандидатуры. Сам понимаешь, дело секретное, и не каждого можно допустить к подобным секретам. Тем более что и ребята из-за бугра сделали стойку и желают разнюхать все, что нам известно о «зомби с Саур-Могилы».

– Ну, это понятно, ведь любой миллиардер отдаст половину своего богатства за возможность после смерти снова воскреснуть и продолжить жизнь, полную удовольствий…

– И не только. Словом, наверху решили взять на контроль это дело и дали ему шифр «Z». То ли от слова «зомби», то ли чтоб никто не догадался. Я буду его курировать из Москвы, а в Донецке придется заняться всем тебе, Паша.

– Ну, вот, обрадовали вы меня, товарищ генерал-лейтенант! Пожилого больного человека, да так припахать! Буду жаловаться на вас! – пошутил я.

– Паша, да ладно тебе, – генерал привстал со своего кресла и, с удовольствием потянувшись, прошелся по кабинету. – Конечно, работать ты будешь не один. Мы тебе поможем. Найдем толковых людей, попросим товарищей из Донецка оказывать тебе поддержку. Они ведь и сами заинтересованы в том, чтобы мы общими усилиями разгадали загадку Саур-Могилы. В общем, даю тебе на все про все два дня, чтобы ты как следует обдумал поставленную тебе задачу и набросал план действий на ближайший месяц. Кстати, подумай, как можно использовать воскресшую малайзийскую стюардессу. Сейчас наши заклятые друзья активно раскочегаривают тему сбитого «боинга». Возможно, ее придется использовать для того, чтобы заткнуть пасть самым оголтелым нашим противникам. Хотя появление перед зарубежными СМИ этой девицы нам нежелательно. Секретность всех наших дел может от этого пострадать.

– Понимаю, товарищ генерал-лейтенант. Я тут думаю порой, а не учудит ли некто, кто воскрешает людей, такое, отчего все на уши станут? Возьмет, да высвистает с того света наших военных гениев – маршалов Жукова и Рокоссовского. Или воскреснет Виктор Абакумов, человек, возглавлявший во время войны СМЕРШ и переигравший начисто хваленую немецкую разведку.

– Ага, а кое-кому захочется услышать в кремлевских коридорах тихие шаги генералиссимуса Сталина…

– Не знаю, что об этом и думать, товарищ генерал-лейтенант. Рассказывают, что в годы правления императрицы Екатерины Второй митрополит Платон в Петропавловском соборе Петербурга во время проповеди у могилы Петра Первого произнес: «Восстань теперь, великий монарх, отечества нашего отец! Восстань теперь и воззри на любезное изобретение свое!» Все возрадовались, только гетман Малороссии Кирилл Разумовский среди восторгов и слез умиления прошептал: «Чего вин его кличе? Як встане, всем нам достанется».

– Боюсь, Паша, что если бы воскрес Иосиф Виссарионович, произошло бы примерно то же самое… К счастью, это маловероятно. Но я уже ничему теперь не удивлюсь. Вот именно потому мне нужен ты с твоей хваткой и дотошностью, чтобы предвидеть возможные события. Так что готовься и думай. Мы на тебя надеемся. Можешь идти. А через два дня жду тебя здесь с готовым планом действий. Удачи, Паша. Без нее ты вряд ли справишься с этим запутанным делом.

23 августа 2014 года. Донецк.

Тулуш Кызыл-оол, в поисках своей судьбы

Вчера ночью я заснул на чистых белых простынях в казарме, которую нам выделили в Донецке на время нашего «отдыха и пополнения». И ко мне во сне вновь пришел мой дед. Пришел и сказал:

– Горжусь тобой, мой мальчик. Ты не посрамил свой род. И я знаю, что и в будущем ты совершишь множество славных дел.

– Но, дедушка, я даже не смог сделать хороший лук.

– Скольких врагов ты убил из этого лука? Троих. Значит, лук этот послужил своей цели. Но в следующий раз ты его сделаешь лучше.

– Хорошо, дедушка.

– Но не это главное. Тебе необходимо выбрать свою судьбу.

