Виталий Храмов

По ту сторону жизни, по ту сторону света

Пролог

Она была полноправной хозяйкой этих мест. И никто не осмеливался оспаривать её права на эту землю. Никто. Тем более – сейчас. Всяк знал, что свирепее Скверного Медведя может быть только – Скверная Медведица, защищающая логово медвежат. Вся Чаша Погибели Богов знала, что она – принесла сразу трёх медвежат. Никто не смел нарушать её покой. До тех пор, пока медвежата не вырастут и не покинут берлогу в поисках своего места, своей земли, своих охотничьих угодий и всего удела ответственности.

Потому что кроме охотничьих угодий Чаша Погибели Богов была и зоной ответственности Скверной Медведицы, пока единственного медведя в чаше после гибели медведя. И всё, что жило в этих мрачных, топких и влажных лесах чаши, надеялось на её защиту. И Медведица стояла на страже этого неустойчивого равновесия жизни в этих Скверных Чащобах. Это была её земля. Охотиться на них могли только те, кому Медведица – позволила.

Опасность она почувствовала сразу же. Едва на самой опушке леса погибли первые Живущие, Медведица грозным рыком загнала медвежат в укрытие берлоги и побежала навстречу опасности, проламываясь прямо сквозь влажные заросли скверных растений. Все звериные тропы были заняты спасающими свои жизни её поднадзорными. В их мыслях была паника, они смердели – ужасом. В этом парализующем страхе даже не замечая Хозяйку, влетая ей прямо под лапы, визжали, разрывая свои связки и мускулы, вырывая свои когти – рвались прочь.

Когда Меведица увидела его, её тоже охватил ужас. Смертный ужас. Все, у кого хватало ума или Чувства Жизни, многим заменяющего ум, с одного взгляда на него – ощущали этот смертный ужас.

Но Клыкан не обладал ни тем, ни другим. Толстая шкура, длинные клыки, большая масса и необузданная свирепость заменяли ему и ум, и чутьё. И Клыкан принял Смерть за того, на кого он был похож только внешне – на Двуногого. На одного из тех двуногих, что забредали сюда, надеясь на свои острые холодные Длинные Зубы. Потому Клыкан сделал то, что делал всегда – атаковал, надеясь разорвать, растоптать Двуногого. И отведать его мягкой и нежной плоти. Пустоголовые Клыканы атакуют даже ходячие кости, каждый раз надеясь отведать плоти двуногих, которой на ходячих чаще всего уже не бывает.

Медведица залегла, смотря на атаку Клыкана сквозь смеженные веки. Клыкан ожидаемо промахнулся. Двуногие ловкие. Если сразу в страхе не побежали от опасности, то для охоты на них нужно терпение и ловкость. Клыкану выносливость и свирепость заменяли ловкость, а упрямство у него было вместо терпения.

Но в этот раз Клыкану не помогло ничего из того, что обеспечивало его выживание и свою собственную нишу в тесной взаимосвязи пищевых цепочек мира. Короткий пронзительный визг достиг Медведицы одновременно с нестерпимой вспышкой смертельной опасности. И Медведица, впервые за всю свою жизнь, издав рёв ужаса, рванула к берлоге.

Медведица уже не старалась ступать тихо, вкрадчиво, не припадала к земле, не обнюхивала воздух, не прислушивалась к разлитой в воздухе жизни, как она делала, подкрадываясь к этому Двуногому. Медведица уже поняла, кто пришёл в её землю. Смерть. Неотвратимая Смерть. Которую невозможно остановить, невозможно убить. От Смерти можно только сбежать. И Медведица спасалась бегством. Впервые с тех времён, когда она покинула берлогу своей матери. Медведица не бежала даже от тех двуногих, которые убили медведя. Она добила тех двуногих, оставив их тела муравьям.

Но Несущий Неотвратимую Смерть Двуногий настигал её огромными прыжками, подобно тому насекомому, за прыжками которого так любят наблюдать её медвежата. Двуногий уже не обращал внимания на прочих живущих. И леденящее кровь понимание, что Несущий Смерть пришёл именно за ней, охватило Медведицу. Хозяйка Чаши Погибели Богов прямо на ходу облегчилась, опорожнив мочевой пузырь и кишечник, рёвом подзывая медвежат из берлоги.

Медвежата были, как и Медведица, как и их буйный отец, очень сообразительными, хорошо чувствующими течения потоков жизни, потому они выбежали из норы, пристроились за матерью и пушистыми комками катились по прокладываемой Медведицей тропе в зарослях изломанных Скверной деревьев.

С облегчением она заметила, что Двуногий отстал, наткнувшись на камень Алатырь возле берлоги. И у Медведицы появилась надежда, что удастся спасти своё потомство, вывести медвежат из Чаши, переставшей быть им Домом.

Но все надежды рухнули, вместе со светом жизни, когда Двуногий встал прямо на её пути. Встал уже на самой опушке леса. Медведица, ревя от злости и отчаяния, поднялась на задние лапы, выпрямляясь во весь свой гигантский рост, вознося над Двуногим мощные лапы с когтями, больше похожими на мечи. Мир для гигантского зверя сжался до размеров этого Двуногого.

Медведица не питала никаких надежд на исход поединка. Она лишь надеялась вырвать для медвежат шанс спастись. Дать им время убежать.

Но в тот момент, когда невидимая стена ударила Медведицу, отшвыривая её, придавливая к земле, вдавливая её во влажную топь Чаши, до ушей Медведицы донесся отчаянный крик боли её младшего медвежонка, лапа которого провалилась в расщелину скрытой под дёрном скалы и застряла.

В гаснущем сознании Медведицы вспыхнуло отчаяние. Но даже крик отчаяния не смог вырваться из её горла, стиснутого невидимыми, но жесткими, как скалы, обручами.

И когда от мира в глазах Медведицы осталось только маленькое-маленькое пятнышко, меньше, чем глаз пушистого ушана, оковы, стискивающие её горло и вдавливающие Медведицу в топь, пропали. В ярости Медведица рванулась. Двуногий, что стоял на её груди, комком шерсти взлетел в воздух, с чавканьем ломая стволы деревьев, упал на землю. Медведица оказалась прямо над ним прежде, чем руки Двуногого закончили падение. Её пасть распахнулась, чтобы одним движением сломать этого невеликого телом, ненавистного Двуногого.

Но медвежонок опять взревел от боли. Медведица отпрянула от Двуногого. Его маленькое тело уже не источало той Неотвратимый Смерти. Медведица посмотрела в его маленькие глаза на маленькой голой жабьей мордочке, полностью лишённой шерсти, как и у этих болотных жителей. Глаза Двуногого ждали.

И, казалось, нужно одно движение. Лишь одно. И все страхи позади. Весь ужас останется лишь воспоминанием. И Медведица вновь будет Хозяйкой Чаши Погибели Богов. Но…

Смерть пришла в Чашу. Смерть. Чистая, ничем незамутненная Смерть. Медведица задрожала всем своим великим телом, сжавшись, отпрыгнула от тела Двуногого. Подбежала к медвежонку, что продолжал жаловаться, что земля не пускает его. Медведица ткнула малыша носом, толкнула лапой, лишь вызвав отчаянный крик боли.

Смерть была рядом. Смерть ждала. И глубинная, всепоглощающая Смерть проснулась, поднимаясь со дна Чаши Погибели Богов. Двуногий, против накатывающих волны ужаса Смертей уж совсем безопасный, поднялся, достал блестящий зуб, какие используют эти прямоходящие сородичи болотных жаб. Медведица отпрыгнула, оскалив зубы, каждый из которых был много, много больше зуба Двуногого. Но гололицый всё одно шёл. И чем ближе он подходил, тем больше Медведица сходила с ума. Он сам был Смерть. Его зуб – Смерть. И сзади – Смерть, снизу накатывало ощущение всепоглощающей Смерти.

Медведица жалобно закричала, металась, не в силах преодолеть ужаса, но не в силах и оставить своё потомство.

Двуногий подошёл. Взмахнул зубом, несущим Смерть. Медведица опять поднялась на задние лапы, взревела. Но рёв получился не угрожающим, а каким-то жалобным, хотя и оглушительным. Рука Смерти рухнула. Целый кусок скалы, спрятанный в переплетении дёрна, исчез. Рвущийся из западни медвежонок кубарем покатился под брюхо Медведицы.

В ту же секунду устрашающая пасть Медведицы сомкнулась на холке медвежонка, поднимая его, рывком, в воздух. И вот уже громадина Скверной Медведицы огромными прыжками несётся прочь от этого места.

Лишь миновав опасное место, Медведица обернулась, бросив взгляд, на ходу, через плечо.

Чудовищно огромное тело всепоглощающей Смерти Дна Чаши Погибели, источающее волны липкого ужаса, вырвалось из глубин Погибели Богов, поглотив не только маленького Двуногого, но и изрядный кусок чащобы. И рухнуло обратно. Над огромной воронкой, что осталась от норы всепоглощающей Смерти, смыкалась чёрная болотная жижа.

Медведица остановилась, опустила комок медвежонка. И, неспешно переставляя лапы, пошла обратно к чёрному зеркалу норы. Опасность миновала. Всепоглощающая Смерть редко поднимается со своих глубин. Память о всепоглощающей Смерти пришла только из самых глубин памяти предков, из наследственной памяти, генетической, из самых тёмных пещер инстинктивных чувств. Сама Медведица никогда не ощущала подобного.

Но теперь надо пометить это место как непроходимое, топкое. И будет оно таким до следующей смены лун. Медведица метит заросли вокруг неестественно ровной и неестественно круглой лужайки, выглядящей обманчиво зелёной и безопасной. Надо оградить поедающих растущее от этой безмятежной западни. Это долг Хозяина Чаши Погибели Богов.

Спасённый Двуногой Смертью медвежонок деловито брызгал на стволы, во всём повторяя мать. Он тоже рождён для доли Хозяина. И повторение действий предков единственный для него способ научиться выполнению своих обязанностей.

Закончив свои дела, Скверные Медведи неспешно, как и полагается Хозяевам, покинули это место, заставившее их понервничать.

Покрытое зеленью водорослей зеркало следа всепоглощающей Смерти пошло волной, выпуская пузырь воздуха, вынесший почти новый сапог, набивший такие неприятные болячки своему хозяину. Перевернувшись, сапог наполнился чёрной водой и скрылся под ряской. И всё опять стало безмятежным.

Жизнь продолжалась. Странная, непривычная, крайне жестокая, но жизнь.

* * *

Только недалеко, всего в паре дней пути верхом, девочка с огненно-красными волосами плакала навзрыд. А юноши и девушки, что пришли проститься с ней, поняв причину отчаянного горя своей названой сестры, преклонили колени, сняв шлемы, склонили головы, уперев мечи в пол, положив руки на гарды. Преклоняясь перед оплакиваемым, выражая ему своё почтение и признание.

Но через минуту молчания воины встали, бросили мечи в ножны и вышли во двор, где их ждали снаряжённые кони, а на улице в нетерпении колыхались стройные ряды тяжеловооружённых всадников с золотыми пиками на щитах.

Последней выходила высокая девушка. Её огненные косы были убраны под кольчужный наголовник.

– Хорошо, мать не знает, – вздохнув, сказала девушка юноше с волком на груди, что ждал её, – пусть он для неё будет ещё жив. Ещё хоть немного. Но – жив.

Вооружённые люди в пламенных накидках закрыли за ними ворота. Один из них, самый пожилой, тяжко вздохнул. Ему было очень жаль, что погиб тот человек. Ему было очень жаль, что эти отважные юноши и девушки идут на погибель. За жизнь. За свет. На тьму. Но кто-то должен сражаться за жизнь. Сгорая в сражении, светом подвига своего – разгонять тьму.

Часть первая. Дороги Смерти

Режим сложности: Смерть – не преграда

Глава 1

Я не хочу жить.

Я ищу смерти.

И одним этим я несу смерть. Потому что я сам – Смерть!

А всё потому, что я не могу элементарно забиться в угол и просто сдохнуть. Просто не могу. С таким же успехом я мог бы и от святош не бегать. Они бы мою проблему решили быстро и ярко, с большим погребальным костром сожжения меня заживо. Но меня такой исход не устраивает. Человек, мужчина, воин должен закончить жизнь в бою. В жаркой схватке, получая раны, разя врага. Только такой исход я считаю достойным.

А сражаться с белобалахонными я уже не хочу. Хватило тех двоих. Это не то, что глупо убивать этих святош. Это больше, чем глупость, это – преступление. Просто потому, что служители этого культа несут важную общественную функцию. Они, как лейкоциты в живом теле – борются с грязью, гноем, чужеродными организмами, неорганическими включениями в живом организме общества, не жалея себя сражаются с вредоносными формами жизни – двуногими вирусами, человекообразными бактериями и прочей гадостью. И зачастую только они и остаются один на один с мерзостью человеческого общества.

Вот, что я увидел той ночью в Столице? Утырки издевались, а потом и убили женщину. Кто противодействовал им? Стража? Нет. Не видел. Добропорядочные горожане? Опять же нет. Лишь пара пареньков с дубинами и старик с вязанкой хвороста. Всё! Только эти трое и не побоялись выйти на тёмные улицы охваченного беспорядками города. И разве это не полезная функция этой структуры? Незаменимая! Так за что их убивать?

Да, они сразу же набросились на меня. Но ведь я, по определению – их «работа». Чужеродный вредоносный элемент в организме живого человеческого общества. Нежить, питающийся кровью и жизненными силами жертв, Тёмный маг, часто применяющий различного рода проклятия, маг Смерти, лично прикончивший сотню человек. И для мира этого, для этого общества я – чужой. Кто-то чуждый, подселённый в тело умершего урода. Чужеродное включение в ткань их реальности. И они это почувствовали. Профессиональным чутьём. Почувствовали они и Силу мою, сразу поняв, что я не их уровня противник. Но не показали мне спины своей. Не сбежали. А атаковали. Уважаю!

И пусть я не согласен с их методами работы, но цели их достойные. А по методам? Не мне, чужаку, судить их. Это их мир. И не мне судить его устройство, с моей, чуждой этому миру нравственностью. Моральные критерии которой, в данных конкретных условиях, могут оказаться навеянными иными реалиями, натянутыми за уши на глобус, а значит – ложными. Мало, что окажутся нежизнеспособными, это полбеды, которая коснётся только меня. Но могут быть просто смертельными для общества, вредными и токсичными, как вирус, только информационный.

Тот же мой спор с Падом, по детям и старикам. Как говорил Пад, «все так делают!». Но меня это утверждение и сама подобная моральная установка просто выморозили! Но ведь может стать и так, что не моя, а только их, такая вот, жестокая моральная позиция и обеспечивает выживание мира в целом.

У меня в памяти лежит ненужный кусок воспоминаний о негативном опыте «гуманности». Больных детей не топили, как котят. Где это происходило? Не знаю. В том-то и беда всех моих воспоминаний, что они не имеют никаких привязок – ни к личностям, ни ко времени, ни к местностям. Просто обстоятельства, набор отвязанных от ориентиров событий.

Забота о больных, нежизнеспособных детях это же хорошо? Безусловно! Гуманно же, по-человечески. Особенно, если заботу о беззащитных берёт на себя надличностная организация, государство. Только вот годы шли, десятилетия отлетали, как листочки отрывного календаря. Больные дети выживали. Но работать и самообеспечивать себя они по-прежнему не могли. Да и не хотели. А зачем? Паразитировать же легче и приятнее, так ведь? И они плодились. А чем им ещё заниматься? И этот их изъян, их нежизнеспособность передавалась по наследству. И число уродов относительно здоровых людей росло. И их право на нормальную жизнь защищалось государством, со всеми его обдирающими и карательными структурами. И незаметно, с годами, инвалиды становились настолько массовым явлением, что под нужды неполноценных людей силой, ломая через колено, подстраивается жизнь всего общества. Те же пандусы вместо лестниц, подъёмники для колясочников, удорожающие любое (повторяю – любое!) строительство. Ломая привычную среду обитания под нужды уродов. И всё прежде здоровое общество становится обиталищем уродов. Вместо попыток сделать инвалидов полноценными. Не массовое протезирование, развитие и совершенствование способов и методик возвращения инвалидов до нормы, а именно слом «нормы» под неполноценность!

Ещё спустя некоторое время начинаются уже не умозрительные или морально-этические проблемы, а вполне себе реальные и материальные. Начнётся всё с того, что «тягловое сословие» – физически и психически полноценные люди, тоже начнут вырождаться. Физически здоровые люди, обложенные всё возрастающим и возрастающим гнётом заботы обо всё возрастающем поголовье паразитов, чтобы сохранить хоть какой-то уровень жизни для себя и хотя бы пары детей, прекратят размножаться.

Придёт время, и ребёнок в семье будет только один. А нереализованная тяга к размножению, нерастраченная любовь и забота о потомстве начнут подавлять подспудно психику, затеняя личность, разъедая её коррозией стрессов и раздражительности.

А потом появляется мысль, что и без детей тоже неплохо. А и даже зашибись! Свобода от детей! Живи и радуйся жизнью! Ты же один раз живёшь, так ведь? Зачем терять время на мелкие пищащие недоразумения? Делай круче, делай красивше, кайфуй! Чайлдфри! Да и зачем связывать себя с одной-единственной особью противоположного пола? Тебе не нужно более строить совместное общежитие-детдом, не требуется обеспечивать женщине заботу, защиту и уход на время её беззащитности на период вынашивания и грудного вскармливания? Свобода отношений. Не напрягаясь. Живи для себя!

Тем более что это ещё и выгоднее. Не требуется столь упорно и продолжительно работать, чтобы обеспечить себя, её и их. Для себя, родненького, много ли надо? Больше времени для приятного времяпрепровождения, такого сладкого ничегонеделания.

А это уже морально-нравственный вывих. Община уродов пополнилась ещё некоторым количеством уродов. Теперь уже нравственных. Физически полноценные люди, которые не хотят быть «тягловым сословием». Они тоже хотят жить хорошо, ничего для этого не делая. Жить на подачки и пособия.

И хорошо, если рядом находится общество людей более «диких», менее гуманных. В таком случае сообщность «дикарей» просто уничтожит всё это нежизнеспособное сборище уродов и трутней. Ведь защита людей с оружием в руках, бой с риском для жизни – высшая форма общественного труда. А потомственные лентяи не то что воевать, они трудиться не желают. И паразиты быстро исчезают с занимаемой ими земли.

Но вот если нет здоровых, голодных, потому агрессивных соседей? Голодных потому, что в семьях «дикарей» рождается столько детей, сколько сможет родить женщина. А здоровая женщина может родить немного больше одного ребёнка. Не все из них доживут до половозрелого возраста, конечно. Но, выжившие будут сильными, здоровыми и агрессивными. Потому что население растёт прогрессивно. И всего на всех тупо не хватает. Дикари уже привыкли, впитали с молоком матери, инстинктивно отталкивая от титьки конкурента, что за право дышать надо бороться. Никто из них не ждёт подачки «сверху». Наоборот, как бы то, что есть – не отобрали! Более ушлые и энергичные. «Дикие» – всегда «на взводе», всегда «в тонусе», всегда готовы кулаками отбивать своё право на место под небом, зубами его вырывать из глоток остальных. И для таких «дикарей» положить конец бессмысленному существованию паразитов – акт высшего человеколюбия.

А вот если уже нет никаких дикарей? Если уже все кругом цивилизованные, уже по самое «не балуйся» «отцивилизированы», безнадёжно и хронически заражены тленом паразитизма? Если физические недостатки, морально-этические извращения считаются нормой? И «нормальность» – не нормальна? И не осталось никого, кто силой может вскрыть этот гнойник? Если даже Природа плотно загнана в рамки ненормальности, уничтожена, закатана в камень и законсервирована в стекле? И никакого буйства стихий не допускается? Представить страшно!

Но мне не надо представлять. Я – помню. Я жил во всём этом гное? Наверное. Мне почти физически больно думать о том, как у меня, моих здоровых детей отбирают средства к существованию в пользу детей с врождёнными пороками, с лишними хромосомами, конечностями, головами! Мне больно вспоминать рожи напомаженных уродов, на столе лекарей делающих из мужа, из воина – нечто бесполое. Нечто «оно», не желающее нести бремя Мужа, Воина-Защитника, Человека, но и не способное, да и не желающее, давать жизнь, не способное родить. Не способное вообще ничего дать миру. Способное только взять. Да и то только то, что вложили в руки, а лучше вставили прямо в пасть, как слепому кутёнку. Мне больно вспоминать многое из подобных безумств.

Мне ли судить мирян? Мне? В котором тоже плотненько так сидит вирус «цивилизатора»? Со всеми его «слезами ребёнка»…

Мир пока самими условиями беспощадного существования избавлен от паразитизма. И слава их богам, какие бы они ни были! Хоть трёхликие, хоть трёхочковые.

И я должен сражаться с теми, кто защищает этот мир от гнили и мерзости? Нет! Я не желаю боя со светлыми. Но и тупо сгореть на костре не желаю.

Ищу врага. Ищу боя. Мне – больно. Мне, чужаку, не место в их мире. Ищу боя, ищу смерти.

Мне – больно. Но я никого не виню.

Кто виноват, что я Чужак? Я? Я – сам? Как я мог повлиять на моё появление в мире? Никак. Никто не виноват. Никто. Но больно!

Кто виноват, что я – нежить? Я? Она?

Да, я полюбил! Как человек, а не как оживлённый труп. В чём она виновата? Что использовала меня? Нет! Всё она сделала верно! Так и надо было! Я же орудие Смерти. Орудие! Инструмент! Готовый к использованию. Не воспользоваться – грех. Нет её вины!

Вот тут я сам виноват. Прекрасно же осознавал, кто я, что я, зачем я! Всё знал, отдавал себе отчёт. Некоторое время. Помнил, что я инструмент, функция. На что обижаться? Что меня использовали по назначению? Сам же помнил, что я – временное явление. Прекрасно же видел, что горизонты моего бытия никак не просматривались дальше этой зимы. Видел же!

А потом счастье и радость от видимости обычной человеческой жизни, всего лишь – видимости, дало надежду, что это и есть жизнь. Мечтать стал, как юноша в период полового созревания, в облаках грёз летал, парил! Раскатал губу на долгую и счастливую жизнь! Жизнь! Ха-ха!

Я виноват. Сам. В самообмане. Некого винить, кроме самого себя! Но! Как же больно! Невыносимо больно! Думать об этом больно! Вспоминать невыносимо! Не то что находиться рядом, видеть её!

А всё потому, что я неживой Чужак, возомнивший, что он Человек. И право имеет. На любовь, на своё мнение, на своё место под Светилом, на тепло человеческих душ, на внимание людей. Чушь! Всё – чушь! Даже если заточенной полосе стали и кажется, что, разговаривая с клинком, трепетно ухаживая, Хозяин относится к мечу как-то иначе, чем как к инструменту – это чушь! Самообман!

Как же больно! А больно мне потому, что отрастил в себе человеческие чувства. Весьма напрасно! Напрасно! Всё это человеческое во мне обернулось против меня, ударило нестерпимой, обжигающей, испепеляющей болью. Все чувства, все мои эмоции прошли, пролетели весь путь от начала до конца. И оказалось, что все они завершаются болью. Нестерпимостью разлуки, невыносимостью сожаления, обжигающей ледяным дыханием безответностью любви, пылающей и испепеляющей злостью и обидой ощущения себя попользованным одноразовым резиновым изделием. Обиды на весь мир, что он, мир этот, живой, а ты – нет. Зависть к людям, что они любят, а ты страдаешь. Что они живут и строят планы, а ты прекрасно знаешь, что твоё существование временное явление. Причем очень ограниченно временное. И это – больно!

Они строят планы на жизнь, готовятся к сражениям за Жизнь, горят страстью и предвкушением боя и победы, а ты лишь испытываешь сожаление, что не находишь отклика их чувств в себе. Потому что точно знаешь, что всё это напрасно. Леденящее равнодушие в тебе к их страстным побуждениям вызывает злость в душе. Потому что ты тоже хочешь испытать азарт боя, превозмогания, победы. Но, тяжестью неизбежного висит над тобой понимание, что всё это калейдоскоп цветных картинок на экране телевизора, к тебе не имеющий никакого отношения. И зависть. Растёт чёрная зависть. К ним, живым, страстным, целеустремлённым.

У них есть Жизнь. Пусть короткая, но яркая, насыщенная. А повезёт, да сами исхитрятся, выкрутятся, то и жизнь их будет долгая, ещё более яркая и ещё более полная.

А у тебя – программа. Рельсовая колея. От пункта № 1 – до конечного пункта. И на местности, и по времени, и по целям. Столица – конечный пункт, тупиковая станция. Временной разбег – зима. Конечная цель – Живчик. Всё! И этот путь пройден! Во мне больше нет надобности. Потому за мной и явился чрезвычайно сильный Светлый. Для утилизации. Миру я больше не нужен.

И я испугался. Правда испугался. За свою никчёмную жизнь. Плохое чувство. Крайне негативное и крайне неприятное. К тому же теперь ещё и горько-досадное.

Бежал к ней! А там опять этот Светлый. Тот самый, Утилизатор! И к моему страху прибавилась жгучая обида. Они, все – преклонили колени перед тем, кто просто обязан меня сжечь!

Ещё одно крайне болезненное чувство – обрушающегося мира. Я с испуга и соскочил с рельсовой колеи целевой программы моего существования. Сам себя выбросил из жизненной ниши, в рамках которой и была хоть какая-то логичность моего существования. Оттуда, где я был нужен, ценен, где во мне был смысл.

И вдруг оказалось, что вне этих рельсов – пустота. Нет меня, нет смысла во мне, мне больше некуда и незачем идти. Не для кого и не для чего жить. Не к кому и незачем испытывать эмоции и чувства.

Кроме жалости к себе. Ещё одно крайне болезненное, весьма неприятное чувство – жалость к себе. Я – жалок. Ничтожен. Как же это мерзко!

Я не хочу больше испытывать эмоции! Не хочу. От былой приятности чувств осталась лишь их чёрная, негативная изнанка. И мне больно! И не унять эту злую боль!

Противоречивость и нелогичность моих чувств, эмоций и мыслей, их несвязанность и даже разнонаправленность, их конфликтность тоже причиняют боль. Боль! БОЛЬ!!!

И я не вижу иного выхода, иного избавления себя от этой боли, кроме как убить в себе всё человеческое. Если человеческое во мне от меня не отделится от остального, что составляет меня, то убить всё вместе!

И подойти к этому надо комплексно. И решить все мои проблемы разом. Небытие… Х-хм! Как оно манит! Забыть, забыться. Не быть!

Встреченные мною люди не вызывали во мне ничего, кроме жалости. Драться с ними было сродни хладнокровному убийству. А я не убийца. Я боец. Да, я не хочу жить. Но и убивать заведомо слабых, беззащитных у меня нет стремления, нет желания. Нет в этом никаких светлых эмоций, кроме сожаления и досады. Погибнуть я хочу, как воин, в схватке с более сильным противником. Сражаясь до последнего дыхания, испытав, хоть раз, ещё хоть разок – азарт боя!

А где найти таких противников? Святоши? Опять вернулся к ним. Но выводы те же. Их-то за что? А кто ещё настолько крут, чтобы сразиться со мной? Могучие воины? Маги? А если я их убью? Или покалечу? Они-то тут причём? Моя боль станет их болью?

Тёмные? Безусловно! А где их искать? Если они прячутся столь тщательно, что их днём со светом ищут и не находят. Твари?

Да! Твари Скверны! Вот уж кто – монстры! И по ком никто плакать не будет! Ну, Твари, дрожите! Иду на Вы!

Стою на срезе Пустоши, смотрю на курящиеся внизу облака. Чувствую себя как в Большом Каньоне. Там тоже так – как провалы в земле невероятных размеров. И эта Чаша Погибших Богов как невероятных размеров яма в глинозёмном неровном зеркале Пустошей. Настолько большая яма, что другого её края просто не видно. Видно только, как стена среза Пустошей, плавно изгибаясь, теряется в дымке облаков, не поднимающихся из Чаши.

А внизу целая неведомая страна. Полная неведомых чудес. И чудищ. Так говорят в столовом зале местного заведения. Весь город живёт с Чаши. Регулярно в ней пропадают люди, часто целыми отрядами, но поток адреналиновых маньяков не иссякает. С этого город и живёт. С тех, кто пришёл попытать своего счастья, и с того, что счастливчики оттуда выволокут.

Но добыча меня не интересует. Это удел мелких людишек – тащить артефакты ушедших эпох, диковинные растения и тушки неведомых зверьков. Я – Смерть. Я иду убивать. И умереть. Если повезёт. Судя по названию, Чаша Погибели Богов – мой выбор верный. И долго искать не пришлось – прямо на моём пути оказалось это явление мира.

Подхожу к подъёмнику. Отдаю серую монетку. Старший группы людей, обеспечивающих работу подъёмника, осмотрел меня критическим взглядом. Поджал губы, спрятав их в усах. Он оценил мои шансы как ничтожные. Бывает! Я вот тоже имею склонность обманываться.

Качающаяся люлька вздрогнула и, мерзко скрипя, пошла вниз. Мне даже не стали зачитывать условия подъёма меня из Чаши, настолько уверенные, что мне не выжить внизу. И это всё, чего удостоили меня работники лифта. Даже удивления не было. Видать, я не первый такой экзотичный самоубийца. Не запоминают. Кому нужны лишние эмоции? Лишняя информация?

Посмотрев на облака под ногами, сел на дно люльки, равномерно скрипящей роликами. Спускаться – долго. А зачем стоять, если можно сидеть? А сидеть – зачем? Верно, лёг на спину. Размеры люльки позволяли. И смежил веки. Слишком мало прошло времени. Моё разбитое тело всё ещё было набором осколков, удерживаемых вместе только силой воли. Медитирую.

Возможно, я уснул, но удар люльки о землю последовал много раньше, чем я ожидал. Выкатываюсь из люльки. Вокруг туман. И тумане этом тонет всё вокруг. Сзади люлька, подпрыгнувшая, когда я освободил её, с ещё более противным скрипом поползла вверх, подгоняемая восходящим течением воздуха. Я оказался один на небольшом, метра три на восемь, каменном козырьке. В сплошной мутной взвеси.

Но это было больше, чем паровая взвесь тумана, как я ожидал. И не облака. Вернее, да – воздушно-капельная взвесь, присущая как облаку, так и туману, но густо сдобренная такой нематериальной субстанцией, как Скверна. Так что дымка, принятая мною за облака – Скверна, а не облака. И глубина Чаши может быть значительно меньше, чем мне казалось.

Подхожу к срезу скалы. Крутая лестница из каменных ступеней без ограждения. Льнёт к стене, теряется в мути Скверны. Спускаюсь.

И опять же – спускаться пришлось много меньше, чем я опасался. Не люблю я лестниц, да и вообще ступеней. С того самого дня, когда пришлось целую бесконечность карабкаться по той бесконечной лестнице. Когда это было? Да, пару дней назад. И целую вечность позади. В прошлой жизни. Когда моё существование было хотя бы похоже на жизнь. Когда мне было для кого выживать.

Серая муть резко расступилась, будто откатившись в стороны, открывая взору уже окружность до полусотни метров. И заросли диких тропических растений из бредового и кошмарного сна психически больного человека. Звери и птицы, что набросились на меня, были под стать этим кошмарным растениям. Они падали на меня сверху, прыгали из высоких трав, прыгали из зарослей, справа, слева, спереди.

Их было так много, и набросились они так резко, что я даже не успел достать Штык. Потому отбивался тем же способом, каким контролировал расплавленные клинки. Каким? Сам не знаю. Может быть – силовыми щитами, или полями, силовыми, может и ещё как. Я не теоретик этих неведомых мне сил. Я – боец. Практик. Потому молча бьюсь. Чувствуя, как азарт боя поглощает меня. И это радует. И даже слегка пьянит.

Жаль, но мало, вся эта страшно-мерзопакостная мелочовка, с криками, разбегается. Вокруг меня целая площадка для подвижных игр вычищена от растительности, но завалена частями тел этих монстров. В некоторых из них ещё угадывались привычные животные и насекомые. Некоторые были просто порождениями больной фантазии безумца. А некоторые просто мокрые куски раздавленной плоти. Ну, не стальные они, давятся, как перезрелые помидоры.

Иду вперёд. Натыкаясь на людские черепа и кости. Усмехаюсь. Прикормили зверушек! Кормушка у них тут. А сигналом к обеду у них скрип люльки. Но на то, что я не единственный, кто может отбиться от натиска этой мерзости, как бы намекает полное отсутствие вокруг людских костей каких-либо металлических изделий. Даже ржавого обломка, ржавого гвоздика нет. Хотя обломки щитов имеются в наличии. А вот гвозди из них извлечены. Извлекли, собрали и вынесли.

Металлы ценны в этом мире, зависшем в странной временной петле, где фантастические псевдоразумные сущности, обитающие в коробах без капли органики, в пирамидах, оплавленных буйством ядерных энергий соседствуют с рыцарями с мечами и даже с дикарями в тряпье с дубинами и каменными наконечниками. И сверху, для полного отрыва головы от реальности – маги, силой мысли ломающие каменные колонны и бьющие молниями, лазерами, плазмой, читающие мысли и дозванивающиеся прямо в голову без каких-либо устройств связи. Блин! Да я и сам такой же!

Бред! О, боги! Дайте же мне выйти из этого дурдома!

Естественно, никто не отозвался. Боги же тут погибли? Это же Чаша Погибших Богов?

Потому иду дальше. Тропа заметна в этом буйстве странной растительности. А раз есть путь, то его надо пройти. За моей спиной начинается шум, рёв и писк. Осквернённая мелочь вернулась пожрать полуфабрикаты, которые я им нашинковал и надавил у подножия лестницы. Ко мне мелкое не лезет. Хотя пищат и шуршат вокруг. За стволами, в ветках, за кочками.

Почва под ногами стала более рыхлой, более влажной. Будто вхожу в болото. Да, так оно и есть! «Выйдя из себя», с удивлением понимаю, что всё, что вокруг вижу, как плот, свитый из песен и слов, тьфу! Свитый из толщи корней и стволов палых деревьев. А там, в десятке метров внизу – болото. И всё это тут плавает. Образовав плавучий остров из отходов жизнедеятельности самих себя.

Круто! И поразительно!

А откуда миряне берут артефакты минувшей эпохи? Точно! Возможно, там, дальше – есть земля. И обломки допотопной цивилизации.

Но мне стало не до отвлечённых тем, когда почувствовал, что стал объектом охоты.

Двое. Неразумные звери. Идут параллельно мне. Выжидают удобного момента. Бросятся разом. С двух сторон. И бросаются. Я отпрыгиваю. Один зверь визжит от боли, это я ему вскрыл бок от передних лап до задних. Второй осыпается кучей серой пыли, ведь Штык по-прежнему работает исправно. Зверь, размером с лошадь, но повадками больше похожий на что-то собачье-волчье, скуля, щёлкая пастью, пытается уползти. Иду к нему, разглядывая его. Понятно, когти, клыки большие. Но он и сам не пудель. Большая собачка! А вот уши у него странные. И вообще он странный. Шерсть сохранилась только на брюхе. Цвета выгоревшей травы. А вот голова, спина тёмно-коричневые. С зеленцой. Камуфляж. Бока – посветлее. Но не шерсть это. А что-то навроде рыбьей чешуи. Это у него ворс так сросся, роговыми пластинами, внахлёст? На голове рожки, как у ягнёнка. Вдоль позвоночника – тоже роговые шипы, как бывает у слипшейся, мокрой шерсти. Только это – не высохнет, не станет мягким ворсом.

Волк бросается. И осыпается серым прахом. И становится тихо. После гибели первого волка заросли вокруг взвыли. После гибели второго только треск ломающихся зарослей. И тихо стало.

Разбежались? Так сразу? Как же так? И это всё? А как же бой насмерть?! А как же покуражиться? Ей! Куда вы все?! Вернитесь! Я всё прощу!

Иду. Звериными тропами. Проваливаясь в подтопленную почву. Мои новые, трижды клятые сапоги набрали воды, хлюпают. Болтаться на ноге стали, ненавистные. Вокруг даже змей нет. Только мелкие насекомые суетятся по своим неотложным делам, не замечая меня. Как, впрочем, и я их. Никто из насекомых меня даже укусить не пытается. Они совсем бестолковые. Как беспилотные дроны на управлении центрального процессора их коллективного разума муравейника. Там он где-то. Но мне он не интересен.

Заросли, стеной вставшие передо мной, расчищаю Штыком. Хорошо получается, только пыль летит. И опять заросли взвыли, как от боли. Хм-м! Бью в зелёно-коричневую стену Тараном, как меня научила та девочка с интересной стрижкой на животе. Тишина. Только грохот ломающихся гигантских папоротников и бульканье воды. Таран никакой реакции не вызвал. В отличие от… Так их пугает Штык! Ладно! Давайте уравняем шансы, и я и вы без артефактов. Ваши когти и клыки против моих рук и зубов! И разума. Умеющего ломать деревья пачками. Силы почти равны.

Нет. Сделку не приняли. Я уже устал идти по этой зыбкой почве плавучего острова, а всё никак не удаётся встретить достойного соперника! Невольно ухмыляюсь, придётся пробить себе яму в этом наслоении всего на свете и утопиться. Улыбаюсь уже во все оставшиеся зубы, я же – Нежить. А вдруг мне и отсутствие воздуха не фатально? А вдруг буду вечность бродить там, на дне? Пинать сомов. Или кто там, на дне, живёт? Потому как не помню, умею ли я плавать? Хотя! Вечность, это долго. Будет шанс научиться не только плавать.

Грохот и чавканье ломаемых стволов. Наконец-то! Кто-то решился!

Ахудеть! Вылетает на меня такой бронетранспортёр клыкастый и с танковой грацией несётся прямо на меня! Круто! То, чего я ждал! Потанцуем?

Ну, так совсем не интересно! Такой большой, а так быстро умер! Так я совсем обижусь на местных! Пойду на болотце и наемся жабонят.

Ух, ты! Какая красота! А размеры! Вот кто действительно гигант! Ломится через заросли так, что повозки разъедутся в этом тоннеле, что образуется после его прохода. Жаль ломится прочь от меня, а не в атаку. Но хорош! Огромное тело, пышущее силой и грацией, в отличие от того вонючего кабана-переростка с метровыми клыками. И не воняет. Но бежит. Что не есть хорошо. А мне очень интересно рассмотреть это чудо поближе. Вижу только бурую чешуйчатую броню крупа и короткий хвостик с роговой шишкой, как у булавы. Как и у волков – ворс верхней части шкуры сросся чешуйками. Вот и всё, что я успел увидеть. Остались только следы чудовищных когтей задних лап, что продавили глубокие борозды в дёрне плавучего острова. Ну, зверина, я принимаю твою игру! Не хочешь танцев, давай в салочки играть!

А сам виноват. Опять же! Обещал же Штык не применять! Но клыки кабана меня так впечатлили, что Штык почти сам прыгнул мне в руку и впился в шкуру зверя. Не знаю, что именно испугало того гиганта, но он взревел и дал дёру. Умный! Как я и люблю. С тупым кабаном было скучно.

Когда гигант взревел и вывалил прямо на дорогу содержимое своего кишечника, я вдруг с изумлением и весельем понял, что это медведь. Такой вот медведь. С его типичной медвежьей болезнью облегчился перед бегом. Пришлось оббегать эти залежи удобрений.

И тут я натыкаюсь на нечто, что сбило меня с ритма прыжков и частоты дыхания. Огромный кусок кристалла. Чудовищно огромный! От изумления меня выкинуло «из себя». Камень, как айсберг, лишь кончик показал наружу. Покрытый разными, многолетними отложениями грязи, треснувший, неумело и коряво починенный. Именно от этого чудовищно огромного накопителя и тянулись следы Скверны. Когда-то. Видимо, пусть и корявый, но ремонт виброструктуры этого кристалла и положил конец истеканию Скверны. Хотя её тут! Скверны этой! Облака целые!

Но всё это, конечно, интересно, но зверь от меня чуть не сбежал! Скачу ему наперехват. Спешу. Не обращая внимания на ревущих в ужасе прочих обитателей этой чащи. Мне уже ясно, что этот медведь самое большое и самое сильное существо, что тут есть. Если и этот гигант мне не поможет, то можно просто и без затей выжечь всю эту Скверную Чащу, к хренам! Всех этих уродов!

Догнал. Запыхался даже, но догнал. Всё же относительно малые размеры и вес имеют преимущества перед белазовскими габаритами и силой. Какой самосвал?! Эта животина встала на задние лапы! Да это же годзилла! Тиранозавровая, рексовая! Мне аж сыкотно стало от медвежьего рёва и его когтей с клыками! Чуть не заразился его медвежьей болезнью!

Бью, с испугу. И не спрашиваю себя даже, чем бью? Я, когда сильно волнуюсь, делаю чёрт-те что! Медведя сносит с лап. Прыгаю ему на грудь, утопая в густой и мягкой шерсти. Не буду Штыком бить! Шкурку портить! Отступлю от собственного правила не обрастать вещами, а шубу пошью! Зима близко! Сдавливаю горло зверя так же, как давил раскалённый клинок той волчьей девочки.

И вдруг слышу писк боли. Смотрю. Такие милые пушистые комочки маскирующей расцветки! Медвежата! Мими-мишки! Блин! Это же не медведь! Это же медведица!

Меня опять вышибает «из себя». Смотрю на себя со стороны. И мне мерзко. От самого себя мерзко.

Тут Жизнь. Такая вот странная, непривычная, крайне жестокая, но Жизнь. А я? Что я делаю? Я вломился в хрупкое равновесие этого маленького, но живого мирка, сею тут ужас, смерть и опустошение. И хотел всё это сжечь, к хренам! Весь этот живой мирок! Живой!

Это не они уроды! Они такими родились. Они не знают другой жизни, кроме этой. Но они живут. Как могут, так и живут. Выживают. В этих запредельных условиях. Но выживают. Живут. В неустойчивом балансе жизни.

Это я урод! Вломился в их дом, крушу, ломаю, убиваю. Не из потребности, не для пропитания. А из развлечения! Просто никто из них не мог защититься от меня! Никто! Это не бой. Убийство. Ради забавы получается убийство!

Так мне стало мерзко от самого себя, что я прозевал рывок туши подо мной. Лечу. С грохотом и чавканьем ломаю деревья. От боли ударов о стволы, удара о почву, пусть и мягкую, но динамического удара никто не отменил, спазмом схватило грудь и горло. Отрешённо смотрю на разевающуюся чудовищную пасть с огромными клыками.

Ну, вот и всё! Наконец-то! Отмучился!

Ну вот, наконец и Смерть моя пришла.

Но, как всегда, всё оказалось не тем, чем ожидалось.

Пасть не захлопнулась на мне. А чуть надо мной, прямо перед моим лицом. И глыба мяса и шерсти, жалобно заскулив, затряслась всем многотонным весом, отпрыгнула от меня, огромными прыжками помчалась к жалобно пищащему комку шерсти, который ещё не обзавёлся чешуйчатым панцирем.

Я в недоумении и в шоке сел. Почему медведица не перекусила меня?

А это что? Приглядываюсь – исчезает. Смотрю куда-то в сторону мерещится мне в углу зрения женский силуэт в длинном свободно ниспадающем плаще с длинными рукавами, полностью скрывающими руки и очень глубоким капюшоном, полностью закрывающем лицо. Приглядываясь снова, ничего не вижу.

И будто шёпот. Женский голос. Прислушиваюсь, не слышу ничего. Не слушаю, шепчет что-то, неразборчивое.

Медведица очень боится этого призрака. Гигантский зверь просто в отчаянии – медвежонок, милый пушистый комок бурой шерсти застрял. Как в капкан попал. Иду к ним. Ну, что я железный, что ли? И что, что убивали друг друга анадысь? А теперь дитя попало в беду! А мать с ума сходит. Я же не зверь! Солдат ребёнка не обидит! Штык, ожидаемо, испаряет кусок камня, неведомо как оказавшийся в переплетении корней. Наверняка маг земли тут ворожил, скалой такой кабана какого-нибудь раздавив. Медведица подхватывает пушистый комок размером с годовалого телёночка и огромными скачками уносится прочь, прыжками своими вызывая колебания всего плавучего острова.

Нет, это не прыжки чудища вызывали колебания. Целый пласт чащи вокруг меня, вместе с почвой, с половиной того расщеплённого камня, всем гербарием сломанных медвежьими играми растений, вместе со мной и миражом женщины в плаще – взлетает вверх. Потом появляется частокол каких-то призрачных зубов, что схлопывается над головой полупрозрачной пеленой чего-то мутного, как бутылочное стекло. Меня обжимает мешанина всего, что было чащей вокруг меня. Рот и носоглотка сразу же оказывается полна болотной жижей и грязи. Последнее, что я увидел – это женский силуэт в углу зрения, как и положено видению, никак не среагировал, никак не изменил своего положения, несмотря на то, что несколько сотен кубометров чащи были проглочены призрачной личинкой опарыша-переростка. Призрак просто стоял в ожидании, вложив рукава плаща друг в друга.

Глава 2

Естественно, что меня вышибло из меня же. Смотрю как бы со стороны, как мутно-бело-зелёная туша опарыша, как атомный подводный ракетоносец, погружается во тьму болотную.

– Тут был город, – слышу я тихий женский шёпот. Она! Стоит на округлом корпусе призрачного опарыша, размером с дизель-электрический ударный крейсер на подводных крыльях. Да-да! Меня опять, несёт. А кто не свихнётся, оказавшись в чреве опарыша такого размера под толщей болотных вод в мешанине компостной?

И я, к сожалению, опять не умер. Хотя опарыш, хоть и полупрозрачный и пышуший волшебными силами Скверны и Смерти, но выделяет вполне материальные реактивы, растворяя проглоченное. В том числе и моё тело. Даже тысячекратно клятый сапог растворяется. Всё же один, второй я таки потерял.

Блин! О чём я думаю! Дались мне эти сапоги! Тут мою плоть растворило до костей. А вот и кости тают, как кубик сахара в мутном кипящем кислотном бульоне!

Хорошо хоть никакой боли. Что-то устал я от боли.

– Самый большой и самый красивый город из всех, что я видела, – продолжает шептать женский голос.

А вот сам силуэт пропал. Зато я появился. Тот самый, призрачный, каким я себя видел в том странном месте, когда допрашивал дух сожжённого колдуна.

И как в подтверждение слов этого призрачного женского голоса вода будто исчезла. Я увидел дно этого болота. И грандиозные руины мегаполиса. Будто опять с ребятами Пальмиру освободили и бродим среди развалин былой цивилизации. Но я-то помню, что это дно Чаши Погибели Богов. Только с водой будто исчезли и многолетние иловые отложения. Это руины города богов?

– Да, нас так называли, – далёкий женский голос полон печали.

Надо же! Даже поговорить можно! К сожалению, по обломкам невозможно представить себе величие архитектуры этого города.

– Я не могу восстановить видимость города. Это слишком больно для меня. Я и так слишком хорошо помню, чем это было. Видеть это будет нестерпимо!

М-да! Понимаю. Я тут уже тоже стал экспертом в душевных терзаниях.

А что, собственно, случилось? Если не секрет.

Ответ пришёл не сразу. Очень не сразу. Я призраком бродил среди развалин, своей дымчатой, нематериальной рукой прикасаясь к камням. Которые всё же отзывались. Материал, как в той пирамиде, у НЗ.

– Я тогда только прошла обряд посвящения, – тихо-тихо, печально говорил голос, – Мне пророчили удел Вместилища Жизни, Воплощения Матери. Я была совсем маленькой девочкой. Сейчас уже не помню, сколько именно лет я встретила на тот момент. Я так старалась забыть всё это!

Я не знаю, зачем я здесь? Я не знаю, зачем мне всё это? Но я не испытываю никаких эмоций, ведь – наконец-то! Нет боли! И это хорошо. Зер гуд! Дастиш-фантастиш. Просто брожу в развалинах. Будто в сумеречном городе, освещённом рассеянным отражённым светом. Мне хорошо, спокойно. И это хорошо. Если мне предстоит вечность бродить в этих камнях, выслушивая эти сказки о делах давно минувших дел, я согласен.

– …Когда пришли недобрые вести. И мы оказались в крайнем смятении. Сотни веков жизни в гармонии, тысячи лет жизни без каких-либо опасностей не могут не отразиться на мыслях живущих. Вторжение чужаков. Совсем чужих, злых, жестоких, непонятных. И гибли живущие. И никто не знал, как это исправить.

…И сначала все обнадёжились, когда враги прислушались к словам. Казалось, гибель Живущих удалось остановить. Но вторгшиеся существа оказались весьма коварны. От лжи Живущие в Мире тоже отвыкли. Никто не мог даже подумать, что слова и дела могут разойтись. И начавшееся жестокое истребление живущих всех повергло в отчаяние. Живущие бежали со своих жилищ, покидали родовые леса. Бежали к Высшим. За помощью. Но Высшие и сами не знали, что делать. Не могли помочь ни Жизнь Рекущие, ни Хранители Истины, ни Мыслители, ни Праведники, ни Провидцы. Даже Воплощения не смогли ничем помочь. На беду, Воплощения Сына не было в мире, лишь его будущее Вместилище, но и оно, как и я, тоже было ещё чадом малым. А Воплощение Старца стало слишком древним. Но даже он не мог вспомнить ни одного Пути Войны.

Охотно соглашаюсь. Бывает. Так всегда и бывает. Всегда найдутся «дикари». Злые и жестокие. И война всегда приходит именно тогда, когда все точно уверены, что она, война, просто невозможна. Теперь-то точно войн не будет! И – бах! Полились реки крови. Горят города, плодородные сады и поля превращаются в лунный пейзаж. Ие-е-ех! И тут то же самое.

Хотя… Что-то в перечислении ответственных лиц я не услышал ни одного наименования, хотя бы отдалённо намекающего на представителя силовых структур.

– …И Единое Поле Смыслов было переполнено болью и страданиями погибающих живущих, болью гибнущих Древ Жизни. Ничем не мог помочь им объединённый разум живущих. Он содрогался от боли, сводя с ума тех, кто жил в нём постоянно, заставляя остальных разорвать связующие узы, чтобы не сойти с ума от боли и ужаса. Что само по себе было парализующим шоком для живущих.

А вот и артефакты минувшей эпохи! Прямо под ногами валяются! Хм-м! Вот это – явно головной убор. Причём, судя по тянущимся проводкам штырей – это было вживлено прямо в череп, прямо в мозг! А где – остальное? Или останки «убраны» с глаз долой вместе с илом и грязью?

Да-да, сей грустный рассказ я слушал вполуха. Отстранённо.

– Воплощение Сына прошёл пробуждение раньше срока, вне обряда, когда чадо ещё не было готово принять в себя Высшую Сущность. Воплощение погиб. Но успел подсказать, что искать надо в Хранилищах Былого. Самое крупное Хранилище Истины было как раз тут. В этом Сияющем поселении. Несчётное число живущих услышали слова Воплощения вместе с Хранителями. И все устремились сюда. С надеждой на спасение. Но ответ Хранителей Истины был не менее жесток, чем не знающие жалости Орды Вторжения. Хранители нашли, что когда-то имелась каста воителей. Каста защитников. Своим существованием обязанная жестокости и злобе. Всю свою жизнь готовящаяся к одному – к смерти в бою, сея боль и разрушение. Защищая от тёмной злобы тех, кто не способен причинять боль другому существу. Но за бесчисленные века гармонии стёрлась даже память о подобной касте.

А я о чём? На стадо рунных овец напали волки. А даже бараны рога спилили, за ненадобностью.

– Великая печаль охватила живущих. Сама мысль о причинении осмысленного вреда кому-либо была неприемлема. А мысль, что придётся лишать жизни кого-то, приводила к параличу мышления, как логический тупик.

Бывает! Безусловно, жить – хорошо. Хорошо жить ещё лучше. Жить в Раю среди добрых и пушистых заек вообще мечта! Только вот, чтобы кто-то жил, так вот розово и пукая радугой, кто-то должен всю жизнь провести по ноздри в навозе, грязи и крови. Если повезёт, то в чужой крови и чужом навозе, а не из своих вскрытых кишок. Но чаще бывает, что в своей грязи, в собственном дерьме, в собственной крови, да по уши! Зубами загрызая очередного бессердечного и злобного отморозка, скотину двуногую.

– Да. Так! – ответил мне далёкий и печальный голос. – Но понимание этого пришло к живущим слишком поздно. И то лишь к некоторым. К самым молодым, живущим свой первый век. Чаще вообще первые свои десятилетия. И они ушли. Учиться убивать. Учиться умирать в бою. Как мало их было! И живущие ничем им не могли помочь. Ничем! Сама мысль, что осмысленные усилия живущего могут принести вред живому существу, могла привести живущего к развоплощению. И бессчетные реки живущих стекались в Храмы Истины, как вода стекается в моря и океаны. Надеясь, что Священные Камни Хранилищ Истины защитят их от злобы низких и злобных существ. И поначалу так и было.

А потом они нашли отмычку? К задней калитке? На каждую хитрую дыру всегда найдётся свой болт витой!

– Хранилища Истины стали похожи на светлые пузыри воздуха в мутной воде волн злобных зверей, захлестнувших мир. И когда уже стало казаться, что Щиты Истины выдержат любой наплыв жестокости, любую чёрную злобу, поселения начали гибнуть одно за другим.

Пожимаю плечами. Не бывает неприступной обороны. То, что придумают тысяча мудрецов и построят сотня тысяч умельцев, сломать может один полудурок. Просто методом тыка найдя слабость. Или проломив грубой силой. Как известно, чем меньше мозгов, тем больше силы, решительности и злобы. И единственный способ защиты от этого – держать зверька в рамках. В загоне. Стены которого будут под током.

Стены могут быть и невидимыми. Например, стены Закона. Но в случае невидимых стен прописанных букв должны быть такие ребята, которые с этими зверьками будут жить, ничем от них внешне не отличаясь, в их дерьме тонуть. И иметь решимость остановить зверька методом пробития его бестолковки. То есть работать с ними, присматривать за ними. Если надо, выпороть. Если не помогает, то и привести приговор в исполнение. А если случай будет совсем запущенным, то встать на пути орды озверевших безумцев и погибнуть. Нанеся им неприемлемый урон. Если не остановить, то испугать, вызвать смятение, задержать. Пока за место павшего не встанет следующий. И не отомстит.

– Да. Ты прав. Но живущие забыли об этом. Им была неведома даже мысль, что кто-то может не разделять нашего образа жизни. Что кто-то может жить в злобе, наслаждаться жестокостью и страданиями других. Что кто-то может пользоваться результатами чужого труда. Более того, считать, что именно кто-то другой и должен обеспечивать существование злобного паразита. Живущие не могли даже съесть пищу, выращенную чужими руками! Для живущих было непонятно, как можно что-то присвоить? Высшим благом у живущих было – дать! Посвятить своё существование – Жизни.

Всё это, конечно, хорошо. Но я вот не верю, что так бывает. Всегда найдётся кто-то, кто взять-то возьмёт, а вот на отдачу окажется тугой, как гранит этих вот развалин. В любом обществе, в любом народе найдутся такие хитролицые представители. Да что там, есть целые хитролиции народы, что даже на уровне вероисповеданий проповедуют паразитирование! Да и болт на них!

Так как же эти развалины стали, собственно – развалинами?

– На тот момент Нашествие Злобных шло уже третье лето. Дела шли по-прежнему плачевно. Орды Вторжения сдерживала только их собственная скорость передвижения и способность переработать уже поглощённое. Но каста воинов продолжала расти, несмотря на немыслимые потери и повсеместные сражения. Каста творящих уже начала поставлять воинам средства защиты и оружие. Выращивание оружия у них получалось всё лучше и лучше. Молодые мыслители помогали воинам в продумывании, в осмыслении этого нового для живущих дела – боя. Провидцы помогали предвидеть действия врага. Даже Хранители и Жизнь Рекущие помогали.

Долгая пауза, полная боли от взбудораженных воспоминаний.

– Но мир уже не принадлежал живущим. Лишь редкие островки ещё удерживались воинами и Щитами Хранилищ. Это поселение было крупнейшим. Сколько тут было живущих!

Голос пропал. Совсем. Как болванчик киваю головой, невесомым призраком бродя в развалинах. Дошла и до вас очередь?

– Вся злоба орд вторжения обрушилась на купол Храма. За несколько дней непрерывных ударов Храм был забит под землю. Хотя купол и выдержал. Но сотрясения от ударов непостижимой силы не выдерживали даже прочные строения касты творящих. Всё рушилось. Множество погибших, раненых. Непрекращающийся стон стоял над поселением всё это время.

Я невольно представил себе, чем надо молотить в купол, способный накрыть всё это? Так молотить, чтобы настолько заколотить его в землю, что образовалась Чаша? И мне стало жутко. А каково было этим блаженным обитателям райских садов? Мне, тёртому армейскому сапогу – жутко? А им, блаженным ангелочкам с нежной, детской психикой?

– И когда удары по куполу прекратились, в сердцах живущих появилась надежда, что удалось выжить. Но оказалось, что началось самое худшее! Среди злобных оказалась одна раса, очень близкая, кровью к живущим. Это были люди. Щит не воспринимал их угрозой. И пропускал их. Люди выглядели очень похожими на живущих. Обнадёженные живущие сначала приняли их за новую волну спасающихся от уничтожения. Тогда и началась резня. В Храме почти не было воинов. Лишь находящиеся на излечении защитники. И их смели сразу. Остальные живущие просто не могли нанести вред своим убийцам, даже защищая свои жизни.

Мне показалось, что развалины поднялись, расступились, что всё вокруг заполнили лица. Обезумевшие лица. От боли, от ужаса, от злобы, от крови, от ярости. И вновь всё пропало. Я невольно осмотрелся. Тут должно быть до третьего этажа навалено тел! А там, где до самого плавучего острова возвышается Хранитель Истины – и того больше! Сколько же тут этих блаженных положили?

– Это не они, – замогильным голосом отвечает мне пространство вокруг, – это сделала я. Всех их убила – я! Всех!

Хоть я и призрак, а макушку попытался почесать. Эка! Я знал, что женщина по разрушительному действию страшнее полного залпа осколочно-фугасных снарядов армейского дивизиона артподдержки, но, чтобы – так! Тут же было…!

– Да! Всех! Всех, кто был в Храме! И даже всех, кто был в пределах дня пути, в принятых сейчас мерах счисления пространства.

Развёл руками – бывает! Я вот анадысь тоже – психанул…

– Высшие возлагали на меня большие надежды. Я была самой сильной, самым подходящим Сосудом Воплощения на памяти живущих. И Воплощение случилось именно в момент падения Храма Истины.

Опять мхатовская пауза. Я просто иду по угадывающимся улицам бывшего Храма Истины. Моей собеседнице явно нелегко вспоминать всё это. И я, хоть и старый солдат и не умею говорить слов… хм-м! М-да! Но понятие о такте имею. И даже немного о стратегии. Имею. Понятие. Тем более умею ждать. А став призраком вообще стал жутко терпеливым и тактичным. И стратегичным. Даже стратегическим.

– Я должна была стать самым полным, самым мощным Воплощением Матери. Матери Жизни. Но я стала Воплощением Смерти. В тот момент, когда для меня всё изменилось, я захотела, чтобы все они умерли. И они умерли. Все. Даже Высшие. Даже Хранитель Истины лопнул.

Вижу. Но кто-то его чинил.

– Тогда впервые и появилась Скверна. Не сразу. Не сразу, но она появилась. И заметили Скверну не сразу.

Голос загрохотал. Всё вокруг завибрировало.

– Да причём тут Скверна! Я тогда стала Воплощением Смерти! Я даже не оглянулась на Храм Истины. Меня не задели все эти тела, все эти смерти! Я желала лишь одного – мести! Отмщения! Я стала Воплощением Отмщения!

Хожу по руинам, пинаю валяющиеся гаджеты неведомой высокоразвитой цивилизации, развитой по особому, альтернативному, сценарию развития. Совершенно иная цивилизация. Принципиально иная. Долго хожу, много артефактов пинаю.

– Очень не сразу я начала различать своих – от чужих. Очень не сразу. И слишком поздно. И очень долго не могла разобраться в ордах злобных пришельцев. И это стоило всей моей расе – Жизни. Я оставляла за своими крыльями мёртвую пустыню. Я не увидела, что Мыслители и Жизнь Рекущие уже приняли людей под защиту. Этим расколов Вторжение. И дальше Война Вторжения шла уже между людьми и демонами. К тому моменту не осталось ни Высших Живущих, ни Высших Демонов. Их я забрала первыми. Их сила была заметна на весь мир, их первыми я и увидела.

Опять брожу среди камней и артефактов. Почему оружия нет? Ни мечей, ни другого холодного оружия.

– Так погибла цивилизация живущих. Основания Истины были разрушены, Хранители, Рекущие, Провидцы, Мыслители, Творящие… Все Высшие… Никто из Высших не выжил после Вторжения. Да, демоны были уничтожены. Или загнаны в труднодоступные места. Но мир больше не был миром живущих. Он стал миром людей.

Все артефакты эти – игрушки, по большому счёту. Ни к чему не годные побрякушки. Всё же я – из людей. Самая лучшая, самая красивая игрушка – наиболее смертоносное оружие. Как это по-людски! Любить поколениями – меч, саблю, шашку, стремительные обводы истребителя, мощный и хищный силуэт танка. Это – по-нашему!

– Да, живущие и люди стали жить вместе. Всё больше и больше взаимопроникая в жизни друг друга. И даже остатки низших демонических рас сумели пристроиться, как-то наладить мирное сосуществование. Но былого расцвета и даже видимости былой Жизни было не достичь. И дело не в утере знаний. Слишком мало выжило живущих. Без Высших, без Святых для живущих мест не складывалось даже Единое Поле Смыслов. Это тогда мы так думали. Позже стали винить Скверну, природную противоположность силе живущих.

Пнул очередной каменный обломок. Призрачная нога ожидаемо прошла насквозь, почувствовал лишь лёгкое сопротивление, будто нога прошла не через гранитную шайбу, а через воду. Кстати, не вижу ожидаемых мною перекрученных стальных балок, швеллеров, паутины арматурных рёбер. Вся сталь истлела? Так в камнях должны остаться следы арматуры – этакие дыры, рвы и тоннели. А их – нет. Как не видно и других следов промышленной металлургии. Те гаджеты, что попадаются, выглядят металлическими. Но не стальными.

– Но жизнь мира налаживалась. И я вновь стала Матерью Жизни. Очень, очень нескоро, но стала. И мы все были полны забот. Надо было исправить последствия моего безумия. Мир слишком пострадал от Вторжения, но больше пострадал от меня. Я старалась. Но меня боялись. Сторонились. И я сторонилась. Особенно людей.

Ещё бы!

– Новая Жизнь. Другая. Жизнь. Другой мир. Мир – людей. Незаметно и живущие стали жить жизнью людской. Многие постоянно жили в поселениях людей. Многие часть года проводили в лесах, часть года среди людей, стремящихся жить подобно муравьям – строя города, как муравьи строят муравейники. Неизбежные семейные союзы между живущими и людьми, в первые века особенно, были полны печали. Жизненный цикл живущих и людей просто не сопоставим. Но помески таких семей были уже больше люди, чем живущие. Да и сами живущие, живя жизнями людскими, тоже стали стареть и умирать. Чего раньше не бывало.

Оп-па! Всё же скрещивание было возможно! Ах, да, мои красноголовые друзья ведь помески людей и тех самых существ, которых пару минут назад назвали «остатками низших демонов». Это что же получается, что живущие, демоны и люди по сути один биологический вид? Дрожащая на руках собачка размером с морковку теоретически же тоже может скреститься с огромным волкодавом. И даже с волком. Один же вид! Биологический. Хотя выглядят разными. А вот кошка с собакой уже нет, не смогут. Так в чём отличие людей от живущих и от демонов? А я, собственно, призрак кого? Я человек? Или – право имею? Право налево?

– А потом стали стареть и умирать Древа Жизни, – продолжила рассказ Матерь Жизненной Смерти, Смертной Жизни. – Это было самой большой трагедией моего мира. После сотворения мира в Звёздном Храме живущие покинули оставшиеся поселения. Руины храмов продолжали разрушаться без Жизненной Силы живущих. Мы же все жили в наших лесах. Люди нас называли Небожителями. Наши Древа Жизни, растущие многие века, вырастающие выше облачного покрова, стали стареть, умирать. Костенеть.

Ага! Так все их технологии биологические! Они и камни выращивали, как кораллы! И целые здания! Вот почему нет кирпичей и каменных блоков. Обломки показывают разломы по единой структуре! И тот треснутый, и спаянный супергигантский кристалл – не добыт и обработан, а выращен, как я в детстве выращивал кристалл соли в стакане рассола! Вот почему нет металлоконструкций! Ну, чё? Круто, ёпта!

– Видя закат расы, всё больше и больше живущих оставались в поселениях людей. Тем приближая собственную смерть и ускоряя гибель Древ Жизни. Мы ждали долгого и спокойного угасания нашего мира. Мы были полны торжественной печали. Потому и не заметили нового Вторжения. Ящеры оказались хитрее и людей, и демонов. Они пришли, как нуждающиеся, как спасающиеся от гибели. Их мир тоже погиб. Их трагедия нашла отклик в наших сердцах. И им позволили быть. Но их коварство было очень тонким и скрытным. И вся глубина их подлости выявилась только тогда, когда было уже поздно что-то исправить.

Да-да, бойся пресмыкающихся, дары приносящих! Не зря в школе всё ещё заставляют ознакомиться с историей того коня педального, которого сообразили на троих Гектор, Геракл и Ахиллес. А кобылицу звали Елена Прекрасная. Наверное. Была бы Премудрая эта Ленка, эти трое не построили бы город имени троих самих себя вокруг койки Елены и так бы и жили с ней поочереди, но по разным адресам прописки, не зная друг о друге и о своих ветвистых рогах. Но она была, наверное, блондинкой. Вот тебе и повод пободаться этими самыми рогами.

Жаль, что у меня нет рук. Не могу пощупать, из чего сделана эта красивая безделушка, а так хочется! Хотя в призрачном существовании есть свои плюсы. Например, меня совсем не парит, что я как бы умер. Сколько забот сразу забрал у меня тот опарыш! Ничего не жмёт, ничего не трёт, ничто не потеет, не мёрзнет, никуда не давит и никуда не тянет. Нет никаких нужд и потребностей, жажды и желаний не испытываю. Все тревоги, сожаления и переживания остались там, в переваренном опарышем бульоне. Думается легко. Свободно. Я – умер?

И – чё? Я же – вот он! И это… как его? А-а! Холодное сияние чистого разума! Во!

О, ама сори, мэм! Слушаю!

– Когда началось само Вторжение, то было, конечно, трудно. Но люди и демоны, не прекращающие войн и стычек меж собой все эти годы, дружно поднялись против новых захватчиков. Простой резни у новых чужаков не получилось. Новые народы мира сражались яростно. И даже слишком яростно. До безумия.

Ага! А вот это я уже слышал. Тоненькая, почти прозрачная девочка с красным даром часто рассказывала сказки про это. Это значит, что история этого мира близится к завершению. Ну, или хотя бы к настоящему моменту. Конец истории звучит слишком пафосно. До дрожи пафосно. Безнадёжно пафосно.

– С началом яростных битв я опять стала Воплощением Смерти. Жажда убийств настолько поглотила меня, что ничего разумного во мне не осталось. Возможно, что я опять стала убивать всех подряд, не разбирая. Потому я и не могу вспомнить, кто сбросил Рок на мир. Я оказалась прямо под ударом. И очутилась уже здесь. В таком же виде, как ты сейчас.

Останавливаюсь, кручусь в поисках силуэта в плаще, а не найдя, кланяюсь на все четыре стороны, приложив правую руку к тому месту, где раньше во мне билось моё сердце. Моё нынешнее состояние мне определённо нравится.

– И мне понравилось. Покой, которого мне не хватало многие, многие века. Только вот, весь Храм был завален телами. Они копошились, как куча червей. Я ужаснулась. Я вспомнила то, что так хотела забыть. И забыла, на века. Пришлось вспомнить. Что я их всех убила! Но они поднялись. Как молчаливый укор мне. Мрачная усмешка богов. Века не тронули никого их них тленом. И даже души всех этих людей и живущих оказались в тысячелетнем заточении этих тел. Они не помнили ничего, кроме бесконечного страдания. В их глазах был только один день – день их гибели. По кругу, день за днём, лето за летом, века. Страдание их перерабатывалось осквернённым Камнем Истины, порождало Скверну. Это было ужасно. Я лишь прикоснулась к их боли. И от этого чуть ещё раз не развоплотилась. Уже навсегда.

Верю. Даже представить подобное страшно. Не то что прочувствовать! Тысячи и тысячи мгновений смерти. И ничего кроме смерти! Ох-хо-хо!

– Я создала Личинку. И она избавила их от их бренных оболочек. Но души их были всё ещё здесь. Купол Храма ещё стоял. И я – убрала его. Я не знала, что в мире – Потоп. Все Души ушли. И пришла Большая Вода.

Так вот почему Пустоши образуют круг стен Чаши! Купол сдержал селевые потоки. И они уже осели. Купол убрали, вода хлынула, но отложения уже легли там, где они сейчас и залегают. И люди теперь живут прямо на этих отложениях.

Ха-ха! Так это были не подземные тоннели в Столице! Это была сама Столица! Затопленная, скрытая многометровым слоем грязи! А поверх грязи – выстроили новый город! Сойти с ума, не вставая! Досталось миру! По самые гланды досталось! По ноздри!

– Может быть, что это всё моя вина. И именно из-за меня Рок пришёл в мир. Может, чтобы остановить Воплощение Смерти. Может, и нет. Но тогда я думала именно так. Потому я не стала себя Воплощать. Дала себе зарок, что в мире не будет Матери Смерти. Не будет и Матери Жизни, но и без Матери Смерти!

Логично, ёпта! И самокритично. А эти, пресмыкающиеся?

– Да, чужие. Их коварство как раз и проявилось после обрушения Рока. Обездоленные изгнанники своего мира вдруг протянули руку помощи вождям выживших. Но с условиями. И мир перестал быть миром людей. А стал Миром Теней. Тебе надо объяснять, что это значит?

Нет, не надо. Технологии тайного манипулирования и невидимого управления мне знакомы. Знаю не столько, как их применять, сколько вникал в способы не попасть под их воздействие и методы по противодействию манипулированию. Особенно разрушительно теневое управление для тех, кто не догадывается о нём. Первое правило Клуба Теней – не упоминать Клуб Теней. Нигде. Никогда. Не упоминать Клуб Теней.

– Я и не догадывалась о нём. Была тут. Мне не хотелось даже смотреть на мир вне обводов Храма. Всё, что там было, погружало меня в тёмные пучины отчаяния. Любые мои попытки хоть что-то исправить приводили к обратным последствиям. И я совсем замкнулась в себе. Мне стало глубоко безразлично всё, что происходило. Всё это безумие!

Молчание Воплощения Смерти было долгим. Настолько долгим, что моя тактичность уступила место любопытству.

«Но что-то же положило конец самоизоляции. Или – кто-то?»

– Игристый. Люди и до него приходили в Храм. И вызывали лишь моё раздражение. Крысы! Приходили грабить!

Ну, да! Люди они такие. Сам такой. Всё, что плохо лежит – бесхозное. А вещь не должна быть бесхозной. Не зря говорится, нет хозяина – нет вещи. Да те же ваши леса взять! Твои сородичи покинули свои сады, решили дачную пастораль сменить на городские пейзажи, решили из хуторян превратиться в городских, надо ли удивляться, что не стало лесов. Так?

– Есть крупица истины в этой мысли. Жизненные токи людей малы. Но даже их хватает, чтобы с веками люди подметили, какое воздействие жизненная сила оказывает на окружающий мир.

Я тоже заметил. Стоит этакий чёрный бревенчатый шалаш, а не домик. Весь уже перекосился. Крыша висит на одном честном слове. А в шалаше живёт бабушка, божий одуванчик. Уже и не ходит почти, разогнуться не может. Никак, ничем она не может поправить дом. Сил уже нет. Но как только божий одуванчик снесли на место вечной прописки, сложился и «шалаш», домик. Как только человеческий дух из него выветрится.

А этот Игристый, он какой-то особенный был? Не человек?

– Человек. Чужак. Пришедший из твоего мира.

Ох, ты! Вот где собака порылась, оказывается! Хотя сам знал. Чувствовал, что мир этот для меня чужой. Потому как я сам – Чужой! Чувствовал себя иностранцем. Хотя и понимаю всех. Авось, язык тут общий для всех. В тех землях, какие удалось посетить. Так, небольшие отклонения в говоре. До наречий даже не дошли.

И – да! Мы, пришельцы – такие! Так в чём именно он был другой? Разрез глаз, цвет кожи?

– В делах его. Он пришёл не за вещами живущих, что выносит иногда наверх, не за жизнями зверушек. Он вообще не хотел никого убивать. Он не испытывал страха, не излучал злобу. На него и не бросался никто из неразумных. И он сажал семена эвкалипта и ольхи. Так эти древа называются на вашем наречии.

Эвкалипт? Ольха? Он что, подумал, что тут простое болото? Да даже если и так, то ему-то что? Зачем ему осушать болото?

– Вот и мне стало любопытно. И об этом я его спросила. Но он не слышал меня. Засадив все семена, что у него были, он выглядел человеком, очень довольным собой и своей проделанной работой. Он сказал тогда сам себе, что этот мир слишком пуст. Пусть маленькая, но роща. И он ушёл. Просто ушёл. А я ждала его. Ведь должен же он вернуться за результатами своего труда? Он не возвращался. А я думала о нём.

Молодец, парень! Сумел расшевелить снежную королеву, пробить ледяной панцирь равнодушия, прервать её увлекательный процесс выкладывания из ледяных обломков души слова «вечность». Ну-ну, а постельные подробности будут?

– Не будет. Но «ледяной панцирь равнодушия», верно, оказался разрушен. И спустя какое-то время я покинула Храм, впервые за многие и многие лета. Я нашла его. Я его опять спросила. И вновь он не услышал меня. Но сопровождать Игристого невидимым бестелесным Духом оказалось очень увлекательно. Его жизнь была насыщенной и очень отличной от жизни прочих людей.

Авантюрист? Так и знал!

– Нет. Он был человек-загадка. На первый взгляд он был прост, как и все прочие. Смены фазы Месяца не мог усидеть на месте. Как будто хотел обойти весь мир. Сунуть нос в каждую дыру, какая найдётся! Утащить всё, что, как ты сказал – плохо лежит. Но, в отличие от прочих крыс, он не присваивал себе почти ничего. Как и ты, он не обрастал вещами. Только знаниями. Я очень долго не могла разгадать его. И только много позже узнала, что всё это он делал ради одного – открыть переход в свой мир. Чтобы вернуться.

А парень-то – не промах! Погоди-погоди! Так можно вернуться?! Ха-ха!

А зачем? Собственно, зачем возвращаться из мира Скверны и Бродяг – в мир помойки и пид… и уродов?

– Из-за друга. Мамонта.

Хлопнул себя бестелесной ладонью по бестелесному лбу. Вот оно чё, Михалыч! Вот оно – чё! Старые Основатели! Ха! Мамонт, он же – Северная Башня, и его друг – Многоликий Пересмешник! Ха-ха! Из сказок пламеволосой девочки, что называла Мамонта – Дедом. Какой он ей – дед? А вот Малышу – отец. И… Ей – муж. Как, гля, тесен этот мир! Как одна, пусть и большая, но – деревня! Куда ни пойди, всё одно встретишь знакомых, которые знают твоих знакомых. И все, всё и про всё, про всех – знают.

– Но я в тот момент – испугалась.

Он в тот момент явил свой истинный облик? Оказался оборотнем в погонах?

– Ты даже говоришь, как они! – голос, которым грохотал мир вокруг меня, выражал довольство и веселье. – Да, я увидела его истинный облик. Он был больше живущим, чем все люди. Он не думал о себе, не испытывал низменных страстей. Думал о других. О мире, о людях. Жизнь свою посвятил не себе, а миру. Даже об этих деревьях, которые сажал всюду, где они могли вырасти. Как живущий.

И чего тут страшного? Просто – нормальный мужик. Не эгоист. Немного альтруист. Такие, долбанутые создания, иногда встречаются. Бедолаги. Достаётся им всегда – по самое не балуйся! Гнобят их, режут, травят, а они, долбаные альтруисты, всё одно нарождаются, как грибы, от сырости и тепла, наверное.

– Испугалась я, что он уйдёт. В свой мир. А я полюбила его. Вот чего я испугалась.

Блин, смешно! Воплощение Смерти влюбилась в блаженного альтруиста, разыскивающего способ сквозануть из этого гостеприимного мира. Смешно. И грустно. Любовь богов ещё страшнее их нелюбви. И много-много страшнее ядрён-батона прямо в темечко.

– Что это ты наговариваешь на меня?! Хотя… Да, ты прав. Урок Рока я помню. Но в тот момент я, как девочка, потеряла от любви голову. Я вернулась сюда, обрела телесную оболочку и поспешила к любимому.

Были бы губы, улыбался бы. Вот мы и подошли к кульминации. Вся эта мировая история была лишь подводка. Мотивирующая подводка к выдаче невыполнимого задания. И выдаче рабочего инвентаря, спецодежды и инструктажа по технике безопасности при работах запредельной опасности.

– Опять наговариваешь на меня. Ты прекрасно справился с моим заданием. Даже лучше, чем можно было ожидать.

Ну, а я – о чём? Я – инструмент. Всего лишь – инструмент. Орудие Смерти.

– Орудие Жизни, – возразил мир вокруг. – Я бы объяснила тебе всё и в первый раз. Но ты бы меня не услышал. Я постоянно была рядом. Подсказывала, помогала. Разве ты видел, слышал?

Иногда. Слышал, чувствовал чью-то сверхъестественную помощь.

– Да? Об этом стоит поразмыслить. Но ты зря затаил обиду на меня.

Пустое. Не обижен я. На обиженных воду возят. Я лишь делаю то, что умею лучше всего – убиваю.

– Лучше всех убиваю я, – возразил мне голос, – убиваю целые миры – разом. Целые цивилизации. А сейчас нужно сохранить Жизнь. Ну, может быть, немногое совсем, свершить месть. И в этом лучше тебя у меня нет. И так большая удача, что именно ты попался мне. Я же тогда действовала крайне опрометчиво. Пришлось спешить и использовать подвернувшееся под руку. Тело, какое было. Души, какие оказалась подле. Знания, какие задержались в Едином Поле. Большая удача, что именно твоя душа оказалась моей Рукой. Никак происки да насмешки моего избранника, Игристого Пересмешника! Удача – это его стихия.

А как мне-то повезло! Утопиться хотелось!

– Прошу простить меня, но покоя дать тебе я не могу, ты мне ещё нужен. Моё вмешательство может привести к очередной гибели Мира. Зло тоже учло уроки и теперь скрывается за народными толпами. А вот ты уже доказал, что умеешь действовать очень точно, на самой меньшей мере зла, из всех возможных. Возможно потому, что ты любишь жизнь, но должен убивать. Вот и делай, что должен!

Понял я уже! Надо заказать себе наколку на затылок. И деловой костюм. Ах, да! Голову же придётся брить. Иначе никакого смысла. Хитман же должен быть лысым! Или сразу заказать у нового тела отсутствие волосяного покрова? А что, нормально! Никогда не любил ежедневный ритуал с мылом и бритвой! А новое тело – будет. Я уже услышал, хотя и слушал вполуха, как слушают любой инструктаж, что она обрела телесную оболочку прямо тут. И я тут. Совпадение или – не думаю? Вот я и пришёл, куда глаза глядят. Прямо в нужное место. Повезло? Или вновь Пересмешник забавляется?

– И кого я должен убить? – хотел спросить я, забыв, что у меня теперь нет речевого аппарата. И, как ни странно, мой голос эхом звучит вокруг.

– Не знаю, – эхом звучит в ответ, – это ты сам решишь.

– Хм-м! А куда хоть идти? – удивляюсь я, ожидая типичного сказочного задания – идти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что. И искать это, пока рак на горе не свистнет.

– Да-да! – был мне ответ. – Сам разберёшься. У тебя это получается лучше, чем у меня.

Ух, ты! Даже режим свободной охоты! Я так совсем от рук отобьюсь! Свалю куда-нибудь на вольные хлеба, и поминай, как звали.

– Ты – свободен. Волен сам решать! – удаляющимся эхом звучит голос.

А как же морковка?! У ослика под носом должна быть морковка! Так не честно! Мне нужен мотиватор! Ау-у-у! Какой приз будет за выполнение задания?

Тишина. Ну, какое задание, такой и приз! Задание – гуляй, мальчик, и приз такой же – отвали! Мне нравится. Впервые я в режиме «сопли в свободном падении». Свобода! Я теперь как вольный казак. Посланный по аморальному маршруту.

Мир вокруг тускнеет, грандиозные развалины тают, как мираж в Пустошах. И я оказываюсь в чреве опарыша. Где и был всё это время. Матрица, она же – всюду. Не забывай об этом, Нео!

Почему я не истерил по поводу смерти – конца жизни? Да, как чувствовал, что ничего ещё не закончилось. Слишком всё было радужно и перламутрово. Никакой боли, экскурсия в женском обществе, лекция на отвлечённые темы смысла бытия. Ага, как же! Никаких рогатых трудолюбивых кочегаров-джамшудов, никаких вечных мучений, никаких котлов с кипящим маслом! Да если каждый из тех, кому я своими руками прервал линию жизни, даст мне по пенделю – века буду мучиться в аду! А тут никакого чистилища, никакого ада! Не верю! Мой путь от Столицы до Чаши больше похож на расплату за грехи, чем это послесмертие!

Вижу, как переваренная опарышем смесь меняется. Меня с непреодолимой силой затягивает внутрь. В самого себя, этакого прикольного, прозрачненького, как медуза в Крыму. И невидимого, как мои вежливые и зелёные братья по оружию. Видение раздваивается. Вижу себя и как бы изнутри, и как бы извне. Вижу, как на призрачное невесомое тело наползают мутные струйки иного состава. Как ползут от чайного пакетика коричневые струйки в прозрачном кипятке, только наоборот. Как прокрученная запись заварки чая в обратной последовательности, будто заварка втягивается в пакетик. Так и эти мутные струйки втягиваются в мою голограмму, принимают какую-то форму, уплотняются, материализуются.

И спустя какое-то время, какое именно не могу знать, ощущение времени мне отказало, уже можно было угадать кости. Рыхлые, пористые, но кости скелета под призрачной голограммой моего призрачного тела, к которому я уже начал привыкать. А сквозь рытвины костей угадывается губка костного мозга.

Ха! Как это похоже на работу 3D-принтера! Похудеть! Меня печатают на принтере! Ну, как тут не вспомнить фундаментальное – «сначала было Слово». Сначала был Образ. Та самая биоэнергетическая матрица личности. Вот тут изъян. Личности. При отсутствии личности.

Хотя…! Суслик же, сцуко, личность? Да и не важно уже, кем именно я был когда-то. И сколько «нас» было, ОНА же сказала о «свободных душах под рукой». Жалею, что слушал вполуха.

Я теперь я! Можно считать новой личностью! Безликой, но личностью!

Так вот, на этот «образ», информационную матрицу моей личности и материализуют материю. Плоть. Удивлён? Есть немного. Даже немного – ох…удел.

Почему только немного? Тут проще. Потому что это логичнее, понятнее. Хороший хозяин заботиться о своих инструментах. Чистит их, затачивает, ремонтирует. Я, Орудие Смерти, лопнул, и не по шву. Прямо по структуре. На осколки.

А ведь анадысь мне прямо было сказано, что я оказался орудием даже более подходящим, чем ожидалось. Как будто хотели резать аппендицит и с удивлением нашли, что скальпель – много более подходящий для этого инструмент, чем молоток, зубило и двуручная пила. Не считая уже танков и самоходных гаубиц. Ведь можно проблему решить и этими инструментами. И даже очень эффектно. В случае гаубицы особенно кардинально. Но скальпель – лучше. А скальпель лопнул. Зачем искать другой, а тем более точить молоток, имеющий заведомо не тот химсостав и структуру материала, если можно переплавить осколки в новый скальпель? Точнее, материализовать его, используя точную пространственную модель старого инструмента.

Как-то так, я думаю.

Пока я развлекал себя мыслительными забавами, скелет был уплотнён, покрыт чем-то, возможно – эмалью. Или перламутром. Чем я не ракушка? Я в анатомии не настолько силён, чтобы знать, из чего именно состоит кость. Мне хватает знания способов нварушить целостность этих костей. И состав инструментов разрушения я знаю много лучше, чем биологию мишеней.

Да, смеюсь. А что мне ещё делать? Плакать? Жаловаться на судьбу-злодейку? Кому? Мадам Смерти? Так она мне сама такую байку эпичную в призрачные в мои уши залила, что на свою судьбу жаловаться просто стыдно.

Теперь вот, скучая, жалею, что не дослушал их лав-стори до конца. До хеппи-энда. А может и верно. Какой это хеппи-энд, если она грустной тенью бродит по болотам? Одна. И даже не знает, её ли избранник подбросил ей в час потребности мою душу, али нет? Или винегрет из «моих» душ. Хорошая шутка, как раз в стиле Пересмешника. То есть Смерть даже не догадывается, где её Игристый Избранник и чем промышляет? Разлука. Она тень самой себя, он неведомо где. Не звонит, не пишет. Вот тебе и лав-стори!

Потому не надо. И так грустно от умозрительного наблюдения за ними. А если всплывут подробности и обстоятельства того, как он оказался неведомо где, да насколько обстоятельно загнали его в такие е…я, что эсэмэску скинуть некогда! Зачем мне узнавать, чем её в этот раз так шандарахнуло, что она опять в нематериальном статусе?! Плакать же буду! А я не люблю плакать. И сколько народу сложилось, когда на неё сбросили очередной планетоид со знаковым наименованием сердобольные коллеги? Птичку жалко!

А если узнаю, кто виноват? И решу, что делать? Тогда кому-то на свете станет не так хорошо жить, как им хотелось. Я ведь парень упёртый. И за державу мне тоже обидно! А это противоречит моему статусу «сопли в свободном полёте». Какой свободный полёт, если есть цель? Тогда ты и не сопля, а калибр! Крылатый!

Говорят, что если кости есть, то и мясо нарастёт. Растёт. Крайне любопытно, хотя и немного жутко смотреть на собственную сборку. Всё же это ад! Просто для каждого он свой. Кому-то же и кипящие котлы сауна? Морда лица, обтягивающаяся волокнами плоти, очень уж жутковато выглядит.

Ох, блин! Чё происходит?! Что меня так колбасит?!

Фу-ух! Всё планово. Просто отвык от биения собственного сердца! Только вот не пойму, почему лёгкие надуваются не двумя мешками, а четырьмя? Подношу к носу ладонь. Просто я подумал, что принтер засбоил. Пальцев по-прежнему пять, как и должно быть. Значит, принтер сбоит не тотально. Не всё подряд удваивает.

Ей! Чудо-юдо-рыба-кит опарышевый! Ты мне конец-то не удвой! Мне и одного много. Он мне и один без надобности! Сделай его рудиментальным отростком, как слепую кишку. Чтобы не беспокоил. Я же, в рот мне ноги, однолюб, чтоб меня менты по Тверской всю ночь демократизаторами латексными гоняли! А абонент нынче вне зоны доступа. Да и системы связи у нас несовместимые. Как у Эф-Эм и Вай-Фай приёмников. Она человек женского рода и весьма приятной наружности, а я Орудие Смерти, искусственно созданный организм, костяной терминатор, обтянутый мясом и кожзамом, лазутчик в Мир Живых из Мира Мёртвых. Самонаводящаяся пешая торпеда с весьма развитым артефактным искусственным интеллектом, полностью самодостаточным. Тогда зачем мне антенна? Верно, рудимент ненужный.

Блин! Наверное, мои просьбы не перебивают начертанное в чертеже. Оби-идна, понимаешь! Придётся вырубать топором.

Ей-ей-ей! Что происходит?!! Не успел я, как следует, рассмотреть собственную морду лица, успел лишь понять, что я этого чувака впервые вижу, как кожа этой морды продолжила утолщаться. И когда стала похожа на панцирь черепахи я заволновался. Как мне растворяться в толпе с такой рожей? Я же не подросток-черепаха-мутант-ниндзя!

Но принтер работает равнодушно, как и положено тупому механизму. Я же, блин, не черепаха! Я теперь жук-навозник! Весь снаружи покрылся панцирем, как кузнечик. В крайней степени смешанных чувств смотрел, как плотное переплетение очень твёрдых, но тончайших волокон спрессовывается и покрывается каким-то сверхплотным слоем чего-то, как эмаль зуба кальциевыми соединениями или раковина перламутром.

Хоть плачь от обиды! Костяной голем получился! Рыцарь, гля, речной жемчужницы! С костяным панцирем наружу!

– Опять ты на меня наговариваешь! – рокочет вокруг.

Я вновь в развалинах Храма Истины. Только теперь я не призрачный дух, а костяной рыцарь в полном доспехе, без разрывов покрывающий всё тело. Там, где не особо надо, то в этих местах чешуя, тонкая и мелкая, а на груди плита анатомической формы в палец толщиной. Причём вижу я всё прямо сквозь костяную маску на лице. Сплошную, без каких-либо глазных амбразур! И вижу всё «от первого лица».

– Как мне скрывать свою сущность среди людей? – возмущаюсь я новым непривычным голосом. – С первого же взгляда любой поймёт, кто – я, что – я, зачем – я? И каждый будет знать, что со мной делать – убивать! Мне что, отбиваться от всех, кто меня увидит? И вести ночной, скрытный образ жизни?

– Пожелай снять защиту! – приказывает Смерть.

Ну, хочу!

– Не так! Сильно пожелай! Так пожелай, как ты хочешь поднять руки и сжать их в кулаки!

Поднимаю руки. Сжимаю их в кулаки. На кулаках костяшки пальцев заканчиваются небольшими наростами. Лицо противника при ударе сломает, будто кастетом. Опускаю руки. Снимаю броню.

Икать! Колотить! Большие щиты панцирей падают к ногам, малая чешуя сжимается до ворсинок волосяных, втягиваясь в кожу. Ещё раз! Обратно! Всё встаёт на место, кроме больших костяных бронеплит, что лежат у ног. «Выхожу из себя». «Вид от третьего лица». Убрать «боевой режим»!

– Это не «боевой режим», – поправляет меня куратор, – а режим повышенной защиты.

Я её и не слышу, почти. Смотрю, как сплошной костяной шлем на моём собственном лице лопается, образуя трещину, начинает раскрываться, как створки раковины, верхняя часть наползает на лоб, нижняя оборачивается желваками жука-навозника, истончается, превращается в седую бороду и усы. Хм-м! Бриться, получается, и вовсе нельзя. Хотя, может быть, что и не получится. Если у меня борода из броневой проволоки. Чем её брить? Автогеном? И автономной чебурашкой.

Скребу пальцами свою бороду. Мягкая, как и положено бороде. А шлем стал волосами головы. Как у девушки, до копчика. И цвет седой. Как кость.

– А как будет не повышенная защита? Так сказать, «режим бдительности»?

Покрываюсь «гусиной кожей», чешуёй, пластинками. Даже под теми местами, какие должны покрывать большие панцири, что так и лежат у моих ног.

– Не пойдёт! Морда крокодилья!

– Исправь. Это же твоё тело.

К кольчугам и кожаным панцирям тут, в миру, привыкли. К чешуйчатому доспеху если и не привыкли, то – привыкнут. К шлемам тоже. Делаю так, что в «режиме бдительности» желваки жука становятся нащёчниками шлема, шлем становится более, так сказать, привычный – глубокий шлем, только костяной. С бровными дугами и небольшим козырьком. И наносником. Вот! Уже на что-то похоже! Тело покрываем куртками-плащами, ноги – широкими кожаными шароварами. А вот с руками и ногами надо что-то делать! Тут не принято ходить просто в броне. Нужны перчатки и сапоги! И вот моя же кожа оборачивается сапогами на тонкой мягкой подошве и тонкими, облегающими перчатками. Небольшое усилие моей воли, и всё это утолщается, грубеет до принятых сейчас нормативов качества, точнее грубости отделки кожи, отделяется от самого тела, как и толстые бронеплиты, что на дне.

Кланяюсь в пояс на все четыре стороны, ибо не знаю, в какой стороне благодетельница моя.

– А «боевой режим»? – спрашивает она.

– В нашем деле главное – скрытность. Если тебя пометили, как цель, то уже никакое оружие не поможет. А в бою… разберусь. Как-нибудь. Кстати, ещё раз благодарю. Эти ваши биотехнологии – просто чудо! Если ваши бойцы были так экипированы, то почему вы проикали каким-то людишкам?

– В том-то и дело, что это биотехнологии. Я сама удивлена от того, что получилось. Это твоя экипировка, как ты сказал. И будет твоё оружие. И его не смог бы воссоздать никто из живущих. Нам не хватит твоих боевых…

Но она не договорила. Получается, что этот жук-скарабей, скрещенный с крокодилом, что из меня получился, моя генетическая модификация?

– Крылья же ты не захотел? И никаких усилителей ментальной мощи.

– Как не хочу? Хочу! – возмутился я. – И реактивный двигатель, да орудие главного калибра линкора!

– Личинка считала эти образы из твоей памяти. И лишь помогла тебе создать всё это. Но, как видишь, ошиблась. Воспринимая считанные с тебя образы через знакомые ей образцы и так и воспроизводя ракушки, раки, жуки. А таких вот, чтобы шлемы, перчатки и сапоги, в ней не было. В живом виде. Тем более двигателей и линкоров!

Смеюсь. Конечно же не было! Да и что опарыш мог считать с проглоченного моего треклятого сапога? Штрих-код производителя? Генетический код коровы и свиньи? А что этот биореактор мог считать со шлема или с клинка меча попавшего в него бойца? Структуру кристаллической решётки дрянной стали? А откуда взяться линкорам?

– Предупреждаю сразу, в личинке выращивание из себя… чего угодно ничего тебе не будет стоить. Все это делает личинка. Но вот вне её это будет стоить тебе твоей жизненной силы и твоей плоти. Потому подстраивай всё под свои представления именно сейчас. Потом это будет сделать не легче, чем отрастить себе новую ногу.

Храм Истины вновь пропадает. Следую божественному совету. Сколько это заняло времени – не знаю. Переделать броню, наделать шмотья. Кстати, даже плащ, сделанный личинкой из меня же и надетый на меня, ощущался мною моей же собственной кожей. Наверное, много времени прошло. Когда занят, да в отрыве от суточных циклов, время летит незаметно.

И вот я готов! Но вдруг для себя вновь стою в Храме Истины.

– Где твой меч?

– Зачем он мне? – пожимаю плечами. – Как-то же я обходился!

– Ты не был воином. Человек в броне, но без меча? Твоя броня, даже если ты и скрыл её суть – привлечёт внимание. Но, приняв за благородного, не станут любопытствовать. А вот отсутствие меча на боку или топора на спине вызовет ненужные вопросы. Меч же не только, да и не столько оружие, сколько статусный признак. Знатного воина, без меча просто не бывает! Как не бывает и мужика в полном доспехе.

Признаю, болван!

Уважаемый опарыш, насколько хорошо вы разбираетесь в металлах, их сплавах, в сопроматах и прочих кибенематиках? Вот и я немножко. Из чего сделать меч, чтобы потом не грызть зубами его и собственные локти от досады? И чтобы без палева? Точно, ещё и нож нужен! Боевой, и хозяйственный тоже нужен. С пилочкой на лезвии, для подтачивания ногтей. Да-да, такой вот – маленький и нелепый. Ножны, говоришь? Меня сейчас стошнит! Давай хоть без щита, а? Я же не иду штурмовать дворец Шаха Абсурда Аминокислотного на Зееловских высотах! Так, лёгкая увеселительная прогулка, как я планирую. Пошёл, пришёл, нашёл, увидел – всех убил! Просто же! Как два пальца об асфальт!

Глава 3

В тёмном зале ресторана, средь веселья и обмана, в пристани загулявших поэтов ножа и топора, возле столика напротив входа, сижу я, вполоборота. В луче ночного света. Так само случилось вдруг, что занесло меня опять в этот городок Чаши Погибели Богов.

Когда меня отрыгнул опарыш на ту же поляну, где он меня и проглотил, я долго тоже отрыгивал. Воздух обжигал лёгкие, которыми я впервые дышал, сумрак Чащи выжигал глаза, которыми я впервые видел. Ноги, на которых я впервые опёрся, подкосились. Руки, на которые я упал, сложились. Голова шла кругом, мир мелькал калейдоскопом.

Но тем и отличается новорожденный человек от только что произведённого биореактором опарыша костяного терминатора, что новорожденный несколько лет беспомощен. А я уже спустя несколько минут сел на пятую точку и осмотрелся.

Сбоку от меня гладкое пятно всё ещё волнующейся ряски, вокруг бурелом наших с медведицей забав. Хм-м! Обломки гигантских папоротников и скверных деревьев выглядели очень свежими. Даже листья не подвяли. Не то чтобы совсем засохнуть! Конечно, в Чаше повышенная влажность. Но! Даже в повышенной влажности части растений, оторванные от самого растения, должны подвять, начать если не засыхать, то загнивать. А тут всё как только что сорвано! Листья на сломанных ветках «стоят», как на живых! И мой сапог! Тот самый, треклятый! Лежит передо мной, заблёванный мною же. Никто его не спёр. Да причём тут сапог, если травы на огромных следах медведей ещё не распрямились?! Даже водой продавленные ямки не наполнились!

Как такое возможно? Я же железно уверен, что время, как и жидкость, не сжимаема! Я там, внизу, провёл самое меньшее несколько дней, если не недель! А получается, что всего несколько минут?

И словно в подтверждение моих опасений идёт колебаниями почва подо мной. Как землетрясение. Встаю. Рука, по старой привычке, ещё с той жизни, с немтырской, тянется к спине, к правой почке. И натыкается на Штык! В ножнах, на портупее!

Смеюсь. Ничего не понимаю, потому смеюсь, как сумасшедший.

– Бьёё-ё-ё-р-р-р! – оглушающее рычит карьерный самосвал Медведицы.

Очень приятно! Помахал ей рукой в ответ. Ну, а я тогда – Хер! Херр Майор! Стандартный фурер Стырлиц. Он же Гоша, он же Гога. Он же Чунга-Чанга, Большой Хрен, тьфу, Змей! Мы с тобой одной крови, ты и я! Оба – Хранители Руин Истины.

Не знаю, услышала чего Медведица али нет, но огромной своей головой припала к земле, на передние лапы. Динозавровая задница, как у собачки, ходит из стороны в сторону. А вот не помню я, что значит эта поза у тварей – покорность, радость или вообще приготовление к атаке?

Но мне фиолетово. Встаю. Осматриваю себя. Свинья! Весь уделан чем-то!

Не успел я насладиться самокритикой, как вся грязь с меня стала спадать ошмётками, показывая тёмно-белый, серый, как старая кость, панцирь. Ха-ха! Функция самоочистки! Как у печки!

Меж тем, Медведица по имени Бёр, оглушительно фыркнув, видимо обиженная на моё равнодушие к ней, такой большой и грозной, решила ответить мне тем же, прыгнула, развернувшись в воздухе, пару раз скребанула лапами, отваливая грунт, как грейдер, ускакала. Для столь грандиозной туши она грациозна, как пантера. Невольно восхитился.

Но больше не думал о тварях. Задумался о смысле бытия. Об извечных философских тупиках – кто я? Зачем я? Что делать? За каким, собственно, горьким корнеплодом? И – вообще!

Правда, думал я недолго. Потому как Медведица вернулась. И притащила в пасти тушу другой твари. Бросив добычу на землю, Медведица отпрыгнула, постояла, смотря на меня выжидательно, фыркнула, начала изображать танец нетерпения.

Верно! Молодец, девочка! Да какая, к диким тварям, разница – ху из ху, за каким ху, и какой ху виноват?! Я же не дурак, чтобы думать об устройстве вселенной! Вот мудрецы пусть голову и ломают. А я – боец. Потому с тихим шелестом из ножен выходит моя сабля, взлетая над головой.

Я решил, что раз уж опарышу доступен синтез почти любого материала в почти любом состоянии, то можно изготовить почти любое оружие. Но как и с тем самым жидким терминатором доступно только неделимое оружие, без движущихся частей, читай клинковое. Нужен меч. Экзотику отмёл сразу же. Часто то, что выглядит эффектно и даже эффективно в бою, между боями неудобно. Я про всякие мечи экзотических неправильных форм: волнистые, многоклинковые, серповидные и прочая ересь. Как их на боку таскать? А мне меч, по большому счёту, только висюлькой на боку декоративной и нужен будет. Надеюсь.

Но на тот самый случай «вдруг», да и на всякий пожарный, клинок надо было сделать по-максимуму. Раз уж имеется возможность, то не воспользоваться ею будет безумием и глупостью.

Потому только классика. Простое клинковое оружие. Чтобы в дороге было всегда рядом, но не мешало, легко и быстро извлекалось, и было всегда готово к бою, универсально в любом бою, при любом повороте событий. Под подобные ТТХ подходило только клинковое оружие. Меч.

Сразу же выбор встал – прямой меч, изогнутый? Конечно же изогнутый! Я не собираюсь таскать помесь топора, секиры и копья, как бароны-крестоносцы. Тогда и сталь была такая, что прочность клинка достигалась только её толщиной. Как только появились технологии получения нормальной оружейной стали, так все эти дрыны в рост человеческий сразу же приняли вид тонких тросточек, шпаг.

Опять же из-за особенностей школы владения мечом, основанной на уколе. Возможно, из-за раннего и плотного облачения всех в кольчуги и доспехи. Скорее в кольчуги. Всё же она протыкается проще, чем рассекается. Возможно, из-за плотности заселения и пересечённости европейских местностей, откуда и родился этот вид оружия, что и породило бой плотным строем тяжеловооружённых воинов. А в толкучке особо и не размахнёшься. А вот уколоть в толпе и в давке – милое дело! Но в Мире я пока не видел ни плотного строя, ни массовых фаланг, давящих друг друга массой.

Тут больше подходит восточный тип боя – простор, легкая броня, секундная сшибка на высоких встречных скоростях. И тут колющий удар сильно проигрывает секущему удару наотмашь. А длинный и тяжёлый меч напрочь проигрывает лёгкому клинку. Тут же появился вопрос по изгибу клинка. Всплыли в памяти колесом изогнутые сабли воинов оазисов всяких Палёных Станов и прочих Святых Земель. И их сородичей. Но я посчитал это загибом ума. Декоративным и выпендрёжным. Равным их изогнутым до колен носам туфель и их собственных носов.

Да-да! У меня же новая голова, новый мозг. И обрывки знаний, как виноградная лоза, широко раскинули усы ростков в чистой, как алмаз, моей голове, соединяясь между собой в обширные облачности памяти. Как всегда, решая часть вопросов и тут же этим порождая новые, часто ещё более тупиковые, неразрешимые вопросы. Соединяясь между собой, облачка воспоминаний образовывали взаимоувязки, привязываясь к географии и времени. И от этого, наоборот, лишь уныние.

Но, блин, если освобождение руин древнего храма рогатого Бога Земледелия Мира Пальм и тягучее освобождение Нелепого города в жаркой земле Перуновых Сынов от отмороженных тапочников, и мои «вежливые» собратья, «зёлёные человечки» на непотопляемом авианосце, который вдруг вспомнил, что он – «наш!», легко увязываются между собой, там разбег времени укладывается в рамках статистической погрешности, то вот дворец Шаха Абсурда Аминокислотного в высушенных высокогорьях Гав-гана в увязке с предыдущими географически-временными чек-пойнтами – уже похож на сову, натянутую на глобус. А штурм под шквальным огнём холмистых врат медвежьего города, откуда визжал бесноватый расист-нацист-художник, никак в рамки одной жизни не лезет. А ведь они помнятся мне разом, в рамках моих личных воспоминаний. Как? Ну, как? Потому – нах! Нах! Да пох-пох!

Одним словом, изгиб клинка – классический. Нет, не катаны. Казацкой шашки. Я её почему-то физически помню. Будто братался с вольным народом характерников. Только вот где и когда – не помню. И как меня тогда звали – тоже не припоминаю. Но в бой мы шли под алым, прострелянным и прожжённым флагом. Без знаков. Просто красное полотнище, которое мы поголовно целовали перед боем и клялись… не помню, в чём именно зарекались. Что мы за всё хорошее против всего плохого? Или что мы все дружно, если Родина потребует, то разом и все, до последней… Да и не важно. Уже. Мы же победили! Или? Конечно – да! А иначе не бывает.

И вот я взмахнул оружием. Удар получился с оттяжечкой. Но сабля слишком лёгкая. Да, пластает – ум один! Сквозь плоть клинок проходил, как раскалённый нож сквозь масло. Но инерции маловато будет. Толстые кости не переламывал.

И что? Ничего! Я вообще могу работать дистанционно. Более того, именно дистанционно я и собираюсь действовать. Как высокоточным воздействием на одиночную цель, даже в толпе, и даже лучше снайпера, так могу и танком жахнуть, как из орудия. Сабля же сделана как побрякушка, вот и пусть болтается на боку, побрякивает. Поднимаю одну ногу туши и двумя ударами сабли, крест-накрест, отрубаю. С разворота (тяжёлый!) бросаю окорок, как спортивный молот, в сторону Медведицы. Ловит лодыжку пастью ещё в полёте, вихляет крупом. Хорошая… собачка?

Смотрю на лезвие клинка. Ни одной зазубрины, не затупилось ничего, жало острия ровное, с бритвенной остротой. Даже следа крови, плоти – никакой нет на серой матовой поверхности. Отлично! Бросаю саблю в ножны. Клинок если и похож на стальной, то на сталь, покрытую матовым серым лаком. Неплохо.

Невольно усмехаюсь – получил отличное оружие именно тогда, когда уже научился обходиться без всего этого. Вот и «мясной клинок с двойной гардой» получил от опарыша тогда, когда он мне уже не нужен. У меня и «ножен» для него нет. И не предвидится. Это что, усмешка богов такая? Получить то, что тебе очень нужно было анадысь, прямо позарез нужно было, а сегодня твоя заветная мечта стала бесполезной побрякушкой. Настолько бесполезной, что её выкинуть жалко лишь потому, что исполнено неплохо. С высокой художественной ценностью, не имея уже для тебя особой функциональной нагрузки.

Помахал рукой зверю, развернулся на пятках и пошёл куда глаза глядят. Мне в этой Чаше больше нечего было делать. Так я и дохлюпал до стены осадочных пород. Конечно же, я не вышел к подъёмнику. Потому как и не хотел к нему выходить. У «крановщиков» обязательно возникнут ко мне вопросы. Потому как они не смогут вспомнить, чтобы спускали меня вниз. И узнать во мне того скрюченного нелепого урода невозможно. Я стал выше, шире в кости, в плечах.

Ах, да! Самое главное – уникальная броня! Если мужикам ума и хватит в лицо не высказать своё недоумение моим появлением из ниоткуда, то вот к местному «молчи-молчи» побегут наперегонки, об заклад бьюсь! А то, что люди подобной нелёгкой профессии тут имеются, я даже не сомневаюсь. Но плодить им забот собственной персоной тоже не хочу. Потому лезу по отвесной стене, аки муха по стеклу. Перчатки отрастили небольшие когти, да и отвал осадочных пород не был гладкой стеклянной стеной. Новое тело не имело допнагрузки жировых отложений, мускулы и связки были как у юноши пылкого, кровеносная и дыхательные системы девственно чистые. Я же, ёпта, новорожденный! Даже не вспотел.

Оказавшись наверху, осмотрелся. Пустоши, ожидаемо, были пусты. Вот я и пошёл, опять куда глаза глядят. На ходу трансформируя свой панцирь. В первую очередь открывая шлем. Глухой костяной лицевой щиток очень и очень нетипичная личина. М-да! Сам себя холай, не хлопай по лбу, но вот он локоть, а не укусишь. То, что в опарыше было секундным делом, в Пустошах было столь же скорым занятием, как и отращивание усов и ногтей. У меня, как у нежити, конечно, ускорены эти процессы, но лишь на порядок, которого мне всё одно мало. За несколько часов сплошной бронещиток лишь раскрылся узкой амбразурой для глаз и поперечной трещиной по линии носа – от «наносника» к подбородку.

Там, в Пустошах меня и нашёл Харлей. Сам от себя не ожидал, но я был рад животине. Обняв его лошадиную морду, долго стоял, уткнувшись в его лоб своим лицом. Харлей фыркал и тихо ржал, будто выговаривая мне нотации. Стыдил меня. Как ты узнал меня, животина? Я же технически другой человек теперь. Ни один биометрический параметр теперь же не совпадает со мной же, но прежним.