– Но, дедушка, я ее уже выбрал – и тогда, когда пошел добровольцем на фронт, и сейчас, когда воюю за правое дело.

– Я не об этом. Тебе необходимо выбрать себе спутницу жизни. Тебе нужны дети, в которых будет кровь нашего рода. А ты даже не смотришь на девушек.

– Но, дедушка, ты же знаешь – я дал клятву Айлуне, что вернусь к ней, и я до сих пор люблю только ее. Хотя я и нарушил свою клятву тем, что не вернулся.

– Помни мои слова, внучок, – сказал дед, и я неожиданно проснулся.

Вокруг было темным-темно. Рядом мерно похрапывал Андрей, раздавалось Мишино сопение, в углу тихо спал Семен. Все мои друзья, как и я, пришедшие из иного времени – и все они мои названые братья. И я, чтобы им не мешать, закрыл глаза и начал думать, что же дед имел в виду – и проворочался до рассвета.

А сегодня у нас – впервые с моего появления в этом времени – был свободный день. За завтраком Андрей объявил:

– Ребята, мы все приглашены сегодня к Мише Варенчуку. Готовит он всяко получше, чем наши повара. А покамест я предлагаю показать вам Донецк – не то чтобы я его хорошо знал, но я провел здесь пару дней и кое-что видел.

И мы пошли на прогулку. Светило солнце, было не жарко, но мы были все в форме, и никому холодно не было. Неожиданно я услышал старческий голос на родном языке:

– Простите, вы тувинец?

– Да, я тувинец, – оглянулся я.

На скамеечке сидела иссохшая старушка вместе с девушкой лет, наверное, двадцати. Я всмотрелся, а бабушка продолжала:

– Вы очень похожи на одного моего погибшего друга.

– Айлуна! – я наконец-то понял, кого она мне так напоминала. – Это я, Кызыл-оол Тулуш!

– Кызыл-оол? Мой Кызыл-оол погиб еще в сорок четвертом. Хотя вы очень на него похожи, молодой человек.

– Айлуна, я же обещал, что я вернусь к тебе. И вернулся. Помнишь, мы тогда перед расставанием гуляли по полю, ты еще сказала, какие были большие звезды…

– Кызыл-оол! Все-таки это ты… Но как?

– Сам не знаю. Тогда погиб, здесь вновь появился. Я и мои друзья – они все тоже из другого времени. Семен и Андрей – еще с Гражданской. Миша – как и я, с Великой Отечественной. Но мы все вновь оказались живы – причем ни у одного из нас не было никаких ранений.

– Кызыл-оол, милый… А я вот замуж вышла, когда узнала, что ты погиб. Училась тогда в Москве и познакомилась с Толей из Сталино. Так и стала его женой. Он все удивлялся, что я звала его Тулушем… Он был геологом и погиб в экспедиции тридцать лет назад. А я еще жива… трое детей, семеро внуков, шесть правнуков – пока еще. Вот, видишь, внучка моя Елена – я ее называю Айлуной, как и себя саму.

И она перешла на русский:

– Леночка, милая, познакомься. Это Кызыл-оол.

Я посмотрел на девушку. Казалась бы, русская, блондинка даже, но в разрезе и цвете глаз, в самую малость приплюснутом носике и, главное, в выражении лица – везде я увидел свою Айлуну. И меня как током ударило.

– Кызыл-оол? – спросила девушка. – Очень приятно. А вы давно бабушку знаете?

– Целую вечность. Познакомьтесь, это мои друзья. Андрей, Миша, Семен.

– Семен? Вы не представляете себе, как вы похожи на Семена Каретника. Я про него курсовую недавно писала.

Тот поклонился и весьма элегантно поцеловал ей руку, за ним это сделали оба других.

– Кызыл-оол, вы знаете, сегодня – мой день рождения. Не хотите прийти к нам в гости сегодня вечером? А то я никогда не знала никого, кто бы знал мою бабушку – и принадлежал к одному с нею народу. И пусть ваши друзья тоже приходят.

– Спасибо за приглашение, Леночка. У нас, увы, не получится на сей раз, – улыбнулся Андрей. – А ты, Таныш, иди!

24 августа 2014 года. Донецк. Улица Артёма.

Гринько Ариадна Ивановна, вновь в составе своей части

По середине улицы шли длинным потоком пленные украинские вояки – в форме, но со споротыми шевронами, с опущенными головами. А ведь еще недавно это были наши сограждане и земляки, вместе с которыми мы радовались победам украинских сборных, футболистов «Шахтера», пели одни и те же песни, смеялись над шутками «95-го квартала» и «Одесских джентльменов».

Путч в Киеве – который поддержали далеко не все из тех, кто брел сейчас под палящим августовским солнцем – открыл ворота бездны, из которой на тогда еще нашу общую страну, некогда созданную большевиками из отдельных лоскутков бывшей Российской империи, хлынули толпы нечисти при поддержке заокеанских и европейских политиков. В Харькове, Одессе, Днепропетровске, Запорожье многие пытались протестовать, но протесты были жестоко подавлены – где дело ограничилось избиениями и арестами, а где, как в Одессе, были жестоко убиты десятки ни в чем не повинных людей. И только наш Донбасс – Донецкая и Луганская области, ставшие теперь ДНР и ЛНР, – сумел дать отпор. Да, было время, когда мне не верилось, что мы выстоим перед напором украинских вояк и «добробатов», которых было намного больше, чем нас и которые были гораздо лучше вооружены. И которым – что уж греха таить – помогал практически весь Запад.

Но мы все-таки выстояли, а недавно произошли славные события – была отбита Саур-Могила, где меня три недели назад – а, кажется, что прошла целая вечность – ранили. Были уничтожены вражеские войска под Иловайском. Была освобождена граница с Россией на протяжении нескольких десятков километров. Наши ребята перешли в наступление, и три дня назад был освобожден Новоазовск[73], а вскоре – даст Бог – наши выйдут и к Мариуполю. А те, кто бредут перед нами – те самые каратели, которые еще недавно шли по Донбассу и готовились устроить кровавую баню «сепарам» в Донецке. Не вышло у них ничего. Теперь они шагают по улицам нашего города, но не как победители, а как побежденные. Чем-то они напоминают мне пленных немцев, которых летом 1944 года провели «Маршем позора» по улицам Москвы…

Пленных охраняли немногие донецкие военные – кто с автоматами, а кто и вовсе с винтовками Мосина с примкнутыми штыками. Охраняли в самом буквальном смысле – отовсюду слышались крики:

– Убийцы! Фашисты!

Несколько раз отдельные разгоряченные граждане пытались прорваться сквозь цепь охраны, чтобы избить укропов, которые испуганно жались друг к дружке, пока ополченцы отражали эти попытки. Но когда пленные дошли до цели и их начали сажать в автобусы, они неожиданно осмелели – начали открывать окна и орать: «Мы еще вернемся! Мы вам еще покажем!»[74]

А тем временем поливальные машины мыли проезжую часть, по которой бандеровское отребье только что прошло.

Я решила посмотреть на выставку трофейного оружия, здесь же, на улице Артема. Там были и танки, и «Град», и другая техника. Кое-что из этого я уже видела, когда воевала. И которое снова скоро увижу – меня наконец-то отпустили, и с завтрашнего дня я вновь прикомандирована к своей части! Часть наша, конечно, сильно поредела и выведена на отдых и переформирование, хотя, как мне сказал дядя Тагир, которого недавно привезли в нашу больницу:

– Эх, нельзя было останавливаться! Говорил я им, но они лучше знают, видишь ли!

– Дядя Тагир, а вы что будете делать?

– Эх, дочка, вот подлечусь и вернусь на фронт.

– Вы же говорили, что научите наших воевать и вернетесь к супруге, детям и внучке Маше!

– Говорил… Но, знаешь, Адочка… Успехи, конечно, имеются, но почивать на лаврах еще рановато. Так что не время этому старому коню возвращаться в стойло, нет, не время. Вряд ли нам удастся освободить всю территорию, но чем больше земли будет очищено от этой мрази, тем лучше.