Ну узнал – и узнал! Кто нас, Подручных Смерти, поймёт?

Только вот Харлей пришёл в чём кобыла родила. Ни седла, ни упряжи. Я, конечно, могу ехать и так – всё одно Харлей никогда узды не слушался, а только мыслеобразы воспринимал. И я с его спины не свалюсь. Но рыцарь в полном панцирном доспехе и без седла? Так не бывает! Сначала седло для рыцарского скакуна, а уж потом броня для себя, любимого. Опять побегут доброхоты до «молчи-молчи». А оно мне не надо.

А что делать? Уйти в Пустоши? Усмехаюсь. Я Смерть, летящая на крыльях ночи. Кого мне в Пустошах убивать? Нет, мне надо к людям. Чтобы была Смерть, должна быть Жизнь. Нет живых, нет и меня. Как мне делать то, что я должен – убивать? Никак!

Потому к людям! И к нелюдям! Можно прогнать Харлея погулять. Но опять же, рыцарь в полном доспехе пешком? Так что конь нужен. А коню нужна упряжь. А её надо купить. А денег нет. Но мы держимся! Здоровья нам, счастья и лучей бобра! Как-то я не догадался заказать опарышу пару двухпудовых золотых гирь.

Усмехаюсь – ещё даже шага навстречу людям не сделал, уже наступил финансовый кризис! Типичный, человеческий кризис. Сразу же появилась острая потребность в деньгах. А мне даже продать нечего.

Невольно обернулся я тогда к Чаше. И спустя некоторое время разыгрывал спектакль перед нарядом лифтового устройства. Представился я Кихотом-Донским, посетовал, что проигрался в пыль и прах, даже седло и упряжь проикал. «Желваки» моего «шлема» к тому времени разошлись настолько, что мой рот полностью был открыт. Я и спросил, что там, внизу самое ценное, что мне позволит быстро вернуть седло и упряжь? Мужики иронично посмеиваются, но пряча усмешки в бороды. Двойное имя признак знати. Доспех, тем более уникальный, скорее всего артефактный, допотопный признак старого рода. Потому взгляды тех, кто помоложе. с едва скрываемым торжеством, а тех, кто постарше, с нескрываемым пониманием.

– Больше всего, Властитель, взять можно за Боярина, – степенно, как и положено самому старшему, говорит старшина наряда подъёмника.

– Это что за невидаль? – удивляюсь я.

– Бёрг, – мотнул головой старшина, – Скверный Медведь. Но одному его никак не взять. Тут сильный отряд по Боярина ходил. Никто не вернулся. Хотя Чаша сильно волновалась. Долго гудела! Да и не вынести Бёрга-Боярина одному. Вы, Ал, в тварях хорошо понимаете? Что у них ценно, что нет?

– Разбираюсь я в них так: увидел – убей! – отвечаю я.

– Тогда лучше тушу целиком поднимать. В граде Чаши и сдавать всю. Так многие делают. Дороже всего Скверный Волк. Но хитёр, ловок и осторожен. Глупее всего Клыкан. Пользуется своей толстой шкурой.

И я выслушал целую лекцию по зоологии Тварей Чаши. Зато скучающие мужики опустили меня без оплаты. Под залог Харлея, которому я строго-настрого запретил трогать мужиков, зная его каверзный характер.

Чаша меня встретила опять восторженно, радуясь скрипу подъёмника. И вновь пришлось устраивать мясорубку. В этот раз, правда, твари быстрее сообразили, что съесть меня не получится. Зато примчалась Медведица. Опять на применение Штыка. И мне даже не пришлось охотиться. Притащила тушу в зубах. Опять отсёк ей заднюю ногу, опять по-собачьи поймала мясо в воздухе, остальное поднял магией над почвой и поволок к подъёмнику.

Мужики удивились. Потому что тварь, которую я приволок, была не то что уникальна, но редкая. Тварь эта была очень осторожная, пугливая. Это Клыканы и Волки сами кидаются на охотников. Отсёк вторую лапу, переднюю, для симметрии, оставив её мужикам. Мужики говорят, что мясо этой Твари не только можно есть без каких-либо ограничений, но и оно как-то благостно влияет на организм. Конечно же повышая потенцию. Верю-верю!

Закинул тушу на Харлея, и пошли мы с конём, по Пустоши вдвоём. Об этом и запел. Что идём с конём по полю вдвоём. О том, что я влюблён в кого-то по имени Россия, петь не стал. Потому как не знаю, что это за девушка, где она живёт. А вдруг она курит? А вдруг пьёт? Любовь зла. А я полюбил, козёл влюблённый! Нет, про любовь мою поют только волки. Воя на луну. Потому что у любви у нашей села батарейка.

В город вошли со свистом. На «таможне» на меня самого никакого внимания, а вот тушу добычи сопровождают удивлённым присвистыванием. Город был мне немного знаком, я уже был здесь. В прошлой жизни, уродом когда был. Сразу иду в центр города. И даже до биржи, где проводятся все сделки по купле-продаже добытого в Чаше, не дошёл. Налетели мещане-горожане, без моего участия стали торговаться. Как будто налетевшая стая ворон, каркая, выкрикивали цены. Мне и оставалось только дождаться самой высокой цены и свалить тушу покупателю под ноги. И стоять на ней одной ногой, пока не получил кожаного мешочка с монетами. Как и принято в этом мире наивных и доверчивых людей, пересчитываю монеты, не заметив, точнее сделав вид, что не заметил усеченных монет. По чуть-чуть, но все. Драгметаллы есть драгметаллы. Сами по себе ценность. Даже без номинала на плоскости монеты.

И вот теперь я сижу в местном увеселительном заведении общепита и жду. Упряжь быстро не делается. Даже подгонка имеющихся заготовок под тело Харлея и мой собственный зад требует времени. Тут же всё – ручная работа, всё уникальное, неповторимое, сплошь дизайнерские, крафтовые изделия. И если упряжь просто набор ремней и карабинов, то вот седло самые высокие технологии для Мира. По сложности изготовления седло сопоставимо с самолётом, например. Учитывая технологический уровень Мира. Столько же деталей из самых разных материалов – кожа, дерево, металл. Металлы. Разные – сталь, медь, бронза. И всё это требует индивидуальной подгонки. Это тебе не табурет на спину лошади поставить. Можно, конечно, и табурет, как многие делают. Но, блин, полный доспех и простое, самое примитивное седло? Нет, раз уж имеется доспех, то и седло должно быть рыцарское. Кресло пилота, с подпорками и анатомическими выемками.

Культурная программа бродячих музыкантов и лицедеев меня не заинтересовала, блюда и напитки тоже. Вкус вроде бы восстановился. Но лучше бы вся еда так и оставалась со вкусом жёванной бумаги или вываренной, до вкуса бумаги, курицы, как раньше, чем сейчас, когда с возвращением вкусовых чувств понимаешь, какие же помои тут подали! Потому и скучаю. Поставив локоть на стол и уперев подбородок в ладонь, накрытый капюшоном.

К входу в город большие плиты брони отпали от моего панциря, как отмёршие ногти, шлем тоже появилась возможность снять. Теперь всё это великолепие висело на крупе Харлея в объёмных мешках, сотканных из толстых и грубых ниток, как я подозреваю, из вываренной крапивы. А я сидел налегке – в кожаной куртке-плаще до середины бедра с капюшоном, в кожаных шароварах. Так максимально скрывалась моя внешность. А накидку опустил поглубже на голову, чтобы только подбородок и нос было видно.

И это не бросается в глаза. Большая часть сидящих в зале тоже не очень стремились явить свой лик свету. Запах риска всегда подманивает людей определённого склада характера – «романтиков с большой дороги». А от Чаши Погибели Богов смердило этой самой «погибелью» даже от названия. Авантюрист и есть авантюрист, обязательно шагнёт за грань дозволенного. Потому большая часть людей тут в таких же глубоких накидках-капюшонах, как и у меня, потому и свет чадящих факелов, редких светильников просто не даёт точно рассмотреть лиц. А вот оружие все выставляют напоказ. Не само оружие, оно может рассказать о владельце даже больше, чем лицо. Напоказ выставляется наличие оружия. Как предупреждение. Как собаки скалятся, друг дружке показывая зубы. Потому и у меня пола куртки заткнута за ножны шашки. Погоди, шашка колоть не может. Всё же у меня – сабля. Да, гля, какая разница – сабля, шашка, кривой меч?! Мне ли заморачиваться на таких мелочах? Если только со скуки?

За мой стол садится юноша задротского вида ботана-студента. Он уже полчаса крутился около моего столика, видимо не мог набраться решимости заговорить со мной. По его поводу я не напрягаюсь. Юноша как маг крайне слаб, даже с артефактами. Как боец ещё хуже, хотя таскает меч на боку. Лихорадочный блеск глаз, неухоженность волос и одежды, общая нервозность показывали, что это очередной стукнутый о ступени библиотеки ботан. Таких надо избегать, а не бояться. Они опасны только твоему мозгу, если ты такого чёрта допустишь до своих ушей. Но, блин, мне скучно! Пусть расскажет мне, сколько демонов уместятся на наконечнике стрелы, научит стопудовому способу получения золота из свинца. Или чем там ёжанутые ещё страдают? А то маньячит вокруг меня. Что-то хочет, и явно не хлеба. На вора он тоже не тянет. Слишком благородное лицо и телосложение для тонкой и деликатной работы карманника. Да и меч как бы намекает. Особенно отделка ножен и рукояти. Старая работа. Знать. Отпрыск старого рода.

Я вспомнил, откуда такой типаж мне знаком. С такими лицами и с такими взглядами подобные же сведённые с ума мажоры с бомбами бросались под повозки чиновников и представителей царской семьи. Им тогда очень умело мозги промыли револьверными идеями. Или революционными? Ну, не суть! И тут же гоню от себя вопрос, а откуда я могу знать в лицо этих бомбистов?

Ну! Смелее, хватит мяться! Ты же не малолетняя девка, что впервые продаёт себя! Глаза будто только что внюхал, лицо с нездоровой бледностью, пальцы тонкие, как у девушки, ногти длинные, но неухоженно длинные, грязные. На одежде не только давняя грязь и засаленность, но и остатки еды и пролитых жидкостей. В том числе и чернил. И целых три гусиных пера в спутанных волосах. Причём, похоже, он просто о них забыл. Через плечо – неопрятный баул. Мягкий. С теми же книгами, свитками, перьями. Но на боку тонкий и длинный меч старой работы, наследный. А на сапогах шпоры. Всадник.

Сел так, чтобы быть в поле моего зрения. Я даже бровью не повёл. Решился, наконец! Парень оказался воспитанным, представился Чижиком (не птицей, а камышовым чижиком-пыжиком, коричневой такой колбаской, что забавно распушается, а если поджечь – дымит знатно) и, как я и ожидал, начинает нести благостную пургу про Древо Жизни и про устройство Мира. И ладно бы реальное устройство Мира, так нет же сказочное. То, каким оно было до Конца Света. Якобы. Ну, им, библяотекарям – виднее.

Хотя… Чушь полная, но занятная. Оказывается, Столица не в том городе, охваченном мятежом, откуда я сбежал. Столица – это то, чем была Чаша до, собственно, Погибели Богов. И все дороги всего Мира сходятся в эту Чашу. Так вот почему я на неё вышел! Потому что все Старые Пути начинаются отсюда. И потому они и называются столбовыми путями. Кое-где даже столбы сохранились. Не километровые, но с такой же функцией. Наверное. Где-то там, на глубинах нанесённых пород. А ближайший город людей просто перенял название погибшего поселения Небожителей. И «Столица» – неверное произношение слова «Столбица». Столб при этом ствол того самого Древа Жизни, на которое был намотан Мир. Шучу. Столб тот, мифический не только нулевой километр всех систем счисления, но и вообще альфа и омега всего на свете. По словам чахоточного юноши.

– Не видел я никакого там дерева до неба, – буркнул я, этим вызвав смешки всего зала. И тут я понял, что этим супчиком и этой сказкой уже всем уши промыты. И просто сегодня моя очередь быть «свободными ушами». Но блаженный упёртый не унимается. Оказывается, что Древо Жизни не только физическое явление, но и образное. Столб может быть не только стволом дерева до стратосферы, а и «столбом знаний». И именно знания он ищет. Фух! Как он витиевато излагает! Уснёшь, пока до присказки дослушаешь!

Вздыхаю. Чуть мотнув головой:

– Там болото, полное разных тварей и Скверны, – говорю я ему. – Если там и были знания, то сгнило всё давно.

– Столп Храма Истины не мог сгнить! – горячится юноша.

Интересно, почему при всей его неухоженности у него нет ни усов, ни бороды? Он же не девушка, это точно. Его энергия мужская. Причем именно мужская, а не юношеская, когда юнец уже выглядит почти взрослым, но бритва ему ещё не нужна. И его гладкое лицо не только не сопоставляется с его глазами, но и с его энергетикой зрелого мужа. Не всё чисто с этим юношей со взором горящим. Вот чую подлянку!

– Это огромный кристалл, который держал Свод Храма многие века, – продолжает оглушительно шептать Чижик.

– Кристалл – это такой прозрачный камень? – вяло интересуюсь я.

– Да! Кристаллический столб до неба, в котором сохранены все знания Небожителей! – Чижик аж на стол навалился своей впалой грудью.

– Пусть так, – кивнул я, не отрывая подбородка от руки. Умник уже давно велел долго жить, а привычка рукой рот прикрывать – осталась. – Только вот я никак понять не могу – зачем ты мне всю эту сказку зачитал?

– Это не сказка! – воскликнул юноша.

Пожимаю плечами, чуть повернулся, больше не смотрю на него.

– Понимаете, – начинает Чижик. Невольно улыбаюсь. Так обычно начинают речь разные очковтиратели и кидалы. И «бомжи», просящие на опохмел. – Мне срочно нужно пройти к этому, как вы сказали «прозрачному камню».

– Иди! – киваю я.

– Мне нужна помощь! – просит юноша.

– Помолись старым богам, помогут, – отвечаю я.

– Я у вас прошу помощи! – говорит Чижик.

– А я не бог. Задаром не работаю, – усмехаюсь я.

– Я заплачу! – сдавленно воскликнул блаженный.

Усмехаюсь уже в открытую. Показывая, что я думаю о его платёжеспособности.

– Вы не понимаете! Те знания, что хранятся в том месте, могут изменить Мир!

– Охотно верю. Возможно, поэтому они в таком открытом доступе. Для всех желающих. На виду, никак не охраняются.

Уже многие ржут в голос.

– Кроме этого, – продолжаю я, – на самоубийство идти у меня тоже желания нет. Ладно, допустим, так, в порядке бреда, что я согласился. И вот ты, да я, да мы с тобой, спускаемся в Чашу. Ставки будем делать, кто из нас и сколько проживёт, и сколько мы пройдём? В шагах.

Уже хохот стоит. Народ подходит. Видно, что наша с Чижиком перепалка была им забавнее представления лицедеев и их сценок из пошлых прелюбодеяний знати.

– Ладно, без ставок, продолжим бредить. Вот нас с тобой так полюбила местная живность, что решила не замечать ни нас, ни своих урчащих желудков…

– Почему одни? – возмутился Чижик. – Я договорился с отрядом наёмников.

– Серьёзно? – удивился я. – И кто же эти благотворители? Если не секрет.

Чижик показывает. Как благородный – не пальцем тычет, а подбородком и взглядом. Вперёд выходит невысокий, но крайне корявый и угловатый мужик угрюмо-разбойничьего вида.

– Ты что-то имеешь против? – спрашивает он у меня.

Улыбаюсь широкой открытой улыбкой. Становится уже весело. Даже дракой попахивать стало. Прям на душе посветлело!

– Я? – вновь удивляюсь я, ещё шире улыбаясь. – Против? Его жизнь, ему решать, где и как её закончить. Если ему сильно тесно в его шкуре, разве я ему нянька?

Угрюмого «наёмника» зовут Кочарыш. А кучка мужиков за его широкими плечами с ним. Большинство из них его кровные братья. Тут и к энергетическим потокам приглядываться не надо, они как из-под одного штампа кузнечнопрессового повылетали.

– Слушай, малыш, а сколько с тебя запросили эти мужики? – спрашиваю я у Чижика.

Оскорбляю сразу и Чижика, и Кочарыша с братвой. И если юноша «малыша» проглотил, даже не поморщившись, то Кочарыша обращение «мужик» взбесило. Потому как на его бычьей шее висели цепи сразу и наёмника, и знатности.

– Ты что себе позволяешь, Тёмный? – ревёт он. – Я вызываю тебя на поединок!

– Видишь, книжная душа, – говорю я, усмехаясь, Чижику, – Этот выкидыш скверной свиньи даже оскорбить не может так, чтобы задело. Тёмным меня обозвал. Слышь, тупой конец дубины, а если я Тёмный? В самом деле? А? Ты бы, Чижик-Пыжик, шёл обратно в библиотеку и носа оттуда не казал. Принял душегубов за благородных наёмников! Ха-ха! Неужели ты не видишь, что цепь эта, как и части доспеха и меч с чужого плеча, под чужую руку сработаны?

– Бой насмерть! Немедленно! – ревёт Кочарыш.

– Да не спеши ты умереть, тупое животное! – отмахиваюсь я от него. – Успеешь! Хотя… Я даже предоставлю тебе, мерзкое ничтожество, право на выбор оружия. Даю тебе шанс, подлый душегуб. Выбирай условия поединка, исход и оружие, разбойник. Ясно же, что меч не самое сильное, чем ты владеешь, выродок. А это будет не честно. Порежешься ещё! Да и пойдём, выйдем. Зачем твоим дерьмом пол марать?

– Твоё дерьмо размажется по полу! – ревёт Кочарыш, замахиваясь топором.

Верно я заметил, его меч остался на боку. Топор ему привычнее.

Хорошо замахнулся. Удар получился знатный. Только я же не чурбак дровяной, чтобы обречённо ждать удара. Просто отошёл на шаг. Удар, треск, лавка – в щепки. Ещё богатырский замах, боковой подсекающий удар, отхожу на шаг назад. А когда топор пролетает мимо, то добавляю ему ускорения ногой в обух. Кочарыша развернуло. А я уже у него за спиной. Подбиваю ему ноги, дёргая за его цепи на шее с такой силой, что оторвал все связки цепей. Звенья, со звоном, посыпались. И тут же и разбойник грохнулся на лопатки. Ногами раскидываю его руки, наступаю ему на горло и чуть придавливаю.

– Ты мёртв! – говорю я ему, но смотрю на его братву. Лица их то пылают, то бледнеют. Глаза злые и растерянные. Ухмыляюсь им. Показываю зубы. Опускают свои ножи и дубины.

– Ты мой! – повторяю я придавленному Кочарышу, который обеими руками пытается оттолкнуть мою ногу от своего горла, но тщетно.

Протягиваю руку к его сердцу. Мужик орёт, как горящий заживо. Собственно, так и есть. Как только я освободил разбойника, он тут же судорожно стал сдирать покровы со своей груди, показав выжженное на левой грудной мышце клеймо – ухмыляющийся череп над двумя перекрещенными костями.

– Ты мёртв! – повторил я низким, гудящим голосом. – Теперь ты мой!

– Да я тебя! – взвыл Кочарыш, бросаясь на меня. Но тут же взвыв от боли, схватился за сердце.

– Ты моё! – Тем же гудящим голосом говорю я. – Ты даже больше не человек. Встать! Сесть! Ты вещь! Моя вещь! Пшёл вон!

Кочарыш, корёжась от боли, вытянулся при команде «Встать!», рухнул при команде «Сесть!» и вылетел, как ошпаренный, когда я его прогнал.

Осматриваю исподлобья, из-под накидки, притихший зал. Смотрю не глазами. Смотрю «потоки». Рыбка заглотила наживку! Осталось грамотно подсечь. И не вспугнуть. Потому не спешу, возвращаюсь за стол к чахоточному утописту.

– На чём мы остановились? – уже обычным голосом спрашиваю я бледного юношу со взором горящим.

– Вы применяете магию, не снимая сокрытия магии! – выдохнул Чижик.

– Нет, – качаю я капюшоном, ну и головой – соответственно, – мы остановились на том, что я тебе, блаженному книжнику, советовал вернуться в городское собрание книг и никогда больше не покидать уютного мирка свитков и переплётов. И остаток жизни посвятить мёртвому и мёртвым – истории былых эпох, давно умерших людей и делам давно минувших дней. Реальность тебя убьёт, мой юный книгочей.

В это время подходит хозяин заведения. Добротный дядина с аккуратно стриженной бородой и в кожаном фартуке. Приносит мне две кружки.

– Это было впечатляюще! – басит бармен, ставя кружки передо мной. – Угощаю!

– Не нуждаюсь! – отвечаю я.

– Не побрезгуй, воин, – смотря прямо в глаза, отвечает трактирщик, – из моих запасов. Это не продаётся!

Усмехаюсь.

– За усмирённого мужика? – удивляюсь я.

– За то, что развеял скуку, – усмехается в ответ бармен, – напомнил, что Мир сложнее, чем кажется. Заставил поломать голову.

Киваем друг другу глазами. После того, как трактирщик указал мне взглядом на Тёмного. А я уже знаю! Мальчишка этот так, щёлканье пальцами для привлечения внимания. И кивком этим своим успокаиваю владельца заведения.

Хм-м! Вот это уже более-менее! Не тошнит от вкуса этого напитка.

Но, похоже я перебдел. Переиграл, как плохой актер телеспектакля. Тёмный не предпринимает никаких действий. И вокруг меня толпа собралась. Как же его подтолкнуть, спровоцировать на действия? А?

– Никуда я не уйду, пока не попробую пробудить Столб Истины! – упрямо талдычит Чижик.

– Удумал, тоже мне! – хрипит рядом со мной человек в опрятной, но потёртой кожаной жилетке с вшитыми в неё, с внутренней стороны, пластинами брони, квадратиками отпечатывающимися на поверхности кожи. – На Алатырь идти собрался! Хэ! Хорошо ты, чужак, не согласился. У Камня – Логово Боярина!

– Второй раз слышу про Боярина, – говорю я, ставя пустую кружку на стол и взяв вторую. Взгляды, которыми сопровождали кружку окружающие меня бывалые ходоки в Чашу, сделали перебродивший коктейль из ягодных соков ещё вкуснее, – Только вот так и не понял, кто это?

– Хозяин Чаши Погибели, – отвечает хриплый, – огромный Скверный Медведь. И Берлога его как раз у Камня. Этот прохиндей уже загубил кучу хороших людей, подбив их идти на Боярина! Никто не вернулся! А сам он – вот он! Цел и невредим! Удавил бы!

– Так удави! – усмехаюсь я.

Чижик сжимается. Да, если бы не цепь княжёнка, вывалившаяся из-за ворота от испуга, порвали бы уже давно. На родовой табличке тот самый камышовый пыжик. Не слышал о таком княжеском доме. Впрочем, это не удивительно, Мир большой. А я маленький. А вот рядом с табличкой камышовой артефактные безделушки – крестик с петелькой. Но не распятие, а символ того самого Древа Жизни, или Познания, наверное. Стилизованный такой. Ствол с кроной и поперечная перекладина, ветви, возможно. Их, стукнутых утопистов-революционеров, не поймёшь. И ещё знак. Паутинка из семи колец, вписанных друг в друга. А вот это я знаю. Выпитая мною память Светлого говорит мне, что это знак Тайной и Тёмной организации. Их тайных лож или диванов, кресел и прочей мягкой рухляди. Седьмой круг постижения их Самой-Самой Сокровенной, Самой Тёмной из Самых Сокрытых Тайн, чертовски непостижимой. Той самой тайной тайны, что вся жизнь дерьмо. И боги слепили людей из собственного навоза. Потому в дерьме всё и тонет.

Умник погиб смертью храбрых в неравном бою с коллегами этого вот гимназиста-революционера, но его функции опарышем старательно перенесены мне в правую руку. Не в перчатку, а прямо в руку. Поэтому на моей открытой ладони проецируется голограмма торчащего из переплетения корней куска огромного кристалла, из трещин которого истекает Скверна. Ну, поправил я чуть изображение. Отфотожопил.

– Это, что ли, твой Столп Истины? Этот грязный, лопнувший кусок хрусталя? – спрашиваю я. – Зачем людей губить? Лопнул он. Никакой истины от него уже не добиться. Какую истину ты искал? Скверную?

Всё! Чижик потух. А вот «старатели» вокруг меня, наоборот, оживились. Загалдели все разом.

– Нет, Медведя, Боярина вашего не видел. Я Чашу насквозь прошёл. С той стороны на эту. Не было медведя.

– Завалили Косолапого! – дружный рёв потряс перекрытия зала.

И собрались прямо тут же идти в Чашу. Все! Как глаза у них пылают. Как же я люблю обламывать людей!

– А вот Медведица была! – тихо говорю я. С интересом смотрю, как сказанное мной волной идёт по залу, как волны по воде от брошенного камня. – С медвежатами.

И последнее дополнение совсем бросило народ в отчаяние. Оказывается, что Боярин не самое страшное. Самое страшное – Медведица-Боярыня с малыми медвежатами-барчатами на загривке.

– А как же ты сам, мил человек, Медведицу не встретил? – спрашивает меня мужик с лисьими глазами и усами.

– Как не встретил? – удивился я, – Смотри, какая красота!

И показываю им зверя в полный рост. Это когда она встала на задние лапы и ревела, воздев передние лапы. Даже мне, даже сейчас жутко смотреть.

И тишина. Только что мёртвые с косами не стоят.

– И как же ты ушёл от Боярыни? – спрашивает тот же мужик с лисьими усами.

– Залюбил её до полного её бессилия. И ушёл искать новую щель. Но обещал вернуться. А она поверила, звала заходить в гости. Обещала ждать, пышек напечь.

Несколько минут оглушительной тишины закончились оглушительным грохотом смеха, топота ног, грохота кружек о столы.

– А на самом деле? – тихо спрашивает Чижик.

– А на самом деле, – говорю я ему, наклонившись к самой его голове, – я очень ловкий и бегаю быстро. А вот как ты, нелепость, оттуда сбежал?

– Артефакт, – буркнул чахоточный, – какой – не скажу.

А и не надо! Ты и так сдал себя с потрохами, дурень седьмого круга допуска! Ты уже даже подписал себе смертный приговор. Про твой артефакт знаю теперь не только я. Но лучше убью тебя я, последователь Тьмы, чем голодранцы с Большой Дороги. Хоть и накопитель с тебя будет, как маковое зёрнышко, но артефактов у тебя, как у дурака махорки, полно. Пригодятся. Потому на загривке у утописта-сказочника повисла моя метка. Метка Смерти. Невидимая ни людям, ни магам. И видеть её могут лишь такие же, как и я Орудия Смерти.

Владелец заведения принёс мне ещё ягодной настойки и мясо, запечённое с луком и травами. За счёт заведения. Потому как его прислуга уже была в мыле, запыхавшись закатывать в зал полные бочки пойла и выкатывать пустые, да бегать между гостями, разнося застоявшееся пиво и вино. Гулянка уже давно перевалила через какие бы то ни было рамки, опорожняя кошели гостей и кладовые трактирщика. Рванина гуляла. Отмечая радость от гибели Боярина и заливая вином печаль от вести о Боярыне с тремя будущими Боярами.

Чижик залился креплёной настойкой со вкусом старой сапожной стельки и спал прямо на столе сном пьяного библиотекаря. Его волосы меж тем приклеивались пролитой настойкой к липкому столу. Веселье уже начинало отдавать отчаянным безумием. Народ разбился на кучки, орали в полный голос, стараясь докричаться друг до друга, но не слыша друг друга, да и не желая слушать. Кто-то горланил песни хором, но не в лад, обнявшись, раскачиваясь, но тоже не в такт. Про лицедеев и музыкантов все просто забыли, потому они и сами влились в пьянку. А кто-то уже бил друг другу лица. В отчаянии, непримиримости и решимости пьяного угара.

Похоже, я перестарался. Но, должен же я практиковаться в умениях разумника, раз уж они щедро загружены в мою голову? Я тоже изображаю пьяного, как кобра под дудку раскачивая головой в капюшоне. Даже спихнул ногой с лавки того самого тёртого «старателя» в бригантине. Освобождая место для «рыбки».

И вот поклёв! Рядом со мной плюхается Тёмный. Только не тот, кто мне нужен. Этот тоже прячет Тьму свою засветом светлых артефактов. У него шесть кругов на значке. Даже меньше, чем у Чижика. Причём, если у «эсера» Чижика безделушка тонкого исполнения, каждое колечко отдельно, все крутятся друг относительно друга, то у этого просто круглая медалька с мишенью на ней. Решено, я убью тебя прямо и точно в «яблочко»!

Начинает мутные подкаты, да уж слишком сильно издалека. На тему того, что жизнь несправедлива, вся жизнь дерьмо, все люди твари, а Светило – долбаный фонарь, движущийся по хрустальному куполу небосвода над плоским Миром, стоящим на спинах трёх слонов мироздания и плавающим на каком-то чудо-юдо рыбе-ките. Этак я не дождусь конкретики до второго пришествия Спасителя. Так и буду слушать дайджест мифов и легенд Мира? Сегодня что, день «В гостях у сказки»?

– Задрал, ежлан! – взревел я, ногой спихивая этого урода с лавки. – Ещё раз увижу твою рожу – завалю, как порося! Шавка мелкая! Бегом, тварь!

Подходит трактирщик. Очень красноречиво, но упорно, молча, вытирая стол тряпкой. Смотрю ему в глаза. Указывает взглядом на лестницу наверх. Точно! Самого Тёмного из местных мерзотников уже и нет в зале. Трактирщик помогает мне подняться, я же пьяный, хэ-хэ! Но ощупать себя не даю, грубо отпихиваю его, ушлого сына юриста:

– Жену свою щупай! – реву я и плюю в него.

Ну, как – в него? Если слюна моя повисла на моём же подбородке, на котором только начала отрастать щетина? Похоже, я более пьяный, чем рассчитывал! Обманул сам себя! Вот так вот притворялся пьяным, притворялся, да и в самом деле окосел. И от этого злюсь. Отталкиваю бармена, иду, петляя, путаясь в ногах, к лестнице. Хорошо! Перила! В них можно вцепиться и втаскивать себя и свои непослушные ноги по ступеням. Хотя трактирщик мне и не успел показать, в каком именно кабинете мне назначен приём этих проктологов, но я и сам видел. Потому лбом толкаю нужную дверь. Оказалось, что не заперто.

– Тук-тук! – басом говорю я. – Не ждали? А я припёрся!

И мерзко хохочу.

– Ждали, – отвечает мне Тёмный, уютно развалившийся в каком-то подобии кресла. – Проходите.

Ну, коль уж приглашают! Прохожу до стола, ногой отодвигаю лавку, перешагиваю через неё, сажусь, ставя локти на стол и наваливаясь на руки. Слева от Тёмного стоит боец, за моей спиной, у двери ещё двое. Все с ножами и с боевыми артефактами наготове. Боятся. И верно! А для чего я тут лицедея изображал? Медведицу Беру и Алатырь-камень показывал? Чтобы повысить свою значимость именно в этих глазах. А раз боятся, значит и уважают. Это же Тёмные. С ними нельзя, как с людьми. С ними надо, как с нелюдьми. Как с Харлеем. Дать хлеба, когда молодец, и дать по морде, когда занесёт и расшалиться.

– Ну? – спрашиваю я.

– Я – Мастер Тьмы Рык Сумерек. Как к вам обращаться? – представляется Тёмный. У него медалька с мишенью из девяти окружностей.

– Обращаться вежливо и обходительно. Отзываюсь на имя Мрачный Оптимист, – отвечаю я.

– Оптимист? Это имя что-то значит? – удивляется Тёмный.

– Весельчак.

– Мрачный Весельчак, – хмыкает Рык Сумерек, – многозначно.

– Ты для этого меня звал? – злюсь я. – Чтобы обсудить моё имя?

– Нет, конечно! – выставляет ладони Рык. – Вы нас заинтересовали. И мы бы хотели обсудить с вами условия сотрудничества.

Есть! Рыбка заглотила наживку, крючок уже впился в её розовые жабры. Теперь надо травить её к берегу. То отпуская леску, то подтягивая. Не спеша, чтобы не сорвалась.

– Мы? – удивляюсь я. – Ты о себе во множественном числе? А не слишком ли ты нос задрал, Тёмный?

– Мы – не я. Я лишь представляю наше сообщество. И веду дела от имени Нового Мира, – отвечает Тёмный, весь аж надуваясь от важности произнесённых слов.

– Нового Мира? – переспрашиваю я, демонстративно обводя пустой стол взглядом.

– Нового мирового порядка. – Рык Сумерек ещё больше раздувается от собственного величия. Мне противно даже стало. – Где не будет деления людей на знать и чернь. Где то, кем ты родился…

– Я тебя сейчас в окно выкину, – спокойно говорю я, вставая. Видя, что люди Рыка дёрнулись, добавляю: – Вместе с твоими холуями.

Тёмный жестом заставляет своих прихвостней убрать боевые артефакты. Смотрит на меня с недоумением:

– Почему?

– Ох, говорила мне мама не связываться с иканутыми на всю голову! – стенаю я, перешагивая лавку в направлении выхода. – Нет, ко мне всё время лезут эти блаженные дурачки. Одному истину давно умерших нелюдей подавай, другим новое мироустройство!

– Постойте! – вскакивает Рык, ещё раз жестом останавливая своих людей. – Чем вас не устраивает новый мировой порядок?

– Да мне класть на него весь вчерашний, переработанный, ужин! – рыкнул я. – Вместе с существующим миропорядком. Ты мне золото дашь? Если нет – прощай!

Тёмный потух. Что, дядя, не прокатило задаром и красивой агиткой завербовать? То-то! У меня иммунитет к этому бреду. В моей памяти хранится столько вариантов развития этого вашего «нового мирового беспорядка»! Но я помню главное – «новый миропорядок» в первую очередь съедает своих родителей. И ещё точно помню, что если кто-то тебе втирает что-то о высоких материях, то сбережения пора закапывать, да поглубже.

– Сколько? – уныло спрашивает Тёмный.

– Две тысячи золотом. Сейчас! – отвечаю я. – Тогда и поговорим хоть о новом порядке, хоть о новом беспорядке.

– У меня нет столько! – воскликнул Рык.

Поспешил ты, дядя! Ох, и поспешил, с высказываниями! Лох ты, Тёмный, а не тайный манипулятор! А то я не знаю, что у тебя нет! А были бы две тысячи, назвал бы – три! Было бы пять штукарей, я бы назвал – десяток!

– Бывай! – махнул я рукой, отворачиваясь. – Желаю успеха в этом вашем… как его? А, новый мировой беспредел!

– Не уходи! – кричит Тёмный. – Я не могу решать за такие крупные суммы! Но ты нам нужен!

Какой же лох! Ну, разве можно так явно сдавать свои позиции?

– А кто решает? – повернув голову, через плечо, уже в дверях, спрашиваю я.

– Это не здесь! – горячится Тёмный. – Там!

И указывает на юг.

– Бывай! Не кашляй! – говорю я, шагая через порог.

– Ты нам нужен! – кричит в спину Тёмный. – Рассчитаемся потом!

– Золото вперёд! – отвечаю я, вцепившись в перила, спуская себя руками по лестнице.

Всё! Есть! Все намеченные цели на сегодня достигнуты.

Пора на воздух, выводить эту гадость из моей крови. Пересекаю зал, где большая часть народа уже успокоилась, валялась вповалку. Выхожу на улицу. Ночь хоть уже и скатилась к завершению, а до рассвета ещё не скоро. Но ночь не была темна. Кроме двух лун над головой в безоблачном небе, моё ночное зрение мертвяка было мне сохранено и в этом теле. Потому браткам Кочарыша с ним самим во главе не удалось подобраться незамеченными. Достаю «концевой рукав», начинаю мочиться прямо перед собой, прямо перед ними соответственно.

– Ну? – рычу я на них.

Мнутся. В драку тоже не бросаются. Почему? Единственный способ освободить Кочарыша – убить меня. Чего ждёте? Окончания процедуры. Вот, закончил, даже убрал всё.

– Ну? – повторяю я.

Кочарыш преклоняет колено.

– Что прикажешь, хозяин? – спрашивает он.

– Беги в сторону Столицы, пока не устанешь. – Отмахнулся я от него. – А как устанешь, ещё беги. Как не сможешь бежать – ползи. Как умирать будешь от усталости, разворачивайся и беги обратно.

Кочарыш встал. Мнётся.

– А людям моим? – спрашивает.

– Что людям твоим? – удивляюсь я.

– Им что прикажешь? – разъясняет Кочарыш.

– Ничего не прикажу. Ты моя вещь. А они мне не нужны. Гуляйте! Да, ты, вещь, сначала сходи к тому мастеру, что для меня делает упряжь на моего коня, и поторопи его. Надоело мне ждать. А потом побежишь. Понятно? А вам что не понятно? Все вон!

Разбегаются. А так как мне полегчало, то лезу прямо по стене наверх, туда, к лунам и свежему воздуху. Не люблю средневековье. Оно вонючее.

Глава 4

Сидя на крыше, я и встречаю рассвет. Красиво! Ради этого стоит жить.

Смотрю, как просыпается город, как начинается деловая муравьиная суета горожан. Запахло хлебом. Странно, вкусовые ощущения мне опарыш вернул, но чувства голода я всё так же не испытываю. Даже вкусный запах булочек не вызывает ни аппетита, ни желания, ни слюноотделения.

С крыши спускаюсь только тогда, когда мастер с подмастерьями, которым я заказал сбрую на Харлея, злые и невыспавшиеся, приносят мой заказ. Вывожу Харлея, креплю на него сбрую. Хвалю мастера. Расплачиваюсь и желаю ему здоровья и побольше заказов. Мастер буркнул благодарность, пнул своего подмастерья от избытка чувств и пошёл восвояси.

В это время прибегает запыхавшийся Кочарыш. Тут же отовсюду, как капли пота в бане, выступают его братки.

– Светлые! – выдавливает из себя Кочарыш, тяжело дыша, упираясь в колени руками, сложившись пополам, – Со стороны…

И машет в сторону Столицы.

– Много? – спрашиваю его.

Кивает, не в силах ничего больше сказать. Трактирщик, что стоял в дверях заведения, старательно натирая полотенцем кружку, развернулся, крикнул в зал:

– Чистильщики! Подъём! Все прочь! Живее, Тёмные отродья! Мне из-за вас не хочется на костре погреться! Вставай, рвань! Выметайтесь в свои тёмные земли!

Вот кто молодец! И нашим, и вашим! Нос, что флаг, всегда по ветру. Вчера был услужлив с Тёмными и прочими тёмными личностями, выдоив их кошели, а сегодня уже ярый приверженец Света.

Харлей запряжён, а так как багажа у меня и не было никогда (не считая мешков с доспехом), то я запрыгиваю на коня и поворачиваю к югу. Кочарыш, болезненно сморщившись, похромал следом. Братва как испарилась.

В южные ворота выезжаю первым. Харлей идёт шагом. Не из жалости к двуногой говорящей вещи. Мне бояться нечего. От Светлых я отбрешусь. По мне же теперь совсем не видно, что я их клиент. Первое, что я сделал, вывалившись из опарыша, накинул на себя прозрачность. Именно поэтому слабый, но умелый маг Чижик Камышовый и не увидел во мне мага. И Рык Сумерек, что Мастер Тьмы, не увидел. И Светлые не увидят. А бродячий воин весьма банальное явление для Мира. За что меня сжигать?

– Плохо бегаешь, – выговариваю я Кочарышу.

Он пожимает плечами. Но глаза горят. Он не без основания горд собой, мужик в хорошей физической форме.

– Мы это исправим, – завершаю я. Плечи мужика опускаются.

Спустя час меня догоняет Чижик. Он и так был как безнадёжно больной, а с похмелья стал и вовсе бледно-зелёный. Но, блин, верхом! Княжье отродье!

– А тебе что надо? – спрашиваю я.

Мнётся. Как целочка нерешительная. Наконец, промямлил что-то навроде:

– Позвольте мне ехать в вашем обществе?

– Я тебе что, мамочка? Езжай, с кем хочешь. Только предупреждаю, у меня от всяких ваших высокопарных речей раздражение на коже. Понял?

Кивает, радостно. А как мне радостно! Я уже простился с твоим крайне редким и могущественным артефактом, а он сам пришёл, своими ножками. А как будет мне радостно от предвкушения момента, когда ты, балаболка, блаженно-утопическая, забудешь про моё предупреждение!

А потом нас догнали братки Кочарыша. У них оказалась повозка, запряжённая каким-то животным, что было меньше коня, но больше осла. С ослиными ушами. Говорят – мул. Помесь. Быстрая, как осёл, выносливая, как конь. Или наоборот. И жрёт как конь, а тупая как осёл. Но, благодаря повозке, ребята нас споро догнали. Они сложили свои пожитки и оружие в повозку и шли рядом спорым шагом, налегке. Восемь голов, не считая мула и самого Кочарыша.

– Очень символично, – бубнит Чижик, – от Древа Жизни идут восемь ветвей, от Столбицы восемь дорог. И восемь ветров.

– Вещь! – говорю я, смотря прямо, между ушей Харлея.

– Я! – весело отзывается мужик. А он смышленее, чем мне казалось.

– Всеки ему! – приказываю я.

Кочарыш, как пёс, прямо с земли, бросается на верхового Чижика, вышибает его из седла. Они оба падают на землю. Но Кочарыш оказался сверху. И бьёт студента кулаком в бледно-зелёное лицо, сразу разбивая ему и нос, и губы. Замахивается ещё раз. И тут же взвыл от боли, хватаясь за мою метку над своим сердцем.

– Один раз! – мой голос, с толикой внушения, рокочет. – Учись точно воспринимать команды, Вещь!

Кочарыш встаёт, держась за левую грудину, отходит с повинной головой.

– Вещь! – зову я, опять не смотря на них. – Если это недоразумение ещё хоть слово вякнет, всеки ему вновь!

– С радостью! Ненавижу этих заумных! – отвечает Кочарыш.

– Вещь! – опять зову я.

– Я! – весело отвечает Кочарыш.

– Всеки себе! – велел я.

Кочарыш с огромными глазами бьёт сам себя в лицо кулаком. И сам же хрюкает от боли.

– Твоё мнение никого не интересует, – говорю я, – но, если я у тебя спрошу твоего мнения, а его не будет – накажу. Выскажешься ещё раз без просьбы – накажу. И тебя, книжный червь, касается. Говорить тебе в моём присутствии разрешаю только тогда, когда тебя прямо о чём-то спросят. Понял? Я спросил. Вещь!

– Я понял! – закричал Чижик, выставляя вперёд свои руки с раскрытыми ладонями, – Не надо!

– Всеки ему ещё разок, чтобы запомнил, – велел я. Но тут же остановил: – Ладно, не надо. Он и так запомнит. А забудет, напомним. А захочет поболтать – Мир большой. И из любого места ведут восемь дорог, как восемь ветров, путь катится по любой!

И поехал. Кочарыш, хлюпая разбитым самому себе носом, зашагал рядом. Его братва чуть поодаль. А за ними Чижик. Бледной тенью своих предков.

Останавливаюсь. И все встали.

– Вещь! Что эти люди делают здесь? – спрашиваю я, указывая подбородком на братву.

– Они со мной, – отвечает Кочарыш, сжимаясь и заранее прижимая левую ладонь к отметке на груди.

– С тобой? – удивляюсь я. – Ты вещь. Вещь не может быть во главе людей.

– Не губи! – Кочарыш падает на колени. – Ну, куда они без меня? А-а-а!

Его корёжит от боли. Он забыл, что он вещь.

Подходят все восемь братков. На ходу раскрывая свои тощие грудные клетки. Встают на колени, склоняют головы, говоря:

– Хозяин!

– Вы хорошо подумали, люди? – спрашиваю я, – Вы станете вещами. Моими вещами. Вы будете в полной моей власти. Это даже хуже рабства! Если я захочу, то убью вас в любой момент. Сломаю, выброшу, как ненужную тряпку. Или принесу в жертву. Тёмным богам. А вы даже не сможете попытаться сопротивляться! Вы точно этого хотите?

– Да, хозяин! – отвечают хором.

– Вещь! Вверх! – приказываю я, поднимая руку.

Кочарыш тянется. Он уже стоит на носочках сапог, с хрипом и криком от раздирающей его грудь боли тянется вверх.

– Вы так же хотите? – спрашиваю я.

– Да, Владыка! – опять хором отвечают. Но в глазах ужас. Ёжатся.

Опускаю руку, Кочарыш падает и сворачивается зародышем в утробе матери, скуля, как побитая собака.

– Вещь!

– Я! – вскакивает Кочарыш. Его трясёт. И бьёт крупной дрожью.

– Почему? – спрашиваю я.

– Ты не убил меня, хотя мог! – стуча зубами, отвечает мужик. – Ты даже не подумал забрать свои трофеи, что были мои вещи! Ты самый великий человек, кого мы встретили! А кто мы? Мы и так всю жизнь рабы! Мы сбежали от своих хозяев. Искали лучшей жизни! Но нет у нас другой доли, кроме тягла! И ночью мы решили отдаться в тягло к тебе.

– Не лучший выбор, ребята, – качаю я головой, – не лучший.

– Да где его, лучший, взять? – вскипел Кочарыш, тут же потупившись.

– Встаньте! Я не беру вас. Идите! – отмахнулся я от братвы Кочарыша.

– Почему? – закричали они. И Кочарыш тоже. Хотя и съёжившись в ожидании наказания. И зачастил:

– Не сочти за дерзость, хозяин, но ты сам велел иметь своё мнение. Мне надо понять почему?

– Я не обрастаю вещами. – Вздыхаю я, пожимая плечами. – За вещами требуется уход, забота. А зачем мне эти сложности? Нет вещей – нет забот. Потому валите-ка, ребятки, от меня! Я и тебя, Кочарыш, отпущу, когда-нибудь. Или убью. Когда ты мне станешь не нужен.

– Очень благостно слышать, что я всё же нужен тебе, хозяин! – говорит Кочарыш и падает.

Наказал его. Высказал своё мнение, когда его не спросили. И я поехал дальше. Кочарыш, держась за метку двумя руками, потащился следом. Проехал задумчивый Чижик. Потом ещё один всадник, с ехидным взглядом, с такой же ехидной усмешкой, насвистывая какую-то мелодию на дудке. Только тогда эта братва поднялась с колен, оправилась и, коротко посовещавшись потащилась догонять нас.

К полуденному светилостоянию решил сделать привал.

– Вещь!

– Тут! – весело откликнулся Кочарыш. Я его больше не наказывал, потому настроение его оказалось повышенным. Видимо, мужик по натуре своей оптимист. Или пофигист.

– Привал, – говорю я и указываю рукой. – Вон там. Где столб торчит. С рунами. Если нелепость попытается по поводу столбового знака что прогнать – пресекай. Пусть учится молча жить. Молча учиться. А то за своим собственным треском жизни не видит. Сообрази пожрать чего. И вообще назначаешься завхозом.

– Это что за диковинка? – удивляется Кочарыш.

– Смотрящий за хозяйством. За всеми моими вещами.

– Понял, хозяин. Низко кланяюсь за доверие! – говорит Кочарыш, складываясь пополам, пальцами рук касаясь земли.

– Поговори мне ещё! – ворчу я.

Завхозом Кочарыш оказался толковым. Быстро организовал своих ребят, нашлись у них и припасы, и топливо, и котёл. Каша была, конечно, простая, но мне что, привыкать? Тем более что я и не голоден. Главное не сырая, не подгоревшая. Заправленная салом. Если этот кусок жирной плоти, который настрогали в котёл, сало.

За время привала нас догнала и остальная толпа. Про молчаливого дудочника с вечно смеющимися глазами я уже говорил. Кроме дудки ничего в нем не было примечательного. Одежда весьма простая, прочная, практичная и неброская, оружие – копьё, за поясом нож, больше похожий на короткий меч, да топор на спине. И заговорённые стальные и не стальные кольца на пальцах, три штуки на каждой руке. Стандартный набор небогатого путника. Весь он такой неброско усреднённый. От угощения отказываться не стал, зато поделился своим набором молотых сушёных трав. Ароматных и подобранных со знанием дела. С приправами и каша стала другим блюдом. В беседах не участвовал, на вопросы отвечал только мимикой и улыбками. Сразу же присел в сторонке, а управившись с кашей, вновь задудел своей свирелью. И получалось у него неплохо. К каждому событию и к каждому человеку у него был свой проигрыш, короткий, но особенный. Ну, да и бог с ним! Будет магнитолой дорожной, музыкальным сопровождением.

А вот шумная толпа, которую привёл Рык Сумрака, что бродячий театр. Каких только клоунов не было! Так и хотелось сказать, что цирк приехал вместе с клоунами. Каждой твари по паре! Начиная от пахарей и сборщиков навоза, развесивших уши и поверивших сказкам про новый миропорядок, где не будет ни господ, ни рабов, заканчивая бежавшими из столицы молодыми мажорами, отпрысками знатных родов, спасающимися от гонений за их участие в пьяном бунте отпрысков знати. Ну и остатки всяких тайных сборищ любителей заморочиться и постичь тайное и неизведанное, подписчиков телеканала Бред-ТВ. Ну и, конечно, сами Тёмные.

И вся эта толпа к нашему котлу.

– Вещь! – тихо говорю я.

– С радостью! – отвечает Кочарыш, принимая из рук одного из младших братьев топор. Солидный такой. Секира, а не инструмент плотника!

Несмотря на всю безалаберность похмелившейся толпы последователей Тьмы, намёк они поняли сразу. Осудили, конечно, но мне на их слова и взгляды… Да я так и сделал – встал и помочился в их сторону. Очертив линию, за которую нежелательно им заходить. Дудочник изобразил что-то весёло-пафосное своей свирелью. Кивнул дудочнику, как признавая, что он молодец. Улыбается, тоже ответно поклонился.

Лёг я обратно на свой плащ, попытавшись вздремнуть. Какой там! Эти тёмные, но сильно грамотные козлы – устроили митинг! С хоровым обличением всех недостатков существующего мироустройства и коллективными грёзами по вероятному будущему и утопическому «новому порядку». А Рык Сумрака у них был проповедником. Пел складно да ладно. Как по-писаному. Заслушаешься.

– Мрачный Весельчак! – слышу я его голос. Ну, вот! Не поминай чёрта всуе!

– Чё тебе? – отвечаю я, даже не поднимаясь.

– Вы против нового порядка? – кричит Рык Сумрака.

– А в хлебало тебе давно не прилетало, а провокатор?! – отвечаю я, всё же поднимаясь. Этот урод что, решил на меня всю эту революционную толпу бросить?

Иду к ним, демонстративно переступаю через свою же «демаркационную линию». Народ с моего пути расступается. Пока иду, говорю:

– Ты, псина, на кого хлебало разинул? А? Ты решил свою личную неудачу возместить, объявив меня врагом нового порядка? Да что ты знаешь о новом порядке, чернь?

– Как ты смеешь? – визжит Тёмный.

– Как смеешь ты?! Я не участвую в вашем глупом собрании не потому, что я против! – кричу я, останавливаясь и говоря уже не Рыку, а толпе вокруг: – А потому что не услышал от тебя слов, которые бы зажгли моё сердце! Ты не смог нанять меня из-за своего крохоборства и решил опозорить меня перед этими людьми? Так вот я опозорю тебя! За что я должен идти за тобой? За твои слова, что ты за всё хорошее против всего плохого?

Несколько человек прыснули. Я их запомнил. Важно ведь знать, кто именно в этой толпе обладает самым живым соображением.

– И я против всего плохого и за всё хорошее. Я тоже хочу жить долго, есть сытно, спать мягко, баб крыть самых ладных да складных!

Уже хохот стоит. А я, меж тем, всё ближе подбираюсь к Рыку. Кочерыш с братвой клином за моей спиной. Гагара долеталась, а ты, Тёмный, доболтался!

– Но, я знаю, как мне добиться этого. Я многое умею, потому очень высоко ценю свои услуги. Мне платят полные кошели золота, и это мне даёт возможность есть сытно, спать долго и трахать не только Скверных Медведиц!

Уже ржач над всей толпой. Кто не был вчера в трактире, тому, видимо, пересказали этот прикол.

– Не заметно, чтобы ты жрал от пуза! – кричит кто-то.

– Но это же мои проблемы, не так ли? – Развожу я руками, опять поворачиваюсь к повозке, с которой агитировал Тёмный. – А вот я что-то не услышал твой способ, Рык, как всем этим людям есть от пуза, спать вволю и жить по справедливости! Ты не держи в себе, поделись с людьми! Или все твои слова обман? А?

– Новый порядок даст всем… – начал декларировать Рык.

– Бла-бла-бла! – передразнил я его. – Слова твои, что лай собаки. Сотрясанием воздуха полетели по ветру! Не знаю, как всем этим людям, но меня не зацепило, не проняло!

И вот я уже у повозки. Испугались. Готовы к бою. И вот Рык выкидывает последний козырь:

– Ты послан Инквизицией! – визжит он, брызгая слюной и тыкая в меня трясущимся пальцем.

– Серьёзно? – удивляюсь я, улыбаясь, снимаю с себя прозрачность. – Инквизицией? А это кто?

Подручные Тёмного пятятся. Да и остальные тоже. Только «выйдя из себя», увидел, что аура Смерти моя не просто сияние над головой, как у прочих магов, а раскинута за моей спиной, как крылья. Круто, чё! Вот такие нынче пошли «Ангелы Смерти»! Крайне хулиганские!

– Пшёл нах! – шиплю я змеёй, запрыгнув на повозку и спихивая Рыка ногой. – И не стой у меня на пути, мусор!

Потом поворачиваюсь к людям, говорю настолько громко, чтобы все слышали. И вешаю на себя прозрачность, чтобы не отвлекались.

– Тут меня обвинили, что я против нового порядка! – кричу я. – Я буду честен с вами! Я вас не знаю, вы меня тоже, врать мне вам смысла нет. Да и обмануть вас я и не хочу. Не из корыстных побуждений, не как-либо ещё. Потому могу позволить себе такую роскошь, как откровенность!

Подождал минутку, чтобы волнение в толпе улеглось.

– Я не против нового порядка. – Я развожу руками. – И я не за него. Я пока вообще не знаю, что это за явление такое новый порядок? И этот говорун мне не смог доходчиво объяснить. Как я могу быть другом или врагом того, чего не знаю? А? То-то! Но! У меня есть своё представление о новом порядке. И вот я, собственно, и иду узнать, а что это за порядок? Но за свой порядок, за свои убеждения я готов убивать. И умирать!

– И что же это за порядок? Твой порядок? – кричит из толпы всё тот же мужик с лисьей мордой, что ещё вчера изводил меня своими вопросиками.

– Я не могу сказать словами, – вздыхаю я очень сокрушённо. Подождав, пока уляжется общее разочарование, я «приободрился». – Но! Я могу спеть!

Вставай, проклятьем заклеймённый!

Весь Мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И в смертный бой идти готов!

Признаю, приём нечестный! И вообще сворованный. Но кто меня осудит? Вы хотели о новом порядке? Вот вам:

Мы наш, мы новый мир построим!

Кто был никем, тот станет всем!

Поворачиваюсь к Рыку, говорю:

– Учись, студент! И не стой у меня на пути!

Потом поворачиваюсь к толпе. Они мои! А оно мне надо? Нет! Не надо оно мне!

– Я не буду вас убеждать, что новый порядок – это хорошо. И в обратном убеждать не буду! Вы свободные люди! И не дети уже, должны сами для себя решить, что такое хорошо, а что такое плохо. Раз вы здесь, то ваша жизнь, там, вас не устраивает. Как и меня. А каков он – новый порядок? Я не знаю. Но я узнаю! Потому и иду на юг. Разобраться, что же это за новый порядок? И с чем его едят. И даже никого не зову с собой! Более того, кто со мной заговорит об этом – побью! Познавать мироустройство предпочитаю глазами, руками, умом, хреном, наконец, но словам – не верю! К чему и вас призываю! Засим – откланиваюсь!

Спрыгиваю с повозки, иду на место.

– Что это было? – шепчет Кочарыш.

Пожимаю плечами, забыв наказать свою вещь. Сам не знаю, что это было. А главное, зачем? Появилось стойкое чувство сожаления. Как будто я в приличном обществе уронил штаны, показав всем стыд и срам. Палево, одним словом! Палево! И стойкое предчувствие будущего геморроя. Только головного.

Ввиду плохого настроения споро сворачиваем посиделки. Да ещё и Дудочник, с ехидной усмешкой играет подобранную им мелодию спетой мною в толпе песни, гад!

– Вещь!

– Я! – тут же отзывается Кочарыш.

– Помнится, я обещал тебя научить бегать, – говорю я.

– Да я и не настаиваю! – пытается шутить Вещь, но уныло. Хотя попытка засчитана. Ты, Кочарыш, много более ценное приобретение, чем я думал вначале. За грубой внешностью дубового отморозка скрывается довольно живой ум и сильный характер лидера, за которым люди готовы идти даже не на смерть, а вообще стать вещью. Вещь нужная, хорошее приобретение. Потому:

– Бросай всё. Бросай, бросай! Бегом!

Кочарыш побежал трусцой, оглядываясь. Братва подобрали его топор, ножи, части доспеха, которые всё одно сидели на нём, как седло на корове.

– Вы ещё здесь? – лениво интересуюсь я.

– Мы – как он! – упрямо нагнув голову, отвечает самый старший из них. И это тоже примечательно. Кочарыш не первый по старшинству брат. А по факту – первый.

Я тронул Харлея. Братва, поняв, что разговор не закончен, поспешила пристроиться, спешно закидывая в повозку наши вещи.

– Он – моя вещь, – говорю я. Лениво, негромко, будто размышляю вслух. – Мой меч. Мой молот. Моя стрела. И подобно наконечнику стрелы, я буду прокаливать в горне, закаливать ледяной водой, тереть острие жёстким камнем, снимая стружку, затачивая, так и его я буду пытать, закаливать и затачивать. Возможно, для того, чтобы сломать в бою, разя врага. А может, и просто пропить его в пьяном загуле. Я пока не знаю. Но однажды я пошлю его на смерть. И он должен будет, как стрела, очень быстро добежать до врага и сразить его, только затем умереть. Но вы – как он! А вы сможете, как он? Он будет осматриваться на вас. Вы отстали, и он не успеет. И что это мне даст? Вещь пропала напрасно, цель не достигнута. А зачем мне вы? Загубить хорошую вещь?

Вся восьмёрка спешно скидывает с себя сбрую, бежит догонять Кочарыша. Невольно закатываю глаза – мула бросили. А этот тупой мутант ушастый сразу же встал и ушами с хвостом мотает. Мне его гнать?

Дудочник, всё так же язвительно поглядывая, привязывает своего коня к повозке, садится за управление. Тут же затянув долгую и тоскливую мелодию. Не прекращая ехидно улыбаться. Но мул под эту мелодию начинает резвее переставлять копыта. Блин! И этот вписался в обойму! Ловкий парень! Вон, вся эта полубезумная революционная толпа сразу отстала.

Хорошо-то как! Тихо, спокойно!

Только вот братва выдохлась почти сразу. Спешился. Хочешь чему-то научить? Не рассказывай, как сделать, а покажи. Помоги им самим научиться делать. Иду скорым шагом во главе братвы. Потом бегу лёгкой трусцой. Несколько минут. Опять иду скорым шагом. И пусть попробуют нас догнать!

И так до самого привала. Они и сами не знали, что такое вообще возможно. Бежать несколько часов подряд. Отмахав ногами конный переход.

– Вещь!

– Я! – уныло откликается Кочарыш.

– Как насчёт поужинать?! – невзначай интересуюсь я.

– Будет сделано, хозяин! Виноват!

И братва, трупами валяющаяся в пыли, зашевелилась. То-то же! Подыхать они собрались! Так я вас и отпустил! Ваше время ещё не пришло.

А вот кто-то сильно зажился на этом свете!

Утром нас нагоняет испуганный Чижик. Весь его вид говорит, как его распирает поделиться с нами новостью, но нам некогда. Динамо – бежит, и мы тоже. Все бегут. Только самые хитрые на дудке играют и в ус не дуют. Остальные бегут.

– Ладно, – сжалился я. – Что там у тебя, нелепость?

– Тёмный Мастер пропал! – выдохнул Чижик, выпячивая глаза. – Бесследно! Вместе со своими людьми!

– Ай-ай-ай! – говорю и качаю я головой в такт шагам. – Какой нехороший человек. Редиска, буквально! Навухудоносер! Сбежал! Ай-ай-ай! Петух гамбургский! А создавал впечатление такого важного и степенного… козла!

И все ржут. Прямо на ходу. Вообще-то я был один в этом ночном промысле. Но, когда вернулся, встретила меня тихая трель дудки и вопрос Кочарыша:

– Как прошло?

Теперь новый камень накопителя в моём кармане. А золотые безделушки и монеты в поясном кошеле Кочарыша. Он же у нас завхоз?! Так и бежит с этим дополнительным грузом, боясь расстаться, хотя золото один из самых тяжёлых и плотных металлов. А шмотьё Тёмных в повозке. Вместе с их артефактами. Под задницей Дудочника. Который никак не изменил ехидной своей морды. Может, у него такое выражение лица врождённое?

– А что вы делаете? – спрашивает Чижик.

– Вещь!

– С удовольствием!

Но Чижик дал шпор коню, сбегая. Но через часок, а может, чуть больше вернулся. И стал, молча, ехать рядом с повозкой. С таким лицом, будто просто едет мимо. Попутно, так сказать.

Мне это не понравилось. Как знал, Чижик оказался лишь первым. К вечеру пыль нашей повозки глотала уже целая толпа молодых верховых бездельников. Тоже делающих вид, что они просто едут по своим делам. А их нахождение рядом с нами, их движение в нашем темпе простое совпадение.

Утром уныло смотрю на всю эту толпу. Верховые все уже перешли к нам. А вот пешая голытьба остались где-то там, на дороге.

Молодцы, что сказать?! Сначала сбили мужиков с жизненной колеи, смутили им головы сказками о Тёмном Царствии Небесном, а как начались мутные непонятки с бесследным исчезновением лидеров, то бросили стадо мужиков на произвол судьбы.

Хотя! Так им, колхозникам, и надо! Сидели бы в своём навозе и не чирикали! Ишь, чё удумали! Как та скверная баба, задаром захотели судьбу поменять. Владычицей морскою стать! Думали, что устои общества так легко ломаются? Если ты родился расходным материалом, то и сдохнешь им же. Что могли эти мужики? Лишь поменять цвет. Были они мужиками Светлых Владык, станут рабами Тёмных. Только вот, похоже, что не только до мужиков, а даже до отпрысков знати этот простой закон мироздания не доходит. Они тоже решили «соскочить». Перейти «на мутную сторону силы». Познать её мощь.

Да я и сам до сих пор не понимаю, что их всех так манит эта «тёмная сторона»? И не понимал никогда! Добровольно стать изгоями, всю жизнь быть отбросами общества! Зачем? Что бандиты и гопота, что гангстеры всех мастей. Ну, не понимаю я – зачем?

Всю свою я жизнь… жизни, получается, не одну жизнь, боролся как раз с такими вот уродами, выбравшими «тёмную сторону». Но так и не понимал их, что ими движет?

Ведь психологически много более комфортно причислять себя к «хорошим парням». И не испытывать сильный разрыв мозга от осознания, что ты «не на той стороне». Быть «правильным» – хорошо. Быть «плохим» – плохо. Ведь так? А вот и нет! Всегда есть и будут люди, что бандитами и преступниками становятся не по нужде, а из идейных соображений. И такие много хуже мужика с вилами на Большой Дороге.

Преступник же изгой в обществе. И он это знает. И ощущает душевный дискомфорт от этого. Подсознательно всем же хочется быть «хорошими»? Так ведь? Нести добро, желательно охапками, да домой, в закрома, лучи бобра, и всё такое. Так зачем вся эта шваль с радостным предвкушением летит, как мотылёк на свет, на юг, пожираемый Тьмой и Смутой? За мифическим новым порядком? Да им любую пургу по ушам прогони, всё одно же бегут.

Так что хорошего в «тёмной стороне»? Чем она так манит всех? Не понимаю. Ну, не понимаю я!

Братва сворачивает лагерь. Кочарыш стоит рядом со мной, тоже смотрит туда же, куда и я. Молчит, чувствуя моё скверное настроение.

– Сон мне приснился, – говорю я, – на восход Светила идём.

Кочарыш лишь кивнул. И усмехнулся, когда увидел вытянутую морду Чижика. Братва вопросов вообще не задавала, Дудочник только наигрывал на своей дудке, ему, похоже, вообще всё равно, куда идти, лишь бы идти. Ехать. На козлах нашей повозки. А вот «тёмные», так их буду именовать, всей кучей – заметались. Чувствуя, что я просто кидаю их.

Противны они мне. Все! Даже Чижик. Тоже мне, княжич! Вместо постижения премудрости и хитросплетений управления вверенной ему судьбой землёй и людьми занимается умственным самоудовлетворением. Древами Жизни, оккультными науками, прочей дребеденью.

Как же он не похож на Волчонка! Хотя Волчонок второй сын. Наследником готовился стать Молодой Волк. Но и у Волчонка стальной лом всунут в зад, вместо позвоночника! Да, бухал. А кто в молодости не пропился, тот в зрелости сопьётся! Но, как только услышал, что Смута пришла в отчий дом – ноздри раздул, глаза загорелись, зубы оскалил и в бой рвётся. Это со мной он был просто молодым парнем. А как он вёл себя с теми же бойцами Дубняка? По осанке, по взгляду, по голосу, сразу видно – Владыка! Лорд, ёпта! Рождён повелевать! Готов принять ответственность за Княжество, хотя до кипятка по ногам боится этого. А ещё больше боится проикать Княжество, не оправдав доверия, посрамить предков.

А этот? Сопля зелёная! Вон, и сейчас мечется, не знает, с кем ему – с умными или с красивыми?! И хочется, и колется, и мама не велит. Целочка, гля! Как можно быть таким нерешительным? Княжич! Какой, к демонам, он княжич! Не то что жена им будет управлять, вертеть им будут даже поломойки! Такая рохля на престоле – скорый и кровавый раскол Княжества. Как так получилось, что рождены оба от князей, воспитаны однотипно, росли в одной среде, учились по похожим программам в одном учебном заведении, но столь разные характеры?!

Тьфу на него! Ничтожество! Всё же за нами увязался. С частью молодых бездельников. И даже с одним настоящим Тёмным. Контролит меня, что ли?

Да и пох!

– Слышь, Дудочник? – кричу я. – Споём?

Мы шли по тайге – дни

Живых нет нигде. И

Все земли в тиши.

Сотни вёрст и не души…

Мёртвый рассвет,

Как же много бед

Он нам принёс!

Здесь тайна, Мира окраина

Древний Ужас из глубин глядит на меня.

Эта Явь тает, Дьявол знает,

Что за Зло в своей глуши скрывают тайга?

Я не боюсь, я доберусь

До правды. Силы соберу

Не уступлю! Я зло сотру.

Я – помню! Спокойно, Смерть – понимай!

Путь Воина не покидай!

Путь вёл на восток. Там

Был Дьявол жесток. К нам.

Он нам озеро слёз

Показал. И я всерьёз,

Гневно сказал:

«Ты ответишь мне

Кровью за всё!»

Здесь тайна, Мира окраина

Древний Ужас из глубин глядит на меня.

Я и сам – Тайна! Злой Дух, Война.

Наши души навсегда поглотят тайга

Я – не боюсь, не отступлюсь

От правды. Силы соберу

Бой не сдаю! Пусть я умру.

Я – помню! Достойно Смерть принимай!

Честь Воина не потеряй![1]

И так вот, под дудочно-песенное сопровождение аналога «Нашего Радио» для бедных и скверных миров, этим нашим бегающе-ходячим маршем бежим несколько десятков часов. Пока не упираемся в эпический такой овраг. Эпически огромный – длинный – от горизонта до горизонта, глубокий, с крутым обрывом и шириной в несколько десятков метров. Будто и правда упёрлись в край этих Пустошей. Чижик невольно цитирует только что улышанное: «Тайга!». В этом языке, на котором тут все говорят, слово «тайга» тоже есть. Только означает оно не бескрайнее зелёное море хвойного леса, а как раз обратное – «место, где закончились все пути-дороги». Пустошь. Край Пустоши, где закончились все дороги.

Устроили привал.

– Вещь?

– Я!

– Кто у тебя самый ловкий? – спрашиваю я. Просто я «вышел из себя», чтобы осмотреться.

– Младший. Побег, – отвечает Кочарыш, выпрямившись, осмотрел эти бескрайние Пустоши, уперся взглядом в овраг. А пацанёнок тут же вскочил, как подброшенный пружиной.

– Да-да! – киваю я. – Внизу гнёзда каких-то птиц, хотя скорее ящериц крокодиловых, и норы грызунов. Они живые, не скверные.

Братва, только что помиравшая от марша, засуетилась. Потрошат повозку. Нашлись у них и лук, и силки, веревки и даже сеть. И всей толпой пошли к обрыву.

– И топор прихвати, – говорю я, – там деревья чистые стоят у источника. Надо древесины заготовить. У корня не руби, не губи живое. Да и водичку надо попробовать. Может, хорошая, не яд?

Пока братва суетилась, я отдыхал. Надо было подумать, провести кое-какие изыскания. Будто чувствуя мой настрой, Дудочник затянул что-то очередное, но медитативное.

А «прилипалы» – мечутся. Вот ко мне направил стопы тот самый Тёмный. Встал надо мной. Смотрит презрительно.

– Я тебе сейчас гланды через зад вырву, – честно пообещал я ему, даже не открывая глаз.

– Что мы делаем тут? – спрашивает он меня.

– Я отдыхаю, – отвечаю я, не только не сменив положения, но даже не открыв глаз, – мои люди промышляют. А вот что ты тут делаешь? Иди отсюда!

Не уходит. Открываю глаза, смотрю на него, сняв прозрачность.

– Пшёл вон, падаль! – рявкнул я на него. Снесло, как пёрышко порывом ветра.

– Задолбали вы меня, уроды! – кричу ему вслед.

– Ты же обещал довести нас! – кричат из кучки «прилипал».

– Вы что, совсем мозгом размягчали? – кричу в ответ. – Я никому и ничего не обещал! Тем более таким ничтожествам, как вы!

– Ты сказал, что идёшь на юг, узнать, что такое новый порядок!

– Иду. Говорил. Но кто вам сказал, что я идти буду прямо по дороге и без остановок? А кто вам сказал, что я обязуюсь идти в вашем гнилом обществе?

– А почему ты оскорбляешь нас?

– А ты мне вызов брось! – усмехаюсь я. – Может, тогда я уважу тебя? Твой труп! И вообще, я вас с собой не звал! Не нравится моё общество – вон твой конь, вон дорога, вон он, юг! Вперёд! И с песней! А уж коли решили остаться, так соблюдайте тишину! Мне ваши младенческие писки мешают.

Ребята достали из оврага дичь и яйца, наполнили все имеющиеся ёмкости свежей водой, а я их всех заставил вымыться и выстираться. В первую очередь на помывку загнал Чижика. И заставил собственноручно всё его облачение выстирать. К этому времени Светило уже припекало, ветерок дул слабый, тёплый, не гоняя пылевые бури. Толпой голых мужиков братва сидела вокруг котла, истекая слюной. Свежее мясо с травами и крупами, с накопанными в овраге корешками пахло столь одурманивающе, что братва истекала слюной. Да что братва, «прилипалы» стали жаться к нам!

Усмехаюсь. Проучить их, что ли?

– Ну, мужики, пришло время, – говорю я братве. Встают. Вслед за Кочарышем. Его метка уже не была красным ожогом. Выглядела старым клеймом оскаленного черепа. Кочарыш без слов, одним взглядом выстроил голых, прикрывающих стыд руками, братьев в рядок. По росту.

– Я дал вам время подумать, – говорю я, встав перед строем. – Кто ещё хочет стать моей вещью – шаг вперёд!

Все шагнули разом. Прохожу вдоль стоя. Открытой ладонью выжигая у них на груди знаки. Просто без знаков этих, оказалось, очень тяжело поддерживать их. Без подпитки их сил с моей стороны разве они смогли бы бегать, как кони, целый день? И если Кочарыша я поддерживал не напрягаясь, на полуавтомате, он мой, то вот питать сразу восемь человек, преодолевая их естественной иммунитет на чужеродное ментальное воздействие – надоело.

– Вещи! – командую я.

– Я! – хором отвечают все, поднимаясь. Их всех трясло. Даже Кочарыша. Но стоят.

– С этого дня у вас начинается новая жизнь. По новому порядку, – усмехаюсь я. – Вы-то как раз до него уже дошли. Перво-наперво, мои приказы и указания не оспариваются. Осмысливаются – обязательно! Но лишь с целью полного раскрытия замысла для его полного и наилучшего исполнения, но не оспариваются! Принимаются на веру. Потому как первое – я всегда прав. Второе. Кто считает, что я не прав – смотри первое. Напоминаю, первое – я всегда прав.

Усмехаюсь. Дудочник выдал весёлую трель. Он понял юмор, а вот братва нет. Смотрят преданными глазами. Рождённые слугами. Рабами.

– Дальше… – говорю я, – с этого дня чистота – ваше второе имя. Не потерплю ни грязных тел, ни грязных рук, ни грязных слов, ни грязных мыслей. Сквернословить и придумывать пакости можно только мне. Понятно?

Кивают.

– Запоминаем простые истины: чистота – залог здоровья. Мне ваши болезни не нужны. Прибью и брошу в ближайшую яму, чтоб не смердили. Надеюсь, поняли. Все занятия терпим стойко и мужественно. Про закалку и заточку моих стрел я вам уже говорил. Следующее, в здоровом теле – здоровый дух. До этого мы ещё доберёмся, обещаю.

И улыбаюсь так, что их опять начинает бить дрожью.

– И последнее на сегодня, перед тем как что-то засунуть в рот, морда лица и руки должны быть вымыты с мылом. Мне дристающие вещи без надобности. Исполнять!

Только вот мыла не было. Потратили всё на стирку.

– Вещь!

– Я!

– Я разве спрашивал, почему не сделано? Нет? Исполнять! Мне всё равно как! Добудь, достань, укради, роди, мне – едино! Но сделай!

Чижик поделился мылом. Добровольно. Братве даже не пришлось его бить. А с ним поделились нашей пищей. Уплетал за обе щеки. Свежая крольчатина и «утка» из ящерицы водоплавающей это тебе не солонина конская.

После обеда оделись в подсохшее, но ещё влажное, выстроились.

– А посуда? – удивился я. – Чистота не может быть местами. Или всё чисто. Или нет.

Спускают вниз всё в мешке. Там натирают всё до блеска песком, промывая сточной водой.

Вот теперь можно возвращаться. Братва, на бегу, переглядывается. У меня, в новом теле, силы немеренно. Подпитка их через мои знаки проходит полуавтоматически. Как и моя подпитка от окружающего мира. Если прозрачность снять. Ночами я «машу крыльями». Потому летят, как молодые жеребцы.

А какая морда лица была у Чижика! Прямо не кайф, а услада! Отдельное наслаждение наблюдать, как он давит в себе вопросы, давит своё любопытство. Но боится сам спросить. А я специально смотрю на него только из режима «вне себя». Демонстративно отвернув голову, чувствуя его эмоции через свою метку. Пусть думает. А то привык легко получать информацию из книг, да от ещё более начитанных книжных червей, пользуется опытом поколений. Даже не пытаясь включать белковый центральный процессор, по ошибке называемый мозгом, в его случае по ошибке, чтобы осмыслить полученные данные.

Возвращаемся на дорогу. Бежим по следу «голытьбы». И к вечеру их догоняем. Для этого, собственно, мною и был устроен весь этот спектакль. Ну, не могу я бросить мужиков! Не могу! Они же, что овцы безмозглые, сгинут! А ведь я помню! Честь воина – не потеряй!

Хотя Светило уже склонялось к закату, проходим, не пробегаем, хотя могли, а именно проходим через расступающихся мужиков и редких баб крайне глядского вида, чешем дальше. Они, всей толпой, сначала окрылились нашим появлением, обрадованные, что мы не враги (они изрядно струхнули, увидев пыль за спиной), теперь были сильно озадачены. Потому смыкаются прямо за повозкой Дудочника и плотным потоком текут за нами, прибавляя шаг, боясь отстать. Ну, точно бараны! Стадо. Не могут без вожака. А кто их ведёт, баран или волк, не важно. Куда, на заливные луга или на бойню – тоже не важно. Лишь бы кто-то шёл впереди, избавив их от мук выбора и невыносимости мыслительного процесса.

На привале гул рассерженного улья. Братва делится впечатлениями, мужики передают байки из уст в уста. С неизбежными искажениями. Иногда до выворачивания изначального смысла наизнанку. И это тоже привычно и ожидаемо, потому я не вмешиваюсь.

Ко мне никто не лезет. Как и к верховым «прилипалам». Впитанное с молоком матери сословное различие не позволяет. Как бы ни кричали, что «кто был никем, тот станет всем». Сохраняют дистанцию. А кто был никем, тот ничем и сдохнет. Даже если родился из княжьего чрева. Это я про Чижика. Что всё ещё трётся подле меня. Пытается Дудочника довести до белого каления. Но музыкант хитрый. Только хмыкает. Ни слова от него не добится.

Утром, впрочем, ожидаемо целая толпа с голыми грудными клетками.

– Вы мне не нужны, – усмехаюсь я. И запрыгиваю на Харлея. Хватит, поиграли «в ротного Сашку», будет.

Еду верхом. Братва идёт колонной по двое. Быстрым шагом. Потому как темп задаю я. Пошли я Харлея в галоп – и они побегут. Но мне надо, чтобы вся эта голытьба шла с максимально возможным для них темпом. Да, я беру их под свою ответственность, ведь кто, если не мы? Но это не значит, что я буду с ними сюсюкаться и не буду их переделывать. Я им не нянька. Хотят следовать за мной, тогда пусть приложат усилия. Я неволить никого не буду. Пустошь открыта. Вали на все четыре… ах, да, ввиду открывшихся новых обстоятельств, на все восемь сторон света. Или на восемь сторон Тьмы.

Дудочник очень быстро смекнул, какой именно я выбрал темп. Конечно, привычный для меня темп хода, темп марша. И заиграл маршевую мелодию. Уже к вечеру народ шёл в шаг, маршируя. Ничё! Втянутся!

Мы ещё удивим весь Мир! Как армия крестоносцев ненецких, бравшая Елисейские поля, удивилась, что краснознамённый противник этих крестопродавцев от их танков уходит пешком. А как они удивились через полгодика, что эта же кумачовая армия и наступает не менее шустро. С ещё более ходким темпом! По снегу, навалившему по поясной ремень. Настолько ох… и удивились, что так и околели все в излучинах великих рек.

Удивляюсь сам себе. Неужели я собрался из них армию лепить? Хотя… Верно говорят, что наш человек за что ни возьмётся, всё одно оружие получается. А кто-то другой из наших заклятых друзей сказал, что «нашего» и одного на целый мир много. И я, демон меня раздери, собираюсь утвердить оба эти высказывания. Буду делать пулю из навоза, раз больше не из чего, и докажу, что меня для Мира много. Меня одного – для целого Мира!

Так, где мой губозакаточный карандаш?

– Великий… – обращается ко мне Чижик.

– Вещь!

– Готов!

– Ещё раз назовёт меня… оскорбительно – всеки!

– Понял! А можно сразу?! – Он же думает, сейчас оскорбительно.

– А как мне обращаться к вам? – удивляется Чижик, весь напряжённый в ожидании удара от Кочарыша.

– Вещь! Как ему ко мне обращаться? – спрашиваю я.

– Никак! – пожимает плечами Кочарыш. Он уже настолько освоился с маршем, что шёл в кожаном панцире и стёганке под ним, да ещё и свою секиру волок на плечах, как коромысло, повесив обе руки на древко.

Чижик опять надулся и отъехал.

– Прежде чем задавать вопросы, подумай, какие ты можешь получить ответы, – говорит Дудочник юноше. – Так, глядишь, и спрашивать незачем будет.

О-па! Дерево заговорило. Настолько все привыкли, что музыкант бессловесен, что обернулась вся братва, до единого. А Кочарыш даже удивлённо присвистнул.

– Вещь! – одёргиваю я его.

– Я! – подобрался Кочарыш.

– Вечером всеки им обоим, – вздыхаю я. – Музыканту за несвоевременность и болтливость, а Никчёмности за провокацию.

– Сделаю! – оскалился Кочарыш.

А Дудочник при этом поклонился мне так, будто я не избить его приказал своему палачу, а наградил его.

А на закате подошли к городку. Ввиду позднего времени суток ворота были уже закрыты. Настаивать мы и не стали, расположились лагерем подле стен. Прямо на стерне убранного поля. Загадим поле – сами виноваты. Что не пустили в город. И вообще, мы так обиделись на горожан, что утром обошли город полями и пошли дальше. Всё верно городская стража рассчитала, что навара с кучи мужиков никакого. Не с жиру мужик с насиженного места срывается. Ну, тогда и не удивляйтесь, когда обнаружите утром, что ваш город аккуратно ограблен. Мы-то – при чём? Мы же у вас на глазах и за валами городскими ночевали. Сами же не пустили нас в город! Думайте да коситесь на «прилипал», что успели в город проскочить. Нам они не товарищи. Как гусь – свинье.

Забыл! Блин! Гуситы!

– Вещь!

– Я!

– Бери братву, разворачивайте оглобли и бегом в город, что мы прошли. Купи тягловый состав. Ну, и припасы.

– Что купи…? А-а! Понял! У них теперь цены подскочат, – задумчиво протянул Кочарыш.

– Торгуйся, ругайся. Мы тебе всем миром последние медяки, слышишь, медяки, собирали. Торгуйся до хрипоты. Не выторгуешь, плюнь. Повозки, желательно, тяжёлые, крепкие. Как камневозам. И быки. Или такие вот уродцы, как это чудо ушастое. Коней мы не осилим. Бедные мы, кхе-кхе!

– Сделаю, Владыка!

Братва, расхватав дреколье, побежали по Пустоши, вдоль толпы, обратно в город.

Народ проводил их унылыми взглядами. И было от чего приуныть. В город нас не пустили, от «прилипал» остались только Чижик и несколько молодых пацанов, непонятно почему отколовшихся от остальных. Не считая того хитромордого. И этим утром многие доели последнее. У многих больше не было припасов. И большинству не на что было купить не то что кусок мяса, а даже недельную лепёшку из отрубей и зерновой шелухи.

На полуденный привал встали сильно раньше, чем обычно. И простояли сильно дольше, чем обычно. Но даже это не позволило дождаться Кочарыша. Чтобы народ не скучал, я не стал отгонять Бродяг, как обычно, а наоборот, призвал их. И пускал их «в расход» на толпу по одному, и с разных сторон. Ну, чтобы наверняка избежать жертв среди мужиков. Уж навалившись кучей, одинокого мертвяка затаптывали относительно легко. Да и я не давал Бродягам разгуляться в полную силу, придавливал.

Что примечательно, я всё это время лежал с закрытыми глазами, руки за голову, как на пикнике. Дудочник, видя это, тоже расслабился, продолжал помешивать варево, правда. держа топор на коленях. А вот Чижик и трое пацанов крутились вокруг с обнажёнными мечами, задёргав своих коней. В упор не замечая моего намёка, моей безмятежности.

Когда мне это надоело, а варево было готово, открыл глаза, сел.

– Владыка! – кричит Чижик, срывающимся от страха или от волнения голосом. – Нежить!

Похоже, он подумал, что я тупо проспал нападение Бродяг.

– И чё? – удивляюсь я. – Первый раз, что ли? Ну, Светило – в небе, ну, Пустошь, ну, день сегодня безветренный, ну, Бродяги. Чё орать-то? Ты ковырялку-то свою убери. А то потеряешь. Папенька заругает. Родовой клинок, небось. Иди лучше, каши пожуём. Музыкант, вон, на всех наварил, а братва ещё трётся где-то. И вы, молодые люди, перестаньте коней дёргать. Никогда Бродяг не видели?

– А если мужики – не сдержат? – удивляется один из них.

– Ну, не сдержат, так не сдержат, – пожимаю я плечами, кивнув Дудочнику, принимаю от него миску с кашей, доставая из сапога композитную ложку, выращенную анадысь из брони на бедре, разворачиваю тряпочку, в которую ложка была завёрнута.

– Эй! Народ! – кричу я мужикам. – Того вон Бродягу, красивого, ко мне пустите! Он совсем чистый, не будет вонять!

Мужики разбегаются. Бродяга прыгает. С визгом. И рассыпается на составляющие прямо в воздухе. Черепушка докатывается до моих ног. С гэканьем отправляю её, как футбольный мяч в ворота, в Пустошь.

– И незачем так орать, – говорю я набитым ртом. Под рёв торжества мужичьих глоток. Тем более что и поток Бродяг «иссяк». Остальные пошли бродить по своим делам. А мужики потянулись к нам. Дудочник каждому бросал по ложке каши. Причём не у каждого даже была тара столовая. Некоторым кашу накладывали в сложенные чашечкой ладони. А я морщился. Прямо в грязные руки! Даже у женщин грязные.

Кочарыш пригнал три воза уже на вечернюю стоянку. Три огромных воза, белых от остатков каменной пыли и камня, который на них перевозили, с мощной рамой, с крепкими и высокими бортами, с толстыми и огромными колёсами, оббитыми медными полосами-шинами. В каждой – по два быка.

– А кормить их чем? – вздыхаю я. – Где коров этих пасти?

Потому и медленно шли, что бык – животина тягловая, а не беговая. Но наш темп марша и не сильно отличается.

– Вещь!

– Я! – отвечает сияющий Кочарыш.

– Народ весь извёлся, – говорю я и киваю головой на мужиков, – поработай с людьми, поясни им, что такое – хорошо, а что такое плохо. А я послушаю. Заодно узнаю, как ты сам усвоил урок. Вперёд! Стоп! Назад! Слушай новый урок. Урок короткий. Кто не работает, тот не ест. Кто не ест, тот не есть. Улавливаешь логическую цепочку?

– Кто не работает, того нет! – хмыкает Кочарыш. – Кто не с нами, того мы в упор не видим!

– Урок окончен! Вперёд! – киваю я и махнул рукой, отпуская вещь.

Опять падаю на расстеленный плащ, руки за голову. Когда я «вне себя», тогда мне вовсе не надо глазами смотреть. Вижу не только, что все делают, не только слышу, что говорят, а даже чувствую, что при этом испытывают.

Хотел сказать «что думают», но оказалось, что не все присутствующие ведут осмысленный образ жизни. А я ещё хотел их поспрашивать, почему они перешли на «тёмную сторону»! А многие бы мне и ответить бы не смогли! Ничего кроме мычания и тупого ответа – «Потому что!» Оказывается, не все умеют не то что мыслить логически и хоть как-то анализировать происходящее, многие просто не умеют думать. Думать словами. Умея как-то разговаривать. Хотя попугай же тоже слова произносит.

Потому как не имеют привычки осмысливать свою жизнь, живут рефлекторно. Это не в минус этим мужикам. Просто так они живут. Так проще. А зачем им мыслить? Они всю свою жизнь жили по одной, довольно простой программе. Как и их предки. Примитивная тяжёлая работа от рассвета до заката. Пожрать, поспать, спариться. Жизнь, как в круговой колее ослика на привязи водяного насоса. Инстинкты. Их деды прожили такую же жизнь. Зачем им лишние мысли? Зачем им вообще мысли? Все же уже придумано до нашего рождения, вырублено топором в традицию. Живи, не напрягай бестолковку.

Умственная деятельность ведь самая энергоёмкая. Она же, черепная кость, жуть какая энергозатратная. А их хозяева знают лучше, куда потратить их энергию. На думание и ковыряние в носу у мужика нет не только желания, но и возможности. Да и не нужно ему это. Начал думать – в срок не справился с чудовищно важной работой «бери больше, кидай дальше». Зачем думать, если есть традиция – набор программ на все случаи жизни? От рождения и до похорон – всё забито в обряд. Не надо ничего придумывать, делай как положено и всё будет правильно сделано. И будет тебе почет и респект среди таких же мужиков и баб.

А вот сейчас мужики выкинуты из привычной колеи. И растеряны. Ничего не понимают. Они просто не умеют думать. Их не научили. Потому чувствуют себя, как вышвырнутые голяком на мороз и в метель.

И не их это вина, что не умеют думать. Оно им и не надо было. И не они приняли решение покинуть традиционный путь предков. Покойного Рыка научили набору лингвистических программ, набору пламенных агиток, вышибающих мужика из колеи. И тут же мужик впал в панику, он же не понимает, что происходит. А мужик в панике – жертва. И тут его и ждали ушлые Тёмные. «Не надо думать, мужик, мы уже всё придумали! Слушай нас, делай, как мы говорим, и будет тебе счастье и гармония на душе!»

Тёмные вышибают мужика из привычной среды обитания, воздействуя на естественные желания и страхи живого существа – желание всего-всего, да побольше, побольше. И чтобы ничего за это не было. А как мужик повёлся, он уже твой! Не способному мыслить мужику невтёрпёж всучить эту тяжкую ношу думания, выбора из множества неизвестных с неизвестными последствиями, страха этих последствий и осознания тяжести ответственности за принятое неверное решение на чужие плечи. Любые плечи, но лишь бы не на свои собственные. Готовая жертва. Лох. Которого ждут кидалы всех мастей. Тёмных научили, как выглядеть достаточно уверенными в себе, как и что говорить, чтобы создать впечатление достаточно разумного индивидуума, которому можно доверить свою судьбу. И вот нишу Хозяина в головах мужиков заняли Тёмные. К облегчению самих мужиков. Только вот Тёмные – не хозяева.

Хотя! Сами «хозяева» те ещё подгнившие овощи! Далеко ходить не надо! Вот они, эти четверо. Цепи знати на всех четверых. Но чем их путь отличен от пошедших по той же скользкой дорожке мужиков? Ничем! Те же «мужики», но на ступень повыше. «Манагеры среднего звена, офисный планктон». Мужики с цепями. И для них нишу хозяина – князя, императора, наместника Триединого – заняли Тёмные. А сами они так сильно не хотят занять нишу Хозяев мужиков, что сбежали во Тьму. Точно так же не хотят выбора из множества неизвестных, с неизвестными последствиями, страха этих последствий и осознания тяжести ответственности за принятые неверные решения. И если мужик ошибся, то его выпорят, то вот цена ошибки Знатного много, много выше.

Почему они выбрали «тёмную сторону»? Не знаю. Может, потому, что она «тёмная»? Пока неизвестная им. Просто другая. Любая другая. Тёмная сторона как альтернатива традиции?

И я их прекрасно понимаю. По себе знаю. Помню, с каким облегчением мы с… с ней – отказались от судьбы, от пути, спрятавшись за масками «обычных» мужика и бабы. Какую эйфорию дарило осознание отсутствия пресса ответственности на загривке! Кайф! Никакое вино не даст такого чувства лёгкости и такого чувства отрыва от земли, ощущения крыльев за спиной.

Вот откуда Смута! Вот откуда она зарождается, вот что её питает! Смута начинается не в землях за горизонтом. Она начинается в тёмных закоулках своей собственной души! Как в той песне, лишь дьявол знает, что за зло в своей глуши скрывает Душа.

И потому я верю, что в Тёмных Землях я найду не каких-то мифических демонов, а таких же мужиков и пацанов, убелённых сединами, но не повзрослевших, какие сидят вокруг меня и лопают кашу. Самые страшные демоны не где-то в подземельях, не на той стороне Мира, и даже не в Преисподней. Они – в тебе. В тех уголках твоего сознания, в которые ты боишься заглянуть. И чем больше ты боишься познать себя, тем страшнее и сильнее эти демоны!

И это давно всё известно. Часто высказываются все эти выводы довольно прямо, не скрывая. Но, услышать их, понять – всё одно, что заглянуть демону прямо в лицо. В своё собственное отражение в зеркале. Невыносимо! Страшно!

Есть и технологии ухода от Смуты. Разработаны они всюду, где есть разумная коллективная жизнь. Для защиты тех, кто не способен защититься от демонов в себе, и придумана традиция. Набор простых действий, обрядов, следуя которым будешь вне власти демонов.

Самая наглядная в этом смысле армейская дисциплина. Начиная от регламентирования и упорядочения, полной загруженности всей жизни человека, каждой его секунды, разными заботами, пусть порой и пустыми, ритуальными, но ни на секунду не оставляя его наедине с собственными демонами. И заканчивая простой подменой одних демонов другими, своими, правильными, мотивирующими и двигающими барана в нужную сторону. Страх смерти, например, заменяется ужасом перед гневом собственного сержанта. И молодой баран бежит в полный рост на пулемёт, смерти от пули опасаясь меньше, чем крика и взгляда собственного сержанта.

Для более сообразительных баранов более продвинутые программы. Та же образованная знать живёт в своей традиции, с гораздо более широкими колеями, но со столь же, если не более жёсткими рамками. И программы эти более заморочены, с ответвлениями неосновных квестов, например. И для них есть своя ловушка. Привыкшие к переработке информационных массивов, что подразумевает некую умственную деятельность, интеллигенты начинают получать некое удовольствие от умственного онанизма. Но, они точно так же бояться взглянуть в лицо своим демонам, как и мужик, загнанный в рамки инстинктивного следования жёсткой колее традиции. А им очень любопытно, а что там, в зеркале? И даже более любопытно, чем мужику, который тупо может и не заморачиваться такими «высокими материями». Но, взглянуть до жути боязно. А зудит. Аж череп изнутри чешется. И им надо занять чем-то голову. Испытывая удовольствие от легко решаемых уравнений и легко отгадываемых загадок. Отсюда оккультизм, мистерия, теории заговоров и прочее умственное самоудовлетворение. Подсознательное осознание, что вся эта мистерия никак не связанна с реальностью, потому безопасна, успокаивает. А простые, извечные истины, нескрываемые и лежащие прямо перед тобой – пугают.

Как у Чижика его Древо Жизни. Знания и технологии погибшей расы, что могут его легко и не напрягаясь сделать всемогущим. Как он думает. Главное, легко. И не напрягаясь. Ничем не рискуя. Знания же эти уже никто ведь не защищает, как он думает. Никто не будет за воровство чужой интеллектуальной собственности мстить, как он ошибается. И самому не надо ничего изобретать, вот же оно, дерево, готовое, на блюдечке. Приди, возьми! Главное, не влезать в муторное фамильное тягло. С неизбежными многоходовыми многолетними интригами всех против всех, постоянными тревогами и страхами, с навозом, углем, зерном, золотом, свитками отчётов и донесений. С мужиками-баранами, неспособными оценить твою искромётность и остроумность! Как всё это скучно! А тут – р-раз, и ты полубог, способный летать на энергетических крыльях, как легендарные воители небожителей, карать неугодных молниями с небес, подобно Зевсу Громовержцу!

А самый страшный демон Чижика ответственность. Ответственность за выбор. За выбор из двух бед. Не выбор между хорошо или плохо, а выбор между хреново и совсем звездец, выбор из двух, и более равновеликих бед. С одинаковыми кровавыми последствиями. Между невыносимо хреново и полный кирдык! Отсюда эта нерешительность. Болтливость. Неухоженность. Потерянность. Отрицание пути предков породило пустоту в душе, которую он стремиться заполнить чем-либо, любым хламом, типа тех же мистерий, но пустота в душе, хаос, как вакуум лишь разрастается, уже отражаясь на его хаотичной внешности оборачиваясь в неухоженность, потерянность, усталость, стресс.

И я его прекрасно понимаю. Потому что страдаю тем же. Я сам должен расправить энергетические крылья и лететь к цели. Чтобы сделать то, что умею лучше всего, убивать.

Но! Я точно так же, как и этот юный книжник, не уверен, что это правильно. Что любое мое действие не вызовет лавины жутких последствий, по совокупности оказавшихся ещё большим Злом, чем жизнь и деятельность тех, кого я должен убить. И этому демону я и боюсь вглядеться в лицо. Самому себе, каким я могу стать с той мощью, что щедро отсыпана мне Матерью Смерти. Тому демону, каким я стал, каким могу стать. Вот что страшно! Для меня. А больше всего пугает то, что собственного превращения я не увижу. Как не вижу сейчас бревна в собственном глазу, но тычу в глаза Чижику его соринкой. Потому и вожусь тут с этими баранами, сам для себя пытаясь разобраться: что такое хорошо, а что не очень. А лучший способ понять что-то – попытаться кого-то научить тому, чего сам не понимаешь.

Утром народ строится. Идём не на юг. На запад. Там ближайшая вода. Мыться будем. Заодно «прилипалы» проскочат мимо нас, как скоростной экспресс.

Народ изрядно повеселел. Как я и говорил, бараны, почувствовав твёрдость роговых черепных наростов вожака, и себя чувствуют более уверенно, более рогато. Как это в таких случаях гуманно именуется: «почувствовав твёрдую руку». А им и до этого было едино куда идти. Они же завсегда за любую движуху, кроме голодовки.

Пока шла помывка, братва сгоняла до схрона с несправедливо нажитым. Ну, не могу я, приняв людей под начало, оставить их голодными. Чтобы заставить их потеть, надо им сначала выделить желудочный сок.

У реки и заночевали. Заодно начал приучать людей к двухчасовому ритму жизни, к смене караулов. Знаю, что ничего им, нам, не угрожает. Для тварей я – один большой засвет Смерти, пугающий до «медвежьей болезни». Бродяги же вообще бесхозные беспилотные дроны, попадая в поле моего «управляющего контура Нежитью», мною же, на автопилоте, и разворачиваются на сто восемьдесят градусов и отправляются бродить дальше, перпендикулярно к нашему маршруту. Был, конечно, соблазн разоружать их. Но какого-либо беспалевного варианта объяснения происхождения оружия я не придумал. Тупой, каюсь! Я и так раскрылся больше, чем планировал.

Так и пошли ускоренным маршем вверх по течению реки под красивым названием Светоносная. Не сразу, конечно, пошли именно ускоренным маршем. Но с каждым днём народ всё больше втягивался в ритм, всё большие отрезки отмахивали за переход. Тут оказалась дорога вдоль реки под названием Старая Дорога. Или Старая Светоносная Дорога. По ней и шли.

Проходя через города и городки, как узлы, висящие на этой дороге, понемногу сбывали несправедливо нажитое, покупая жизненно необходимое. Ну, и заодно несправедливо наживая что-то ещё. Но по мелочи. Сам я больше в подобном не участвую, а кроме братвы, никому не доверяю. А много ли девять шпанят натаскают? И метки со смеющимся черепом ставить больше не хочу. На других людей. Я в ответе за тех, кого пометил. А оно мне надо? Не надо! Хотя ещё в то утро массовой помывки у реки было массовое поклонение народа с требованием перевести их из свободной неразумной формы существования в полностью управляемую форму биологической жизни. Послал всех. Не сейчас.

Может, позже?

Так вот, у нас уже приличный обоз имеется. Из прочных повозок, легко способных превратиться в опорные пункты мобильной обороны. Братва, наконец, обута в сапоги, а не в эти кожаные носки из сыромятной кожи или из меха. Часто, просто содранной с дичи шкурки, никак не обработанной. И приодета стала Братва. Каждая новая шмотка в моём народе вызывает круговорот вещей в толпе. Сапоги на ногах Братвы вызвали перемещение их сыромятных или меховых носков на ноги другим мужикам.

В виду того что всё больше «прилипал» окончательно прилипали к моей толпе, организовал два периметра безопасности. Дальний, из четырёх спаренных конных разъездов, впереди, позади и по бокам, и ближний в составе пеших дозоров. Все в пределах видимости толпы. Не для охраны. А чтобы привыкли. Чтобы это было данностью. И менять их почаще. Днём каждый час, ночами через два часа. Заодно и к часам привыкнут. Не имея часов. По дудке. Вместо склянок флотских.

Народ уже пообвыкся, опять начались массовые пересуды, так и не складывающиеся в единое информационное поле надразума, слишком разные индивидуальные показатели мужиков и «прилипал». Да и мужиков между собой. Но всё одно, обтирали разные мысли. В два круга, попроще и приземлённее – мужичий, где сразу же выделились центры кристаллизации коллективного разума (например, тот мужик, с лисьей мордой), и более оторванный, «интеллигентный», с претензией не только на эзотерику и символизм, но и с уклоном в философию. Какую-никакую, но всё же.

Сам я не участвовал. На само это явление и его гул роя пчёл реагировал повышением ритма хода. Раз языки чешут, то уже не устают, делаю я вывод. Но прислушивался. Тем присматривался к людям.

Пустошь не была полностью пустыней. И песчаных дюн в ней было немного. А вот разных оврагов и промоин – полно. И местность стала всё более пересечённой, понемногу поднимаясь к югу, «радуя» всё большими перепадами высот. Большие покатые подъёмы обрывались оврагами и промоинами. Хорошо, что Старая Дорога была сделана так основательно, что промоины её просто не брали. Кое-где в этих низинках оврагов и промоин приживалась и жизнь. Чаще скверная, но была и чистая. Охотились. Строго-настрого запретил бить детёнышей и самок. Жизнь же! И чистые деревья под корень не изводили.

Древесину заготавливали не только на дрова. Посохи делали. Полутораметровые древковые палки. Мужики сообразительностью не блистали, а вот руки их были натруженными руками мастеровых и умели многое – посохи делали на раз-два. В дороге посохи помогали идти, как опора. И я вечерами учил братву, а они остальных, бою на шестах. А там от шеста до копья даже не шаг, а полшажочка. И это было очевидно любому, даже совсем не умеющему шевелить извилинами. Уже даже на марше шли с примотанными к посохам штырями или ножами. Один даже умудрился косу выпрямить (без горна и молота), да так и ходил, как с глефой.

Вот и в этот раз, когда конный разъезд с ближайшей высотки объявил тревогу, повозки застопорили, мужики стали выстраиваться в линии, скорее в кучки, вокруг повозок, ощетиниваясь этими палками.

«Выхожу из себя». Осматриваюсь.

Ну, слава богам! А я уж было заволновался!

– Егеря Светлых! – кричит юноша, что был в том разъезде, летя с крутого склона так, что грозил оступиться и сломать себе шею.

Прилипалы выхватывают мечи. Вздыхаю, закатив глаза. Ближе всего ко мне оказался Чижик. Ему и досталось быть показательно выпоротым.

Выпучив глаза, бледный, закусив губы, Чижик судорожно сжимает меч. Хватаю его меч за клинок у самого окончания, выворачиваю из руки этого недоразумения через большой палец его кисти.

– Ай! – кричит Чижик от боли.

Как он удачно привстал с седла! Рукоятью меча, плашмя, бью его по заднице.

– За что? – изумился Чижик.

– Достал клинок – рази! А не разевай пасть! – выговариваю я.

– Так я… – начал Чижик.

– Что – ты? А? Где мой меч? Раззява! Собрался разить? Кого? – удивился я.

– Их! – кричит Чижик, чуть не плача, совсем сбитый с толку и доведённый до края моими придирками.

– Я никого не вижу. Светлые далеко. Ещё раз, где твой меч? Это первое, – говорю я, поворачиваясь к скачущим Егерям и бросая клинок Чижика на землю. Пусть спешивается, раз меча не удержал. – А второе, нам их не за что убивать.

Слова мои опять пошли по рядам. Сама постановка вопроса была шокирующей. Не «нам незачем с ними сражаться», не «нам нечего их бояться» и даже не «нам нет смысла с ними сражаться, нам их не одолеть». А именно что «не за что убивать». И каждый поймёт своё, естественно. Но такого явно никто не ожидал.

– Опустить оружие! – громогласно приказываю я.

– Что? – ожидаемо возмутился самый старший и самый сильный из Тёмных, его конь скачком сократил расстояние между нами. – Как ты смеешь? Ты же говорил, что с нами!

– Как смеешь ты?!! – реву я, поднимаясь в седле, поворачиваясь к Тёмному.

Он выставил свою магическую защиту. Но, что его защита против меня? Листочек бумаги против гидравлического пресса? Тёмный вплывает своим горлом прямо мне в ладонь.

– Как смеешь ты назвать меня «своим», плесень? – объявляю приговор я.

Штык входит в солнечное сплетение Тёмного. Он осыпается прахом. Едва успел поймать камешек накопителя. А в это время братва поднимает на копья остальных Тёмных. Этот вариант событий был рассмотрен давно, обговорен. Нужен был лишь повод для выплеска нашей ненависти к Тёмным. Нет, не убивать, а именно поднять. Рогатинами, посохами, обухами топоров поднять, блокировать и, уперев острие копья в кадык заставить тянуться, стоять на пальцах ног.

– Опустить оружие! – вновь приказываю я.

Оглянулся. Народ поспешно бросает оружие на землю. Тёмных валят, вяжут. Осматриваю себя, свою прозрачность. В порядке вроде бы. Сдираю с Чижика его подвески с крестиком и набором этих масонских колечек избранности, сминаю в руке, расплавляю до металлического комочка, бросаю ему под ноги.

Выезжаю навстречу лихим Егерям, выставив перед собой руки с открытыми ладонями.

Глава 5

Мы не пленники, но под конвоем. Всё моё стадо окружают ребята с эмблемой человека, держащего круг Светила над головой, так я прочёл этот герб. И хотя идём мы с оружием и даже сами ведём своих пленников, но под прицелами самострелов и внимательных глаз Егерей и Паладинов.

Всё верно я в тот момент решил. Редкая цепочка атакующих Егерей, взлетевших на гребень пригорка, была лишь приманкой, отвлечением внимания. Основной ударной силой были верховые Паладины в тяжёлой броне при поддержке дворянской княжеской конницы и пехоты. Ударили бы с тыла, когда мы бы выстроились против Егерей. Именно так был пленён отряд «прилипал», что так и шёл по параллельной Новой Дороге. Их-то как раз волокли связанными.

Весь день идём по землям неведомого мне князя, всё больше забираясь ввысь, взбираясь на складки местности и ныряя в эти складки, как по гигантской стиральной доске. Будто земля пошла волной, как водная гладь от рухнувшего в неё камня, да так и застыла – волнами сопок и низинок. Чем только Природа не удивит!

А я не устаю поражаться хватке местного князя. Городки на вершинах высоток у Старой Дороги, маленькие, больше похожие на блок-посты или замки баронские, подготовлены к бою. На башнях дозорные и флаги. С одного замка просматривается другой. Земли вокруг замков не только возделаны, но и умышленно перекопаны рвами и валами. Причём в паре. За рвом вал. Поля уже убраны. Сады голые. Огороды чёрные, в зиму накрываются, прямо у нас на глазах, вязанками соломы, придавливаемыми камнями. Не знаю зачем. По довольно ухоженным дорогам селяне вывозят на Старую Дорогу и уволакивают в ту же сторону, куда идём и мы, возы с уже обработанным урожаем. Не снопы сжатого хлеба, например, а мешки с уже обмолоченным и провеянным зерном. Сухое сено упаковано в вязанки. Дрова, даже не колёсами чурок, а уже большими колотыми поленьями.

– Это самое образцовое хозяйство, какое я видел! – не смог удержаться я.

И командир отряда Паладинов не смог сдержать довольной улыбки. Но ничего не ответил. Ответил за него мужик с лисьей мордой:

– Стон мужиков в этом «образцовом хозяйстве» слышен далеко за пределы Светоносного Княжества!

И это высказывание встретило гул одобрения «моих» мужиков. Но Паладины лишь усмехались.

Может, с мужичьей стороны, с их, пролетарской, точки зрения, это и не их мечта о Земле Обетованной, не идеал, но с военной точки зрения так и есть. Восхищаюсь! Это не княжество. Это укрепрайон! Об него любой враг все зубы сточит, пока дойдёт до сердца княжества.

Тем более что сердец у княжества оказалось два. Сам княжий престол – Светоносный град. И его одноимённый Светоносный оплот – крепость и дом Ордена Воинов, Несущих Свет Триединого.

Город Несущий Свет стоял в довольно просторной долине, на холме, омываемый рекой Светоносной, сбегавшей с окружающих долину цепочек невысоких, покатых, но гор. Отсюда казалось, что холмики этих гор можно просто перешагнуть. Но всё одно, это целых два горных хребта, пусть и стёсанных до куч битого щебня и спрессованной каменной пыли.

Русло реки рукотворно было закольцовано вокруг городских стен, протекая по рвам, надёжно отсекая город и выводя из него все нечистоты. И оба выхода из долины запирались замковыми крепостями. Северные ворота, это крепость, через которую мы и проследовали, и самим оплотом Несущих Свет Триединого с юга. При этом в военном отношении оплот был шедевром. Самым совершенным укреплением, какое я до сих пор видел в этом мире. И это при взгляде отсюда, с северного края Светоносной долины.