Я поцеловала его в щеку, а сама побежала на дальнейший обход. И одна из медсестер мне прошептала:

– Мне рассказали, что завтра на улице Артема будет что-то очень интересное. Пойдешь?

– Если успею. Мне завтра к начальству, оформлять возвращение в часть. Хорошо еще, они сейчас в Донецке.

И я, к своему удивлению, успела – началось все позже, чем передавало «сарафанное радио». И когда я подошла к трофейной технике, то увидела стоявших рядом Марину, Анджелу и каких-то людей постарше с двумя детьми – мальчиком и девочкой. А разговаривали они – мое сердце начало биться чаще – с моим Андреем, а также моими старыми друзьями Тулушем и Мишей Студзинским, еще одним человеком лет пятидесяти, красивой блондинкой, в лице которой прослеживались некоторые восточные черты, и молодым мужчиной незапоминающегося вида.

– Адочка! – закричал Андрей, увидев меня. – Айда к нам!

Эх, как жаль, что меня не было в части дальше – ребята рассказали такое… Игорь – так звали отца двоих детей (точнее, как оказалось, четверых, хотя из двоих детей, которых я видела, девочка была у них приемной) и Орест – так звали его друга – оказались героями Афгана. Именно они, а также Семен Каретников – тот самый «молодой мужчина незапоминающегося вида» – вместе с Тулушем и Мишей и провернули ту операцию, в результате которой была освобождена Саур-Могила. А мой Андрей участвовал в освобождении этой вершины. Да, а жена Игоря – Аня – оказалась той самой легендарной врачихой нашей больницы, которая возглавила «десант» в Снежное.

Меня обрадовало, что Марина ворковала с Орестом, а Анджела – с Мишей. Тулуш же не сводил глаз с Айлуны, как он нам представил блондинку. Так что конкуренция моя, похоже, самоликвидировалась, и, может, мне и повезет с Андреем… Впрочем, время покажет. А пока, как сказал мой любимый, главное – победа, а все остальное – потом.

– Андрей, – решилась я. – А не хотите со мной прогуляться? Я покажу вам такие места в Донецке, которые вы не видели.

– Подождите, я спрошу друзей, – улыбнулся тот.

– А может, мы с вами вдвоем? – я почувствовала, как у меня замерло сердце. Но Андрей обвел всех глазами и кивнул:

– Да, похоже, им тоже скучно не будет. Пойдемте!

И так мне было хорошо, что я неожиданно для самой себе запела:

Спят курганы темные, солнцем опаленные…

Две девушки, стоявшие рядом, подхватили:

И туманы белые ходят чередой.

То один, то другой голос присоединялся к нам, а потом вся улица хором запела:

Через рощи шумные и поля зеленые

Вышел в степь донецкую парень молодой…

Эпилог

25 августа 2014 года. Москва. Улица (название знать не обязательно), дом (номера не помню).

Кабинет начальника чего-то там. Но очень большой начальник.

Подполковник Ефремов Павел Федорович, он же майор ополчения ДНР Мельников Павел Сергеевич, позывной «Каскадер»

– Присаживайся, Паша, – сказал генерал, жестом показав своему помощнику, что тот свободен. – Рассказывай, что там у вас творится. Если верить в то, что ты написал в своем рапорте, то твои приятели на орден могут рассчитывать. Это ж надо такому случиться – разгромить и превратить в воробьиный корм группу заморских «котиков», взяв в плен их старшего, отловить резидента АНБ и перевербовать офицера СБУ, который выдал нам столько информации, что теперь над ней работает весь аналитический отдел.

– Все так, товарищ генерал-лейтенант. Только моих личных заслуг в этом немного. Это мои старые знакомые по Афгану постарались. И новые знакомые – те, кто проходит у нас как фигуранты операции «Z».

– Это Семен Каретник расстарался? – усмехнулся генерал. – Я тут почитал про него – лихой был махновец. Только почему был? Он и сейчас живее всех живых.