Долина была относительно небольшая, её всю можно было охватить взглядом разом. Но уютная, не узкая, умеренно пересечённая. И она радовала сердце. Отсутствием Пустошей. Зеленью и золотом живых деревьев. То ли жителям долины повезло, и Скверна их минула, то ли они знали, как от неё избавиться, но распахана и разбита на аккуратные квадратики полей и садов была вся долина, накрытая сеткой дорог и придорожных лесополос. И как узлы в этой паутине – деревеньки, обнесённые облицованными камнем валами и венчаемыми каменными башнями. Мини-крепости. Только что стены пониже. Да башни меньше, чем в крепостях. А подножия покатых гор со стороны долины были покрыты рукотворными ступенями циклопических амфитеатров – галереями садов и огородов.

– Южный щит Столицы, – пафосно заявляет Чижик. Как будто он как-то причастен к сему оборонительному укрепрайону.

Долина с небольшим уклоном идёт на понижение к югу. Собственно, река так и течёт. Это на северной стороне сглаженного хребта река текла под уклон на север. А с этой стороны воды бегут на юг. Как по мне, это другая река. Но название такое же – Светоносная. Не Северная и Южная Светоносная, не Верхняя и Нижняя, не Правая и Левая, а просто – Светоносная. Две разнонаправленных, но одноимённых реки. Чудны дети Света!

Кстати, вот тебе и пешком перешагнуть! Если горы вызывают образование рек, то только за счёт своей высоты, когда водяные пары облаков не могут «перешагнуть» горы и осыпаются осадками, питая реки. Перешагни! Хотя… В мире магии и меча… Чего только не может идти поперёк привычных законов физики! Может там заклятие какое? Вон как сильно фонит тут всё древней силой!

Ночуем на берегу реки, на утрамбованной площадке перед воротами города. Я, было, решил, что в выходные дни это место является рыночной площадью. Пока не увидел чёрные пятна кострищ на этой «площади». Оказывается, что это место казни, расстрельная площадь имени «Утра стрелецкой казни и Камня I, Великого».

В город нас не пустили. И мы даже буянить не стали. С Паладинами связываться, под прицелами башенных стреломётов и камнемётов, да на черных пятнах кострищ интуитивно понятного происхождения – нет желания.

Мы вообще-то мирные перелётные птицы, ввиду осени перелетающие на юга, на зимовья. Этой легенды и будем придерживаться.

Ночуем, сменяя караулы. Утром строимся нестройными шеренгами и ждём князя.

В этом поколении Дома светоносных князей так совпало, что у старшего брата, по старшинству и принявший пост князя, народилась целая куча девочек, а у младшего, что по традиции принял стезю духовного служения – мальчиков. Но случилось так, что младший брат князя, Настоятель Ордена, вынужден был принять ещё и престол княжества себе на хребет. До замужества племянниц. Князь отбыл в мир иной, не оставив наследника мужского рода. А его брат, приняв духовный сан Настоятеля, лишился тем прав на престолонаследие. И лишил того же всех своих сыновей. Вот так и получилось, что княжичам, лишённым права наследования, не быть князьями до того, пока жива хоть одна их двоюродная сестра. А сам Настоятель мог быть только престолоблюстителем. С чем он и справляется, с блеском. Как на мой взгляд. А мог бы плюнуть на всё, всех девок, как котят… Но всё идёт по Уставу. Караульной службы. И прочих почитателей Света.

Вот и он сам. Невысокий крепыш преклонных лет с твёрдокаменным взглядом, в ширине плеч, наверное, такой же, как и весь он в высоту. Этакий квадрат. Было бы пузо – был бы куб, но пуза нет. Его губы и бритый подбородок столь же тверды, как его светло-серый взгляд, стальной, как его стальной нагрудник под белой накидкой со Светоносным знаком.

Выслушал меня. Мою ахинею, что мы птицы перелётные, летим догонять лето, наняты мягким на голову наследником княжеского рода Тростника (это я про Чижика), для сопровождения сего неразумного детины в его блаженных происках неведомого дива дивного. Но ввиду юношеской педальности, то есть недальновидности и общей дубиноголовости и мякиномозговости, Чижиком были наняты Тёмные, обманом втеревшиеся к нему в доверие. И при проверке нас Егерями Светоносного Дома всё сразу выплыло наружу Тёмные собрались биться со Светлыми. Чего мы, естессено, допустить не могли. Повязали их, и, собственно, вот они, небольшой такой мычащий в кляпы презент уложен у ваших ног.

Не сказал бы, чтобы мне поверили. Но никто ни в чём не возразил. Вообще никто ничего не сказал. Лица, что крепостные стены, время идёт, а они не меняются. Глаза, что стволы гаубиц, столь же смертельно невыразительны. Как, гля, киборги!

Хотя Чижик то бледнел до мелового цвета, то заливался пунцовой краской от моих тонких оскорблений. Но тоже промолчал.

Приводят какого-то древнего, как эти горы на горизонте, старика. Он водит перед собой руками с ладонями, открытыми в нашу сторону, вглядываясь в нас белыми, слепыми глазами. И уверенно тычет скрюченными пальцами в Тёмных, что и так – сложены у его ног. И… в меня.

Нет! Не верю! Но даже не дёргаюсь. Выдержка имеется. Хотя колокольчики очень отчётливо отбили склянки паники. Широкоплечие Паладины обходят меня и вытаскивают к ногам князя-настоятеля одного из «прилипал». Даже я не замечал за ним Тьмы. Бывает!

Никаких пафосных обличительных речей, никаких обвинительных приговоров, молча, как я люблю, складывают костры, молча, у нас на виду, сжигают Тёмных. Дров не жалея. Мы толпились на речном обрыве, спасаясь от жара костра и вони сжигаемых людей. Но всё закончилось быстро.

– Советую вам покинуть мои земли! – сказал князь-настоятель.

Он развернулся и ушёл обратно в город. Последним. Показав нам беззащитную спину. Провоцирует? За ним подняли мост. И это единственные слова, какие мы услышали от него. Блин, уважаю! Скала, глыба, а не человек! Эх, таких бы!..

По губам бы! Чтобы не отвисали! Это я на Чижика посмотрел. М-да!

– Храни тебя Триединый! – искренне посылаю я «квадратного» князя. Квадратиш, практиш, гуд! Зерг гуд!

А теперь веду своих зергов на юг, также под конвоем «улыбчивых и разговорчивых» Светоносных. Это я язвлю по поводу реакции на мою невинную просьбу, что «нам бы закупиться пожрать, а то так выпить хочется, что переночевать не с кем». Реакция была бурной и мгновенной. А если честно, то никакой. Игнор. Ложки не существует. Нас тоже.

Через Светоносный оплот проходим по тоннелю щитов и копий Паладинов, что шеренгами своими нам показали габарит прохода. А арбалетчики на стенах и башнях отводят нам габарит нашего любопытства и высоту наших взглядов.

А их маги нам совершенно случайно не попались ни на пути, ни на глаза. А вот их, магов, работа выставлялась напоказ. Множество заговорённых предметов, дыхание магии в воздухе, вперемешку с повсеместными остаточными следами заклинаний, свежих и совсем древних, но мощных и с реликтовым дыханием мощного фона допотопного поселения Небожителей, труха Рощи чудесных Древ которых и образовала двойную цепь гор, излишняя экипировка всех встречных и поперечных заговорёнными предметами и амулетами, пустые боевые посты магов на башнях, обилие магических светильников в качестве уличного освещения. И множество прочего сказочного антуража, тонко, как удар молота в лоб, чтобы до самого тупого дошло, намекающего, что с магами тут очень и очень всё крепко и обстоятельно. А вот сколько именно магов и каких именно, не догадаешься, не просчитаешь. Как не просчитаешь и количество штыков и полков долины. Понятно только одно, что по пояс будет и великану.

Разумный подход. С нами, Тёмными да мутными, так и надо. Интригу нагоняют. Чтобы боялись связываться.

Когда прошли через укрепления оплота, вечер уже. Но конвой нас гонит подальше от себя и своих стен, как чумных. Уже совсем в темноте Паладины дружно разворачиваются и растворяются в темноте. И мы тут же, прямо на этом же месте и останавливаемся. Этот марш-бросок под конвоем защитников долины даже мне дался нелегко. Не только психологически, но и физически. За три дня отмахали чуть ли не декадный километраж! Это от стен Северных ворот долина лишь выглядит так, булто можно её перепрыгнуть с хорошего разбега. А вот ножками да шажочками её отмерить совсем другие объёмы измерительные ощущаются. Потому и падаем кто – где.

– Вещь!

– Сделаем! – стонет Кочарыш, с кряхтением и треском суставов вставая. Идёт организовывать караулы. Не стесняясь ни в выражениях, ни в количестве ударов ногами по бокам людей.

Когда Кочарыш вернулся с докладом и обнаружил, что докладывать некому, не смутился ни на секунду, доложил, что «Всё – хоккей!» пучку соломы, накрытому моим плащом. Дудочник при этом сыграл проигрыш «Прощание Славных Дев».

Идём мы давно, а я насвистываю в пути, Дудочник подбирает мотив. У него теперь три дудки, он вырезает себе забаву из подручных материалов. И даже один ученик, младший браток с говорящим именем Побег, поступил в это походное музыкальное училище по классу духовых инструментов. У мальчишки уже сносно получается побудка и проигрыш команды «Оправиться!». А ещё эти двое заготавливают материалы для чего-то ударного. То ли бубна, то ли барабана, не понял ещё. А спрашивать не хочу. Самому догадаться интереснее.

Иду очень осторожно. Егеря долины – хитрые ребята. Мало того, что одежда их сливается с каменистым глинозёмом корки Пустоши, так ещё и на каждом амулет искажения. Даже «Вне себя» их обнаружить сложно. Но я точно уверен, что они есть. Вот, кстати, один. Двое. Чуть за гребнем высотки. Так что даже в темноте ночной торчит только голова над почвой, с места стоянки даже днём не заметишь, а сегодня и луны заволокло облаками. Обхожу понизу, по подножию возвышенности. На мне две прозрачности, я совсем невидим. Но это не делает невидимыми и неслышимыми мои шаги, а точнее, сдвигаемые ногами камешки и черепки растрескавшейся корки Пустоши. Ха! На соседнем гребне ещё голова. Тоже – двое.

Миновал оцепление Егерей. И чуть не нарвался на ещё один пост. Эти просто лежат под плащами. То ли слушают «эфир», то ли отдыхают. Не было бы у меня такого видения «потоков», когда я «вне себя», точно наступил бы одному из них на что-нибудь. Прямо у меня на пути их секрет оказался.

Куда меня нелёгкая понесла? Ну, как же?! Уйти не отблагодарив за гостеприимство? Не по-людски это! Не по-человечески! А как же нагадить на порог? Вот-вот! Так у них, в долине, всё хорошо и ладно, что аж чешется всё тело под панцирем костяным! Настолько мне понравилась организация жизни долины, что аж тошнит, как хочется пакость какую сделать! Ишь, блин, устроили они тут Царствие Небесное! Чистенько всё, аккуратно всё, как у немых и немытых бургеров! Не по-нашему это! А где элемент свободы и широты душевной? Это у вас, в неметчинах, по-нашему не понимающих, это называется элементом хаоса, а чаще бардаком. Какой это беспорядок? Это живое колыхание жизни, художественный порядок свободного артиста по-жизни. Ха-ха! Ха-ха-ха!

Говорю же, горы, что кочки, только высокие. Перешагнуть можно! Ну, а прыгаю я хорошо ещё со времён предыдущей версии моего тела, того варианта сборки, что был недоурод, недобродяга, недонебожитель. Кстати, потому так и колбасило меня всё время, потому, собственно, в теле том и не было умственного порядка и душевного покоя, что слишком сильно отличаются энергетическим потенциалом толика человеческой крови и крови Небожителей. Иногда они гармонично сливаются, скрещивание же возможно. А иногда помесок идёт вразнос. Собственно, тем Небожители с людьми и отличались. Не внешностью, не генетически. Внешне это был один вид. Они отличались внутренней, точнее, энергетической сущностью. Как смотанная в катушку медная проволока и индукционная катушка в работе, под напряжением.

Отвлёкся я. Какое это имеет значение? Никакого. Просто смотанная медная проволока без заряда в себе – легче перенесла апокалипсис. А вот тонкие волновые и колебательные приборы сгорели. Все. Биоэнергетическая разумная жизнь уступила Мир мясной форме жизни с гораздо меньшим биоэнергетическим потенциалом, но с гораздо большей агрессивностью. Ну и История им Судья!

Даже устал я взбираться на эти циклопические осыпи. Собственно, поэтому я и вспомнил этих канувших в летах безобидных, как бабочки, существ, что магия их была так сильна, что горы эти ещё поддерживают реликтовые заклинания Небожителей, фонят их потоками. А так как опарыш мне подправил тело и мозг, они уже не идут в разнос, толики разных кровей синхронизированы меж собой, биоэнергетика Небожителей для меня не чуждая. Не родная, но и не враждебная. Могу использовать.

Потому запитываю проклятие реликтовой энергетикой и зацикливаю. Получилось что-то настолько грандиозное, истинно достойное былых хозяев этой когда-то рощи. Просто божественной мощи заклятие получилось!

Блин! Палево же! И хотя я и использовал реликтовое излучение этих «гор», но и своей силы ушло столько, что на ноги встать не смог. Кувыркался, ковырялся, возился я слишком долго. Естественно, что нарвался. На СОБР – спецотряд быстрого реагирования Оплота Ордена Воинов, Несущих Свет Триединого.

От неожиданности… да что скрывать? С перепугу (я не ожидал, что реакция Светлых будет столь молниеносной) резко замораживаю воздух вокруг себя. Они застали меня «со спущенными штанами», настолько обессиленного, что не то что на поддержание прозрачности сил не было, тупо ноги подгибались.

Как-то я маху дал с этим проклятием! Слишком сильным оно получилось. Моя сила потребовалась только на запуск заклинания, но ушла вообще вся сила! Даже с «минусом». Жизненная сила была переработана в силу и тоже израсходована. Потому-то моим первым побуждением было пополнить силу. А иного способа, кроме преобразования окружающих потоков в силу, просто не осталось. Или я иного способа не увидел. Но вокруг меня образовался купол мороза. Да такого крепкого, что влага воздуха пошла снегом, а камни под ногами трескались, как будто их раскалёнными бросили в воду.

Зато за моей спиной раскрылись крылья, я почувствовал свою силу. То есть полегчало мне. И в голове прояснилось, отступил мрак бессилия.

И потому, смотря на идущих в отчаянную атаку Паладинов, я понял, что не хочу забирать их жизни.

Не хочу.

– Стоять! – сказал я. Точнее, глухо пророкотал, как сход камней со скал.

И выставил руки в останавливающем жесте. И вовремя. Меж рук я почти автоматически, неосознанно, выставил Щит Разума, где и увязли заговорённые болты самострелов и заклинания Паладинов. Хорошо, что Щит Разума, а не Стихий. Стрелы увязли, потеряли ударную силу. А Щит Воздуха они бы просто пробили, ведь на это они и были заговорены.

– Смерть Тьме! – взревели Паладины, атакуя.

Ну что ж! Потанцуем! Если вы так настаиваете! Давно хотел проверить свои новые возможности.

И, как говорится, бойся своих желаний! Они могут исполниться! Пришлось сразу и резко крутиться и суетиться. Проверка по максимуму! Полный круг Паладинов. Две боевые руки – две пятёрки штурмовиков, простых, бездарей, но очень опытных воинов, командор круга, вот он точно Паладин, и один маг. Итого – двенадцать воинов магического спецназа. Причём связанные не только давней «сыгранностью», но и чем-то вроде единения душ. Казалось мне, что я уворачиваюсь не от двенадцати воинов-магов, а от одного. С двенадцатью головами, двенадцатью характерами и двенадцатью парами рук, но единого существа. Этакая двенадцатиголовая гидра.

Не скажу, что мне было легко. И не скажу, что было безопасно. Честно говоря, это было не то, что мой предел, а очередной раз за пределами моих возможностей. Ведь мне надо было не только не дать себя убить и убить их, а не дать убить вообще никого! А удары в меня проходили, как ни крутись! Силы меня бы давно покинули, но реликтовое излучение этих гор легко и, казалось, что с удовольствием, вливалось в меня, очень легко преобразуясь в мою собственную силу. Большую часть которой я расходовал как раз на контроль самого себя, на дозирование применения силы. И лишь малую часть пускал на защиту и ускорение самого себя. Я бил магией в Щиты Паладинов ровно такой мерой силы, которая бы истощила их Щиты, но не убивала бы их.

Когда на ногах остались лишь три пары воинов, стало полегче. Круг ополовинился. Стало чуть легче, и потому появилась возможность проскакивать хоть каким-то мыслям в голове, кроме мгновенной рефлексии на угрозы со всех сторон сразу и вспышек боли от пробитого, посечённого тела.

И вот тогда-то я и заметил, что все они связаны чем-то бо́льшим простой слаженности опытной команды. И заметил, как обессилившие воины отдают остатки сил тому бойцу, что ещё мог хоть что-то потенциально сделать со мной, ненавистным. А отдавший свои силы боец куклой падал на смёрзшуюся землю под нашими ногами. Очень интересный способ перекачки силы! Теперь я не просто не хочу их убивать, а очень хочу от них получить секрет этого способа.

Выкачиваю силу из щита мага круга Паладинов. Как я и ожидал, два бойца сразу же отдали свою силу магу, рухнув как подкошенные. Минус два! Возвращаю изъятую силу простым потоком сырой, никак не обработанной силы. Со стороны это выглядело выхлопом реактивного двигателя тяжёлого истребителя. Мага снесло во тьму.

– Стой! – вновь поднял я руки. – Я сдаюсь!

Командор-Паладин зачем-то смахивает с себя шлем и, оскалившись, рычит:

– Умри, Тьма!

Он вскрывает себе жилы. Жертва! Святая Жертва! Вижу, как в него отовсюду стекается мощный поток энергии. Знакомых характеристик. Вспоминаю, что это называют Силой Света Триединого. И это ночью! А какие бы силы привлекла Святая Жертва Паладина днём?

Слепну. Будто мне прямо в лицо включили иллюминацию осветительной стойки олимпийского стадиона. Но даже не дёргаюсь. Это же, ёпта, просто свет! Свет проходит сквозь меня, полностью разгоняя всю Тьму во мне. Всю Тьму и Скверну, что успела скопиться во мне. Но я же не полностью Бродяга, не полностью Порождение Тьмы и даже местами не тварь. Я порождение опарыша и Матери Смерти, совмещающей обязанности и Светлой Матери Жизни. Так что Свет Триединого, мгновенно убивающий любое порождение Тьмы, для меня не более вреден, чем, например, стальной отливке. А что из стальной заготовки сделают, плуг или меч, не кусок стали повинен. Я инструмент. Я нейтрален, как середина стрелки компаса.

– Благодарю за чистку, – говорю я. Голос мой всё ещё рокочет.

Паладин стоит на коленях. И если бы не его боевой молот, на рукояти которого он повис, то он бы просто рухнул. Паладин поднял глаза. Уже не сияющие Светом Триединого. По его подбородку бежит чёрная кровь из носа и рта.

– Ты не Тёмный, – прохрипел он, – а проклятье?

– Я не Тёмный, – качаю я головой, – я не Светлый. Я не правый, я не левый. Я валенок.

Протягиваю ему руку:

– Я Рука Смерти. Смерти едино, кто ты. Правый, левый. Светлый али не очень. Важно лишь, жив ты или мёртв. И кому достанется твоя душа.

– Мазор Молот Света, командор Ордена Несущих Свет, – прохрипел Паладин, хватаясь за мою руку.

Тут же глаза его широко распахиваются от удивления. И не потому, что я рывком поднимаю его на ноги. Его глаза вспыхивают Светом Триединого. Нет, я не могу, как он, использовать Свет Триединого. Но я могу почти любой энергопоток преобразовать почти как угодно. Вот и в него я влил силу, постаравшись наиболее точно воспроизвести колебания этой силы, привести её в соответствие с его внутренним энергопотоком.

– Поддержи своих братьев, – мой голос всё ещё рокочет, – я уже устал держать их души на кромке.

Вижу, как поток расходится от Паладина по угасающей, но всё ещё имеющейся «сети». Жизненная сила воинов и мага опять стали яркими, отчётливыми. Ха! Какой интересный способ! Запомним!

– Ты владеешь Силой Триединого, – тихо сказал Мазор, – но ты проклял всю долину. Кто ты?

– Я же тебе сказал, что я – валенок. Я никакой. Не Светлый, не Тёмный. Не правый, не левый, не красный, не белый. Я даже не знаю, живой я или не особо. Но твой удар Светом мне только помог. Благодарю, кстати!

Я даже усмехнулся, пошевелив левой рукой. Удар в плечо молота, как раз Мазора, мне разнёс в клочья ключицу. А теперь плечо не только зажило, но и осколки ключицы будто и не разлетались шрапнелью. Жаль только, что пробитый и расколотый мой композитный доспех не восстановился до первоначального вида и качества. Но зато я узнал предел нашей с ним, с костяным доспехом, прочности. И предел этот – круг Ордена Светоносных.

– Ну, так и будем тупить, или всё же пригласите меня пройти с собой до выяснения обстоятельств и личности? – спрашиваю я, продолжая подливать в Мазора силу.

– Что? – с недоумением спросил он. – Прошу меня извинить, уважаемый Валенок, но я совсем ничего не понял!

– Сдаюсь я, – вздохнул я. – Вы, ребята, правда, отличные воины. Помяли меня очень основательно. До рассвета мне бы отдохнуть. А там и известия до вас дойдут, что за проклятие я тут повесил.

Кони их были недалеко. Мне предоставили коня одного из бойцов, что будет нас догонять пёхом, и мы уже скоро въёзжали в сторожевую башню. Точнее в небольшую крепость, очень ловко вписанную в складки местности, так, что издали крепость в глаза не бросалась. Около башни был стеной обнесён небольшой дворик с хозяйственными постройками, колодцем, отхожим местом. И, как и положено воинскому гарнизону, всюду атрибуты государственности – флаги, символы и даже статуя Настоятеля Ордена. Выполненная очень качественно – узнавалась сразу. Только вот лицо было больше похоже на натурщика, что нёс на своём плече огромный освящённый молот, а не на его отца. Хотя оба же они на одно лицо, потому непринципиально. Только морда лица престолоблюстителя была мясистее.

– Знаешь, – сказал я, – нынче не модно сыновей знати отправлять в бой.

Да, как-то я за несколько жизней привык, что мажоры всегда подле задницы папеньки околачиваются, либо у мамкиной сиськи. Исключение лишь Великая Отечественная, где сыновья маршалов не околачивались в кремлёвском федеральном округе, а погибали, как и простые крестьяне и рабочие, и даже попадали в плен, порождая своим высокопоставленным родителям массу проблем. И «врагами народа» становились наравне с остальными пленными. Даже сын кукурузника не проскочил. Ну, а как маршалов на лейтенантов, даже лейтенантов с мировой фамилией не меняют, знают, наверное, все.

– Знаю, – усмехнулся Мазор, бросив взгляд на статую Настоятеля. – Может, потому и Смута вокруг. Сюда, пожалуйста. Стриг! Вина волоки! Ту бочку! Ту самую! Но я, уважаемый, по другой моде живу. Вот и Наследник Императора погиб в бою. Так что мы с упоминаемой вами знатью к разным знатям принадлежим. У нас другая мода. Возможно, и устаревшая, но наша.

Оказался я в помещении с камином и лавками вдоль стен. Всё же мозг военных людей в любом мире имеет одинаковый желобок от фуражки или каски, в любом гарнизоне есть «красный уголок». Вот это он и был. Расселись. Молчим. Мне как-то не до разговоров, притомился я как-то. Нет, силы во мне доверху. Я им в долине, наверное, временный локальный малый ледниковый устроил. Но вот нервно-психическо-душевной силы как-то не стало.

Разлили вина, выпили.

– Уважаемый Валенок, – начал Мазор, – вы могли бы сразу нас оповестить о себе. Избежали бы напрасной драки.

Поморщился, помотав головой:

– Я, дорогой мой Мажор, как бы скрываю свою сущность. И если бы вы не были так расторопны, то и не знали бы, кто вашу долину избавил от паразитов и грызунов накануне нашествия Тьмы.

Упс! Прозвездился! Косяк! Однозначно! Вот и народ озадаченно переглядывается.

– Что, не знали, что при осаде главный враг крепости не стенобитный таран, а крыса? – спрашиваю.

– Знали, – кивает Мазор, крутя в руках свой кубок. – Но вот не пойму, чем мы обязаны такой чести?

– Понравилось мне у вас, – пожал я плечами, допив вино, добавил: – Всё у вас так ладно, так всё аккуратно, что аж скулы от злости сводило. А у нас, Тёмных, сам знаешь, не принято уйти, не навалив кучу на порог.

Они сначала рты разинули, а потом дружно грохнули хохотом.

– Таких бы Тёмных, да десяток! – похохатывал маг света.

– К сожалению, таких, как я, нет, – качаю головой я. – Меня одного для Мира много.

И этим опять повеселил народ. Разлили ещё вино по кубкам. В это время и вбежал гонец с сообщением, что крысы массово бегут из долины, дружно и потоками, как с тонущего корабля.

Дальше разговор, как принято у людей служивых, пошёл по пути обсуждения грядущих боёв и вероятных ТТХ противника. Мазор утверждал, что долина основательно подготовлена на все случаи войны и выдержит даже многолетнюю осаду. И эти его слова вызвали у меня смутный душевный протест.

– А что будет тогда, когда Смута поглотит вообще всё? – тихо спросил я.

Стало тихо. Видимо, не одного меня беспокоила такая перспектива.

– Мы всегда были южным щитом Столицы, – вздохнул Мазор. – А теперь готовим к обороне и Северные ворота.

– И горы ваши – не сказал бы, что неприступные. – Кивнул я. – Если я смог пройти и нагадить вам на голову, то что помешает это сделать другому магу или даже группе магов?

– И я Настоятелю всё раз за разом говорю, что глухая оборона – не спасение! – воскликнул Мазор. – Вот мы и организовали обход стен. А надо за Стенами ставить дозоры! И не замыкаться в панцирь, как улитка, а влиять на Мир!

– «Стенами» ты горы называешь? – спросил я.

Мазор кивнул.

– А они говорят, что у нас не хватит сил на организацию внешнего круга дозоров! – сокрушался Мазор.

– Всегда так, – пожал я плечами, – Всегда и всего не хватает. Прежде всего не хватает времени. Иногда ума. Часто мудрости. Но в основном времени. И желания. Ведь можно же сесть, подумать хорошенько. И придумать то, что нужно.

– А что нужно? – Мазор весь наклонился ко мне.

– Всегда и всё нужно. И каждый раз придумываешь, как из того, что есть, сделать то, что нужно. И, как бы ни получилось, как всегда, не то, что ты хотел. Каждый же раз хочешь сделать как лучше, а получается, как всегда. Но один человек сказал однажды, мне понравилось, что единственно верное решение находится только тогда, когда все остальные, неверные, уже опробованы. И когда ты в отчаянии, видишь решение совсем не там, где принято искать подсказки.

– Даже я ничего не понял! – Усмехнулся маг света.

– Ну, например, – усмехнулся я, – когда падаешь в пропасть – самое время или стать магом, и обраться в птицу, либо резко из собственного плаща сделать себе крылья птицы. Ладно, плохой пример, вы меня, ребята, простите за мой скверный характер, такая уж у меня натура.

– Да, мы слышали о шутках Смерти, – кивнул Мазор с серьёзным и даже сосредоточенным видом.

– Вот недавно я узнал о нескольких случаях, когда люди в отчаянии искали решение не там, где принято, – сказал я. – Все же знают, что Бессмертных не остановить. А вот у некоторых не было иного выхода – Наследник чуть не погиб, а удар Бессмертных был отражён. Это раз. Другой пример – войны всегда идут в округе крепостей и вдоль дорог. А ведь Мир большой. И рано или поздно кто-то поведёт войско не там, где принято. И смахнёт с доски все расклады фигур.

Мазор застонал, схватившись за голову:

– Они же могут лазутчиков засылать где угодно! А мы только-только заставы на дорогах организовали!

– И рано или поздно кто-то вооружит не только воинов, а вообще всех. Даже женщин и детей, – добавил я.

Паладин опять застонал:

– Тьма и на такое способна! Они нас просто сметут!

– Да погоди ты, – остановил его Маг Света, – А что тебе мешает сделать то же самое?

– Как? – изумился Мазор. – Мужиков? Научить их бою? Чтобы они потом это оружие против нас и повернули?

– А почему твои воины отдали тебе свои жизни, а не ударили в спину? – пожал я плечами.

Паладины нахмурились.

– Кажется, я понял, о чём ты говорил, Вестник Смерти, – тёр подбородок маг. – А ведь и верно – людей у нас много. Но мы их просто не видим. Это же мужики! И когда нас зажмут со всех сторон и войско уже ляжет в воротах, Настоятель раздаст оружие мужикам. Но научить их будет уже некому, да и не успеть их уже научить! Понял, друже?

– А вот и Светило! – допив вино, я со стуком поставил пустой кубок и встал, склонив голову. – Благодарю за гостеприимство, за угощение, за драку отдельная благодарность. За Освящение, Причащение, Очищение отдельная благодарность тебе, Молот Света. Но пора и честь знать.

– Куда путь держишь, уважаемый? – спросил Мазор, когда мы раскланялись.

– Ну, лето же закончилось. Пора бы и на юга, вслед за теплом, – усмехнулся я. – Вдруг там кому-то грустно?

Поднимаю руку. На каменной стене башни появляется отпечаток «Весёлого Роджера» – смеющийся череп над перекрещенными серпом и молотом. Будет вам и мой символ в вашем «красном уголке», вместо герба несуществующей страны. Хотя… Я-то жив! Значит, жив и Союз! Нерушимый. М-да!

– Бывайте, Воины Света! Провожать меня не надо, не заблужусь, чай! Главное помните, что рассвет неизбежен! Но нам всем надо очень постараться дожить до скончания мрака!

И вешаю на себя сразу обе прозрачности. Прыгая с места через стену. Заметил, что и маг, и Мазор проводили меня, невидимого, глазами. От меня теперь так фонит Триединым, что они даже через прозрачности чуют родную для них стихию.

Глава 6

Бегу. Настолько быстро, насколько могу.

Как знал, как знал! Веселятся! И без меня! Свадьбу решили сыграть! Всё по канону! Песни, пляски, гости – званные и незваные, драка, как и принято на хорошей свадьбе. Да так им весело, что на веселье гулянки решили наведаться не только Бродяги со всей округи, но и твари – кругами патрулируют на дальних подступах, по дуге оббегая нежить, ждут своей очереди полакомиться остатками свадебного пиршества. Ну, а Бродяги, как всегда – паровозами прут на веселуху, не обращая ни на что внимания.

Скидываю обе прозрачности. Крылья мои, хоть и призрачно-энергетические, а я от них вижу тень на своём отбрасываемом от Светила на землю негативе – распрямляются, взвиваются вверх и в стороны, растут, будто я собрался взмахнуть ими и взлететь!

– Пошли все в звезду! – кричу я. Да, в ту самую «звезду» под именем «3,14».

И голос мой, как гром, прокатился по округе, вызвав рябь болот и поднял дорожную пыль. И как-то всем стало не до веселья. Это как расшалившиеся дети притихают, когда приходит строгий дедушка. Дедушка Мороз. Так и тут, свадьба сразу же прекратилась. Первыми затерялись в чахлых болотных зарослях и бездонных топях самые осторожные – твари, потом кузнечиками прыгнули в разные стороны и побежали белыми костяными тараканами Бродяги. Но, блин, и ведь живые тоже побежали. Так же, по-тараканьи – кто куда! Переборщил с эффектами? Определённо! Потому «складываю» крылья, укрываюсь прозрачностью и иду к месту побоища, в которое угодили мои подопечные.

На бегу отправляю по назначению, в Круг Перерождений, те души, что уже покинули тела, удерживаю те, в телах которых ещё теплиться жизнь. Ну, Мазор-мажор, опять кланяюсь тебе в пояс: твоя жертва, что должна была убить меня, но заполнила меня светом до краёв, спасает этих бедолаг, порванных мёртвыми, но не так и не умершими Бродягами. Использую эту силу для лечения. Вот уж не ожидал, что я Смерть смогу лечить светом. Ведь почему-то знаю, как лечить светом. Но я думал, что это неприменимое, бесполезное умение, а поди ж – сподобился. И даже к лучшему. Излить из себя всю эту Силу Триединого. До последнего фотона. Чтобы и запаха не осталось. Юга, говорят, во власти Тёмных. А они как бы по определению противоположны Светлым.

Хотя… Всяко бывает. Вон, и мёртвые ходят. И даже прыгают выше и дальше олимпийских чемпионов. И мой труп опарыш прошлый раз не подточил, как и положено по канону, а как бы и родил. Заново. Бэ-э-э! Самому аж тошно!

Вот! Комплекс мероприятий по реанимации проведён. И очень хочется теперь рвать руками кого-нибудь. Блин! Одиннадцать! Одиннадцать душ! И этот, как его там, ботан недобитый, прячется. Знает, глядь такая, птица мелкая, беспонтовая, княжьей крови, что в таком состоянии мне лучше на глаза не попадаться!

Кочарыш «дышит» всем телом. Дышит так глубоко, что всё тело ходуном ходит. Повис на оглобле, глаза кровью залиты. И вокруг кости накрошены. И его сломанный топор в куче костей. Топорище не выдержало. И тело одного из братков. Душа его ушла ещё до того, как я появился на горизонте.

– Позаботься о телах. Чтобы Бродягами не стали, – велел я Кочарышу. Он лишь кивнул в ответ. Можно, конечно, и Штыком, но нельзя. Это у плохого руководителя «хочешь сделать хорошо, сделай сам», а у меня всё должно работать на автомате, на самоорганизации. Потому пусть привыкают обезвреживать павших. Мир немилосерден. Тут умереть так же просто, как и простыть на этих диких ветрах Пустошей.

– Рассказывай! – требую я у Дудочника, всё так же ехидно ухмыляющегося. Он даже не ранен, хотя рукав куртки оторван.

– Как почувствовали применение столь мощного проклятия, то поняли, кто может так отблагодарить проклятием за гостеприимство, подняли людей и поспешили. Юноша всё переживал, что Светоносные осерчают, – Дудочник всё улыбался. – Это они тебя всего поломали?

– Они, – кивнул я, – застали меня, как со спущенными штанами, полностью обессилевшего. Пришлось попрыгать да покрутиться. А как вы-то в такую задницу такую угодили? Бродяги же вроде были смирные.

– Вот этот Чижик Камышовый и носа не кажет. Вон, видишь, прячется, – ухмыляется Дудочник, указывая на спрятавшегося Чижика подбородком.

– Вижу, конечно. – Отмахнулся я, покривившись. – Ему, нелепому, разве от меня спрятаться? Так это он заманил весь этот костяной набор сюда?

– А то! – кривит губы Дудочник. – Гнус ему помешал. Решил мошкару магией отогнать.

– Ох, и дурень! – вздыхаю я.

– Дурень! – кивает Дудочник.

– А ты что не остановил этого дятла? – строго спросил я.

Но Дудочник лишь пожал плечами, развернулся, подобрал топор и пошёл раскалывать черепки скелетов и, походя, отрубил голову павшему Братку, пока Кочарыш, с усталости ничего не соображает.

Но мне стало как-то не до него. Я, было, тоже решил «прибрать за собой», но наткнулся на знакомый неприятный запах. И, как собака, ведомый носом, нашёл набор костей, вымазанный в желтовато-коричневом с характерным запахом.

– Нефть? – удивился я.

– А-а, да! – кивнул Дудочник. – Болотное масло. Через масляное пятно Бродяга прошёл. Знать бы, откуда он явился – набрали бы масла. Хорошо горит. Жарко. Воняет только.

Вот так вот! Нефть им известна. И, оказалось, даже используется по прямому назначению – сжигается, как топливо. И оказалось, что болото это чудовищно огромно. Размерами, говорят, много больше Светоносной долины. И тут живут (или жили) маслогоны, что промышляют этим опасным промыслом – добычей нефти и её реализацией.

Только вот болота эти опасны. И, как бы намекая на это, называются Проклятыми болотами. Согласно легенде, здесь произошла грандиозная битва между людьми и присоединившимися к ним Небожителями, как раз за Священную рощу, что сейчас стала Светоносной долиной, и прочими демонами. Это был закат вторжения, люди уже отмежевались от остальных сил вторжения и перешли на сторону Небожителей. Битва была, говорят, просто жуткая. Победителей в ней не было, все проиграли. А вот чудовищные жертвы были. А буйство боя, боли, смертей, моря пролитой крови и мощи примененной магии и сделали эту местность не только не пригодной для жизни, а вообще непроходимой. Гиблой, проклятой.

Через пусть и узкую, но длинную полосу сообщающихся болот была проложена дорога. Старая Дорога. На которой мы и стоим. Точнее – дорога тут была ещё до всех последующих событий. И была она сделана так качественно, что ни грандиозная битва, ни образование болот никак на ней не сказались. До сих пор от горизонта до горизонта идёт прямая, как клинок рыцарского меча, стометровой ширины полоса, ровная как в вертикали, так и в горизонтали. Как натянутая между линиями горизонта полоса земли.

Тут встречаются такие явления. Чудеса высоких по исполнению, но простых по назначению, технологий. Некоторые, как эта дорога, используются по прямому назначению. Некоторые используются так, как современным людям удобнее. Некоторые брошены. И даже избегаются. Укрепляя стойкие поверия, что все эти остатки допотопной цивилизации опасны. И слухи эти небезосновательны. Вспомнить ту же пирамиду дальней связи.

Вот и эти болота – Проклятые. И дорога, соответственно, тоже. Потому что дорога эта не была безопасной. Вот и была проложена другая дорога сообщения Столицы и Юга – Новая Дорога, огибающая Проклятые болота. И Светоносное княжество из ключевого региона стало захолустьем. Зажатым с юга Проклятыми болотами, а с остальных сторон гористыми Пустошами. Не разгуляешься.

Хотя в Мире Пустошей нигде не разгуляешься. Тут что не место, то Проклятое, да Гиблое! Проклятые – Гиблый лес, болота, горы, реки, долины, города, сплошные Проклятые и Гиблые земли. Куда ни плюнь – во что-нибудь «проклятое» да «гиблое» попадёшь.

Но и нам тут задерживаться незачем. Приободрённый моим эффектным появлением народ, выкупавшийся в болотах, с перепуга отжимал одежду и выстраивался в походную колонну. Двинулись. Призывать к бдительности и подгонять никого было не надо. Шли скорым шагом, как заведённые, ограниченные лишь неспешностью быков в упряжках.

Надев вторую прозрачность, всё же обтрепал уши Чижику. И долго зачитывал ему «мораль» про его разгильдяйство. Не бил лишь потому, что на нем и без моих нравоучений лица не было – уже разбитое да расстроенное. Надеюсь, что это не умелое притворство, и он, в самом деле, проникся. Ну, посмотрим!

Так вот, спорым маршем и шли мы, почти бежали, до тех пор, пока не наткнулись на гуситский лагерь каких-то рисковых ребят. Что не только не побоялись обосноваться, пусть и временно, на этой длинной стометровке, но и встретили наше явление, ощетинившись оружием.

Пришлось отыгрывать дипломатию. Ведь мы им и в самом деле не желали зла. А лишь шли мимо.

И прошли бы. Но уж очень меня заинтересовал промысел этих ребят. «Болотников». Оказалось, что это нам, да и остальным, болото гиблое. А вот для этих отчаянных ребят, что пруд за околицей. Они тут промышляют дичь и качают нефть, как арабские шейхи, если натыкаются на нефтяное пятно.

Вот так слово за слово, пока перекрикивались через поднятые щиты и опущенные борта повозок, оружие как-то и было приведено «в транспортное положение». И вот уже первый болотник мне показывает щит, искусно выделанный из спинного панциря какой-то огромной черепахи. Одежда на них из того же материала. Самодельная. И это здорово!

Я даже загорелся идеей сходить с ними на промысел.

И сходил! Завалил ту самую гигантскую черепаху и крокодилоподобного ящера, настолько огромного, что он решил, что размер имеет значение, не убоялся меня, клопа мелкого. А я уже хорошо владею той разновидностью телекинеза, что мне помогала сжимать расплавленный металл, как гидропресс. А маленький мозг крокозябры оказался сильно жиже стали. Пасть чудовища захлопнулась прямо перед моим лицом, а огромные глаза остекленели, с удивлением смотря в мои.

Справился, на свою голову! И не смог вытащить тушу чудовища из болота. Даже магией. И бросить жалко! Народ, вон, чуть ли не голый ходит да голодный! А у ног моих несколько кубометров мяса и кожи. Телекинез у меня немного с перекосом не туда, не смог я сдвинуть тушу с места, зато могу его раздавить, как помидор. А так как народа вокруг было много, то мертвяков с их нечеловеческой силой не привлечь. Пришлось организовывать людей. И тащить бегемота из болота.

Заночевали тут же, встав лагерем рядом со стойбищем болотников. И с любопытством смотрели, как ребята ловко разделывают болотную рептилию каких-то слоновьих размеров. Мясо оказалось съедобным. И по вкусу что-то вроде гусятины, только белой, как мясо бройлера. Только одно «но», как ни вываривай, от привкуса и запаха тины болотной не избавиться, пробивался даже через приправы Дудочника.

Ящер был мой. По-любому, хоть по закону, хоть по справедливости. Трофей охотничий. Но весь он нам без надобности. И болотники это отлично понимали. Потому искренне помогали нам (а точнее – вместо нас) его разделывать. Мясо, что не могло быть съедено прямо тут, обрабатывалось, пересыпалось солью и заворачивалось в лоскуты каких-то широколистных водорослей. Шкуру скоблили, зубы, кости, внутренние органы – всё шло в дело. Только вот зубы нам исключительно как сувениры, а вот болотники их используют как наконечники копий своих. Вот и получается, что кроме мяса и шкуры нам с огромной туши и не надо ничего. Да и шкуру не выделанную? А ждать её обработки? Ладно, пересыпают солью и водорослями, сворачиваем, толпой (тяжёлая!) заваливаем в повозку. Авось где-нибудь сможем её обработать. А черепаху я целиком отдал за три щита из черепаховых панцирей. И за две пары кожаных сапог, по фактуре из того же крокодила. Конечно, не себе. Я себе одежду и броню сам же и выращиваю. Вот, натрескался я ящерицы и черепахи, тем починю свою броню, «заварю» трещины и пробоины, заращу их своей изменённой плотью. Щиты из панцирей и сапоги тут же усилили моих «сержантов» – братков.

Но самое главное и ценное было не шмотьё и трофеи, а сведения, что мы получили из простого трёпа у костров. О жизни южнее болот. Прямо скажем, о чудной жизни.

Утром покидаем болотников. Двоим моим подопечным так приглянулся «болотный образ жизни», что они просили разрешения остаться. Ха! Да хоть все останьтесь! Мне ваши жизни не нужны. Мне лишь бы вы просто так не сгинули. Жалко стало вас, баранов. Вот и пасу вас, выгуливаю. Пастырь, ёпта!

Идём хоть и споро, но не гоним, как вчера. Оказывается, жить можно и тут. Так кто ж сомневался? Человек хуже таракана, приспосабливается ко всему. Вас, человеков, дустом не вывести!

Вот такой я человеконенавистник! Ненавижу людей так, что трясёт всего! Трясёт, как мне жалко их, глупых и беспомощных. Ладно, так ещё десяток таких вот банд промысловиков, и останусь я лишь при своих. При своих Вещах. И вздохну свободно и полной грудью. Там, глядишь, и Дудочник отстанет где, да и княжёныш сложит свою тупую голову в очередном затупе, освободив, наконец, мне чудо-убер-артефакт телепортации.

Гля! Сам не верю, что такое возможно! А как же закон сохранения энергии? А? Как же утверждение, что масса неизменна? И как масса может мгновенно быть телепортирована куда-либо? Это же, ёпта, не радиосигнал!

Хрен его знает как? Как-то так!

Так как после вчерашней гонки, да наевшись до «не могу» мяса, народ изрядно приободрился. И даже посматривал по сторонам, что-то мастерили на ходу. Часть даже отпросилась на промысел.

– Убьют – назад не приходите! – отмахнулся я.

Это я, типа, пошутил. Опять забыв, что тут это не шутка юмора абсурда, а вполне себе адекватная. Более того, животрепещущая. После смерти тебе любой из них может явиться сразу в нескольких посмертных формах относительно подвижного неразумного существования – Бродяга, Упырь, Призрак, он же Дух. Есть и ещё, но я не вникал.

В сопровождении братков, отряд промысловиков заготовил ивовой лозы и ивовых веток. Тут же их шкурили. Кора вместо верёвок, как увязочный материал, тонкие веточки – на корзины, из толстых – каркасы щитов, переплетая их как корзины. Как подсохнет лоза, можно оббивать кожей. Готовый относительно надёжный, хоть и одноразовый, но щит.

Посмотрев на это дело, во второй заход их гнал их уже целенаправленно. Народа у нас много. Плетение корзин наука не самая сложная, многие владели. Вот и шкура дракона будет применима: порежем на куски и щиты ею подобьём.

Ха, мы же до сих пор учимся бою на шестах! Палка с наконечником – это же копьё. Копьеносец со щитом – щитоносец, гоплит. Фаланга, ёпта! Так, пора себе рожки отращивать, как у Сашки Мамкойданного. Погоди, так он же был петух! Гля! Нет! Как-нибудь без славы Искандера обойдусь. Этим буду, как его? А-а, Кащей Бессмертный! Так, осталось золота натаскать в кучу. А то чахнуть будет не над чем!

Но строй щитоносцев – это хорошая мысля! Начинаю опять с братков. Заставляю их маршировать шаг в шаг. Плотным строем, прижавшись друг к другу. Смотрится забавно. И даже смешно. Как они сталкиваются, наступают друг на друга, валятся всей шеренгой, как дорожка костяшек домино. Ничего, научатся. На первый день – только это. Только идти в шаг, со щитом на одной руке и копьём в другой.

Да! Домино! Кость есть. Зубы тоже. Можно и забаву изготовить. Для тренировки соображаловки и объёмно-пространственного ориентирования. Домино – это же геометрия. Тут с этим как раз туго.

На следующий день распределяю братков по отделениям. Для передачи опыта. Пусть топают. Пусть все повеселятся.

Только вот теперь появилась мысль. Да-да, в моей голове. Глядя на эти шеренги плетёных щитов. Их же надо хотя бы кожей обтянуть. Доски даже, не то что фанера, тут дефицит, хлеще финской стенки в Союзе. А металлы тем более! Но свежесодранными шкурами обтягивать тупо. Плохо, тяжело. Надо кожу выделывать. Нужны специалисты и ингредиенты этого техпроцесса. То есть, нужны деньги.

Опять финансовый кризис! И Бродяги почему-то тут в болотах – голые скелеты, и не поживишься. Да и у тварей ни одного кармана, вот вселенская несправедливость! Помародёрствовать не на ком! А что делать? Как добыть звонкой монеты? Как говорил Матроскин, надо продать что-то ненужное. А для этого надо добыть что-то нужное. А народ марширует. Да и куда их отправить? Только рыбу набить дубинами, да ещё лозы нарезать. Благо, болота необыкновенно для Мира богаты ивами. Не Пустошь.

А как волы наши довольны! Животы, вон, по бокам, бочками торчат, покачиваются, натрескавшись ивовых листьев и болотной травы. Даже водоросли жуют со своим глубокомысленным бычьим тупым взглядом и философской задумчивостью.

Вот и бегаю по болотам под двумя прозрачностями. Тут главное не утопнуть. А то даже на звериные тропы никакой надежды. Звери проходят, а я проваливаюсь. Приходится экстренно замораживать воду под своими ногами. То есть резко изымать тепловую энергию из материи под моими ногами. И сбрасывать излишки энергии… чаще, куда придётся, чтобы не перегореть, как лампочка 24 В в сети 220 В. И стаскиваю к повозкам дичь разную. Тут тебе и шкуры, и мясо, и стройматериал, и одежда, и даже топливо. Жир. А из рогов, копыт, костей и зубов делают застёжки да пуговицы, те же костяшки к домино. Даже два раза притаскивал яйца то ли водоплавающих птиц, то ли тех же рептилий. Но ничего, съели, не поморщились даже.

Народ заметно меняется. То ли отъедаются, то ли ещё что, но носы уже не свешиваются, в глазах какой-то живой блеск появился.

Даже из-за немногих «женщин» драки начали устраивать. Пресёк. Возможно, что и излишне радикально – испарив Штыком всех троих: и обоих «женихов», и звезду-вертихвостку-3,14.

– Я, гля, щуки! – орал я, будто мне хвост отдавили. – Для чего тут как проклятый уёжок по болотам бегаю? А? Чтобы вы, долбодятлы, от сытой жизни взбрыкивать, накуй, начали и резать друг друга? А? Я, гладь водная, крайний раз предупреждаю, что убиваю сразу! Кому что-то не нравится – вали, к холмам, на все четыре стороны! Ни одну падлу не держу, гля! Но кто останется – выдеру! Высеку и высушу, мерзость! А вы, бабье племя, или разберётесь с мужиками, или я вас, как собак, поперетоплю в этих вот лужах! И заморожу, как плотву зимнюю! Мне тут только глядства и мексиканских страстей, гля, не хватало! Перед Бродягами будете звездой и хвостами крутить! А у нас тут, гля, мамой клянусь, высокоморальное общество! И всех моральных уродов и выродков буду на ноль перемножать, к выхухолям! Я понятно объясняю? Повторять не буду!

И уже ушёл, почти, но продолжал разоряться:

– Глядский дом тут развели, выдры выдранные! Черепаховыми головами все дырки ваши звездатые позатыкаю! До самого нового порядка будете блаженствовать! Выгляди! Дома вам не выглядствовалось! Может, лучше сразу этих лярв перетопить? Их-то всего-то ничего.

Оборачиваюсь – ни одной юбки на виду. Вот! Так-то лучше!

Женоненавистник? Немного. Но и выдр этих женщинами как-то не поворачивается… ничего не поворачивается женщинами их называть.

И вот так вот и прошли болота. О том, что топям скоро конец, нам явственно сообщили промысловые артели болотников, что трудились уже в пределах видимости друг друга, в доступе сигнальных огней. Причём их стойбища были не из составленных друг с другом повозок, а этакие стационарные заставы: с валами, рвами, заполненными водой, с подъёмными мостиками, с башнями и воротами. С системой связи и сигнализации. И «стометровка» не была заброшенной Пустошью, а была вся вытоптана и исполосована колёсами. А за валами и стенами из необожженного кирпича-сырца видны были крыши и дымящие трубы зданий. Этакие посёлки старателей-промысловиков.

Вонючие посёлки старателей. Привычная болотная вонь тут была дополнительно сконцентрирована. Из-за отходов жизнедеятельности самих старателей, остатков их промысла, всех этих потрохов рыбьих и земноводных, гниющих водорослей, что добывают массово старатели из топи, пролитой радужными пятнами на воде нефти – ёмкости под нефть были не слишком герметичны.

И места стали людные. Потому опасные. Не более, конечно, чем болота, но люди – другая опасность, чем Бродяги и твари. И за людьми нужен глаз да глаз! Именно поэтому идём колонной, шеренгами голодранцев. Пусть и в крайне потрёпанном виде, и копья, со щитами самодельными, но шеренгами, в шаг, да ещё и до десятка всадников вполне себе вооружённых.

Это не считая братков и остальных пеших пройдох типа того, с лисьей мордой, что так и трётся с нами, бандитского вида. В наших мероприятиях они хоть и участвовали, но рвения не проявляли. Попутчики, одним словом. Но зато в бою с Бродягами без них бы народ просто лёг. Бились они с огоньком. Вот и во всей этой нашей шагистике не желали принимать участия. Ну и ладно! Это бойцы «свободного строя», анархисты. Индивидуалы-авантюристы. И такие нужны. Останутся ли, либо свалят в ближайшем же городе Тёмных, вот в чём вопрос. Но не самый животрепещущий. Свалят, так туда им и дорога! И благословение, на удачу, в спину. И чуть пониже спины тоже. Куда же мы без волшебного пенделя?

Авантюристы-анархисты сразу же «распустили перья» и языки о «геройствах» нашего отряда, о нашей нереальной крутости и улётности, потому местные нам сразу же предложили обменять шкуру «дракона» на уже готовые изделия. Но даже мне, ни разу не купцу, ясно, что чем дальше от мест обитания таких ящеров, тем выгоднее курс обмена. Потому топаем молча да мимо. Жрачка у нас ещё имеется, мяса полно. Хлеб, по которому все изголодались, тут дорогой, а денег у нас нет. На это – нет.

Переночевали ровно посредине меж двух посёлков промысловиков. И всю ночь держали сдвоенные караулы. И сам не спал, мне не в напряг ночь с открытыми глазами переночевать. Ждал нападения. И даже какие-то бездельники пытались разведать обстановку в нашем лагере. Потому я, появляясь перед ними, интересовался, не заблудились ли они? Заблудились. Подсказывал дорогу. На этом неприятности и заканчивались. Так я и понял, что проверяли нас на бздительность. Как поняли, что не лохи, так и потеряли интерес. Мир – суров. Лохам тут нет места. А вещам лохов завсегда найдётся лучшее применение.

Если бы не повальный понос народа, так вообще было бы нормально. Ведь через болота шли! Говорил же им, что сырую болотную воду пить нельзя, а руки надо мыть. Хотя бы перед едой. Воду надо кипятить или пить после обработки мной, Смертягой. Нет, обработанную мной воду пить не хотят, говорят, что противная она становится. А кипячёную воду разбавляют сырой водой. Не могут дождаться, пока остынет, так вот охлаждают. Чудные! Даже не ругался. Просто строго следил, чтобы индивидуумы «с пробитым днищем» не пересекались с ещё целыми и не протекающими. Самое смешное, что женский коллектив в карантине оказались одними из первых и в полном составе. Что ещё раз говорит о человеческих качествах этих «звёзд-3,14». Отбросам и место у параши. И в хвосте колонны, как бродячим собакам женского пола.

Блин, наконец-то это долбаное болото закончилось! Как же оно, оказывается, давит на психику! Психофоном своим подавляющим.

Но мы сразу же упёрлись в заставу на ближайшей высотке. С новыми флагами. Город за валами с полноценным каменным замком. И полным солдат в форменных накидках. Единообразно одетых, единообразно снаряжённых. Оказалось, не просто застава, а ещё и таможня, паспортный стол, военкомат и ещё куча административных функций в лице бригады чиновников крапивного семени. Ещё бы – пересечение Старой Дороги и реки, такой же транспортной магистрали, вон и причал с «погрузочным терминалом» и складской комплекс. Дымят производства. Стучит металлом по металлу кузня, воняет переработка кож, и это я только два из десятка мастерских угадал. Стратегический объект!

На нас стража и бригада хапуг сразу же сделали стойку. Ну, оно и логично, мы же единственные чужие. Поток снующих из болот в город и обратно людей и подвод им был не интересен. Они всех знали или в лицо, либо жетоны на их шее чинушам «отводили глаза». А вот мы – чужие.

Кучкую людей. Заслушиваем чиновника. И да! Это уже новый порядок. «Управление» чего-то там. И нам необходимо зарегистрироваться. Получить «грин-карту». И, конечно, оплатить пошлины.

Чинуша читает, как по написанному. Другой сунул мне листовку. Серая бумага, как туалетная, но более толстая, с видимыми грубыми включениями. Но бумага, ёпта! С типографским тиснением текста и картинок. Комиксы для не шибко грамотных. Чувствуется технологический уровень и уклад. Принципиально иной уклад от виденных мною ранее.

Передаю импульс на метки на моих Вещах. Сообразили, расхватывают листовки. Пока чинуша догадался, что никто из «читателей» читать-то и не умеет – крутят листовки, даже изнанку осмотрели, листовки все разобрали. Потребовал вернуть, да куда там! Нет уже. Бумага штука такая универсальная. Нужная.

Чиновник нового порядка продолжает излагать правила, что если мы хотим принять гражданство, то одна процедура, если мы просто чешем мимо – совсем другая.

– А кто хочет прямо тут остаться? – спрашиваю я.

– Добро пожаловать! – отвечает чинуша и радушно улыбается.

– Ну, народ! – повернулся я. – Вот и искомый новый порядок! Вы дошли. Самое время определиться. Пошлины всё одно платить нечем.

Ха-ха! Как вытянулись морды чинуш при моих последних словах! Не получилось «обуть деревенских»? Но народ колеблется. Потому получаю разрешение на проход, идём вдоль валов, встаём лагерем подле стен замка.

И началось броуновское движение. Народ пошёл бродить туда-сюда, уши греть, языком чесать, определяться. Верно! Решение серьёзное. Жизненно важное. Тут поспешность излишняя.

А вот меня больше заинтересовало то, что происходило на клетках полей за городом. Стерня убранных зерновых перепахивалась парой быков, впряжённых в плуг с отвалом. Следом за упряжкой шла другая повозка, гружённая прелыми водорослями. И подростки вилами наваливали эти водоросли прямо в борозду. Чтобы следующим проходом плуга завалить эти водоросли в борозде отвалом вспаханной земли. Круто, чё! Это же гибрид минерально-органических удобрений! Агрокультура, ёпта! Тут же подсечное земледелие физически недоступно. Про леса я только слышал. Да и то, только про Гиблые. И судя по росту деревцев вдоль метровой каменной стены, ограждающей поля и сложенной на известковом растворе из дикого необработанного камня, поля эти возделываются всего несколько лет. Топчу ногами стерню срезанных хлебов. Высокая кустистость. Для Мира высокая. Молодцы!

Первое впечатление от нового порядка не отвратное. Хотя моё внутреннее предубеждение негативное. Для меня этот новый порядок – враг. Однозначно! А у них в наличии довольно разумная агрокультура сельхозпроизводства. И порядок в администрировании – те же чинуши. А это принципиально иной хозяйственный уклад жизни! Если не учитывать человеческого фактора, личностей самих чинуш. И солдаты гарнизона замка – чистые, опрятные, глаза не голодные и не озлобленные, оружие в порядке, ухожено, не старье с допотопных складов. А единообразность вооружения говорит о централизованном снабжении и производстве. И о самом производстве говорит. Или куча мелких мастерских, поставленных в рамки какого-то ГОСТа, либо крупные мануфактурные конгломераты. Копья и щиты все, как один. Как из-под одного штампа вылетели.

Да и замок на высотке опрятен, не запущен. Пригляд за нами, чужаками, надёжный и ненавязчивый. Блин! Тяжело придётся Несущим Свет. С такой высокой исполнительной дисциплиной управления среднего звена войск нового порядка!

Возвращается Лисья Морда. Представляете, как я ржал, когда узнал, что рыжего да веснушчатого анархиста этого хитромордого зовут Лисья Морда? Спрашивает, буду ли я тут сбывать шкуру «дракона»? Нет, не буду. Знаю, что у них тут поставлена на поток выделка кож. По запаху догадался. Но не буду.

Лис ушёл. К нему потянулся народ. Коротко переговаривались. Ко мне опасаются лезть с вопросами. Блин, что Лисья Морда вынес из этого разговора?! Как разнесёт по ушам этих «баранов»?

Вижу, что ко мне подтягиваются братва, Дудочник и «прилипалы». Оборачиваюсь к замку, точно, чинуши, офицер гарнизона с десятком бойцов! И ни одного лорда, барона, графа, князя! И все по мою душу. Приосаниваюсь, жду. Поговорим.

Хорошо, что это солдаты и администраторы, а не купцы. После положенных по дипломатическому ритуалу фраз и расшаркиваний добираемся, наконец, до сути. А с торгашами до сути вообще не доберёшься.

– Часть этих людей просто попутчики нам. Они сейчас осмотрятся, возможно, часть останется в вашем благоустроенном городе. И я одобрю их выбор, в городе чувствуется рука и порядок. Есть работа. Лентяя если не праздновать, то жить можно, – заявил я.

Понятно, что они бы хотели и меня заполучить в свои соратники. Лисья Морда не один такой пропагандист-самоучка. Там вон Чижик-ботан отрывается, найдя свободные уши. Про меня, «великого и ужасного». Что «в одну каску» проклял всю Светоносную долину, да ещё и отбился от «ответки» Ордена. И махая руками, образно рассказывает, как я прогнал всех Бродяг и тварей. Про звезду по имени «3,14» уже прочно вошло в речь. Все друг друга посылают «в звезду».

Но я… Мне как бы мало этого городка. Как же им это сказать?

– Я странствую по Миру в поисках знаний, – говорю я. Ухи навострили все, даже Дудочник. – Ищу сильнейших Мастеров Магии для собственного обучения. И я слышал, что в вашем новом порядке есть такие. Так что, прошу прощения, но мой путь пролегает к сильнейшим вашим магам. Им я и намерен служить верой и правдой. За науку. Ну, а что мне время терять тут, у вас, а, уважаемые? Да и вашим правителям моя служба, возможно, будет нужнее, там, где им нужно. Возможно, они меня как раз сюда и пришлют. Но я этого не знаю. А вы?

Всё верно я рассчитал. Увидев зачатки госаппарата. Это в Империи дворянская вольница шляхты. «Вассал моего вассала не мой вассал». И чужой, незнакомый князь даже для смотрителя не указ. Лишь такой же знатный дворянин, не более! А тут – аппарат управленческой структуры. Все эти чинуши, упоминаемые ими «управления», производство бумаги, типография, централизованное снабжение и производство – всё это для меня признаки наличия управленческих структур крупного масштаба, состоящих из таких вот «винтиков». Вот это он и есть госаппарат. Пусть и зачаточный. И мелкая шестерёнка аппарата завсегда прогибается под большую шестерню. Бюрократия. Крапивное семя чиновничества. Потому вопросы ко мне растворились, как утренний туман. Пошли обрабатывать «баранов». Агитировать их «родину любить». Их новый порядок любить.

А мне вот интересно, они сами додумались до централизации систем управления, централизации налогообложения, финансово-фискальной политики, централизованного снабжения войск и однообразия вооружения, концентрации производства в крупные конгломераты или им кто подсказал? Научил? Чей госдепартамент им методички печатал? Чей консул и чьего посольства проводит «демократизацию» этой «варварской страны»? И, главное, откуда пришёл тот стартовый капитал, что запустил маховик этих грандиозный (читай – грандиозно затратных) преобразований и реформ? Кто печатал «жабьи шкурки»? Какой «МВФ»? Где готовили «младореформаторов» майданутых?

Император, как я понял, не при делах. Все эти чудовищные потоки материальных влияний пролетели мимо его лебединой шеи. Более того, как я понял, тонкий, как лезвие топора, ручеёк средств из этого широкого источника был направлен на отсечение этой самой «лебединой шеи» от плеч самого Императора. Мешал он, иха величие, им. Самой своей альтернативой своего, императорского централизованного управления и потенциальной возможностью как раз и организовать подобный госаппарат, имперский, с его фискально-финансовой политикой, всеобщего воинского призыва и концентрации производства стали, что на данный момент равно производству оружия. Общество тут уже находится в нужной кондиции, уже оторвано от родоплеменного строя. Самими условиями своего существования.

Ладно, будем поглядеть, как там у вас, в глубине, в центрах «управлений», вашего нового порядка, дела обстоят. И чей госдеп там манипулирует общественным сознанием. Как выглядит ваш, местный, мировой «Комитет 300»?

В итоге в этом приграничном городе остаётся треть людей. Мало. Но та же Лисья Морда мне пояснил, что это не один я такой умный и прижимистый. Если я не стал сбывать тут шкуру ящера, то и они решили сбыть собственные шкуры где-нибудь там, дальше, по более выгодному курсу. Криво усмехаюсь. Госаппарат как бы подразумевает под собой приблизительное уравнение ценников во всех местах, куда дотягиваются загребущие ручки чиновничьего племени. Особенно, что касается зарплат самих служивых людей. Это я к тому, что почти все, кто остался в этом приболотном замке, нанялись в стражу города. Того, что они умеют ходить строем, укрываться щитом и тыкать копьём в нужную сторону, держа его более-менее правильно, зная, каким концом копьё куда направлять, и подчиняются командам, уже оказалось достаточно.

И остальные, видимо, нацелились на ту же стезю. Потому не я их пинками загонял в строй, а чуть ли не они меня, чтобы я их чему-то научил, чем поднял бы их цену найма. Увидел народ отблеск золота, возможных окладов, глаза заблестели. Из навоза и грязи они уже, ментально, в мечтах своих выбрались. Плечи развернули. А на меня смотрели, как на живого бога. Как на Деда Мороза, что уже открыл мешок с подарками. Ну, я им обещал же новый порядок? Новую жизнь? Вот она! Кушай, не обляпайся!

Идём. Хоть и ускоренными маршами, но не очень продолжительными. Утром выступаем колонной, задолго до обеда встаём лагерем. Пока варится каша, учимся перестроениям и ведению боя фалангой – шеренгами щитоносцев. Самый выгодный вид боя индивидуально слабым бойцам. Там лично уметь надо лишь ходить строем и всё делать разом. Лично от щитоносца надо запомнить лишь, как отбивать удары щитом, да парочку ударов копьём. Всё! Вот для разминки они до автоматизма и заучивают эти два укола копьём поверх щита, да парирование щитом. А потом ходят по команде строем, под бой барабанов.

Дудочник всё же сделал барабаны. Что идеально легли в строевую подготовку. Ритм боя барабана – ритм шага. Свистки – перестроения. Сначала ходили одиночными шеренгами, потом сдвоили. Новый удар – поверх щита первого ряда щитоносцев. Как раз второй. И натиск. Это когда ритм барабана ускоряется, шаг становится быстрым, потом бегом. И удар бегущего за щитами пехотного тарана. Тупо массой тел с разгона способный проломить любой строй, снося с ног противостоящий людей в шеренгах.

Этим я хотел сделать наполеоновскую штурмовую колонну. Это когда длина шеренги по фронту меньше, чем длина боковая, чем глубина построения. Этакий людской таран. Но это в теории. Пока у нас хорошо получается только «таранить» придорожную пыль. Кто-то обязательно запнётся, через него следующий. И вот уже вся «штурмовая колонна» валяется кучей-малой. Они даже «право» и «лево» путают. Может их «сену-соломе» обучать? К ногам пучки соломы и травы привязывать? Так большая часть же «городские». В видах дерьма разбираются лучше, чем в травах.

После обеда опять идём. Да, той самой пехотной колонной под барабанный бит братка Побега. С поворотами и перестроениями на изгибах дороги всем строем под трели свистков Дудочника. Сначала выглядело до смешного нелепо. При каждом перестроении собирали гору копошащихся тел. Ничё! Привыкнут!

А прилипалы так и играют в анархию. Да посмеиваются. Особенно над Чижиком, которого я, за его прошлый косяк, загнал в щитоносцы и заставил пройти все круги ада пешего гоплита. Глядишь, интеллигентный лоск и дворянская изнеженность слезут с него вместе со старой шкурой. С ног уже слезла. Дурень! Уже сколько живёт, а так и не научился сапоги носить и портянки правильно наматывать, ботан! Ему реально очков на носу не хватает! Меч на боку таскает, а шкура с ладоней слезла от древка копья! Меч – он не элемент украшения одежды. Им как бы уметь надо пользоваться. Тренироваться, чтобы навык не утратить. А рукоять меча при постоянных упражнениях тебе так задубит ладони, что древко копья просто не сможет тебе не то, что кожу снять, а даже мозоль натереть. Вон, у мужиков, руки которых привыкли к топорам, вилам, лопатам, косе – нет проблем. Посмеиваются над «белой костью». У них даже кожа спин так обработана плетью, что стрела не пробьёт – сплошная сухая мозоль.

Я уже даже не намекаю, а в открытую прогоняю Чижика прочь, не уходит. Почему-то. Как он мне надоел! Тонкий, красивый, как девушка, да ещё глаза красные, заплаканные. Полусладкий какой-то! И такой же липкий.

А жизнь вокруг бурлила. По крайней мере вдоль дороги. Частые посёлочки за тынами, городки, города, заставы, замки. Места благостные, бойкие – река, дорога, сады, мастерские, торговые площади. Даже когда река, вильнув, убежала куда-то за горизонт, концентрация суетящихся, по-деловому сосредоточенных людей не спала. И охренеть, никаких Бродяг! Как будто и не Мир, а таджикский афган, осенне-холодный. И такой же скудный на дикую растительность. И контрастные пятна брошенных, Скверных мест.

Когда перевалили за гребень, понятна стала концентрация жизни – открылась долина у гор и столица бывшего княжества в садах и полях, теперь это столичный город, областной центр Северного округа государства нового порядка.

Город оседлал несколько холмов у подножия сглаженного, но высокого горного хребта с белоснежными шапками, омывался сбегавшими с гор речушками, соединяющихся в городе в приток Северной реки (так река теперь, при новом порядке, называется, а приток этот, соответственно – Левый). Город и вырос на устье реки у подножия гор. Вся долина покрыта садами, лесополосами, дымами мастерских, сетью дорог и каналов. Большой, мощный город. С мощными башнями и стенами в три радиуса, отмечающими эпохи роста и становления города. Кое-где роют котлованы. Вижу аж четыре этих огромных ямы. Судя по расположению – под четвертый обвод башен. Естественно, в первую очередь для контроля дорог, на север и на юг.

И заставы. Предъявляем наши документы, что нам выписали те чинуши того приболотного города. Против этого города – городка. На каждой заставе, каждому патрулю предъявляем. Потому как жетонов на наших шеях нет. Мы же пошлину так и не заплатили. Вот в этом городе и заплатим. Но сначала подожду, как и сколько народа «отвалит»? Больше уйдут «на вольные хлеба» – меньше «несправедливо нажитого» мне придётся отдать.

Входим в город через узкий тоннель под башней и прямо на вонючие и узкие городские улочки. Да им жизненно необходимо расширение! Дом стоит верхом на доме. Третьи этажи шире первых двух, нависая над улицей. Сточные системы просто не справляются, вонь такая, что нам, привыкшим к вольным порывистым ветрам Пустошей, глаза выедает.

Ещё раз жалею, что не получилось привычно забазироваться возле города. Но нас очень недвусмысленно прогнал патруль. Правильно, городская казна сама себя не наполнит. Гостевые дома и стойловые места не должны пустовать. Но, блин! Тут и так, как килька в банке! Ещё и мы с габаритными повозками, запряжёнными тупыми и упрямыми быками! И город не обойти. Радиальных дорог просто нет. Все пути, как в Рим, сходятся в этот город и, как оказалось, расходятся на огромной, но тоже битом забитой площади.

– Гля! Народ! – взревел я. – Самое время вам искать себе нового счастья! Я просто не могу вас всех прокормить! И вообще, каждый сам за себя! Я вас привёл, теперь сами!

Мужики смотрят на меня глазами собак, которых хозяин выгнал из дома. Анархисты пожимают плечами. Братва вообще равнодушна. И никто никуда не пошёл! Гляди! Пристали, репьями повисли! Вот уроды!

– Время вам подумать – до заката! – махнул я рукой. А что мне их пинками гнать прочь? Вот, блин, прилипли, как лист берёзового веника меж лопаток в бане! И не достать!

Опа! А Гильдия наёмников действует. И никак её деятельность внешне не изменилась. Та же доска объявлений, та же толпа авантюристов.

Да и храмы все стоят на месте. Даже шпиль монументального храма Триединого по-прежнему венчает стрела его треугольника!

– Вещь, ты Триединому службы посвящал? – спрашиваю я.

– Грешен, каюсь! – пожимает плечами Кочарыш.

Смотрю на него с интересом. Юмор? Или показалось?

– Вот и сходи с братвой в храм, погляди, как новый порядок повлиял на служек Трёхочкового? – велел ему я.

– Зачем? – пожал плечами Кочарыш, но ноги его уже смотрели на шпиль храма.

– Любопытно, – так же пожимаю плечами и я, – их же Тёмными кличут. Местных. Как-то я сомневаюсь, что Чистильщики оставили бы хоть одно место поклонения Тёмным богам. Сдаётся мне, что не ту страну назвали Гондурасом.

Кочарыш кивнул. За его спиной плотным квадратов встали четверо его братьев, и таким клином они пошли продавливать толпу.

– Ещё вот в тот «храм» их пошли! – смеётся Дудочник. – Храм Лады. Бога, точнее, богини старого пантеона. Когда-то бога любви и плодородия.

– А сейчас? – спрашиваю, заинтересовался.

– Храм Любви! – ржёт Дудочник, – Наши «выдры» сюда и шли. Работать по призванию.

И ещё пуще ржёт, видя, как я плююсь. А вот народ уши навострил. Публичный дом дело для них необходимое. Как я позже выяснил – обычная практика для нового порядка. У них это дело было поставлено на некий поток и упорядочено. При «храме» были «венерологи», что следили за здоровьем «работников», страждущих и посетителей. Естественно, сбор пошлин и налогов. Да и вообще за порядком и чистотой там следили.

С этими «храмами любви» была и ещё одна особенность. Там были «темные часы». Мало, что почти бесплатные, только пошлину взимали, в них же не участвовали «работники» заведения. А лишь «любители». При приглушённом свете, почти на ощупь знакомились, тут же «знакомились» ещё плотнее, но уже «в номерах». Бывает же, что кому-то «гульнуть» хочется «на сторону», не особо афишируя сей факт. Так вот маски снимать нельзя. Всё можно снять, кроме масок.

И вот ещё момент – прижитых детей «работниц», побочный сопутствующий продукт их профессиональной деятельности, как и любых других младенцев, «храм любви» принимает, как приют. Нет, содержат не прямо в публичном доме, а куда-то увозят. Куда – всем фиолетово. Тут нет контрацептивов или абортов. А незапланированные, да и что там, нежелательные дети – есть. Такова природа людская. Потому всюду сквозь пальцы смотрят на повальную детскую смертность, Мир беден и голоден. А вот новый порядок удавленного младенца считает убийством. И вешает детоубийц. Вон, болтаются на эшафоте, на площади, воняют. Обернутся Бродягами, будет вам веселье!

Не обернутся, ибо обработаны служками Триединого.

Опять лезет Лисья Морда. Вот ему далась эта шкура «дракона»! Хлопочет, как за родную! Уже оббежал всё, все цены и сроки узнал, докладывает, пританцовывая от нетерпения.

– Тебе-то что с того? – прямо спрашиваю я.

– Нагрудник хочу со спины драконовой шкуры! – гордо отвечает Лис, подбоченившись и выпячивая свою не сильно объёмную грудь. Его фишка не сила, а хитрость, ловкость.

Улыбаюсь, киваю. Шкура большая. Лис тщедушный. А «понт» – он главнее совнаркома. Будет всем лапшу на уши вешать, что жилетка у него из шкуры «настоящего дракона»! Не жалко. Да и справедливо, суетился же, переживал. Самому ему никогда такую шкуру не добыть. Может, получит своё тогда отвалит в туман?

– Будет тебе нагрудник из жабьё шкурки. – Киваю я. – Если найдёшь, где нам разместиться, да подешевле. Если ты такой ушлый, да прыткий.

– Сей миг! – оскалился Лисья Морда, скрываясь в толпе.

А я иду в Зал Гильдии наёмников. Финансовый вопрос всегда краеугольный, денег всегда не хватает. А так как я не умею больше ничего, кроме как убивать, то вот и иду смотреть на Доску. Вдруг там народ вывесил имя того, кто, по мнению людей, слишком заскучал в этом Мире?

Ого! Какие расценки выгодные! На самом видном месте было размещено самое заметное объявление о «вечном», то есть бессрочном, найме новобранцев в войска нового порядка. Ничего не умеющий здоровый мужик идёт по ползолотого в месяц! Мои «гоплиты» уже расценены за золотую монету, по расценкам рыцарей, вооружённых всадников и магов! А как они оценят тяжеловооружённых всадников и магов?

– Вот! – тыкаю я рукой в Доску, – Не об этом ли вы, орлы, мечтали? Золотой в месяц! Ёпта! Дюжина золотых монет в год! Вы такой кучи золота в жизни не видали!

И отхожу в сторону. У меня смятённые, двойственные чувства. Я и рад, что избавляюсь от кучи ртов, но и как-то грустно мне. Свыкся, что ли, с ними, привязанность какая-то возникла? Вроде как и не чужие уже все эти люди. Подходят, кланяются мне, благодарят за заботу. Сбежал от них. Благо, Лисья Морда вернулся. Появился повод благословить всех кучей на их новом поприще и появилась необходимость организовывать дальнейшие наши нужды и потребности.

Вернулась братва из храма.

– Что? – спрашиваю.

– Вроде всё как обычно, – пожал плечами Кочарыш, – только будто их всех спихнули по служебным лестницам ниже ступенями. Служки ранее были в сером, святоши – в белом. Теперь служки – чернь, те, что были «белыми» – в сером. А главный у них, что службу вёл – в золотом.

– И дороже всё стало, – добавил через голову Кочарыша его старший брат. – Свечка простая – не укупишь!

– А служба? – спросил я.

– Да я и раньше к их завываниям не прислушивался, – вновь жмёт плечами Кочарыш, – вроде то же самое ноют. Покайся, смирись, люби ближнего своего, почитай старших. Особенно почитай и люби власть.

– Ага, – кивнул я, – и подвинь ближнего, обгадь нижнего. Люби жену ближнего своего, аки его самого.

– Ну, да, – согласился Кочарыш.

Везём сдавать в обработку шкуру ящерицы-переростка. Знал бы, что настолько ценны такие шкурки, подзадержался бы в болотах, поохотился бы. Но ввиду именно ценности этого вида кожгалантереи, мой первоначальный замысел по обтягиванию кожей крокодила плетёных щитов выглядел бы мажорством и пусканием пыли в глаза, то есть легкомысленной глупостью. Ладно, куртки наделаем, ибо зима близко. А то мои Вещи чисто разбойники с Большой Дороги. Блин, так ведь и есть! Они-то как раз банда!

А щиты тут, вон, готовые продают стопками, оптом. Неплохие такие! И копья. И остальное. Вообще ремесленные торговые ряды богатые, заставлены товаром. Средне-высокого качества. Ничего не покупаю. Чтобы не дразнить колеблющихся «мужиков», что никак не решат для себя – с кем им остаться: с умными, с красивыми или с нами?

Идём размещаться, ведомые Лисьей Мордой. Подворье. Бывший сад-огород – выкорчеван, плодородный слой срезан, вместо него двор засыпан уже довольно загаженной речной галькой. В дальнем конце двора стойла под покосившемся навесом. Каретный гараж, небольшие времянки хозяйственных построек и довольно прочный, но изрядно загаженный дом. Зато дёшево и места хватает на всех.

Кочарыш уже настолько вошёл во вкус «сержантской» роли, что без моей указки «рулит», раздавая задания направо и налево. А кто пытается огрызаться, того он влёт посылает «в звезду», потом в Гильдию на найм, а если «товарисч» совсем «не врубается», грозится пожаловаться мне. Но ни разу не пожаловался, срабатывает. Осыпающиеся пеплом три тела сразу – страшно. Урок усвоен. Повторения пройденного не хотят.

И хотя осеннее Светило только склонилось к закату, никуда больше не пошли. Генеральная уборка помещений и подконтрольной территории производится. Я их научу дисциплине! Краску найду, будут листья зелёнкой красить! И снег геометрически верными валками складывать! Уходить они от меня, тирана и самодура не хотят! У-у-у! Присосались! Как репьи! Под сотню репьёв на моей нежной шёрстке повисли!

Да, волосы и борода с усами отрастают. Не стригу, упаси Матерь Смерти! Это же растёт будущая броня и экипировка! После той драки с Паладинами я похудел сразу на несколько сантиметров. В объёмах, имею в виду. А волосами планирую броню «запаивать». Не вечно же мне с пробитым доспехом ходить, дырками народ смешить?! Кстати, это удобно, когда сам себе… всё!

– Когда пойдём искать мастеров магии? – спросил Чижик.

Я чуть не подавился. Как же насто…йчиво надоело это мясо со вкусом тины!

– Мы их не будем искать, – качаю я головой.

Смотрят на меня. Вокруг меня будто образовалась «близкая дружина» – часть людей старается не попадаться мне на глаза, но не уходит, а эти всё норовят рядом отираться, подле меня крутятся. Вещи, понятно. Они мои, им прямо по назначению положено быть подле. Но Дудочника, Чижика, прилипал, этого же хитромордого, лисьего, палкой будешь гнать – не прогонишь.

– Не люблю напрасных телодвижений. – Пожимаю я плечами. – Сами нас найдут. Как бы ещё и прятаться не пришлось. Обычно же как? Загиб, что именно на твою, да именно на задницу, так сам собой же нарисовывается? Вот и я об этом. Могучие колдуны – та ещё неприятность. Сама нас найдёт.

Переглядываются. Не поняли? Бывает!

– А чтобы сразу поставить нас в нужную позу гордо задранного носа и задранной собачьей ноги, завтра идём искать себе приключений на своё отсиженное место.

– Это не сложно! – хмыкает один из отпрысков знати.

– Но нам нужны не всякие «загибы», а золотые. – Усмехаюсь я.

– Это как? – спрашивает Чижик.

– Вещь! – рычу я.

Кочарыш лишь махнул рукой:

– Давай сделаем вид, что я ему уже всёк, – вздохнул Кочарыш, – а он уже всё понял. Его бить, что дитё малое, даже лень!

Пожимаю плечами. И отвечаю:

– Как искать «золотые» неприятности? Просто. Идёшь в Гильдию наёмников и на самом верху Доски читаешь описание полной, но «золотой» задницы, в которую мы и полезем. Так что идите, подумайте, да народу поясните, что я-то – точно выживу, Мать Смерти подолом укроет, а вот вы – ещё бабка надвое сказала. Да, золото, да и вообще всё, я себе заберу! А вы все так и будете пахать за еду, да за «здорово живёшь!» умирать! Подумайте, подумайте! И валите от меня, злого и жестокого поскорее! Что я не понятно сказал? Бегом! Все вон! Заикали!

А что это меня так несёт? Тут думать надо над тем, к чему это меня в эмоции бросило? Медитировать надо. И валить из города. Хотя бы на недельку. Что-то тучи сгущаются над этим населённым пунктом.

И вот так всегда – как меня ждали! Не могли свои пакости раньше произвести. Либо подождать пока я проскочу! Нет, гля, надо чтобы я оказался прямо в центре «эпохи перемен»!

Глава 7

Ползём в горы. Третий день уже. Жалею, что решил не брать повозки, подумал, что быкам-тяжеловозам на горных тропах делать нечего. Но дорога тут, хоть и довольно крутая да разбитая, но широкая. Хотя мне-то что? Я иду налегке! Только в полной экипировке. А вот всё «нажитое непосильным трудом» народ прёт на горбу. Коней у нас мало, да и беговые это кони, а не тяговые тяжеловозы, много не навьючишь. А я их предупреждал, что со мной – не сладко будет! И что? 67! Шестьдесят семь! Остались! Упёртые бараны! И это не считая братков и «прилипал»!

Вот и прём всей толпой в горы, к заснеженным вершинам, по унылым каменным перевалам, в тумане опустившегося на горы осеннего облака. Пришлось всех тащить. Только четверых оставил «на хозяйстве». Присматривать за быками и повозками. Больше у нас же ничего нет – сдали перекупам все трофеи болотные, якобы чтобы пошлины уплатить, да коней перековать. Потому как стоит это так дорого, будто подковы золотые! Вот и идём, как были. С теми же самодельными палками-копьями и плетёными щитами, разрывая ноги об острые камни, ибо сапоги признак достатка, а мы как бы бродяги с большого болота. Коней подковали, на себя не хватило.

А никто вас не приковывал ко мне кандалами, тупорылые! Шли бы в армию нового строя! Революционную! Там бы вам выдали сапоги. И униформу. И оружие. Под учёт, да под запись в амбарную книгу толщиной с силикатный кирпич. В счёт будущего денежного довольствия. Ха-ха! И разместят вас в казармах, столоваться будете в казарменной кухне. Тоже за свой счёт, то есть под запись в книгу той же стандартной толщины. Ха-ха! И спустя месяц полковой казначей посчитает всё, что тебе выдали, что ты съел, арендную плату за койко-место, за крышу казармы, накинет штрафов, что тебе выписали дефективные манагеры – десятник и сотник. Ещё и должен останешься! Ха-ха! А как через годик, как рассчитаешься с казначеем, то он выпишет тебе расписку, да ты пойдёшь в Казначейство округа, где тебе произведут зачёт налогов и пошлин и выдадут, наконец, «довольствие в монете». Вот тогда и зазвенит у тебя в поясе монета. Или не зазвенит. Расписку выдадут, о том, что получил ты …надцать монет серебром. В тавернах же наливают и на номер нагрудного значка, и под запись в уже стандартную амбарную книгу. А казначей полка производит взаимозачёт между таверной и полком. Безналичный расчёт. И в «храме продажной любви» их работницы так же дают за ту же «безналичку», ударницы полового революционного труда. Под запись в амбарную книгу, от толщины которой у незадачливого нуждающегося в разрядке комплекс неполноценности начнёт развиваться. Так что может и не зазвенеть в кармане. И через год.

Если будет этот год. Ясно же, что «революция обязана защищать свои достижения»! И экспансивно расширяться. Как гангрена. Как низовой лесной пожар. Завоёвывая соседей и проводя им форматирование мозгов под новый, революционный стандарт. А если соседи не хотят, то форматируя мозги дубиной.

А если соседи сильно не захотят, то будут драться. Иногда свирепо. Иногда насмерть. Закостенело цепляясь за свои «устаревшие варварские, традиционные ценности и устаревший образ жизни». Отсталый, недемократический образ жизни! Закостеневшие отсталые варвары! Их надо непременно оцивилизовывать! И демократизировать! Нести им свет цивилизации, просвещения, свободы, личностного развития. Равенства и братства, свободы совести от морали, равенства полов и потолков, прелести гендерного разнообразия и свободу нетрадиционной любви. Нести всё это, конечно же, на копьях, раз уж авианосцев и крылатых ракетных топоров нет. Простые слова эти тёмные, отсталые фанатики тупо не понимают. Варвары же! Дикарям сколько морали ни читай, дубиной долбануть всё же как-то доходчивее!

Потому новому порядку очень нужны люди! Много людей! Очень много… пушечного мяса! Целые революционные армии, что соломой сгорят на огне костра мировой революции! Во имя высоких революционных ценностей!

И желательно побыстрее! А то без освоения новых земель и скопленных там, несправедливо нажитых, конечно же, средств и результатов несправедливой эксплуатацией знатью «тяглового сословия», в золотом эквиваленте вложенного труда, набравшая обороты экономика нового порядка начнёт пробуксовывать, костёр мировой революции затухать.

А это кризисы. Неплатежи. Цепочки взаимозачётов прервутся. А ценность этих расписок как раз только и обеспечивается доверием народа казначеям новой власти. Едва лишь раз где-то откажутся принимать расписки, тут же всем и сразу же нужны станут только реальные кругляшки самых настоящих, примитивных, но обязательно редких и драгоценных металлов. А их нет. И дураку ясно, что оборот этих расписок на порядок превышает их покрытие звонкой монетой!

А то вдруг на волне кризиса из среды революционеров вылезет какой-либо полудикий горец, глубоко скрывающий, что в глубине души он остался верен традиции и старым богам?! Но поверхностно отформатированный под новые стандарты, да вознесённый революцией из народной среды в самые властные небеса! Да приведёт с собой простых недоформатированных, до нужной кондиции, мужиков, крепких затылком и задним умом, со спинами, крепкими, как консольные крановые стрелы. Эти мужики, этим же новым порядком оторванные от сохи да от кузнечного молота, успевшие поучиться новому, неведомому. Беда ведь в том, что мужики эти «от сохи», выученные «революционными военно-полевыми университетами», совсем иначе поняли новый мировой порядок. И вот «эти мужики», вознесённые водоворотом событий в сияющие выси управления странами, уже рулят отраслями экономики, встали во главе крупнейших и ключевых финансово-промышленных конгломератов. Их понятие «новый мировой порядок» будет совсем иным. Более близким к той самой сохе и горну, более реальным, потому более живучим, жизненным.

Это на подъёме, безудержном росте и расширении болтуны хорошо заметны. Сказал бы даже, что блистают, аки звёзды. А вот в кризис выживают как раз неторопливые, да с крепкими затылками и стальными спинами, традиционные «мужики от сохи». И объявят они, «истинные новопорядки», возвестят о провале «Всеобсчего Щастья». И заявят о построении нового порядка в одной, отдельно взятой стране и в одной, отдельно взятой традиционной, скучной разнополой семье, и как начнут крошить на куски бывших своих соратников! (Чтобы под ногами, бесполезные, не мешали – «традиционный мужик» не любит беспорядок, а особо не любят пустопорожних болтунов.) Полетят клоки от пламенных борцов под чёрно-кровавым знаменем, воюющих языком, за всеобщее счастье! А сами они будут согнаны в кучи для более тесного общения их между собой, да и для изоляции их от «нормальных людей».

«Традиционный мужик» прижимист, он будет искать хоть какое-то применение болтунам. И найдёт. Не только с пользой, но и с глубоким, символичным смыслом – остальным скрытным любителям болтологии в назидание. Сгонят всех этих революционеров в кучи и заставит их, изверги, мужичьё тёмное, необразованное, руками, а не языком, работать! Канал какой-нибудь копать. Прямо вот отсюда, от этого столба и до построения Настоящего Нового Порядка, к IV Пятилетке. Или лес заставят валить в вечной мерзлоте. В Пустошах. Вырастить этот лес в смерзшихся Пустошах заставят, а потом заставят ещё и организовать лесоповал. На принципах НТП, с постоянным прогрессом производительности труда и научной организацией техпроцессов. С прокладкой железных дорог через тундру, да по корке льда над Ледовитым океаном. Да-да, маршрут всё тот же – отсюда и в Царствие Небесное! Сроки опять же, да те же – крайне сжатые! Ресурсы, стоит ли повторять? И да, изыскиваемые внутренние резервы.

Потому Новый Мировой, Глобальный Порядок Паразитов просто обязан расширяться! Для самосохранения. Ура, товарищи!

Потому я и не смеялся, когда народ, что нанялся в армию нового порядка, пришёл обратно ко мне поделиться своими разочарованиями. Но они уже приняли присягу. Потому придётся им лямку тянуть до конца. Уж каким он будет конец этот!

– Зато вы теперь не «мужики», а воины! – постарался их приободрить я. – Вспомните, воинство знати не так ли живёт? Точно так же! Вспоминайте, вспоминайте! За свой счёт себе справляют оружие и сбрую. И не знают, перепадёт им с княжьего стола кусок, али мимо рта пролетит? Такова жизнь! Говорил же вам, бойтесь исполнения своих желаний! Что ж теперь? Посоветовать? Посоветую! Учитесь. Становитесь мастерами своего дела. Учитесь владению копьём и мечом! Выживайте в боях. И переходите в мастера. В наёмники. И Гильдия наёмников вам в помощь!

Да, Гильдия! Пришли мы, с моим «штабом» в Гильдию. «Золотые» заказы в наличии имеются. Но вот какой из них нам подходит? Наняться на затяжную войну одного землевладельца с другим – малоинтересно. Долго, муторно и с мутными результатами.

«Золотые» ликвидации – такой же порожняк. И не потому, что завалить такого будет сложно, бессмертных нет. Даже у богов есть свой жизненный срок. Ясно, что если имя человека висит тут, и уже давно висит, напротив приличной кучи золота, то искать этого приговорённого будешь о-очень долго. Возможно и вечно. Да и навык тут нужен скорее сыскной, чем навык киллера. Вот как найти Андра Мамонта, Северную Башню? Личность вовсе мифическую, сказочную, героя устного народного творчества, да и вообще, судя по тем же сказкам, уже погибшего. Зачем вешать за его голову цену в центнерах золота? Чтобы было? Или слухи о его смерти были несколько преувеличены?

На помощь пришёл сам глава городской Гильдии. Потому как я тут тоже немного стал героем басен и сказок – проклинаю ведь разом целые государства, нежить изгоняю тысячами заклятиями неведомой силы! И ва-аще, я, ну, ва-аще улётный! И враги пачками мрут от моей невероятной улётности! И сами собой в штабеля укладываются. Отвлёкся. На самолюбование. Это сарказм, для недогадливых.

Так вот, глава самолично решил нам внести пояснения по поводу заказов. После улаживания вопроса по регистрации нашей банды (под именем «Усмешка Смерти», есессено), уплаты всех необходимых сборов и пошлин. А так как новых регистраций не было очень давно, да и впереди меня уже бежала моя информационная тень – легенда обо мне, то глава решил заняться нами индивидуально, лично, чтобы заодно и разобраться в нашем «феномене». Вот он и помог нам в информационном сопровождении заказов.

Привлекательно выглядели три из них. Но после рассказа главы два из них отошли в тень, и приглядным остался только один – Ущелье Скорби. Казначейство округа обещает засыпать золотом тот отряд отмороженных смертников (а это почти наше название, читай, наше призвание), что сможет зачистить бывшие до потопа шахты горного ущелья от бывших работников этих шахт.

Сложность заключается в том, что Ущелье Скорби так же называлось и до потопа. Это был местный ГУЛаг, трудовая исправительная душегубка. Каторжный забой. И работали там, соответственно, каторжане. И прочие униженные и оскорблённые. А когда Мир навестил пушной зверёк, верхом на сёрфе и на гигантской волне потопа, то каторжане, как истинно обиженные изгои, врагу назло остались в тех шахтах. Так и до сих пор там же. В виде не только Бродяг, но и Призраков, Духов и прочей нечисти.

И как-то всем было глубоко плевать на этих каторжан до недавнего времени. Потому как и мёртвому, но подвижному населению Ущелья Скорби плевать на остальных, сидят в своём ущелье безвылазно. Было всем плевать. Только вот новому порядку, как я и ванговал, нужно много-много, да побольше, побольше! Да-да, та самая безудержная экспансия во все стороны. Нужны им эти богатые в прошлом выработки. Настолько нужны, что готовы платить не только за зачистку территории, но даже и за разведданные по ущелью. А что там, в ущелье, творится после потопа как-то некому рассказать. Никто так и не вернулся ни разу ни с одного «золотого» выхода.

Не знаю, как насчёт вычистить это гнездо нечисти, а вот взглянуть одним глазком – это можно! С моей-то невидимостью и влиянием на мертвяков? Дело плёвое – пришёл, увидел, бинго! Полный кошель золота! Победил. И слава! Смог там, куда другие даже смотреть посыкивали. Громкое дело? Достаточно, чтобы привлечь внимание к себе. Ну, не пристало мне бегать за Тёмными да важными! Пусть сами, бараны, идут на заклание. Или как бабочки летят на свет фонаря.

Но пока мы, бараны, прём в горы. С контролёром от администрации города и округа. Дядька-бюрократ похож на состарившегося Чижика, такой же зачитанный до посинения ботан. Со слабыми энергиями воды и воздуха в ауре. Но с близоруко прищуренными глазами под кустистыми бровями и в нелепом колпаке непонятного уже цвета и формы на голове. Чародей-чудак из детской сказки. С нами послан, как картограф. Карты «чертит» магией. Чудно!

Но мне скучно. Нежить не видать и не слыхать, пейзаж откровенно скучно-мёртвый, вари нам на глаза даже показаться боятся. Потому пристаю с подколками к тем, кто не догадался от меня «отстать» в конец колонны. Лишь старого мага подкалывать вообще бесполезно. Лишь смотрит в ответ «мудрыми» глазами. В голове его «белый шум». Совсем меня не понимает.

Да ему всё уже глубоко и далеко пофигу! Он уже давно не интересуется ничем, кроме карт и старых книг. А вот о своём деле, о картографировании, о практическом применении биоэнергетических потоков силы для картографирования и географических исследований может лекции читать часами. И пока он «читает», то впадает в какой-то транс. Не чувствует ни усталости, ни старости своей, ни голода, ни жажды. Чешет по камням, как по лужайке университета, часами подряд, ни разу не запнувшись, вещая, размахивая руками, расправив плечи, горящим взором разгоняя туман на десятки метров перед собой, автоматически сдвигая на затылок сползающий на глаза колпак Пендальфа. Главное, не прерывать его, а то скорость движения всего отряда упадёт.

Уважаю людей увлечённых. Считаю их придурочными, но уважаю. Заслушался, увлёкся. Ну, о том, что за приятной беседой, пусть и «в одно лицо» – путь короче кажется, давно известно. Тем более что если человек глубоко профессионален в своём деле, то и слушать его одно загляденье! Понимаешь, что у него, там, внутри его маленькой головы, под давно немытыми и нечёсаными волосами, под засаленным колпаком – вселенная!

И тебе эта вселенная открывается. Будто своими глазами видишь это княжество до потопа, будто лично знаешь жестоких и безжалостных правителей этих земель, что в ежовых рукавицах держали народ, знать и магов в княжестве, стальной рукой возрождали жизнь на этой земле после потопа, щедро поливая её кровью врагов и своих подданных, удобряя пашни телами павших в боях, в больших битвах и в малых стычках.

Особенно отличился патологической, болезненной кровожадностью и неадекватностью последний князь этого Дома. Собственно, потому и последний, крайний. Войско своё он угробил в боях с нежитью и в набегах на соседей, казну разорил в бесплодных, бестолково организованных воинских походах, торгашей распугал непредсказуемостью и жадностью, народ засёк до полусмерти и сгноил поборами, да бредовыми прожектами. Знать, магов и святош просто извёл под корень в «священной очистке святой родины» от Бродяг, тварей и прочей нечисти. Бродяг извели, нечисть и тварей загнали в горные ущелья и на скалы. Просто-таки залив княжество кровью и завалив телами подданных князя.

Понятно, почему новый порядок легко нашёл отклик в народных массах на этой земле. Семя Тайных Советников попало на благодатную почву. От князя и его семьи даже похоронить было нечего – порвали толпой в кровавую пыль, вывалив всем княжеством на «майдан», организованный Тайным Советом. Даже кровь с брусчатки места расправы с Княжеским Домом платками вытерли. Храня те куски тряпок, как семейные реликвии.

От князя отвернулся весь народ, в полном составе. Не стали его спасать ни маги, ни знать, ни служки Триединого, даже собственная стража перепилась до полусмерти, чтобы в нужный момент не «суметь» спасти лорда, суверена и работодателя.

И вот теперь княжество стало Северным округом Государства Нового Уклада. И народ зажил по-новому. В полной уверенности, что строит истинное народовластие.

Не буду их разочаровывать. Потом сюрприз будет. С разочарованием, что ещё одна мечта оказалась недостижимым мифом. Что там, где все равны всегда, найдётся кто-то «ровнее». С удивлением поймут, что ярмо управления одно из самых сложных, одно из самых неблагодарных. А Служение только тогда Славное, когда оно – Служение. И даже произносится с заглавной буквы. Ещё захлебнутся в крапивных зарослях чиновничества, ещё задохнутся, удавленные бюрократией.

Но ничего я не скажу. Потому как не ведаю альтернативы. Просто я и сам не знаю идеального устройства общества. Община родоплеменного общества, тёплая и уютная, хороша лишь в этом самом роду, в малом племени. «Эффект масштаба» её просто рвёт, как проглоченная граната Ф-1, как капля никотина хомяка – на куски.

Феодализмом Мир сыт по горло. Хотя, как по мне, феодализма они даже и не видели.

Капитализм и демократия позволят блаженствовать лишь части общества, причём весьма ограниченной части общества, но за счёт убогого существования остальной пирамиды общества. Неокапитализм с его «теневыми мировыми правителями»? Что он может дать этим вот мужикам? Станок в потогонной фабрике и бутылку пива перед зомбоящиком вечером?

Коммунизм? А какой он – коммунизм? Кто его, настоящий коммунизм, видел?

Почему народовластие всегда заканчивалось кровавой диктатурой? И морем крови. Или революционные армии идут нагибать через колено остальной мир, как Республика жабоедов и, на поле он любитель замороженное тесто есть. Либо весь мир идёт нагибать в колено-локтевую позу страну стальных рабочих и крестьян, да закапывается под берёзовые кресты, огребая от мужиков под кровавым знаменем.

Не знаю я, как лучше, просто не знаю! Не знаю, как надо. Знаю лишь как не надо. А это лишь половина знания. А не знаешь – молчи. Знаешь, тем более молчи!

Вон, Небожители – вообще жили, как в раю. И не «как», а в раю и жили! И всё у них было хорошо и благостно. Аж до ванильной тошноты всё у них было хорошо и благостно. Может, их жизнь и есть истинный коммунизм? Все, гля, равны, ровнее не бывает. Всем по способностям работу, работу как призвание, по вложенному труду почести. И розовые сопли, на весь экран, от умиления. Никаких денег, никакой злобы, зависти, ревности, агрессии, депрессии. Никакой эксплуатации индивидуумом групп индивидуумов, никакого отчуждения трудящихся от средств производства и от результатов их труда, никаких репрессий, дискриминации, никаких потогонных фабрик и целых потогонных стран. Никаких притеснений по какому-либо отличительному признаку – цвету, росту, генетике, разрезу глаз, никакого разделения людей и стран, по сортам и уровням развития, никаких диспропорций в товарообмене между личностями и обществами. Тем более никакого умышленного изведения «лишних, бесполезных ртов» отравленной едой и водой, наркотой и бухлом, боевыми мутациями тривиальных вирусов и бактерий. Никаких войн, гонки вооружения, оружия массового уничтожения.

И что? Где эти крылатые блаженные? Нет их? Бывает!

А кто был их могильщиками? А вот они, потомки варваров, забодавших коммуны богоподобных идут теперь рядом со мной. Крайне убогие существа, по сравнению с Небожителями, нелепые и слабые, одержимые страстями и заблуждениями, потомки тех людей и тех демонов, что из розово-сопливого Рая сделали этот мир немилосердным порождением Скверны.

Но они – вот они. А Небожители – сказка. Нет их. Считай, что и не было никогда. Их концепция общественного жизнеустройства оказалась нежизнеспособной.

Где Союз? Нет его. Считай, что и не было. Где Империя Русов? Где великие Азы? Где Тартария? Считай, что и не было никогда. Их концепции оказались нежизнеспособные. Мне ли чему-то учить Мирян?

Так какое оно, идеальное мироустройство? Какая оптимальная экономическая модель, какая самая справедливая концепция общественного устройства? Неизвестно. Я не знаю такой модели. Лишь Богам сие ведомо!

Ха! Так у меня есть возможность воспользоваться подсказкой «помощь друга»! Матерь Жизни и Смерти!

Но сам же себя и обрываю. Не поминай имени божественного, всуе – во-первых! Во-вторых, сам же учу Чижика не задавать вопрос, если знаю, какой ответ на него получу.

Ведь я и сам знаю уже, какое для Смерти идеальное мироустройство. В кино видел. Мемориальные военные кладбища янки я в кино видел. Идеально выровненные лужайки с аккуратно подстриженной травкой газонов, с идеально ровными, геометрически правильными рядами бетонных надгробий, похожих на солдатские жетоны, с отлитыми на них именами и штампом «Убиты в бою».

Идеальное общество. Тихое, спокойное, послушное. На вечной прописке. Не сбегут «за бугор», не соберутся «на майдан», не устроят «революции». Не бузят, не буянят, не болеют, уже. Не требуют всего и сразу, да побольше, да побыстрее! Не требуют сильных и харизматичных политиков, понятной, умной, сильной и дальновидной политики, внешней и внутренней, но при этом каждые четыре-пять лет не хотят новых политиков, чтобы «говорящие головы» не надоели, но всенепременно умных, сильных, харизматичных, дальновидных и мудрых, причём обязательно честных! Настолько глубоко они, живые, не то что участвуют в «народовластии», а настолько глубоко «понимают» принципы управления мегаструктур, «чувствуют» масштабы и инерцию этих самых наднациональных мегаструктур государственного уровня, не говоря уже о надгосударственных структурах, планетарного уровня, что требуют каждые четыре-пять лет значительной смены парадигмы, чтобы обывателю не скучно было. И настолько они «хотят» понимать.

А «прописанные» в идеальное «мемориальное общество» не страдают фигнёй, не нуждаются в благах цивилизации, даже в элементарных удобствах уже не нуждаются, равнодушны к общественной несправедливости, не испытывают страстей, уже не агрессивны, нет в них жадности, алчности, зависти, похоти, пороков. И наконец, все равны. Как на подбор. Идеальное бесклассовое общество – все залегают на одинаковой глубине и имеют одинаковый набор имущества, в котором уже и не нуждаются. Вопрос формы собственности для населения кладбища тоже уже закрыт. Никакого мусора и дерьма не производят, не загаживают землю под собой. Тихо, чисто, аккуратно.

Одна сплошная стабильность! Одно сплошное спокойствие и стабильное развитие – травка растёт равномерно и постоянно.

«Лишь когда все умрут – закончится Большая Игра!» – услышал я в своей голове слова.

Бродяги! Некрополис! Идеальное общество! Лишённое всех пороков живых. Всех! Радикальное решение!

И от этой мысли меня пробил озноб. В поисках поддержки оборачиваюсь к своим людям, но они резко шарахаются от моего взгляда, в ужасе, не выбирая пути под ногами. Проняло даже деда-аутиста в смешном колпаке, и он тоже грохнулся, запнувшись о булыжник, засучил ногами. Спешно отворачиваюсь и прыгаю от них сам, кузнечиком взлетаю на скалу над дорогой.

И они ощутили это мёртвое дыхание этого «идеального общества» Некрополиса Матери Смерти, и их проняло. До смертного ужаса проняло.

Нет! Слышишь?! Это не вариант! Это конец истории. Конец всему! Слышишь?!!

Не слышит.

И такая тоска охватила меня, что хоть волком вой на горные вершины! Опять, что я делаю в этом чужом для меня мире, среди чужих для меня людей, с их чуждыми мне проблемами и заботами? Зачем всё? Если всё одно – конец один. Все умрут. Конечно, кто-то поженится в конце, как в сказке. И эти, поженившиеся тоже умрут. Так в реальности. Моментом – море!

И я Вестник Смерти, Рука Смерти. Моя миссия убивать. Мишен компликт – все мертвы, всех убил, один остался. В пустом, мёртвом, спокойном Мире. Глобального кладбища.

Зачем, гля? На хрена?!

Я не нужен! Я же – Смерть! Я, не убивая, не выполняю целевое предназначение! Делать то, что должен?! Убивать?!!

А я не хочу убивать!

Тогда – на хре-на?! Я?! Нужен?!!

Надо, как тому полковнику, снова изобретать смысл бытия?

Порыв ледяного ветра с вершин гор чуть не скинул меня в пропасть с этой скальной полочки, на которой я и горевал, но не скинул же! Зато этот порыв ветра чуть согнал туман вниз. И голову мою чуть охладил.

А что это я расхандрился? От скуки? Или чувствуя, как внизу, там, за туманом, в городе у подножья гор, из которого мы отправились в эту вылазку реками льётся кровь? Мне-то что? Люди режут людей. И что? Эта их видовая особенность – смертность. Сами не только смертны, но и смертоносны. Сами, подспудно, чувствуют свою недолговечность, смертность, может потому и не ценят жизни всех других? Мне какое дело? Пусть хоть вырежут друг друга, к буям! Подчистую! Меньше народа – больше кислорода!

Понял! Это от скуки меня плющит! Надо чем-то занять свои руки и ноги, а там, глядишь, и в голове для блажи места не хватит!

Прыгаю со скалы на скалу, паря на энергокрыльях. Всё одно туман. Для людских глаз он непрозрачен. Прыгаю, просто чтобы прыгать! Кайфуя от борьбы с порывистым ветром, от краткого ощущения полёта.

Хорошая кошечка! Не бойся меня. Нет, не буду с тобой драться. Знаю же, что за хвостом твоим логово с котятами. Ну и морда у тебя, багира! Обгадиться, от неожиданности! Но! Грация! Стать! Красавица! Ухожу уже, видишь? Не бойся меня.

И сев над срубленным в скале уступом, образующим как раз дорогу, смеюсь. Ржу, откровенно говоря. И от раскатов моего смеха камни срываются в обрывы. Что ржу-то? Так я же Смерть! А я не желаю убивать. Принципиально не желаю убивать! Смешно же! Смешно?

Грустно, гля! Хоть плачь! Почему я попал именно в руки Матери Смерти, а не этому извращенцу трёхочковому? Был бы Паладином Света, в сияющем доспехе, с джедайским мечом в руках и лебедиными, через – гля, крыльями за спиной! Нес бы в Мир доброе, светлое, вечное! Лучи бобра и всё такое! Сражался бы со Злом, изгоняя Тьму!