– Все наши «воскресшие» отличились. Если что, то и их неплохо бы наградить. Пусть и они почувствуют, что поучаствовали в одном большом деле. Ведь в итоге мы не только раздобыли весьма ценную информацию, но и помогли ополченцам окружить крупную группировку противника.

– Это так. Но, к сожалению, всех участников придется награждать кулуарно, дабы информация о них не стала известной тем, кому знать ее не следует. Кстати, Паша, ты не придумал, где их еще можно было бы использовать? Желательно сформировать отдельное подразделение, которое подчинялось бы только тебе. Так оно будет лучше с точки зрения сохранения тайны их появления в нашем мире.

– У меня тоже возникла подобная идея. Полагаю, что стоит сформировать такое подразделение. Но только надо сделать так, чтобы люди не почувствовали себя подопытными кроликами. Все они первоклассные воины, не желающие отсиживаться в тылу. У них свои счеты с укронацистами, и они просто сбегут на фронт. А это нежелательно.

– Только, Паша, – лукаво усмехнулся генерал, – в этом случае и тебе придется вместе с ними отправиться в Донецк. Или мне подыскать другого руководителя операции?

– Где наша не пропадала, товарищ генерал-лейтенант, – махнул я рукой. – Надо – значит надо. Да и с ребятами этими я сдружился. Как-то не хочется с ними расставаться.

– Ну вот и хорошо. Скажу тебе сразу – руководство наше весьма заинтересовано в дальнейшей работе с вашими «зомби». Феномен их появления в нашем времени может стать настоящим открытием. Только момент для этого еще не настал. Да и кто в это поверит?

– У нас появился еще один «гость из прошлого». Во время рейда в тыл врага был пойман сотник УПА некто Креминь. Героя из себя он не корчил и рассказал о своем попадании в наше время. Впрочем, из его рассказа ничего нового мы не узнали. Только этого подонка не жалко отдать ученым для опытов… Наряду с другим ублюдком, пусть несколько более опереточным – сотником армии УНР Зинчуком.

Увидев укоризненный взгляд генерала, я поспешил поправиться:

– Это, конечно, шутка. Но вот с малайзийской стюардессой – полный тупик. Для родных и близких она мертва. Если мы ее и предъявим всему честному народу в полной целости и сохранности, нам никто не поверит. А ведь она сумела бы прояснить многое в деле того проклятого «Боинга-777» рейса МН-17, который был сбит украинской ракетой. Бедную девочку наши «партнеры» попытаются как можно быстрее ухлопать – ведь она пока единственный живой свидетель произошедшего.

– Да, все обстоит именно так, – вздохнул генерал. – И мы пока не решили, как с ней поступить. Ведь к следствию не допустили даже представителей Малайзии, несмотря на то что сбитый самолет принадлежит авиакомпании этой страны.

– Словом, проблем выше крыши, товарищ генерал-лейтенант. Но мы будем их решать в порядке поступления. А пока надо как-то узаконить статус нашей спецгруппы, продумать о месте ее дислокации и поставить на все виды довольствия. И еще – я хочу попросить вас разрешить мне оставить в группе двух «мушкетеров» из старой гвардии – Грека и Колумба. Они хоть и в возрасте, да и здоровье у них уже не то, но опыт не пропьешь.

Кое в чем они дадут сто очков вперед молодым и борзым.

– Не возражаю, – кивнул генерал. – И вообще, Павел Федорович, я попрошу тебя составить докладную записку о своей группе и о ее нуждах. Чувствую, что с Донбассом, а если сказать по-честному, то и с самой Украиной нам придется заняться всерьез. Кашу, которую заварили эти ублюдки на Майдане, нам придется расхлебывать не один год.

– Это понятно, товарищ генерал-лейтенант. Будем исходить из этого. Ведь не зря земля вернула тех, кто лег в нее много лет назад. Видимо, тем самым был дан намек нам, живущим на этой земле, что мы должны всеобщими усилиями доделать то, что не успели сделать они.

– Ну что ж, Паша, – генерал протянул мне руку. – Если надо что, выходи прямо на меня. Я помогу всем, чем смогу.