Но я, гля, сам – Тьма! Должен сражаться с Добром и Светом во имя вечного Мрака, но сражаться с Добром не то, что не хочу, а просто не могу! Я, гля, Тёмный! Я, гля, его, Добро, просто не вижу!

Я, гля, и Тьмы не вижу! Лишь людей! В каждом из которых и дерьма полцентнера, и крошка алмазная, душевная, драгоценная, но имеется! В куче дерьма похороненная!

Как бороться с Тьмой, если нет её?! Тьмы – нет. Тёмные маги и приспешники Тьмы, «выведенные мною из игры», такие же люди! С такими же амбициями, как и прочие. Весь их грех, что они решились использовать запрещённые приёмы и методики, переступили через черту табу и запретов, установленных обществом.

А Светлые? Они хорошие? Те же фанатики этого трёхсоскового, много хуже перемноженных мною на нуль Тёмных того Тайного Совета, как по мне. Во имя своего бога заживо сжигающие людей! Преследующие людей за их врождённые и неотъемлемые свойства – предрасположенность к определённому спектру силы. Одарённых в запрещённых аспектах экстрасенсорики! Способных к искажению энергетических потоков, нарушению их нормального, гармоничного течения считают пакостниками. Так переводится применимый тут термин к способным к проклятиям. Но люди и без пакостников справляются с разрушением собственной гармонии. Сами себе разрывают ауру, расшатывая её, бездумно разбрасываясь своей сущностью и целостностью.

Чуть ли не половина потенциальных магов силой вытолкнута из «хозяйственного оборота». Насильно изгнана в объятия Тьмы. Так и появилась Тьма. Верно, говорят, пока нет света, нет и тени. Ведь Тьма из этих изгоев и состоит! Фанатик-святоша самоучку-травницу, интуитивно владеющую способностью влиять на материально-энергетическую структуру реальности мыслеобразами, звуковыми колебаниями и прочими волновыми резонансами может объявить колдуньей. И сжечь! Щука!

А её, или его, колдуна, учить надо! Это же просто одарённый! Сами же понаставили всюду непреодолимых стен и барьеров – имущественных, кастовых, социальных, поначертили запретных границ и развесили вокруг ограждающих флажков! Куда податься одарённому сыну сборщика нечистот или дочери трактирной шлюхи? Школа магии, Академия, Университет – недостижимая… даже не мечта. Даже ведь не мечтают! С рождения знают, что не про них эти заведения. А самоучки, которых кличут тёмными магами, в обучение берут бесплатно.

Да и сила сама по себе – опасное явление. Даже если дочь шлюхи ничему и никогда не будет учиться, будет тщательно скрывать от всех свой дар, считая его проклятием, рано или поздно, человек окажется в определённом состоянии сознания, в вихре эмоционального взрыва и утратит контроль над собой. Тогда и произойдёт неконтролируемый и неуправляемый выплеск силы. И будет уже не важно – с жертвами или нет. Костёр! Фанатики-святоши, ритуал, казнь на костре!

Сила, как и огонь, как и электричество, не опасны только при умении ими пользоваться и соблюдении техники безопасности. Во всех остальных случаях – страшная, разрушительная стихия. Стихия мощная и абсолютно равнодушная к жертвам. Если одарённый прошёл через такой негативный опыт неконтролируемого выплеска силы, и ему удалось избежать костра, то его негативное запечатление уже произошло. Он знает, что его сила – зло. И он никому и ничем не обязан. Не ограничен никакими рамками и сводами правил, законов. Творит, что хочет. А хочет он того же, что и все люди – всего-всего, побольше, получше, да побыстрее, поскорее! Так Миру и явился самый настоящий злодей.

Только их ли это вина, что они Тёмные? Кроме чистых магов есть же ещё и всякие полумаги. Использующи, в своей магической и и естественной жизнедеятельности не только собственную силу, но и самыми разными ухищрениями привлекающие и заёмную силу, просто разлитую вокруг, либо собранную в каких-либо естественных ёмкостях. Ритуалом ли каким привлекающие заёмную силу, жертвой ли, не важно же! Важно, что все они, всем скопом, объявлены – злом! И преследуются.

Лишь за то, что кто-то из них имеет наглость и использует в своих ритуалах человеческие жертвоприношения! Но, блин, не все же! Не все же душегубы! Зачем же всю эту разномастную кучу потенциально сильных личностей загонять в ряды собственных недругов? Зачем им в голову закладывать комплекс их собственной неполноценности, зачем разрушать их личности?

Только ли их это вина, что они становятся моральными уродами, с вывихнутой психикой и сильно расширенными рамками допустимых деяний? Злой гений он же много хуже и опаснее, чем просто враг! Но, разве не лучше ли было бы, чтобы это был не злой гений, а добродушный и славный соратник? Чем они хуже тех же святош, что в священнодействиях своих использующих такой же ритуал, с теми же жертвоприношениями и не стесняющиеся применять заёмную Силу своего Триединого? Чем они – иные? Названием? Цветом?

Или только тем, что им, Тёмным, не повезло? Что не оказалось у их лорда достаточно средств на поиск и обучение будущего мага? Что не оказалось рядом никого, кто заметил бы дар малыша, кто помог бы ему принять, усвоить дар и жить в гармонии с самим собой и со своими способностями? Не повезло, что всем вокруг было не до бедного ребёнка, который сам не понимает, что с ним происходит, разум которого рвёт на куски от расщепления реальности между тем, что есть, и тем, как должно быть, но не будет, сознание которого распадается от страха? Который вынужден жить двойной жизнью, под гнётом страха, с неизбежной последующей деградацией личности и морали от постоянного нахождения в сумеречном параноидальном состоянии? С ущемлёнными амбициями? И – прорыв! Когда кумулятивный эффект накопленного раздражения и задавленного стресса переходят некий предел и взрывом эмоций сносят разум, к шхерам! И все рамки дозволенного, заодно, туда же. С последующими двумя негативными явлениями – казнь на костре, или явление Миру нового Тёмного, конечно же ищущего, и находящего, единомышленников.

Да и по самим Светлым море вопросов. Из разряда: «Ту ли страну назвали Гандурасом?» Претензий к ним много. Не зря я их, интуитивно, чуть ли не в первый же день моего появления в Мире, отнёс к мутным ребятам, а не к интуитивно «своим». Не ассоциировал себя с ними. Как знал, что я не на Светлой стороне.

И не на Тёмной я стороне. Я же не Глюк, и Дарт Вейдер мне не отец, мне не познать Тёмной стороны силы. Хм! М-да! Я ни белый, ни чёрный, ни красный, ни радужно-голубой. Я, вообще, валенок. Чужой всем.

Потому – вперёд! Если нет своих, значит, все враги! Только некоторые из них, пока, не бросаются на тебя с ножами.

А где-то Любовь. И пусть Она меня не полюбила, но я так и не смог изгнать её из своего сердца. Она где-то там. И там её жизнь, её дети, их заботы, беды и мимолётные радости. И их враги. Которые, мне чуть больше враги, чем прочие.

Вот и вылез смысл бытия! А вон и что-то рукотворное в пределах видимости! Типа замка полуразрушенного. Будем поглядеть! Что у них там плохо лежит, а кому тесно в своей шкуре. А может, кому-то грустно? И скучно? И они ждут меня, никак не дождутся?

А мои где? Пойду, посмотрю. А вдруг повезло, да они, как те обезьяны, уже попрыгали с обрыва в туман, к шхерам? Нет, не попрыгали. Идут. Щитами от тумана закрываются. Даже отсюда ощущаю, как они боятся. Укрываюсь лишь одной прозрачностью, складывая «крылья», иду по дороге навстречу, с как можно большей показной уверенностью в позе и походке. Увидели! Узнали – волна прошла по щитам, сломав единую плетённую стену. Х-хм! Думают, что если я рядом, то не надо бояться? Х-хм! Плохо!

– Держать строй! – приказываю. – Впереди что-то большое, каменное, но рукотворное!

– Это Башня Скорби, – говорит дедок, тщетно щуря глаза. – Крепость-врата Ущелья. Дальше Башни никто не смог пройти.

– Почему? – спрашиваю.

– Из-за гарнизона крепости, – вздохнул дед, – что до сих пор несёт своё бремя.

– Бродяги? – удивляюсь я. – А что не бродят?

– Некоторые виды нежити обитают строго в определённых местах, – дедок зачитывает лекционным тоном, – если у них есть привязанность к определённому месту, то они или находятся прямо там, либо бродят неподалёку.

– Обычно, Привязанный Бродяга – это хороший знак, – добавил один из «прилипал». – Привязываются они к чему-то, что было дорого для них. Чаще всего там золото. Или бывают другие ценности.

– А бывает бесполезный хлам, что ценен только для костяного Бродяги, – хмыкает Лисья Морда, перехватывая топор, – но, пока Бродяг не перебьёшь, не узнаешь, что их привязывало.

Перестраиваю людей. Самых ловких и крепких щитоносцев ставлю сдвоенной шеренгой впереди, перекрыв тропу полностью Стеной Щитов, ещё два десятка строю вдоль боковых граней строя, как резерв. Затыкать дырки в Стене Щитов.

– Вы – Щит! – говорю я им. – Ваша главная задача не бить Бродяг, а не дать им пробраться сюда, в наши спины, к коням.

Собираю «прилипал» с крушащим оружием и братков.

– Вы – Меч. Разящий меч. Приём такой – опираясь на наш Щит, ударил, отошёл! Не задираться, не вырываться вперёд. Таким вот порядком и пойдём. Весь груз – вот этим. Их черед ещё не пришёл. Ну, с Богом, пошли!

– Страшно! – выругался один из «носильщиков».

– Я с вами! – усмехнулся я. – Я на вашей стороне. Что может быть страшнее меня?

Обернулись все. Видел, что плечи некоторых передёрнуло. Но помогло! Пошли увереннее.

Идти ещё далеко. Но я умышленно их выстроил боевым порядком загодя. Чтобы привыкли, да свыклись. Чтобы и мандраж прошёл, соратника чтобы плечом и затылком чувствовали. Да и мне надо подготовить этот спектакль, чтобы все «актёры» хорошо знали свои роли.

Я же их не просто таскаю с собой. Учу же их, баранов. Тупо, чтобы проверить или опровергнуть пословицу, что стадо баранов во главе с волком лучше (или хуже), чем стая волков во главе барана. Выясняю. Если не вот такие вот мелкие забавы, то существование моё будет невыносимым. И такие вот кризисы меня будут накрывать много чаще. А так голова забита всякой ерундой, некогда предаваться размышлениям.

Например, зачем «прилипалы» таскаются со мной? Вопрос не слишком важный, мусорный, но занятный. Мужики-то понятно, тягловое сословие, уже привыкли в моей упряжке, им некомфортно без узды. Страшит их свобода. Тем более другая упряжь. Моя вроде (с их точки зрения) хоть и жёсткая, но не натирает до крови, да грыжи позвоночника не вылезают от меня, от того, что сижу на их шее, ножками покачивая. А другая упряжь ещё и неизвестно, какой окажется! А вот что отпрыски знати да одарённые неумехи ко мне прилипли?

Х-хм! Проучить их, что ли? Определённо! Надо докрутить эту мыслю! Как в этот урок для «прилипал» и остальных включить? Решено! Не участвую в бою. Так, подстрахую. От фатального урона.

Но сначала привал. А то, вон, уже ноги у людей подкашиваются, и не только от страха.

– Привал! – объявил я. К всеобщему изумлению.

– А вы думали, что Бродяги прямо перед вами стоят толпой? – смеюсь я. – До них ещё топать и топать! Но надо привыкнуть идти такой вот боевой коробкой. Но слухаем и внимаем, ибо урок номер …ндцать! Кто в бой идёт голодным, тот до победы не доживает! Урок номер …мндцать! Зачем тащить на горбу в бой то, что гораздо уместнее внутри твоего живота? Освободи место под трофеи! Без сбора трофеев воюют только идеалисты и казённые полки. А мы наёмники. Вещь! Что рот разинул? Почему личный состав до сих пор сыт только моими словами?

Первый Бродяга рухнул на Щит откуда-то сверху, под крик:

– Берегись!

Орали все! А вот череп Бродяги обухом топора с костяных плеч сбил Кочарыш. Черепушка улетела куда-то в туман, скелет рассыпался. Сухие кости захрустели под ногами плотного строя щитоносцев. А ржавый и кривой меч Бродяги я подтянул к себе телекинезом (для маскировки и пущей «таинственности» пробормотав: «Гидросульфат аммония!») и осмотрел железяку. Как только Бродяга был разрушен и связывающая его воедино сила развеялась, то и меч из ровного и блестящего обернулся кривой, тупой и ржавой железкой. Роняю полоску металла обратно на землю. Вижу направленные на меня взгляды, качаю головой:

– Пока бой не окончен, поднимать только то, что тут же и нужно применить. Не отвлекаться! Если поле боя твоё всё тебе останется. Если не твоё, то тебе как бы и не надо уже! Я понятно объясняю? Берегись! Ещё трое! Щит! Держать! Круши их, ребята! Вот! Молодцы! Ещё двое! Работаем!

Как показывались Бродяги, первый ряд щитоносцев вставал на колено, упирали щиты в землю и сжимались за щитами, в ужасе. Второй ряд частично накрывал нижней частью своих щитов щиты первого ряда, но тоже – сжимались за щитами. А вот ребята с топорами и дубинами уже крушили Бродяг поверх этой преграды. Как отбились, меняем разбитые щиты на запасные, сдвигаемся немного.

До бывших ворот крепости шли несколько часов – не спешили, не опаздываем. У щитоносцев всё ловчее получалось выстраивать Стену Щитов. Они уже не зажимались улитками под щитом и не зажмуривались от ужаса, смотря на атакующих Бродяг, благо плетённый из лозы щит не каменная стена, к сожалению. Один даже умудрился спихнуть Бродягу щитом в пропасть. И чуть сам туда не улетел – Бродяга вцепился своей мертвой хваткой костяной руки в щит и чуть не утянул с собой моего бойца, который не сумел быстро высвободить руку из ремней щита. Едва успел поймать бойца. И от души отвесил ему пендаля.

– Ты – Щит, баран! Но удар щитом – засчитан. За неловкость будешь ещё раз наказан! Позже! Понял?

Кланяется до земли, с колен, с блаженной улыбкой от уха до уха, плетётся в конец боковой шеренги. Щитов больше нет. Плетёные же щиты. Только что смотреть через них хорошо. А вот прочности у них нет.

Благо, Бродяги, хоть и быстрые, ловкие и мертвецки сильные, но тупые, как… Бродяги. На остатках стен, за остатками крепостных зубцов стояли Бродяги и изображали стрельбу по нам из луков. Луки давно истлели, стрелы тоже, как и плоть лучников, но, как говориться, привычка осталась. А тупые потому как не видят явного отсутствия результата своей «стрельбы», но с мёртвым упорством продолжают эту аэробику. Да и остальные, навались они все разом, раздавили бы. Пришлось мне вмешиваться. Вот Бродяги и атаковали вразнобой. Каждый сам по себе.

Много опаснее оказались несколько Бродяг на Воротной Башне, что стали скидывать нам на головы булыжники. Булыжнику же ум не нужен, рухнул сверху – мозги расплескал. Я уже вскинул руки, чтобы установить защиту и раздумывал какую нелепицу в этот раз проорать в гаррипотеровском стиле, но увидел, что дедок что-то бормочет себе под нос и плавно водит руками, жестами будто отталкивая булыжники, магией отправляя их в обратный полёт, как бумеранги. А тупые Бродяги даже не пытались увернуться. Так что на фюзеляже старого мага тоже можно нарисовать пяток косточек. Можно было бы и десяток, но старик выдохся. И «подзаряжать» его я не стал. Чужой человек – длинный язык.

В проёме ворот, на ржавых полосах, когда-то стягивающих воротины, задержались. Из всех щелей лезли Бродяги. Некоторые вовсе безоружные.

– Это похороненные здесь же воины гарнизона, – сказал дедок. Исчерпав свой магический запас, он встал рядом со мной, справедливо рассудив, что это самое безопасное место в округе. Не считая меня, опасного, ничего ему не угрожало.

– Считаешь? – спросил я его.

– Шестьдесят четыре, – ответил дед, – гарнизон должен был состоять из сотни воинов, не считая всяких писарей и конюхов. Но никогда столько не было.

– И плюс сверху такие вот, сверхсрочники, – кивнул я, потом крикнул громче, – половину уже завалили! Молодцы! Орлы!

– А-а-а! – дружно взревели бойцы.

М-да, надо их правильному «Ура!» научить. А то – чёрт-те что! «А-а-а!», как яйца отдавили.

Час уже стоим. Счётчик замер на девяносто семи Бродягах. И это я ещё «спустил» сверху спортсменов-лучников-наркоманов, взяв их под прямой контроль. Больше «уламывал» их прервать их упражнения в аэробике, чем ломал им «защиту от взлома». Направил их в атаку на Стену Размочаленных Щитов – пусть ребята поупражняются в рубке костей.

– Придётся зачищать здания, – вздохнул я. – В конце концов, должны же мы понять, что за сундук мертвеца их тут «привязал»?

И тут же спел про «сундук мертвеца и бутылку рома». Ийхо-хо-хо! И бутылка рома!

И темнеет уже. Но, не выкурив неприятеля из его подполья, вставать тут на ночёвку тоже глупо. А так?

– Кочарыш! Бери эту вот шеренгу! Твоя вот эта башня! – указываю я рукой, какая именно. – Ты, как там тебя?

Парень, на которого я указал, в это время обернулся ко мне, запнулся и чуть не упал, но ловко провернул в руках топор на длинной рукояти и упёрся на него.

– Не упал! – прокомментировал я. – Будешь Пизань. И не падай! Вот эта вот шеренга и эта вот башня твои! Чижик! Эти вот бойцы и во-он тот… закуток!

Распределяю отряды, направляю, ору им в спины:

– Живее, дети беременных черепах! Ночь уже, а вы всё телепаетесь! Спать пора, а мёртвые бродят, как у себя дома! Побег, Дудка! Дай музыку! Чтобы знали, где тыл, для ориентации по барабанам, чтобы в темноте не заблудились. Факела давайте! Говорят, нежить огонь любит. Или боится? Не важно! Дед? Живой? А эти два недоразумения?

Это я про раненых. У одного сломана ключица, у другого снят кусок скальпа, кровь заливает глаза. Я не стал полностью отводить удар. Пусть знают, что здесь вам не тут! Ишь, решил, что голова его крепче копья Бродяги! Да, если честно, я и сам не ожидал, что Бродяга не полезет с копьём на Стену плетёных корзин, как должен был, а просто бросит его. Копьё просто не заметило плетёной преграды и чуть не пробило голову щитоносцу.

Надо бы им шлемы сообразить. И доспех. И щиты, с оружием нормальные. И карандаш. Губозакаточный. На всю толпу.

Народ разбредается. В напряжении слушаю, где орать будут? А где не будут? Где Бродяги, я и так знаю. Трое «заблудились» внутри помещений, с десяток примерно ниже уровня земли.

– Что-то их мало, – пробормотал я.

– А это вот, уже из свежей партии, – продолжил дед, – Слышишь, глава, что говорю тебе?

– А? – поворачиваюсь к нему.

– Мы не первые тут, – говорит старик, – но я насчитал только четверых Бродяг, что пришли сюда уже после потопа.

– А как ты их различаешь? – поинтересовался я, проверяя повязку бойца, что удерживала сломанную руку.

– Различаю! – буркнул дед. – Были тут и другие охотники до сокровищ Башни Скорби. Залётные какие-то!

– Почему залётные? – удивился я.

– Все местные знают, что именно долг держал тут стражу Скорби, а не сокровища. Откуда у стражи, охраняющей каторжан, сокровища? Что им скрывать? Кучу угля? Скудное своё жалованье? Свитки докладов и учётные книги?

– И что ты молчал? – тихо прошипел я.

– Вы так рьяно горели желанием найти «сундук мертвеца», что я постеснялся, – пожал плечами старик.

Что ещё ты «постеснялся» сообщить? – спрашиваю я, порыкивая голосом от злости.

– Что эти Бродяги, вообще-то, бывшие стражи. А Бродяга обычно повторяет то, к чему привыкло его тело за время его жизни. Землекоп роет землю, каменотёс…

– Я понял, – прервал я его, – лучник стреляет из несуществующего лука. А Бродягами становятся исключительно купцы и бродячие артисты.

Старик пожал плечами, продолжив:

– Бой строем и взаимодействие в бою стражи как бы не основное, чему их учили всю их жизнь. Башня Скорби тем и была опасна, что стража её действовала единым строем. Но этого не было. Сегодня.

– Повезло! – пожал я плечами, сбегая от въедливого старика.

Трёх Бродяг быстро нашли, тем более что они и не прятались. Один, вообще, как бот в глючной игре, пытался выйти в глухую каменную стену, гремя о камень своими костями и оружием. И лишь учуяв людей вблизи, бросился на них. Один боец принял его на уже мягкий, разлохмаченный щит, взвыв, и этот боец сломал руку, а Чижик в это время рассёк костяную корзину грудной клетки Бродяги своим мечом, но не прорубил ему позвоночник. Это закончилось бы для юноши травмой или раной от рук Бродяги, если бы не было остальных, что ударом самодельного копья в пустую глазницу положили конец этой схватке.

С остальными двумя справились скучно и буднично. Если можно так сказать о бое с неумершим мертвецом. Осмотр голых стен и завалов рухнувших перекрытий крепости производить при свете факелов не стали, я понадеялся на своё чутьё нежити и созвал всех во внутренний двор крепости.

– Внизу ещё есть Бродяги, – говорю я им, – но сейчас весь строй будет излишеством. Да и тут надо лагерь организовывать. Потому беру только желающих. Добровольцы имеются?

Имеются. Хорошо. И ещё хорошо, что не весь строй шагнул разом.

– Старик, с нами идёшь, – говорю я магу, – а ты, Чижик, наверху остаёшься. За старшего!

– Почему я? – взвизгнул княжонок.

– Потому что я так решил! – заявил я, отворачиваясь, считая тему исчерпанной. Обращаюсь к чёрному провалу в земле, что был когда-то лестничным пролётом с этого, когда-то второго яруса крепости, на теперь подземный, первый. – Я первый иду. Остальные за мной. В произвольном порядке, но старик в центре. И ещё, кто уколет меня, даже случайно, прокляну!

И спрыгиваю в темный провал в земле.

Глава 8

Оказалось, то, что я посчитал бывшим вторым ярусом крепости, и теперь стало внутренним двором крепости, до Катастрофы было крышами внутренних построек, на которые и лёг слой грунта, нанесённого Вселенским наводнением. Проходы под землёй были только вдоль крепостных стен, образуя полости бывших построек. К центру внутреннего двора крепости сплошной завал грунта, спрессованного за десятилетия до каменной твёрдости. Крыши и перекрытия продержались достаточно долго, сгнили и рухнули лишь тогда, когда нанесённый стихией грунт уже слежался и держался над моей головой сам по себе, как своды пещеры.

Вот по вытоптанным костяными ногами тропам мы и спускаемся в истинно подпол крепости. Бродяг ещё не видать, сказывается обширность подземных галерей Башни Скорби, вырубленных в скалах. А старик поясняет, что не вырубленных, а приспособленных под нужды стражи естественных галерей сообщающихся пещерных пустот под Башней.

Юноша, одарённый к огню, зажигает оранжевый Шар Света. И смущённо улыбается, шар должен был бы быть много светлее оттенком и много ярче по свечению. Неуч! Тоже, наверное, зачёты сдавал барашком, завёрнутым в бумажку. Если вообще учился. Хотя! Все мы учились чему-нибудь да как-нибудь! Потому в манагеров и коекакеров выучились.

Бродим по подправленным руками человека пещерам. Бродяг всё ещё нет. И ничего интересного нам не попадается. Только мусор и труха. Пинаю остатки двери, осколки досок которой висели на ржавых петлях.

– Хм-м! А древесина не сгнила. Что же тогда казармы стражи полны хлама? – удивляюсь я. – Неужели Бродяги так осерчали на свою утварь, что разгромили тут всё?

Никто мне не ответил. Даже старик. Хотя я думал, что он знает всё.

– А вот и «сундук мертвеца»! – усмехаюсь я.

В тупиковом, но широком и мощённом камнем ответвлении пещер имеются две окованные медью и, самое главное, целые двери.

– Оружейная и комната смотрителя Скорби! – указывает старик на двери скрюченными пальцами.

– Смотритель главный в крепости? – спрашиваю я, разглядывая двери.

– Главный глава Башни Скорби. А смотритель – это смотритель! – пожимает плечами старик.

А-а! Ну так бы и сказал! Теперь-то всё сразу ясно стало! Теперь я понял, почему Бродяги не вынесли эти двери на ушах. Которых, ушей, у них и нет, кстати.

Кстати!

– А смотритель, похоже, так там и сидит, – усмехаюсь я. – Ну-ка, ребятки! Все отошли за угол. Этот урод вам не по зубам. А вот мне очень хочется понять, что это за сущность такая? Слышь, смотритель! Иду на Вы!

Вежливо и вкрадчиво стучу броневыми наростами на костяшках пальцев в зелёные полосы меди на двери:

– Тук-тук! Я почтальон Печкин, принёс заметку про вашего мальчика! Но только я её вам не отдам! Потому что у вас документов нет!

Ответный вой впечатлил! От обычного высокочастотного воя Бродяг поджилки тряслись и кровь леденела, а вот от воя из этого помещения стены вокруг пошли низкочастотным гулом. Круто, чё!

Дверь распахивается. Её оторвало от стены, но она не падает. Непонятно почему. И смрад! Да ещё какой! За все эти десятилетия запертого помещения с разлагающимся трупом и гниющими предметами и припасами внутри!

Ого! Да ты крут, дядя! Таких Бродяг я ещё не видел! Лич? Умеет колдовать? Вон как неестественный мрак за ним тянется, клубится. Смотри-ка! И шлем на голове, и доспех на плечах. И даже меч в руке! Глазницы горят огнём, да каким-то настолько ужасным, что даже мне сыкотно.

Потому я решаю не играть с ним в благородных мушкетёров и отважных гладиаторов, а вот поиграть в молодого очкастого волшебника самое время! Кричу:

– Аспекты электропатронума!

И бросаю в него с левой руки самый банальный Шар Огня – спрессованный и перегретый до высокотемпературной плазмы вонючий воздух.

И сразу же с правой – Штык! Без особой силы и ускорения, без замаха руки, одним скручиванием запястья. Это же Штык!

Как знал, как знал! Урод играючи отбил мечом (как, гля?) сгусток плазмы, а вот на летящий, кое-как, нож уже не успевал среагировать. Или не хотел. Что мёртвому нож?! Плюнуть и растереть!

Сплёвываю, развожу руками, будто охватываю помещение руками (бормоча «Стерилизация диспансеризации!»), свожу руки, собирая весь этот смрад перед собой в сухой остаток, спрессовываю его в комок и (с криком – «Шакил-О-Нил!») баскетбольным броском, как будто бросаю мяч в кольцо, забрасываю этот комок во тьму тоннеля, куда мы ещё не ходили. И, наверное, не пойдём.

Ещё раз сплёвываю, растираю ногой и подбираю Штык (и странный накопитель заодно). Это от досады я плююсь. На пальцах Бродяги были вполне себе симпатичные перстни с довольно заметными камнями. А золото и драгоценные камни достаточно инертны, чтобы без изменений перенести века сосуществования с этим трупом. Но! Штык перевёл в прах вообще всё! И ещё неизвестно, можно ли использовать или продать этот странный накопитель.

Оби-идна, понимаешь! Но я достаточно крепко струхнул для того, чтобы упустить этот момент из внимания.

Да и возня с неизвестным видом сущности с совершенно непредсказуемыми тактико-техническими характеристиками могла выйти боком! Жахнул бы в меня чем-то из арсенала неведомой мне «магии давно-давно мёртвых» – поминай как звали! И подвиг бы свой я так и не смогу совершить! И Любовь лишь будет с тоской вспоминать, какой у меня был конец. Бесславный. Так что лучше так – быстро и эффективно, чем долго, зрелищно, эффектно, но с моим растерзанным трупиком в итоге. Нет Бродяги – нет проблемы!

Обхожу прямоугольник раскорячевшейся между полом и стеной выбитой дверной створки, вхожу в провал «кабинета смотрителя». И удивляюсь – ожидаемой мерзости нет. Просто – нет! Есть красота рабочего кабинета скромного генерала в отставке. Стол, заваленный книгами и свитками, горящие свечи, тщательно заправленная узкая койка в углу, рядом – платяной шкаф, одну стену целиком скрывают книжные стеллажи от пола до потолка.

До того стало мне неловко, что шаркаю ногами по полу, как будто вытираю их о несуществующий коврик в дверях.

На столе раскрыта книга, рядом малахитовая чернильница с пером в ней. Чудно, ей-богу! Нежить-то Достоевским оказался! Мыслителем! Интеллигентным.

А тут, понимаешь, приходят дерзкие гопари, грубят, шумят! Сущность справедливо возмутилась, что потревожили её покой, загудела. Да и сгинула в неравном бою один на… сколько нас там было? Семеро? И оба в валенках? Ай-ай! Нехорошо я поступил, нехорошо! Ай-ай! Нехороший, невоспитанный человек, редиска прямо!

Руки сами тянутся к книге.

– Не тронь! – кричит старик. Они, все шестеро, сунули головы в дверной проём, но входить поостереглись.

Поздно! Книга от моего прикосновения течёт невесомой мельчайшей пылью. За ней чернильница, свитки, сам стол. Осыпаются шкафы и книги. Вновь стало темно, свечи осыпались тоже.

– Что это было? – спрашиваю я, когда поток льющегося из меня мата иссяк.

– Смотритель силой своей воссоздал вокруг себя привычную ему обстановку. И поддерживал её самой сущностью своей. Не стало смотрителя, вот всё и обратилось в то, чем и было – в прах, – ответил старик, зажигая на вершине своего посоха мутный кристалл, похожий на кусок льда, смёрзшегося из не очень чистой воды.

– Ты палочку эту где подобрал? – вкрадчиво спрашиваю я.

Старик же в подполье пришёл с голыми руками, а где и когда он успел затрофеиться – я как-то не заметил. Посох – магический штука редкая, значит и дорогая. Проикал! Блин!

– Там нет больше, – качает головой хитрый старикашка.

– Опять врёшь, – вздыхаю я. – Ладно, дерево, книги, свечи, понятно. Но малахитовая чернильница просто не могла вот так вот обратиться в прах! Это очень долговечный камень.

– Могла. Если её изначально не было. Видимость лишь одна, – качает головой старик, тыкая в углы комнаты светящимся камнем на вершине своей палки, освещая их. – Как жаль! Надо было осторожненько прочесть открытые страницы книги. Упустили такой шанс прикоснуться к давно минувшей эпохе!

Пожимаю плечами. Подумаешь!

– Тебе это настолько важно? – спрашиваю старика. – Прочитать давно мёртвое о давно мёртвых?

– Сия загадка – жизнеполагающая для меня, – бормочет старик. – Тут мой предок служил. И голову сложил.

– Преемственность поколений – достойно, – киваю я, – Для того, чтобы поднапрячься. Синематограф ретроспектив!

Умник – умер! Да здравствует Умник! Проецируемая из моего наруча голограмма воссоздаёт обстановку в кабинете такой, какой я её запомнил. Вот и стол. И открытая книга. Старик смотрит на меня немигающим взглядом подслеповатых глаз.

– Старый, время! – рыкнул я. – Читай, пока иллюзия не развеялась! Я этих строк прочесть не могу.

Старик наклоняется прямо к самой раскрытой книге, чуть не упираясь носом в голограмму, пальцами натягивает себе веки – наводя «резкость» своих глаз, от старости утративших остроту, бормочет себе под нос. Не слышу. Пожимаю плечами, тоже бормочу, «колдуя»:

– Громогласно организус!

Голос старика теперь усиливается моими интегрированными мощностями, по кабинету текут строки голосом ушедшей эпохи, дважды – ушедшей эпохи:

– «…Не остались. Участь их – не завидна. Как и наша. Как и полусотни Хзара. Не думаю, что Ралш, какой бы искусный маг бы он ни был, сможет спасти главу от нашей всеобщей участи. Вот и Дальногляд показывает, что он укрыл отряд в выработках, вместе с мятежными каторжанами. Теперь понятно, почему они бунт подняли. Умышленно ли? Либо просто сошли с ума от грядущего? Теперь уже не важно. Дальногляд уже видит волну до облаков. От такого не спастись! Смеюсь над Ларпом. И он надеется остановить эту Волну своим ритуалом?»

Старик зашёлся в кашле. До слёз.

– Что, старый? – спрашиваю я.

– Маг Ларп – мой предок! – срывающимся голосом говорит старик. – Он не сдался! Боролся! Хотя даже смотритель Чести малодушно укрылся в собственной обители!

– Твой предок крут, – кивнул я, – читай дальше, старик. Потом поплачем об умерших.

– «Это чудовищно! Волна сбивает скальные пики, как разыгравшийся ребёнок сосульки. Накрыло Ущелье. Теперь истинно Скорби. И я скорблю и о нас тоже!»

– Это ужасно, – прошептал за моей спиной один из «прилипал», – своими глазами видеть надвигающийся конец света!

– Но при этом записать для нас, потомков, достойно! – гудит другой.

– «Ворота Скорби сносит, как будто крепь возведена из птичьих перьев!» – прочитал старик и примолк. Потом продолжил: – Тут пятно, клякса. Сложно разобрать! Что-то похожее… почерк стал неразборчив… Да! Он пишет, что удивлён! Хвалит Ларпа! Моего предка! Мой прапрадед смог остановить волну потопа! Ха! Ха-ха! Ха-ха-ха! Вот почему Башня Скорби стоит! Он укрыл её каким-то Щитом! Да, их накрыло потопом, как и всех, но не смыло в ущелья, как Ворота Скорби! Ха-ха!

– Дальше что? – легонько пихаю старика.

– Да, собственно, и всё! Вот тут написано, что «Всё одно никому не выжить!» Пишет, что хочет… И всё! Что хочет? Остальное на другой странице.

– Ну, и ладно! – киваю я, погасив голограмму. – Что он хотел, уже не важно. Заодно и выяснили, почему так мало Бродяг в крепости оказалось. Остальные в ущелье. В шахтах.

– Только мне так и не ясно, почему Бродяги-стражи были такие… слабые? – бормочет старик.

Я морщусь.

– Ничего себе слабые! – воскликнул Пизань.

– А должны были быть многократно сильнее! – ворчит старик.

– Будем считать, что повезло! – говорю я и опять морщусь. – Может, пришли мы в удачное время. Месячные у них, либо ещё какая неприятность случилась.

Кругом смешки.

– Может, туман нам помог, – заявляю я и, взяв старика за плечи, мягко, но настойчиво веду его, точнее, источник света от его палки к выходу. – Ну, там от сырости, да от влаги, кости их размягчились…

Старик упирается, поворачивается ко мне с широко распахнутыми глазами и открытым ртом вдыхает воздух. Вздыхает ещё и ещё, не выдыхая, настолько он возмущён моими словами. Вижу, как Дудочник тоже широко открытым ртом вдыхает воздух.

– …Стали менее прочными, мозги, или что там у них, в черепушках, отсырели, коротят, – продолжаю я нести откровенную пургу.

Дудочник взорвался хохотом. Да таким, что держится за живот, сложившись пополам. Задыхаясь, со слезами на глазах ржёт, выплёвывая слова:

– Размягчились! От сырости! – и опять ржёт, аж захлёбываясь.

Я опять морщусь. Ну, бедная у меня фантазия, не могу я так вот, на лету, придумать умную и логически связанную легенду прикрытия собственной коррекции поведенческих моделей этих костяных роботов! Да и смотритель на меня осерчал не за то, что потревожил его покой, а разозлился за перехват управления над его поднадзорными. Но вот сам этот урод, не знаю, какого он ранга и звания в иерархии мертвяков – повелитель ли нежити, али просто Старший Бродяга, херр майор Костеногов, так вот он мне оказался совсем неподвластен!

– Что ржёшь, как жеребец в стойле! – выговариваю я Дудочнику. – Тут ещё под десяток мертвяков не умерших шкерятся где-то.

– Там они, – отмахивается Дудочник, за решёткой стоят, – даже после смерти не обрели свободы!

Настолько меня это обстоятельство заинтересовало, что сам сходил, посмотрел. В самом деле тянули сухие мумифицированные руки на свет сквозь толстые прутья отполированной ими же стали решёток, беззвучно разевали челюсти. Меня аж передёрнуло.

– Пожалеть? Добить? – вслух размышляя, спрашиваю сам у себя.

– Ни в коем разе! – возмутился старик. – Это же невиданный случай! Это же ещё один вид Бродяг, какой-то необычный! Молчат, не прыгают от злобы, типичной для Бродяг. И изучать их можно относительно безопасно. Ну, наблюдать!

– Развлекайся! – махнул я рукой. – А мы пойдём вскрывать «сундук мертвеца». Вдруг в их оружейке уцелело что? А то как банда разбойников, что с голодухи на промысел вышли, а не бравый и уже прославленный отряд наёмников «Усмешка Смерти»!

«Бравые и прославленные» распрямили плечи при моих словах. А то! Я же не просто языком чешу, но иногда и умышленно провожу некую «разъяснительную работу». Для чего? Больше для самого себя. Делать, чтобы делать. Лишь бы голова была чем-то занята. Лекарство от рефлексии.

– Дверь пропала! – шумит Кочарыш.

– Ай-яй-ай! – качаю я головой, стоя на том месте, где зависала дверь, выбитая тем «смотрителем». – Ну, что за мир! Отвернуться не успеешь, а уже ноги двери приделали! Ворьё!

– Не было тут никого, – начал Пизань, но увидев, что я ехидно улыбаюсь, понял, что я прекрасно осознаю, что дверь постигла та же участь, что и остальную обстановку «кабинета смотрителя», потому он не продолжил, заткнувшись.

А вот противоположная дверь была ещё на месте. Ребята и старик, которому, видимо, содержимое ещё закрытого помещения было интереснее, чем тоже закрытые и уже мёртвые мумифицированные узники-нежить, выстроились полукругом вокруг двери. Вздыхаю.

– Урок мндцать, – говорю я, – никогда не стой к темноте и таящейся там опасности спиной! Если вас несколько, то один всегда стоит лицом к возможной угрозе.

И показываю рукой на тьму подземелья.

– Спиной стоять можно только тогда, когда вы полностью уверены, что оттуда вам в спину ничего и ни от кого не прилетит. А у нас окованные медью двери из-под носа уходят. А что вместо неё оттуда прилетит? А?

Проняло. Кочарыш встал спиной к Дудочнику, лицом к выходу из этого закутка. Топор на плече. На левом плече. Уже в полузамахе.

Но такая натура у меня, что, нагнав жути (учитывая и окружающую жуткую мрачность тёмного подземелья с нежитью), не могу не подурачиться, не могу не ляпнуть что-либо до абсурдности нелепое, глупое. От абсурдности шутки и ужаса в тебе безумно смешное. Именно поэтому иду к двери, напевая:

– Сим-сим откройся, сим-сим отдайся, да ты не бойся и не кусайся!

«Выхожу из себя». Смотрю через энергопотоки на дверь и запорное устройство. Замок. Даже не ржавый. Бронзовый. Бронза не ржавеет. Она окисляется. Тот же процесс, но вид с боку. Но замок не окислился. Магия? Или это… как там старик сказал? «Самой сущностью своей»?

Ключа, конечно, нет. Но я же телекинезом могу не только проламывать черепа разным животным разной степени разумности и симпатичности, но могу же и чуть-чуть тоньше действовать. Могу? Или не думаю? Бывает же, что человек кузнечным молотом плющит пудовые заготовки, со всего размаха способен этим молотом забить иголку в доску до полного сокрытия иглы в древесине и, не сломав доску молотом, а вот простой ниткой в ушко этой же иголки не попадает.

Фух! Могу! Механизм замка срабатывает, зубчатые шестерни проворачиваются, извлекая бронзовый брус запоров из пазов. Чуть тяну дверь на себя тем же «усилием воли». Дверь распахивается. С шумом разгерметизации. Опа! Да там была подпорка давлением воздуха!

– Не дышать! – рыкнул я.

Я не знаю, чем было заполнено помещение. Вдруг там не просто воздух? Опять вожу руками в воздухе, бормоча: «Разгерметизация барокамеры!», собирая весь этот подозрительный воздух в одно место. Сложно было разом сделать зону пониженного давления под дверью, чтобы разреженный воздух вытягивал атмосферу из помещения за дверью, и разом упрессовывать выходящий воздух в некую сферу.

На помощь неожиданно пришёл старый маг. Я почувствовал движение биоэнергетических потоков, а поскольку я так и был «вне себя», да ещё и «на взводе» от мрачности окружающей обстановки среагировал на применение магии старика. Но достаточно взвешенно отреагировал – не долбанул в старика «главным калибром», а успел разобраться, что маг не меня атакует, а создал конвекцию воздуха двумя разнонаправленными сквозняками – «свежий» воздух подземелий шёл вдоль потолка, а подозрительный воздух – по полу, прочь. Восхитился простотой и изяществом решения и повторил.

Со всей своей дурной силы. Аж уши заложило. Но зато всего через несколько секунд открыл дверь полностью и шагнул в арсенал, выставив согнутую в локте левую руку, как щит, со Штыком в правой руке.

– Ни души! – гаркнул я.

Тут же влетели и остальные. Кочарыш, помня последний урок, сразу развернулся к выходу. Дудочник тоже не стал отрывать своих лопаток от плеча братка.

– Это настоящее сокровище! – восхитился я. – Ну, вот, братва, мы и вооружены! Тут не только на всех хватит! А и на вырост останется!

– Утащить бы, – качает головой Дудочник.

– То да! – киваю я.

Беру с полки глубокую каску необычной, но характерной формы. На полке стоял целый рядок таких металлических горшков. Но шлем в моей руке был с пупырышем. С держателем для перьев либо пучка волос. Видел такое. Используется в Мире вместо погон. У сержанта-десятника одного вида плюмаж на шлеме, у офицера-сотника – другой. Знать предпочитает нестандартные шлемы индивидуального изготовления и выделки, что само по себе отличительный признак. И это верно! В горячности боя друг должен отличить соратника от недруга, даже не с одного взгляда, а мимолётно, лишь углом зрения. Только вот подбивка шлема и ремни затвердели, засохшей шелухой семян подсолнуха осыпались под моими пальцами.

– Ничего! – бурчу сам себе под нос. – Подобьём! Ремни тут умеют делать все кому не лень. У нас даже жабья шкурка есть. А вот сталь ковать тут сложно!

Один из ребят даже попытался надеть на себя шлем. Его голова была покрыта лишь собственными волосами, что есть не лучший вид брони. Вытерпел он недолго – шлем был подбит гвоздями. Подбивка осыпалась, а подбивочные гвозди-шипы впились в кожу головы мелкими москитами.

Под ногами хрустели хворостом стрелы. Поднимаю одну. Оперение пропало. Ржавый наконечник был вполне нормальным, не насквозь проржавел, шкурочкой потереть и заблестит. А вот древко стрелы было очень странным – на ощупь твёрдое, как камень, но столь же и «эластичное», как гипсокартон – чуть согнул стрелу, она с треском разлетается даже не щепой, а крошевом.

– Дерево окаменело? – удивляюсь я.

Старик водит носом по древку стрелы, но что он бормочет – понять не могу. А «прибавлять громкость» лень.

Потому как не надо удивляться! Это же Мир! Тут мертвые не то, что ходячие, а реактивные, как страдающие бешенством и диареей прибалты, тут люди проводят трансмутации веществ так же обыденно, как и утренний туалет. Создают молнии, огонь, камни из ничего! Тут есть магия! Ну, окаменели тонкие стрелки всего за несколько десятилетий! И что? Да ничего! Бывает!

К счастью, не все деревянные изделия окаменели. Только те, что валялись на полу. Да, сами стеллажи окаменели. А вот копья на этажерках не утратили своих свойств.

Причём копья отличные! Широкий, тяжёлый, длинный наконечник, формой похожий на меч римского легионера, насаженный на прочное древко овального сечения, чтобы удобно было не только колоть таким копьём, но и вполне себе рубить им, как алебардой. Отличное приобретение! Годно не только против живых, но и нежить развалить. Длина так же подходящая для боя – метра два.

Либо около того. Потому как линеек и рулеток метровых я ещё не повстречал, а ориентироваться по собственному телу, привычный метод, не могу – у меня хоть и второе тело, но и оно не измерено в метрических миллиметрах. И опереться не на что. Я даже не знаю своего роста в сантиметрах! Ну, чуть выше среднего. А какой тут средний рост? 175? 160? 140? Не могу знать!

Щиты двух видов, круглые кулачные и большие овальные, с выемкой под копьё, лежали стопками прямо на полу. Потому нижние ряды окаменели, верхние нет, но все они утратили ременной обвяз, ремни осыпались от прикосновений, как разбитые тонкостенные глиняные сосуды.

– Стрелы связками висели под потолком, – говорит тот юноша, что не смог зажечь нормального Светляка, – как и запас заготовок под рукояти древкового оружия. Отец так делал, чтобы не отсыревали. Верёвки истлели, вот связки стрел и осыпались на пол. А тут, вот это, наверное, запас тетивы был. Для этих вот самострелов. Зря их тыльниками лож на пол поставили.

– Ну, они явно не рассчитывали пережить потоп, – пожал я плечами.

– Они и не пережили, – буркнул Кочарыш, и так, и этак примеряясь к щиту. Но сейчас этот щит был просто изогнутой бочкой столешницей без ножек и ручек.

– И доспех теперь не годный, – вздохнул Пизань. – Всё в переделку! Как всё это отсюда вынести? Даже увязать всё это не сможем!

– А как ты думаешь тащить всё это? – спрашивает незадачливый огневик. – Это же бронза! А коней у нас совсем ничего. Знать бы, мешки бы хоть заплечные взяли поболее вместимостью.

– Знать бы, где упадёшь, соломки бы подстелил, да, нелепость? – поворачиваюсь я к нему.

Я всё ещё «вижу энергопотоки», потому к давно появившимся неувязкам с этим «прилипалой», давним вопросам к нему, выплыли и новые обстоятельства. И язык он тут недавно протянул. Ладно, раньше я думал, что он одарённый из простолюдинов, что учился понемногу и как-нибудь, без денег-то? Ну и нахватался повадок знати. Но паренёк только что поведал о социальном статусе собственного отца, что имел собственный арсенал, а это ранг, начиная от смотрителя, то есть знать, заодно открыв и своё вполне законное рождение. Отец для чего таскал дитя по арсеналам? Учил, планировал передать ему своё дело. Ублюдков к хитростям управления не допускают, это чревато преждевременной передачей власти без желания ныне властвующего.

Да и дело не в достатке или социальном статусе! Что он делал в Чаше Погибели, что его погнало к Тёмным? А его энергоконтур хранит память о кольце на пальце, которое он сейчас не носит, но носил и использовал так долго, что след кольца глубоко пропечатался в его энергетической структуре. Кольцо мага, получаемое только по завершении Школы. Но он не может даже элементарное заклинание светильника наворожить. Неувязка это. Не получил бы кольца, не усвоив неких ступеней владения Школой. Вот такие и возникали у меня вопросы из-за этих неувязок. Вопросы не слишком спешные, но раз уж подвернулся такой случай, что не спросить?

– Кто это тебя так ловко проклял, а? – спрашиваю я, взвешивая в руке простой, но довольно неплохой, тяжёлый пехотный меч.

– Проклял? – дал петуха горлом юноша, весь при этом как-то поник, будто из него все кости разом вынули. Того и гляди, в обморок грохнется.

– Так бы и сказал, что эта девка, из-за которой ты и бежал из дому, ведьма! – Пизань хлопнул Нелепость по плечу, чуть не свалив его на пол.

– Ведьма… – тихим, потерянным голосом выдохнул юноша. Его бледность была особенно разительной при свете кристалла старика.

– Говорила мне мама ведьмочек не любить, – хохотнул Дудочник, – а я вот их…

– Давай твои любовные пристрастия позже обсудим, – поморщился я, – где-нибудь за столом, да под кружечку.

– Это конечно! – хмыкнул Дудочник. – Но даже я знаю, что силой ведьму… как бы, чревато! Хвостик-то отсохнет!

– Так ты ещё и насильник! – откинул голову я, с прищуром смотря на Нелепость, который вообще втянул голову в плечи. Того и гляди разревётся. За двадцать уже, а совсем ещё мальчишка! Слезливый, но насильник! Некрасиво!

– Бабу снасильничать… – морщусь я, – как бы… Не делает тебе чести, юноша. Конечно, бабы разные бывают. Но в основном баба мужику не ровня. Одолеть её, сломать много труда не составит. Только вот…

Глубоко вздыхаю.

– Вещь, даже, вон, Чижика бить не хочет, – говорю я. – Потому как он заведомо сильнее, чем этот знатный выкидыш. Мужик, а тоже избегает поступков, что не делает ему чести.

Кочарыш сначала растерялся от моих слов, потом вскинул нос, победно улыбнулся и чётко, по-военному кивнул мне, как это принято среди знати в знак признательности. Я в ответ лишь чуть развел руки, показывая этим, что не хотел похвалить Вещь, но к слову пришлось, что ж теперь?!

– Не чувствую я Проклятия, – подал голос старик, – а я десятилетиями учу таких вот бестолочей, как эти юноши, проводить проверку Магическим Взглядом на Воротах Города.

– Да? – удивился я.

– Хотя я и твоей силы и сущности не вижу, – добавил старик. – Но с тобой хотя бы понятно, куда мне тягаться с Повелителем?! Или это была не ведьма, либо её сила столь велика и мастерство её такое тонкое, что мне не по силам это увидеть. Но разве дала бы над собой измываться ведьма такой ступени мастерства?

– Верно, старый, – киваю я. – Одно ясно – попал ты, парень! И виноват в этом ты сам!

И раз уж зашла речь об этом, то, как говорится, чтобы два раза не вставать, попробовал разобраться в клубке проклятия, как это уже делал раз… С одним несчастным мальчиком… Мать которого меня предала. Продала.

Ох, как больно защемило в груди! Чуть не взвыл!

Отвлечься! Немедленно! На что угодно, лишь бы не думать, не вспоминать!

– Ты, старый, прав! Сделано всё столь тонко, так всё сокрыто под естественные потоки самого этого насильника, что и не приметно. Как своё собственное, по-свойски… Хотя…

Я уже находился на пределе концентрации. Взвинчен до предела. Пытаюсь отвлечься от боли в душе, разбираясь с энергопотоками юноши.

– Да что это за хреновина тут наверчена, твою мать?! Мать! – это я размышляю вслух матом, потом не матом. – Мать? Это была родственница? Твоя мать?! В натуре?! Ты!..

Я сначала отшатнулся от урода, воскликнув:

– Вот ты выродок!

И тут в голове моей как взрыв светошумовой петарды от ярости. Нависаю над ним. От моей оплеухи открытой ладонью сбоку по шее и в ухо заодно, уж куда ослеплённый ненавистью попал, урода сносит с ног, он летит по арсеналу и телом своим ломает стеллаж.

Убил бы! Тьма и взрыв багрового света ярости! Я ничего не видел вокруг! Собственную мать!!! Да что за уроды!!! Что ж происходит с этими людьми!!! С этими недолюдьми!!! Мерзость! Мерзость! Уничтожу!!!

Убил бы, если бы не Дудочник. Что встал между мной и этим выродком. Казалось, что мне, Порученцу Смерти, какой-то бродячий музыкант? Сплюнуть и растереть! Но я почему-то не смог пройти через Дудочника. Возможно, что воля и решимость этого странника были той самой каплей, что качнули эмоциональные весы моей психики к равновесию. Возможно, что-то ещё. Но я не убил выродка.

– …Чего ты хочешь от них? Благородства? Чести? – кричал мне в лицо Дудочник. – От выродков, пережёванных и отторгнутых обществом? Выблеванных на Большую Дорогу? Они – такие! Посмотри на них! Отверженные и оскорблённые! Изгои! Ни к чему не годные! Им не осталось ничего, кроме Тьмы! И никому они не нужны, все от них отвернулись, …кроме тебя!

Но и я тоже отвернулся к стене, глубоким дыханием пытаясь хоть чуть успокоиться. Бродячий музыкант кричал уже во всю мощь своей глотки, но я его слов просто не услышал. Никаких. Потому как меня опять накрыло.

Что я делаю тут? Зачем? На кой ляд мне этот отстой, мусор рода человеческого? Ну, на хрена козе баян?! Может, реально проще – тяжёлым танком пропереть прямо от пункта «А» до станции «Конечной», просто раздавливая всех в ливерные котлеты и расстреливая всё и вся башенным орудием? И начать следует с этого вот отсева человеческого общества? На Штык их! Всех!

Рычу от ярости, от отчаяния и бессилия и бегу из оружейки.

Бегу не от них, а от самого себя. От того, что могу совершить, вот так вот, неосмотрительно, в порыве гнева, в состоянии бешенства, от того, в кого могу так вот, идя на поводу эмоций, обернуться! От того демона, что живёт во мне и рвётся наружу, к власти надо мной! Не разбирая дороги бегу, натыкаясь на стены осадочных пород.

Выход. Выпрыгиваю наружу. Игнорируя связку верёвок и ремней.

И напрасно, ребята молодцы, позаботились о нас, подземных шахтопроходцах. А вот я даже не подумал об этом, командир, гля! Это я так умею прыгать, а остальные-то – нет. И им самостоятельно просто не выбраться из подземелья. Досадно! Ещё капелька негатива в моё бешенство.

Собакой, которой влили скипидара под хвост, кручусь-мечусь по двору крепости. Ослеплённый эмоциональной бурей, что клокочет в моей голове. Натыкаюсь на Чижика. Второй раз уже врезаюсь в него, но первого раза я просто не заметил. А вот теперь мой палец жёстко ткнул его в грудь:

– Слушай приказ, утырок! Занять оборону, подготовить опорный пункт к обороне, наладить снабжение и взаимодействие! Всех впускать, никого не выпускать! Ждать дальнейших указаний! Если через трое суток я не возвращаюсь!.. Поступайте по своему усмотрению! Хоть – домой! К мамке под юбку, мамкоёки! Да! На время моего отсутствия ты за старшего, утырок!