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант. Разрешите идти?

Ступай, и помни о том, что я тебе сказал. И… Удачи тебе, Паша.

Примечания

1

Вооруженные Силы Украины.

2

Петр Петрович Вершигора в соединении Ковпака был начальником разведки.

3

Во время боевых действий полк «Хошут» выполнял авангардные функции – разведка, отражение первых ударов противника. Помимо этого, в их обязанности входила дневная служба охранения лично императора.

4

На самом деле по-польски «спасайтесь!» – «ratujcie się!», но в монгольском войске во время битвы при Легнице (1241 год) решили использовать для создания паники в рядах польско-немецкого войска слово «бегайте».

5

Мангысы – по тувинской мифологии многоголовые злые великаны с ножами или напильниками вместо когтей.

6

Верхний мир – по тувинской мифологии место, где обитают души мудрецов и героев.

7

Вооруженные силы Юга России – так называли части, воевавшие против Красной армии под командованием генерала Деникина и барона Врангеля.

8

Так попросту называли созданную в феврале 1918 года большевиками Донецко-Криворожскую советскую республику.

9

Я польский гражданин и требую, чтобы мне дали возможность связаться с консульством Польши.

10

Нехорошее пожелание оппоненту на галицийском наречии. «Най» – это «пусть», «чтоб». «Шляк трафив» – скорее всего, восходит к немецкому «Schlag treffen», которое можно перевести как «удар хватил». Русский перевод всего выражения: «А чтоб тебя…»

11

В Российской империи по указу императора Николая II с 19 июля 1914 года был введен полный запрет на производство и продажу всех видов алкогольной продукции.

12

Флаг УНР был желтым сверху и голубым снизу, флаг теперешней Украины – наоборот.

13

Не путать со знаменитым «маузером» К-96, длинноствольным пистолетом с деревянной кобурой-прикладом.

14

Здесь и далее основано на реальных событиях.

15

Как уже упоминалось, на петлюровском флаге желтый был сверху, голубой снизу.

16

Деньги (пол.).

17

В силу острой нехватки наличной денежной массы в Нэзалэжной было решено ввести купоны. Номинированные в рублях (карбованцах) и получившие название купоны (слово «Купон» находилось на лицевой стороне и было сделано шрифтом, очень похожим на шрифт Playboy), эти денежные единицы получили название купоно-карбованцы и просуществовали до 2006 года.

18

Документ, выдаваемый этническим полякам и дающий держателям разнообразные права, включая право на работу.

19

Скверно (пол.).

20

Agencja Wywiadu – Агентство разведки – разведывательная служба Польши.

21

Злодеи и мерзавцы (пол.).

22

Дмитрий Корчинский – лидер запрещенной в России нацистской военизированной организации УНСО.

23

Так часто называли обычное полевое хлопчатобумажное обмундирование времен Советской армии.

24

Валентин Наливайченко в это время был начальником СБУ.

25

В германском городке Бёблинген базируется подразделение специального назначения войск США, которых часто называют «зелеными беретами». Эта часть предназначена для действий на европейском ТВД.

26

Деревня (пол.).

27

Изнасиловал (пол.).

28

«Каскад» – спецподразделение КГБ, созданное в 1980 году и предназначенное для проведения диверсионноразведывательных операций на территории ДРА.

29

Флектарн, он же флектарн-мустер – стандартный камуфляж, разработанный для использования в условиях умеренного климата смешанных лесов.

30

Карацупа Никита Федорович – знаменитый советский пограничник-кинолог. Со своей служебной собакой по кличке Индус он задержал в 1930-х годах на Дальнем Востоке сотни нарушителей государственной границы.

31

Евангелие от Луки.

32

В знак того, что младший признает старшинство своего собеседника, он первым протягивает руку ладонью кверху.

33

Кат – палач. Катовать – мучить, пытать.

34

Термин пришел из бейсбола, где игрок должен пробежать четыре «базы», небольшие «подушечки», чтобы получить очко («пробежку») для своей команды. В терминологии подростков «первая база» – поцелуй, «вторая» – то, что описывает Марина, «третья» – стимуляция гениталий и «домашняя» – половой контакт.

35

Можно ли говорить по-украински (укр.).

36

Чтоб ты скис (львовская гвара).

37

Восточных украинцев.

38

Миф о том, что УПА воевала против немцев, появился уже в эмиграции после войны – в 1943-м и особенно в 1944-м немцы их снабжали, и «повстанцы» действовали с попустительства последних.

39

Этот рейхскомиссариат включал в себя Белоруссию, где и «отличились» «Нахтигаль» и айнзацгруппы.

«Организация украинских националистов».

40

Свидомый – неологизм русского языка, происходит от украинского свiдомий – сознательный, в свою очередь заимствованного от польского wiadomy. Означает человека, проникшегося идеями «потомков древних укров».

41

Такое мнение нередко можно услышать от ревизионистов разных мастей.

42

В Америке анекдоты про поляков сродни позднесоветским про чукчей, а выражение dumb polack до недавнего времени было вполне стандартным.

43

Мольфар – у гуцулов человек, обладающий сверхъестественными способностями. Характерник – казак в Запорожской Сечи, ведун и целитель.

44

Agencja Wywiadu (сокращение произносится а-ву) – польская внешняя разведка.

45

В Форт-Миде находится штаб-квартира Агентства национальной безопасности США – подразделения Министерства обороны, входящего в состав Разведывательного сообщества США.

46

Хозяйственные товары (укр.).

47

Так проходит мирская слава (лат.).

48

Могли меня убить (пол.).

49

Wlasno – именно (пол.).

50

Lieutenant Junior Grade – морское звание в американском флоте, эквивалент старшего лейтенанта в американских сухопутных войсках.

51

Личные номера в американских вооруженных силах отменили в 1972 году, с тех пор вместо них используется девятизначный номер социального страхования, который есть у всех легальных жителей США.

52

181 см.

53

В 2014 году Байден был вице-президентом при Обаме.

54

В галицийском диалекте «вуйко» (от польского wój) буквально означает «дядя» (брат матери), но, как и во многих славянских языках, часто употребляется как обозначение любого родственника и при обращении к малознакомому и незнакомому человеку.

55

«Восток и запад вместе» – один из лозунгов первого майдана.

56

Произносится «аншанте» – «очарован» (фр.).

57

Один из изуверских способов расправы душманов над нашими пленными. У бойцов отрубали руки и ноги, и в таком виде выставляли обрубок человеческого тела на обочине дорог.

58

Это выражение к концу XIX – началу XX века употреблялось лишь при знакомстве, а где-то с середины XX века окончательно вышло из употребления.

59

Сердюками называли в старину наемных казаков, содержавшихся за счет гетманской казны.

60

Насиловать, от укр. гвалтувати, из немецкого через польский.

61

Так при гетмане Скоропадском называли вооруженных людей, выполнявших функции полиции и жандармов.

62

Именно такую карту один из авторов видел в свое время – она была петлюровская, времен Гражданской войны.

63

У Березнюка есть реальный прототип, и все, что здесь описано, имело место.

64

Татуировками (блатной жаргон).

65

Булавный – воинское звание в УПА, соответствует старшему сержанту.

66

Так армейцы называют короткоствольный автомат АКС-У.

67

ВОГ – выстрел осколочный гранатометный.

68

Именно так все и было в реальной истории. 21 августа 2014 года было освобождено Петровское, 26-го Саур-Могила, а украинские войска и «Азов» отступили к Амвросиевке, где четыре их тысячи попали в очередной котел.

69

Слизняка (укр.).

70

Темнота.

71

Парень (пол.).

72

Плохо (пол.).

73

В реальной истории это случилось лишь 25 августа.

74

Именно так было в реальной истории.

Content

Александр Харников, Максим Дынин
Спят курганы темные

Пролог

Часть I. «Наши мертвые нас не оставят в беде…»

Часть II. «В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон…»

Часть III. «Такого ополченья мир не видал с первоначальных дней…»

Часть IV. Сыновья уходят в бой

Эпилог

Примечания