– Почему я опять?! – кричит, чуть не плача в истерике, юноша.

Скалю зубы, как зверь, взрыв злобы сносит, к хренам, и так едва-едва набранное равновесие и хоть какую-то разумность! Бью оплеухой, наотмашь, Чижика в лицо. Но тыльной стороной ладони, совершенно забыв о наростах-шипах брони на своей кисти, на костяшках кулака. Чижика снесло с глаз моих долой. Падает, катается по земле, воя, зажав лицо ладонями.

Ну вот! А я о чём?! Опять наворочал! Изуродовал парня! От злости на самого себя – реву, вою, разбегаюсь, сбивая с ног подвернувшегося под ноги бойца, прыгаю во тьму ночи, перелетаю через завалы, остатки крепостных сооружений, огромными прыжками несусь в Ущелье Скорби.

Там меня ждут. Сотни Бродяг уже стекаются со всего ущелья к узилищу перевала. Пылая мёртвой злобой неупокоенной нежити.

Убью!

Всех убью!

Всех!

Один останусь!

Вот и сглаженные остатки ворот, похожие на городской вал. Нежить за незримую черту не переходит, стоят с той стороны.

Один останусь! Ха! Пока бежал до ворот чуть, но отпустило. Чуть, но вернулась адекватность, разумность с осмотрительностью. Потому вторую прозрачность накидываю на себя сверху первой, разбег по трамплину сглаженной бульдозером потопа крепости, и лечу через демонстрацию очень тощих пролетариев. Падаю, качусь, скольжу, выравниваюсь головой вверх, встав на ноги, бегу, прыгаю.

Возмущённые моей подлостью, Бродяги подняли жуткий вой. И скалы вокруг, будто эхом, отозвались возмущённым рокотом, будто сразу всюду случился обвал камней, будто сразу всюду сошли лавины.

Погоди-ка! Снижаю скорость бега, вникаю. Рокочет-то как-то долго и неестественно ритмично! Точно!

– Кто ты? – разобрал я голос камней.

Ха-ха! Нашёл дурака! Подать голос, чтобы вы меня запеленговали? Ищите, Шура, дурака, пилите, они золотые!

Блин! Да сколько же вас! Что ж вас так много?!

Опа! Да местные Бродяги-то не дураки! Смотри-ка! Ловчую сеть организовали, объявили план перехват!

И мне показалось, что они как-то смутно, но чуют мое незримое присутствие. Потому как ловчая сеть стягивается не на пустом месте, а именно вокруг меня. И стоит мне выпрыгнуть за пределы сужающейся удавки Бродяг, они начинают всё заново. С их мёртво-равнодушным упрямством.

– Кто ты? – гудят скалы вокруг. – Зачем ты пришёл к нам?

«К вам»? Опа! Так «вас» уже имеется? Тут коллективное творчество?

Звёзды на безлунном небе тухнут, закрытые чем-то. Может, тучей? Или магией? Не важно же! И так ясно, что дело тёмное! Стало совсем темно, как в шахте подземной. Даже моё интегрированное ночное зрение не помощник!

А если «выйти из себя»? Очень интересно! А ты говоришь «убью всех, один останусь!».

– А ты кто? – кричу в ответ.

– Я Ущелье Скорби! – рокочут скалы.

– А я Ходячий Хрен Тихой Грусти! – кричу в ответ, коротко разбегаюсь, прыгаю.

Скалы пошли низкочастотным гулом, земля под ногами затряслась. Землетрясение! Похудеть, не встать! Ох, и крутые вы стали, ребята, на местном укропе!

– Мне с кем разговаривать, с Хзаром? С Ралшем? – кричу я, прыгая кузнечиком от стягивающихся колец нежити.

Как я и опасался, только я подал голос, план «перехват» стал более результативный, сужающиеся кольца костяных Бродяг всё быстрее окружали меня своими мёртвыми потоками. Вокруг так темно, будто всё Ущелье разом провалилось в тартарары! Только через «потоки» и могу их видеть. Да ещё и густо разлитая вокруг Скверна фонит, забивая «радары» помехами. Так можно и допрыгаться.

И допрыгался! Прыгать больше некуда. Загнали! Вокруг меня море мёртвых сгустков энергопотоков. Густое, равномерно разлитое море. Настолько широкое, что уже не перепрыгнуть. Поймали! Окружили, нежити! Обложили!

Но стоят пассивно, образовав идеально ровный диаметр вокруг меня. Я делаю шаг вперёд, и круг смещается тоже на шаг.

– Ты хорошо подготовился, вор! – рокочет толпа нежити хором. – Даже давно забытые имена узнал!

– Обломись, коллективное, осознанное, да неживое, не вор я! – смеюсь я в ответ.

Вижу огромный яркий сгусток силы, что плывёт в абсолютной темноте по «морю» мёртво-равномерных токов Бродяг. Стало мне это интересно, зажигаю светляка высоко над своей головой. Естественно, одну из прозрачностей тут же и сдуло потоком силы.

Ко мне движется нечто невероятное, колоссальное, чудовищное! Бродяга ростом с Годзиллу, али с Кинг-Конга, я в них не очень разбираюсь, но большой! С сияющими силой нежити глазницами шлема с бронёй танковой толщины, этой же силой пылает и центр его фигуры сквозь стыки брони панциря нагрудника. Как раз в том же месте, где у Тони Старкова светился его интегрированный атомный реактор.

И этот Мегабродяга, кроме того, что был бронирован по самое не балуйся, и в лапах своих волок что-то эпичное. Часть какого-то циклопического механизма, видимо планировал использовать этот шестерёнчатый вал в качестве дубины.

– Ты умрёшь! – рокочет меганежить.

– Да? – удивился я. – Досадно! А я так надеялся обойтись без мордобоя!

И, вздохнув от сожаления, достаю свой меч из ножен, впервые, кстати, обнажив его, как-то обходился доселе без длинного клинка. Снимаю вторую прозрачность, расправляю «крылья». Крылья-то энергетические. Мне нужна будет сила. Много силы. Такого костяного Оптимуса Прайма, некро-десиптикона быстро и по-лёгкому не свалить! А прозрачность, скрывая мою суть, отрезает меня от подпитки, изолирует мою «батарейку» от разлитой в Мире силы. А «крылья» ловят силу, как паруса ловят ветер.

– Ребята! – кричу я. Чем я не Леопольд? – Давайте жить дружно! Я вам не враг!

– Враг! – ревёт гигантский Бродяга. – Ты пришёл в наш дом, ворвался злым и подлым образом!

– Так вот вы встречаете гостей?! – кричу в ответ.

– Незваный гость – враг! – рокочет толпа.

– Я долгожданный гость, – вздыхаю я. – И вообще, я проездом. Дай, думаю, загляну, как там ребята поживают, отосплюсь, починюсь! А вы драться! Нехорошо!

И качаю головой в искреннем сожалении.

Всё! Драки избежать не удалось! Гигант-нежить дошёл! И замахнулся своей палицей из вала привода какого-то механизма. Пока стою спокойно. Несмотря на всю нечеловеческую и нереальную силу гиганта, габариты и вес «палицы» – понятие сугубо реальное. И инертное. То есть обладающее вполне реальной, и высокой массой покоя и непреодолимой физической инерцией.

Хотя! Это же Мир! Тут возможно всякое! Хорошо, не в этом конкретном случае – Мегабродяга вполне ожидаемо для его весо-габаритов «тугой», инертный. Почти реальный, если можно так сказать о магической сущности, переполненной магией Мёртвых. Но движется это порождение Некроса в полном соответствии с реальной физической моделью Мира.

От волнения и гормонального выплеска в кровь стимуляторов, от моей собственной экстрасенсорной магии собственного ускорения время будто замедлилось. Теперь всё будет ещё чуть быстрее, ещё чуть веселее. Хоть и ненадолго. Не оборжаться бы насмерть, насколько веселее будет. Счётчик-то пошёл. Потому смотрю, как оружие Некро-Титана взлетает во тьму безлунного, пустого и мёртвого неба, как замирает там, как начинает обратный разбег, как падает на меня с ужасающим ускорением.

Я чуть отпрыгиваю в сторону. Дубина эта очень тяжёлая. Летящая в ужасающей силы ударе. С невероятной силой и всесокрушающей инерцией. Траекторию просчитать не сложно. Сложно изменить траекторию богатырского удара гиганта. Бу-ба-бах! Хорошо я в воздухе был в момент встречи дубины с поверхностью! Наверное, земля пошла волной под ногами от удара.

Едва коснувшись поверхности, спружиниваю ногами в обратный отскок, запрыгиваю на вал, чёрный от коррозии и грязи, бегу по нему, по руке гиганта, ему на плечи, цепляясь за элементы брони пальцами. Я ускорен, гигант-нежить тормозной, стоило этим воспользоваться. И вот я у него на загривке. Великан пытается скинуть меня – выпрямляется, дёргается. А я вцепился, как бульдог в загривок медведя. Приставляю меч к основанию его шеи, чуть выше панциря, в стык бронеплит, чувствуя, что «ускорение» заканчивается, кричу:

– Ты проиграл! Сдавайся! Ну, хотя бы прекрати заниматься глупостью!

Гиганту фиолетово. Танцует какой-то бешеный молодёжный танец. Этак он меня и скинет! Полечу как ковбой с быка, да и грохнусь! С такой высоты как шлепок майонезный, готовой к употреблению отбивной стану! Влёгкую!

– Ну, ты тупой! – рычу я, распаляясь злостью, едва удерживаю себя на загривке некро-трансформера. Ускорители совсем уже не действуют. Надо над этим поработать!

И достаю Штык. Меч мой, зазвенев, полетел куда-то вниз. Потому как, что ему какой-то меч, пусть и очень классный меч? Зубочистка в загривок уже мёртвой сущности! Клинок Штыка, кстати, в окружающей тьме, в моём энергетическом видении, выглядит каким-то особенно мрачным как бездонный провал куда-то, как бесконечно мрачная пустота трещины в материи реальности, в которую, казалось, сейчас засосёт, к хренам, вообще всё!

– Стой, незнакомец! – рокочет вокруг.

– Так я того же требую! – ору я в ответ. – Стоять! Бояться! У-у-у! Я вас!

Злоба кипит во мне, да на свежих, ещё не остывших дрожжах! Меня прямо рвёт на куски от ярости, пережитого ужаса и гормонального взрыва в крови!

Гигант и правда замер.

Осматриваюсь. Но Штык всё же готов к удару.

Ага! Новая сущность появилась, призрачная. Но тоже огромная. Спрыгиваю на землю перед Духом, выпрямляюсь, киваю, приветствуя:

– Ты, скорее всего, Ралш! – говорю я, подбирая и убирая оружие в ножны. – Давно бы пора было вмешаться.

– Что тебе надо от нас, Проводник Хозяйки? – вибрирует изменённый воздух, выглядящий как Призрак.

Пожимаю плечами. Что мне надо от них? Убить их? Они и без того мертвы. Развоплотись их? Зачем? Чисто из спортивного интереса? Не интересно. Не в том я возрасте, чтобы забавляться размахиванием саблей с упоением своей «нереальной крутости». Уже даже не вторая жизнь пошла. А вообще, Смерть знает какая! Потому знаю, что на любую крупную рыбу есть карась покрупнее, а на самую крутую и высокую скалу есть свой Эверест, на котором ты ещё не бывал. Потому мой ЧСВ, чувство собственного величия покоится где-то глубоко в чреве опарыша. Очистить от них ущелье? Что мне с того ущелья?

Светает. Восточная часть неба скромно краснеет, как девушка при первом поцелуе. Ущелье посерело отбрасываемыми тенями.

– Самоцветов? Золота? – рокочет всё более и более призрачный Дух.

– Золото? Это же прекрасно! – восклицаю я, алчно улыбаясь. – У меня несколько десятков выродков, без роду, без племени, отцов не помнящих, мать их любящих, голые, босые, сырые, да убогие! Самоцветы? Вообще ништяк!

И смеюсь. От пережитого нервного напряжения меня трясёт. Выгибает дугой в хохоте безумца.

Вижу, как гигант подбирает своё оружие, как уплотняются ряды костяного воинства вокруг меня. Но ряды расступаются, волокут каменные сундуки, полные золотых самородков вперемешку с необработанными кристаллическими образованиями, что после огранки станут драгоценностями.

– Только, ребята, нет! – улыбаюсь я. – Не нуждаюсь. Не за этим я пришёл.

– А зачем? – Неестественный сгусток тумана передо мной колышется, издавая звук. – Все приходят сюда за этим.

– Все живут для этого, – вздыхаю я, – стяжая богатство. И подыхают в нищете. А я – не все. Мне нужно то, что за всё это золото и камни не укупишь. Уносите! Я же говорю вам, что проездом я. Просто шёл мимо и решил осмотреться. Не возьму я от вас ничего, народ Ущелья Скорби. Ничего мне от вас не надо, тем более бесполезных кристаллов и злого металла. А вот если позволите у вас погостить – буду благодарен.

– Погостить? – рокочет за моей спиной гигант. Чем более светлело, тем меньше было присутствия Призрака.

– Устал я. Мне бы отоспаться. Я тихий, не переживайте. Выделите мне уголок – не побеспокою.

– Пусть… – едва слышно донёс ветер – сгусток тумана совсем растворился.

Гигант тоже распался на кучу, да какой кучу! На гору костей и брони! А вот Бродяги, никак не реагирующие на излучение Светила, все разом развернулись и пошли, почти строем – всяк по своим делам.

Через полчаса только я и стоял под юным рассветным Светилом, бодрящий свет которого причудливо преломлялся в потоках неспешно растворяющейся в воздухе Скверны и, казалось стекался в мои «крылья», будто мучная взвесь в пылесос.

«Всех убью, один останусь» – говоришь? Хэ!

Тоже мне Ущелье Скорби! Осматриваюсь, вглядываясь в открывающиеся взору пейзажи. Трудолюбивые руки и не устающие спины Бродяг расчистили от грязи и мусора всё, что охватывал мой глаз. Остатки старых строений хотя и не были починены, за ненадобностью, но были отчищены от грязи и грунта, как в знакомой мне Пальмире, будто для приёма экскурсий туристов. Именно эти реликтовые руины древнего народа солнцепоклонников и напоминали руины Ущелья Скорби. Мощёные дороги отчищены и даже починены. Да и вообще весь лишний, нанесённый потопом грунт был вычищен и куда-то вывезен. Или, скорее, вынесен.

Но самое поразительное для меня – вскопанные клумбы, расположенные рядами вдоль дорог и растущие в них, тоже рядами, деревья. Нежить занимается разведением древесных аллей! А самое главное живых древесных аллей! И цветов! В виду близкой осени уже не цветущих, но живых же! В Царствии Мёртвых!

Определённо, этот Мир кто-то перевернул с ног на голову и хорошенько встряхнул. Вот и смешалось всё в доме обломанных. Живые увлечённо режут друг дружку, мёртвые занимаются разведением растений. Осталось только, чтобы матери убивали, а Смерть порождала Жизнь. Тьфу-тьфу! И я, похоже, сглазил! Ведь так оно и есть!

Смотрю на деловую суету Бродяг, на неподвижные, как статуи, столбики нежити-воинов, что через равные промежутки стоят всюду, как почётный караул – меня стерегут, образуя мою «зону доступа». Как бы намекая, куда мне можно, а возможно, куда нужно идти, а куда «сюда не ходи, а то камень башка попадёт, совсем, как мы будешь!».

Бродяги-работяги были разительно отличны от тощих воинов-скелетов и выглядели муравьями-трудягами, суетящимися по своим, одним им ведомым делам. Хотя, ведомым и мне – вижу огромную чёрную кучу каменного угля, образующую неестественно чёрную и правильно конусную гору, как в морском угольном терминале. Получается, они и выработку возобновили! Вот только зачем? Зачем мёртвым уголь? Зачем мёртвым вообще всё?

– Даже Мёртвые, оказавшись не у дел, начали распадаться, – гудит ближайший ко мне воин в доспехе, смердящем Смертью и Скверной. Когда я прошёл дальше, гудеть стал следующий вооружённый скелет, так передавая меня из «уст в уста», – До полной утраты нами контроля над ними и возвращения их к дикости Бродяг, либо к полному разрушению структуры и распаду тела на бесполезные обломки. И пусть и не у живых уже, но всё же людей, у всех нас имеется стойкая тяга к деятельности, к производительному труду. Или к защите. К тому, чем мы занимались при жизни. А так как волей случая мы все умерли, но… не умерли, то нам, головам, и пришлось брать на себя работу, тоже привычную, править. Нами.

Бывает! Жизнь заставит, жёсткая реальность так нагнёт, что и не так раскорячишься, сподобишься.

В лучах Светила, необычно яркого сегодня, Ущелье не кажется скорбным. Просто сама моя сущность чуть-чуть Бродяги не воспринимает нежить однозначно негативно. Не более негативно, чем остальных прямоходящих гама-суффиксов, тьфу, гомосапиесов! Или альфа-сапиенсов? А может, омега-центавров? Кстати, надо запомнить. Будет новой озвучкой какого-либо магического фокуса.

Для меня Ущелье Скорби сейчас, при ярком свете, почти как Светоносная долина. Люди суетятся, мельтешат, копошатся, а жизнь продолжается. В истинном царстве Мёртвых.

– И зачем всё? – конечно же спросил я.

– А там? Им всё зачем? – отвечает мне ближайший скелет-воин.

Пожимаю плечами.

– Для продолжения жизни? – ответил я.

– Так и мы тут продолжаем жизнь. Вот таким вот способом. Раз уж у нас другого способа не осталось.

Часто киваю головой в такт своим шагам. Просто я пошёл быстрее. Это нервное. Говорю же, сглазил. Мёртвые продолжают Жизнь, матери убивают. Хоть мою Любимую вспомнить!

Нах! Не вспоминать! Меня и так уже трясёт, как при лихорадке гриппозной!

Буквально несколько часов назад задумывался об идеальном человеческом обществе с точки зрения Смерти. И вот оно! И вот именно это страшно, а не сами Мёртвые. Вот она – идеальная организация общества! И единый разум. Тот самый «Надмозг». Сверхразум. Единство сознаний сотен, если не тысяч личностей. Связанные одной цепью, соединённые меж собой в единую сеть, своим Некро-вай-фаем. Общество, лишённое пороков Живых. Никто не перетягивает одеяло на себя. Ни у кого ничего нигде не жмёт, никому ничего не трёт, никто не потеет. Ни похоти, ни алчности, ни зависти, ни буйства страстей из-за этих пороков. Красота! Среди бегущих первых нет, нет и отстающих. И полное равноправие. Каждому по способностям. Истинный коммунизм! Каждому воздастся! Как в Царствии Небесном! И каждый из них, единением своих сознаний участвует в управлении всем этим обществом, в меру сил своих и способностей. Истинное народовластие!

Ужас! И – бессмертие. То есть само это «не рассосётся», время не вылечит, и не выродиться в мелкобуржуазную компостную мещанскую кучу. Бесконечный ужас!

– Ну, вот вырыли вы из земли весь уголь, – вздохнул я. – А дальше что?

– Рано или поздно к нам попадут умершие кузнецы или сталевары, – у ответившего мне воина-скелета, пока он «взаимодействовал со мной» глаза горели силой нежити. Я прошёл, скелет «потух». Оживился следующий.

И огромный минус, к бессмертию отсутствие естественного воспроизводства. Мёртвые как бы не рожают. Только умирают. Если люди не будут сюда приходить для собственного погребения – не будет поступления «новых вас».

– Вы наделали оружия, и пошли размножаться, – вздохнул я. – Плохой план.

– Почему?

– Потому что самоубийственный, – мотнул я головой. – Порвут, к хренам, на свистульки! Вы забыли, что такое – люди?

Прохожу двоих Бродяг – тишина.

– Забыли, – вздыхаю я. – Забыли, что между человеком-одиночкой и людьми, в целом, разница даже больше, чем между вами и дикими Бродягами. Всем плевать, если вы будете убивать и обращать в нежить людей по одному. Даже сотнями, но поодиночке. Но как только люди, как общность, осознают Ввс, как угрозу всей своей, их, людской общности – вас сметут. С вашей, бессмертной точки зрения – мгновенно. Люди смертны, они нетерпеливы. Да так основательно вами займутся, что и памяти не останется от вас!

«Коридор» почётного караула больше не отвечал мне, молчаливыми столбиками провёл меня до широкого зева шахт, по ним вывел меня в довольно обустроенное помещение.

– Ты просил отдыха, смертный, – возвестил крайний воин-нежить, – тут тебя не побеспокоят.

И нежить оставила меня в этих хоромах подземного дворца, достойного и арабского нефтяного шейха. Но мне всё это великолепие было фиолетово. Мне бы погрузиться в глубокую медитацию, привести расшатанные нервы и порванную психику к равновесию.

Слишком много во мне осталось от человека. Слишком! Моя мораль, мои ценностные ориентиры уже сейчас идут в резкий диссонанс с окружающей действительностью. Сейчас, когда я даже не приступил к выполнению целевой функции! Необходимо срочно проводить психокоррекцию моей собственной личности. Я это смогу сделать – во мне, где-то глубоко, сидят навыки Разумника. Нужно лишь погрузиться в полный и глубокий транс, полностью уйти в себя для этой работы.

И Царствие Смерти, с их ровными, мёртвыми энергиями как раз то, что нужно для отдыха и релаксации.

И пусть весь Мир, там, хоть порвёт друг друга в кровавую пыль! Пошли они!

Отступление 1

Три дня, отпущенные Мрачным Весельчаком своим людям, истекли. Юноша, которого Хозяин, как его все величали, оставил во главе всех этих людей, с рассвета стоял на стене, не сводя глаз с узкого перевала, когда-то перекрытого Воротами Скорби, тщетно пытаясь разглядеть в лёгкой дымке тумана характерный силуэт.

Но не только фигуру Хозяина высматривал юноша. Он просто не мог видеть того брожения, что происходило за его спиной. Не желал видеть. Свою позицию он высказал ещё вчера вечером, за ночь ничего не поменялось.

– Утырок! – услышал Чижик.

Он обернулся. И оказался один против всех остальных. Впереди, впрочем, ожидаемо, стояли Кочарыш, Лисомордый и Пизань. Старик-маг, как непричастный, как чужой, стоял поодаль, хотя как раз он больше всего и мутил воду. А вот Дудочника с ними не было. Он сидел на камнях башенной стены, хитро прищурившись, ехидно улыбаясь, и болтал ступнями свешенных с парапета ног.

– Ничего за ночь не изменилось, – Чижик попытался возвестить это твёрдо и уверенно, но внутренняя дрожь подвела его, голос сорвался, потому он зачастил. – Я остаюсь.

Чижик очень остро ощутил, что он вдруг оказался один против всех. И от этого по душе шла дрожь. Зубы его заскрипели. Потому как он почувствовал, что глаза его опять защипало – верный признак, что он сейчас постыдно потечёт слезами.

– Как хочешь! – пожал плечами Лисьемордый. – Нам больше достанется!

Вчера во время ужина Лисьемордый и заявил, что утром обозначенные Хозяином трое суток истекают, потому можно уходить с этого проклятого места. И даже получить вознаграждение от Гильдии наёмников за сведения об Ущелье Скорби и за освобождение Башни Скорби. Чижик возразил, что необходимо дождаться Хозяина, но юношу никто не поддержал. Даже Вещи. Кочарыш вообще вёл себя отстранённо, никак в жизни отряда не участвуя, показательно игнорируя Чижика, давая тем понять, что не считает его главным. Чижик тогда и понял, что Кочарыш только в присутствии Хозяина такой деловой и деятельный. А на самом деле он просто мужик, как и все остальные. Хитроватый и эгоистичный.

Чижик пытался убедить людей в своей правоте, доказывал им, что без Хозяина им всем просто никак невозможно вернуться, но был обидно и очень остроумно высмеян. Юноша не спал всю ночь, в голове прокручивая свои аргументы и контраргументы остальных бойцов «Усмешки Смерти», но так и не нашёл доводов, что могли бы с каменной уверенностью убедить людей.

И с рассветом Чижик понял, что только возвращение Хозяина предотвратит трагедию распада «Усмешки Смерти». И он ждал. Одинокой башенкой стоя на стене, одиноким дозорным ожидая знакомого силуэта в тумане.

– А ты, утырок, можешь оставаться, – смеётся Лисья Морда.

Вслед за холодной волной по жилам Чижика прокатился кипяток. Юноша почувствовал, как у него шевелятся волосы на голове. От ужаса осознания неизбежности, от ужаса невозможности предотвратить нежелательное.

И от страха. Страха того, что надо сделать. Страха того, что надо сейчас не только встать одному против всех этих опытных и зрелых людей, воинов, что надо пойти против их воли, против их желаний, против их стремлений. Надо сделать как раз то, чего юноша и боялся всю свою осознанную жизнь.

Появился ласковый и тёплый соблазн отвернуться, устраниться от происходящего, допустить развитие событий по их текущему положению. Привычно махнуть рукой, и пусть будет, как будет. В конце концов, сам Чижик же останется. Он ведь останется верен Хозяину. А эти… пусть валят! Куда хотят!

– Нет! – прорычал Чижик сквозь сведённые судорогой зубы. – Нет!

– Ты, щенок, на кого зубы скалишь? – ласково-ехидно поинтересовался Лисья Морда. – Не на меня ли? Может, ты, княжий выродок, мне вызов бросишь?

Рука наёмника, опытного бойца и бывалого авантюриста, покоилась на рукояти его нового меча, найденного им в подвалах Башни Скорби, пальцы поединщика, уже не раз выживавшего в таких схватках, отплясывали уверенную дробь по яблоку рукояти меча. Чижик, за всю свою жизнь так и не принявший ни одного вызова, к стыду своему, от понимания неизбежности смерти в поединке всегда убеждал себя, что его удел – знания, а не тупое махание мечом, сейчас со всей отчётливостью понимал, что сегодняшнее утро будет для него последним, если он сейчас будет настаивать на том, что, по его мнению, было верным, правильным. И ещё он понимал, что наступил тот самый, больше всего для него ненавистный момент, когда любые слова бесполезны. Тем более многие слова. Никакие самые пламенные речи сейчас не затронут людские головы, не проникнут в их уши. Чижик понимал, что сейчас надо действовать. Но… не мог решиться. И никогда не мог. Решиться.

И он уже готов был, как обычно, уступить, отойти в тень, проклиная себя, презирая себя, сбежать, а потом оправдывая себя, чтобы затем опять себя ненавидеть.

В отчаянии Чижик бросал взгляды на людей перед ним. Встречая полные ненависти глаза мужиков, что испытывали к нему вековую ненависть простолюдина к княжескому отпрыску, что незаслуженно, просто по праву рождения, по праву производства в этот свет нужной «звездой» получил всё то, чего им не достичь даже за всю жизнь очень упорного труда.

Или взгляды презрения тех, кто не мог понять и простить Чижику его мягкого характера и слабоволия, кто искренне сожалел, что «утырком» Хозяин назначил не Кочарыша, например, а именно мягкого и обходительного, как девушка, нерешительного мямлю Чижика.

Многие взгляды были равнодушны, им была глубоко безразлична судьба Чижика, все его глубокие и ранящие душевные терзания.

Кочарыш смотрел на Чижика с вызовом, старик-маг с сочувствием, Дудочник с ехидной усмешкой. И юноша понял, что даже если он сейчас не будет убит Лисьемордым, то будет зарублен Вещами. Просто для восстановления справедливости. Правой рукой Хозяина должен был быть Кочарыш, а не эта овсяная недоваренная размазня!

И это понимание своей скорой и неизбежной смерти почему-то успокоило Чижика. Именно что неизбежной. Юноша почувствовал, как тиски, всё это время сжимавшие его сердце и голову, исчезли, как ушла из него лихорадочная паническая тряска, как вместо чередующихся волн обжигающего кипятка и не менее обжигающего холода, в его теле появилась приятная пустота и лёгкость.

И Чижик вздохнул глубоко и свободно. Всё! Сейчас всё кончится. Наконец-то! Он, для самого себя неожиданно, обнаружил, что не ищет путей относительно безопасного отхода, выхода из этой ситуации. А даже мысль, воспоминание об этой своей слабости отзываются эхом возвращающейся боли. А вот чёткое понимание, что – всё! «Умру, но не сойду со своего!» – дают силу и лёгкость. Потому губы Чижика чуть двинулись в лёгкой усмешке.

– Ты находишь меня смешным, выродок? – взвыл Лисьемордый, что-то учуяв. Именно взвыл, а не прорычал, как до этого. Произошедшие за секунду (за вечность для самого Чижика) изменения не могли не почувствовать такие опытные пройдохи, как Кочарыш и Морда. Но, выводы они сделали разные. Лисья Морда разозлился, а вот Кочарыш удивился. С некоторым удовлетворением.

– Властью!.. – голос юноши был твёрд и властен, с истинно княжеским рокотом в словах, – …Данной мне Хозяином, я приказываю удерживать эту крепость до его возвращения!

Чижик выпрямился, плечи его распрямились, развернулись, в посадке головы появилась генетическая, геральдическая княжеская горделивость, нос его чуть вздёрнулся, а взгляд был твёрд и уверен в своей правоте.

– Пошёл ты! – заявил Лисья Морда и плюнул в Чижика сквозь щель в своих зубах.

Кочарыш, с мужичьим прищуром, отступил чуть в сторону, давая знак своим людям, которые, растопырив руки, локтями, чуть, но зафиксировали толпу.

Что произошло дальше – мало кто увидел. Всем показалось, что Чижик буквально чуть только дёрнулся вверх, и вот он уже стоит в низкой стойке с окровавленным мечом в руках. Одним слитным и настолько быстрым и ловким движением, что глаз его почти и не уловил, юноша выхватил из ножен свой меч, взмахнул им, описав полупетлю в воздухе и на обратном движении клинка вниз секанул противника. Движение было настолько быстрым, что Лисья Морда только дёрнул свой меч, лишь наполовину извлекая его из ножен, и вот он заваливается на спину с разрубленной грудной клеткой от левой ключицы до правой почки.

Тяжёлая густая капля крови собралась на кончик тонкого меча Чижика, тянулась, тянулась, набирая объём, оторвалась, расплющившись о воздух, полетела к земле, разбилась о пыль. Тут же грохнулось и тело убитого Лисьемордого.

Над крепостью повисла звенящая тишина. Самым удивлённым, пожалуй, был как раз сам Чижик. Он выпрямился, не верящими глазами смотрел на оказавшегося на земле, располосованного и мёртвого противника, на собственный меч, с недоумением смотрел на подходящего к нему Кочарыша.

– Зачем же так-то? – поморщившись, прогудел Кочарыш.

Чижик, сначала ожидая нападения, дёрнулся в стойку, но видя, что руки Вещи пусты, а движения расслаблены опустил меч.

– А-а-а… – заикнулся Чижик. – К-к-ак?

– Вот так! – Кочарыш, пожав плечами, без замаха ткнул Чижика кулаком в челюсть, от чего ноги юноши сразу подкосились, глаза его закатились, и он рухнул.

Кочарыш не только не добил дезориентированного юношу, а поморщившись и сплюнув от досады, но не в Чижика, а на землю, повернулся к поверженному княжичу спиной и взревел:

– Кто, гля, что не понял? А? Что встали? Вам два раза повторять надо? Разошлись!

– Что понял-то? – крикнул боец из толпы.

– Удерживаем это место до возвращения Хозяина! – грозно процедил Кочарыш, посмотрев на тело Лисьемордого, покачал головой и добавил: – Братья, тупых кулаками поучите почтению к воле Хозяина.

И проворчал:

– А то юноши, они такие нервные! Всё бы им мечом махать!

Подняв голову и не найдя никаких попыток к движению в толпе, Кочарыш взревел:

– Твари! Бегом, гля! Не доводите до греха! Это, гля, я добренький, только рёбра ломаю, да зубы выбиваю! А утырок наш – безумен! Сразу на куски разваливает! В Хозяина пошёл! Бегом, гля!

Толпа разбежалась. Остались только Кочарыш, Чижик и болтающий ножками Дудочник над всем этим, с ехидной ухмылочкой ковыряющий в носу и бросающий выковырянное из носа в раскрытую грудную клетку Лисьемордого. Кочарыш помог подняться Чижику, что держался за челюсть руками, задыхаясь и ничего не видя от слёз и соплей, что хлынули из него от всего пережитого.

– Хороший удар! – прогудел Кочарыш. Дудочник над ними хмыкнул в подтверждение. – Только, напрасно ты так. Хорошего воина потеряли. Надо было просто ему накостылять, чтоб кровью мочился неделю да спал стоя.

– Я драться не умею, – просипел Чижик, держа челюсть обоими руками.

– Да? – удивился Кочарыш. – Так это не беда! Научим. А ты меня научишь так вот, вжух и враг пополам?!

– Угум! – кивнул Чижик.

– Замётано! – хмыкнул Кочарыш и так хлопнул Чижика по плечу, что чуть опять не сбил его с ног. Но сам же юношу и поймал, вернув его к вертикали.

– А ещё лучше я сам буду их колотить, – усмехнулся Кочарыш. – Вас, учёных, учить – только портить. Иди уж к старому придурку, пусть починит тебя. Иди, иди, сопля! Не переживай, всё теперь будет в порядке!

И добавил, почти похоже изобразив голос Хозяина:

– Во вверенном тебе подразделении.

И когда Чижик на заплетающихся и подкашивающихся, от полного эмоционального выгорания, ногах ушёл, Кочарыш пробормотал:

– Ещё бы Хозяина дождаться! Что он там возится? Уже и жрать нечего, а он всё там колупается!

И Дудочник сверху утвердительно хмыкнул, метко сплюнув в открытый стекленеющий глаз убитого.

Часть вторая. Новый мировой порядок

Режим сложности: Свой среди чужих, чужой для всех

Глава 1

– …Вот так я и оказался вместе с вами, – сказал голос.

– И я так же, – сказал второй, – нежданно-негаданно. Жил себе… неплохо жил. Во дворе Властителя жил. Работой по дереву занимался. Я вот такой овальный черенок сделал бы одним топором…

Голос вздохнул:

– У меня и инструмента только и было, что топор, да резец. Резец плохой. Тупился быстро. А вот топор был отличный! Такой…

– Не интересно, – возвестил первый голос.

– Вот ты, пакость! – возмутился второй голос.

– Ты мне тут ещё всю свою работу этим топором расскажи! – возразил первый голос. – С тобой решительно невозможно разговаривать. Начнёшь про утро, расскажешь про коровью полюху, а закончишь завтрашним ужином в отхожем месте. Ты ближе к сути, ближе! Ты, хитрая твоя морда, жил во дворе Властителя… Это я напомнил тебе. А потом что-то пошло наперекосяк?

– Жена у меня была, – вздохнул второй. – Красивая, но болящая. Двоих мне родила и совсем занемогла. Ни с какой работой не могла управиться. Хоть по дому хлопотала.

Первый голос гыгыкнул, но ни слова не возразил. А второй проглотил насмешку и продолжил:

– Сынишка у меня был ровней младшему сыну Властителя, а дочь среднему ровня. Вот сын мой и пропадал всё в забавах знати. То деревянными мечами рубятся, то коней в запруде купают. Вот, чуяло материно сердце, что все эти игры со знатью до добра не доведут, нет, не слушал! Убили у меня мальца. Конями потоптали. На третий день и помер. А за ним и жена моя прибралась. Добила её гибель сына нашего.

– Что, в самом деле хворая? – удивился первый. – Я-то думал хитрая.

– Я так и понял, что ты думал, – вздохнул второй. – Властитель, конечно, помогал. Я тут с горя чуть с ума не сошёл. Работать не мог. Полсвета белого не видел. Резцом себе же чуть пальцы на руке не отхватил. Маг Властителя помог. Хоть и не разгибаются два пальца, но живые, видишь? Всю зиму я не мог работать. Не дал хозяин с голоду помереть. Дочь мою ко двору пристроил, я ночные горшки таскал, пока обратно не начал деревяшки строгать.

Второй вздохнул:

– Думал, всё, прошла беда стороной. Ан, нет, всё только началось. Дочь в матушку свою пошла – тонкая и красивая, вся такая… Вот и спохабил её сынок Властителя. Ребёночка ей заделал.

– И что? – хмыкнул первый. И ещё один шумно сглотнул. Третий. Пока молчащий. – Не для этого её Властитель в Дом брал? Всегда так – как у мальчика усы под нос пробиваются, ему постельную грелку подбирают, для утех.

– Только вот, – вздохнул второй, – выродок там родился. Властитель, говорят, своими руками удавил.

– А что не так было? Хвост?

– Шесть пальцев.

– И что? Пустое!

– И хвост, – вздохнул второй.

– А-а-а! Хвост – это от демонов! – включился в разговор третий, юный голос.

– Много ты понимаешь, сопля! – осадил его первый голос, передразнив: – «От демонов!» Ты их хоть раз видел, демонов этих? Иллюзию только? Вот и сиди, не вякай!

– И Властитель решил так же, как и этот молодой, да ранний, вышвырнул нас с дочкой из города. А роды у дочери прошли как-то не так. Кровь у неё оттуда не останавливалась. Так кровушкой и истекла, кровинушка моя.

Несколько секунд тишины.

– Знаешь, когда на твоих глазах застывает взгляд дочери, прямо у тебя на руках, когда слышишь последний выдох… Одним словом помутнение на меня нашло. Не помню, как дочь хоронил, не помню, как оказался обратно в городе. Помню, что стою над телом сына Властителя с собственным топором в руках, в крови до ушей. Как из города выбрался, почему меня не порвали собаками и не знаю. Вот с того дня и мотаюсь по Миру, от одной лихой ватаги, к другой. Вот так вот.

Трогательная история. Тем более неожиданными были слова первого:

– Ну и тварь же ты!

– Что это? – удивился второй.

– Я тебе тут душу открыл, что душегубом стал случайно! – первый подвизгивал от злости. – Да! Вор я сызмальства! Подонок! Мусор и рвань! Никчёмный я человек! Да! А вот душу людскую загубил я случайно. Придавил ту бабоньку, чтоб не шумела, да с излишком. Да так и покатился. Но я не скрываю, что я подонок! А ты тут мне слезу выбиваешь! Сказку душещипательную сочинил! Не ты такой, жизнь такая! «Не помню, как!» Как глаза мне открыл на свою подлую натуру! Весь ты такой бедный, несчастный! А ты хитрый тихушник, оказывается! Сам ужом влез к знати во двор, детей своих пристроил, дочь под сыночка хозяина подложил! Что же ты смолчал, что и жену под них подкладывал? А? Красивая, хворая, тонкая, не работала! Ты это утырку и выродкам знати расскажи! Они не знают, а уж мне-то не надо! Когда баба пашет, то она, что мужик, что лошадь – хребет весь в трещинах! Если баба не пашет, то её пашут! Тогда да! Тонкая, да красота не увядшая! И дочку по образу матери пристроил! Мужик без струмента? Плотник, что сам себе своим же струментом пальцы отрезает? Ищи дурака! Горшки он таскал! А как поймали тебя на воровстве, так и выставили из города! А девку, небось, всей стражей драли! Не сам под них подложил?

– Что ты несёшь?! – возмутился второй.

– Сидеть, хитророжий! Вскрою, как бурдюк перебродившей браги! – взревел первый. – Потому тебя живым из города и выпустили, что девкой расплатился за свою никчёмную жизнь! «Не помню как!» Ты кому по ушам прокатиться пытаешься? Мне? Вору уже три десятка лет? В город проскочить в беспамятстве? В покои знати пробраться? Даже мне то нелегко сподобить! Что же ты умолчал, как обобрал своих хозяев, да ещё и поймавшего тебя парня завалил? Сидеть! Ты жив ещё только потому, что все мы тут одним дерьмом вымазаны! Понял, молодой? Мы в дерьме по уши, все дружно будем перед Хозяином краснеть и бледнеть за грехи наши тяжкие, а этот на нас отмазку себе обкатывает! Он весь такой правильный и честный мужик, самых честных правил, а вот не повезло ему, прямо как прокляли его! Понял? Это тебя на воровстве, с голодухи, поймали, да и снасильничали, обесчестили знатные мужеложцы-извращенцы, это у меня спина розгами дублённая, да руки целы только быстрыми ногами да шустрыми мозгами, а он – не вор! Он честный! Это нас с тобой Хозяин своим Чёрным Ножём в распыл пустит, а вот его пригреет! Так я лучше тебя сейчас вскрою, падаль, чтобы ты Хозяину в спину свой топорик «отличный!» не вонзил «не помню как!».

– Не стоит! – говорю я, снимая с себя одну прозрачность. – Все мы, ты, Дрязга, прав, одним дерьмом мазанные. И все в нём по уши! Только кто-то пытается отмыться ледяной водой и едким мылом, а кто-то дерьмо это душистыми цветами укрывает. Кстати, ты молодец, Дрязга! Не ожидал! Будет у меня для тебя работа. Пока запомни слово «контрразведка», поясню потом, с чем это едят. А ты, Троекур, ещё имеешь шанс остаться живым. Уйти от нас прямо сейчас. Потому как все вы будете Вещами, в полной моей власти. И над телами вашими, и над разумами, и над душами. А это не оставит тебе никакого шанса на тихушничество.

Троекур с размаха падает на колени:

– Не губи, Хозяин! Вещью! Вещью! – ревёт он, раздирая себе на груди куртку, рубаху и обдирая кожу ногтями. – Убей, но не гони! Не могу я больше так жить! Всю жизнь, двуличную, проклятым самим собой! Да! И жену свою я сам и удавил, когда колдовского зелья ужрался! И дочь под стражу подложил! Жить хотел! Как псина – жить хотел! Сапоги Властителю лизал! И не только бы сапоги вылизал, да он не дал! Не хочу больше! Убей! Или сделай Вещью, самой-самой последней Вещью, чтобы от меня совсем ничего не осталось! Не хочу больше жить так! Не могу!

Трубно ржёт из-за стены Харлей.

– Хозяин вернулся! – прокатился над крепостью мощный рык Кочарыша. – Подъём, народ! Кончилась наша ссылка!

Крепость ожила, загалдела, стала зажигаться притушенными кострами и факелами, сияющими глазами людей, измученных томительным ожиданием.

Когда я вышел из транса, то обнаружил, что стены вокруг идут волнами и колышутся. Истощил себя. Не до предела, а за пределы. Благо, рядом с собой обнаружил низкий столик с едой. Проверил это чудо на иллюзию, я же не забыл, что я во владениях нежити, но яства на столе были реальные, не подделка. Остыло всё, более того, хлеб уже зачерствел.

Да, о чём я! Хлеб! Это же, блин, не редиску с грядки сорвать! Это надо зерно вырастить, перемолоть, тесто замесить со всеми ингредиентами, выдержать технологию брожения хлеба, запечь. Целый техпроцесс! Как нежить его освоила? А самое главное – на хрена?!!

– На все вопросы ты получишь ответ! – прогудел воздух вокруг меня. – Восстанови свои силы, ты изрядно ослаб за время своих ментальных изысканий. И мы весьма признательны тебе. Мы проявили дерзость и наблюдали за твоими опытами. И многому научились. Потому признаём себя – обязанными. Требуй!

– А-а-а! – воскликнул я. – Вон оно чё, Михалыч! Вон оно чё! Бывает! Так зачем вам хлеб?

– Нам незачем! Но у нас… «гостят» живые. И им хлеб нужен. Они его и пекут.

– Вон оно даже как! – качаю я головой. – И много у вас «гостей»?

– К нашему сожалению, мало. Сейчас только один. Но он самый любопытный. Уже три года радует нас собой. Эта пища тебя не устраивает? Может, тебе крови?

Меня передёрнуло.

– Зачем? Нет, не надо! А откуда кровь возьмёте? С людей? – спрашиваю.

– С людей… будет сложно. С коз подойдёт? Нам очень нравится наблюдать за живыми. Особенно людьми, но водим и коз. Мы для нужд живых даже занялись разведением растений и завели стада разных животных. Очень многим из нас доставляет огромное спокойствие и умиротворение занятие растениями и живыми неразумными.

Какой тут кушать? Хватаю куски и бегу. Мне уже не сидится на месте! Так меня жжёт любопытство! А слабость? Ну, чуть похолодало в этих апартаментах.

– Как ты это сделал? – спрашивает меня сгусток воздуха около стены.

Пожимаю плечами. Как? Как-то так!

Вылетаю из подземелий, резко останавливаюсь, ибо ослеп. Пока проморгался, доел, зажмурившись, прихваченные куски позавчерашнего ужина.

– Где живые, веди!

Но дух на Светило носа не кажет. Вижу – скачет, как тот Кащей из мультфильма про мальчика и Бабу Ягу, Бродяга в броне. Видимо, будет мне ботом-гидом. Точно! Ведёт.

Пришлось потопать. И пересечь всё ущелье поперёк. Проходя мимо источника Скверны, просто выпил её всю, окунув в неё «крылья». А что мелочиться? Вот только бот-экскурсовод завис после этого.

– Что? – спрашиваю. – Не надо было? Вам Скверна нужна была?

– Скверна нам без надобности, – вещает скелет-рыцарь. – Более того, она нам изрядно мешает. Мы не знали, что такое вообще возможно.

Опять пожимаю плечами. Скверна тоже энергия. Правда очень нехорошая. Как излучение тяжёлых изотопов. Можно схлопотать лучевую болезнь и облезть. До костей. Хэ-хэ! Но аналогия близкая. И если есть другая энергия, оскверняться не буду. Я сейчас будто из лужи нахлебался грязной воды, отравленной соединениями ртути, сероводорода и урановых изотопов. Пучит немного, точнее скверно фонит. Но это пройдёт. Уже знаю. Это я раньше Скверны, как и все, опасался. Теперь научился её перерабатывать. Вырастил в себе трансформатор, так сказать. Скверны тут полно. И если научиться её использовать, то дармовая сила получается.

Пришли мы в этакий скальный распадок, тщательно переработанный трудолюбивыми костяными руками – садовые галереи, висячие сады, журчит в каменных желобах талая водичка с гор, деревья, цветы, отцветшие, правда, грядки вокруг. А ещё вокруг скамьи, как в амфитеатре. И дружно обернувшиеся на моё появление полторы дюжины костяных зрителей.

А в глубине амфитеатра, под скальным козырьком аквариум. Не, ну в натуре, аквариум! За каменными колоннами, забранными огромными стеклоблоками целый жилой модуль. Дымится труба, проведённая прямо через скальный козырёк.

– Беги, друг! – доносится до меня голос. – Беги! Лучше смерть в бою, чем гнить здесь!

Кручу головой. Ох, и мастера же вы, костяные мои! Надо же, каменные звукопередающие каналы смастерили!

Вижу живого. Долбит кулаком в толстый хрусталь стекла, кричит в отчаянии.

– Мы получаем эстетическое наслаждение от созерцания за живыми, – поясняет бот.

– Да понял я уже! – огрызнулся я.

Я же сразу определил, что это аквариум. Они такие же, как и мы? Мы сажаем «свободу» и «независимость» в клетку и за стекло и любуемся ими. И они тоже. Вон, аж девятнадцать зрителей, уже! Наверное, в профкоме получили билет в этот театр за ударный труд и досрочное выполнение квартального плана.

– Один? – сквозь стиснутые зубы спрашиваю я.

А что это меня опять плющит? Ах, да! Мне так и не удалось переформатировать себя. Не удалось сломать собственную ценностную ориентацию. Не смог подавить свою эмоциональность. Пришлось искать возможность сделать «ход конём». Потому так и провозился. Но я смог разделить собственное сознание на два потока. И пришлось научиться собственные эмоции загонять в параллельный, зацикленный в самом себе, поток. Зато теперь могу выставить покерфейс и непредвзятое реагирование на происходящие события. На время, но всё же. Вот и сейчас, по щелчку, судьба этого узника аквариума мне стала просто и отстранённо любопытна. И уже не куда не колет, нигде не прижигает и ничего нигде не пениться.

Говорят, это шизофрения. Возможно. Этакий Двуликий Янус. Но тут есть один персонаж, аж с тремя разными, но едиными личностями. Трёхликий Анус. Ну! Ты же бог! Я же оскорбил тебя, назвав тебя задницей! Покарай меня молнией с небес! Ха! Ха-ха! Чистые, холодные эмоции. Без бешенства. Чисто процессор компьютера, а не моя собственная голова!

Вот теперь жить можно! Главное, работать можно! Со всякой гнусью.

Так, финальный тест на прочность нового фильтра! Вспоминаю её! Самые укромные, самые щемящие минуты нас, когда оно ещё было иллюзией «нас». Хм! Будто шестой раз подряд смотрю знакомый до кадра старый советский фильм. Легкая приятность и ностальгия. И лишь лёгкое сожаление, что такое больше не снимают. Испытываешь все полагающиеся эмоции, но легко и отстранённо, прекрасно осознавая, что это же кино. Экранные страсти, лёгкое сопереживание героям киноленты. И к тебе, лично и непосредственно к тебе всё происходящее не имеет никакого отношения, не задевает за живое. Уже. Уже не имеет, уже не задевает.

Тест пройден! Не мешает адекватно воспринимать реальность и реагировать на вызовы этой реальности в соответствии с сиюминутной потребностью и с прицелом на дальнюю перспективу. Работаем!

– Сейчас один! – отвечает бот. – Но этот самый интересный. Уже три года радует нас. И петь умеет. Прочие не выносят пребывания здесь, их психика живых разрушается настолько, что даже мы не получаемся. Лишь Безумные Тени.

– Это что за невидаль? – удивляюсь я. Но, прежде чем бот ответил, я и так понял, что это агрессивный Призрак. Не Дух. А именно Призрак, атакующий живых и пожирающий их жизненную силу. – И что вы с ними делаете?

– Изгоняли, – вздохнул бот, потом «приободрился». – Но мы больше не допускаем подобного неразумного расходования ресурса!

Усмехаюсь. Ибо понял, что они убивают узника прежде, чем он совсем ёкнется.

– Ты не пленник! – кричит узник аквариума. – Ты как они?

Опять усмехаюсь. Я уже достаточно близко подошёл. Именно он пёк хлеб. Ещё пахнет выпечкой. Вижу, как мысли и вызванные ими эмоции играют на лице аквариумного человека.

– Ты с ними разговариваешь! – воскликнул узник, ещё хлеще стал биться в хрусталь прозрачных стен. – Спаси меня! Спаси! Не могу больше! Не могу!

Скалы вокруг нас отозвались на эту бурю эмоций гулом. Оборачиваюсь. «Зрителей» уже за полусотню и всё новые и новые Мёртвые с типичной стремительностью Бродяг спешат занять места в зрительном зале. И я понимаю, что они получают этакое необычное эстетическое наслаждение от происходящего, от проявлений эмоций актёра шоу «За стеклом».

– А вы это стекло таким добыли или сами научились стекло варить и отливать такие большие стеклопакеты? – спрашиваю бота.

Бот некоторое время зависал, потом выдал:

– Мы делаем. Почему тебя не волнует судьба живого?

– Как он попал сюда? – усмехнувшись, спросил я.

– Как и все остальные, пришёл воровать, – отвечает костяной ретранслятор речи их коллективного «Я».

– Он сам определил свою долю, – пожал я плечами. – Какое мне дело до вора?

И отворачиваюсь от аквариума, собираясь идти на выход, я увидел, что хотел. Спрашиваю:

– Если вы можете обеспечить такую массу тепловой энергии?.. Ах, да, гора ведь каменного угля… Ну да!

В это время узник аквариума начинает кричать оскорбления в адрес нежити, упрекая их в коварстве и вероломности. Зрителей уже много больше сотни. Бродяги впали в какой-то транс, блаженствуют.

– Помазали по губам! – кричит узник. – Дали надежду на спасение? И так жестоко обошлись со мной? Нравится, как я кричу?

И опять поток оскорблений. Вполне, впрочем, заслуженных. Парень попал на типичные эмоциональные качели – взлёт эмоций надежды на избавление от заточения и тут же грандиозный облом. Взрыв мозга! Естественно, что его рвёт на лоскуты. А нежить блаженствует от его яркого излучения яростных эмоций. Даже мой гид подвисает, всё норовит голову к аквариуму отвернуть.

– Предлагаю вам, вашему Единению, сотрудничество. Я оглашаю мои потребности, и мы вместе ищем, чем я могу вам помочь, со своей стороны. Я не вор и не нищеброд, не побираюсь, милостыню не выпрашиваю.

– Предложение о сотрудничестве звучит крайне интересно, – вещает нежить. – Мы не знаем всех возможностей Порученца Хозяйки, да и вы не откроете нам их все, но уже то, что мы успели узреть, нам крайне необходимо. Какие ваши требования?

– Требований нет, – качаю я головой.

И мы всё дальше уходим от бьющегося в припадке узника. Бывает!

– Есть небольшая потребность, – продолжаю я. – Как видишь, мой панцирь оказался недостаточно удачным и потому повреждён. Мне бы починиться, да немного изменить состав и структуру моей защиты. Для этого надо много энергии. Можно силы, можно даже Скверну. Но энергия тепла много предпочтительнее.

– Мы хотим просить тебя убрать Скверну, а ты просишь об этом же. Это не сотрудничество. Это твой дар нам. А тепло? Ты получишь его столько, сколько потребуется! Можешь приступать к своим занятиям прямо сейчас. Мы проводим тебя до самого обильного источника Скверны. Мы сделаем жаровни прямо там же.

Сажусь в медитативную позу в самом центре Скверного Пятна, прямо в её исток, тощие трудяги спешно таскают уголь. Ну, приступим, во славу Смерти!

Броня оказалась не слишком практична и недостаточно прочна. Особенно – в некоторых местах. Кроме того, я хотел интегрировать имеющиеся у меня накопители прямо в броню. Я планирую оснастить некоторые части моего тела самостоятельными модулями с заклинаниями. Например, левую руку – Щитом Разума. И чтобы силу он качал не только из меня, но и из своего собственного источника энергии. Запараллеливание питательных магистралей обещали дать ощутимую выгоду и удобство. В крестец планирую вставить отдельный модуль питания и излучения вектора той самой непонятной хрени, что позволяет мне усилием воли что-либо подтаскивать и поднимать над землёй, как будто телекинезом. Предполагаю, что если моя задумка сработает, то у меня, как у некоторых экспериментальных танков, будет свой импульсный реактивный движитель, который мне позволит на некоторое время сработать непредсказуемо, вопреки законам физики и земного притяжения. Так как землю под ногами оттолкнуть невозможно, то отталкиваться от неё буду, соответственно, я. Это к примеру. Ещё и в шлем вставлю накопитель. И несколько самостоятельных функций запитать на него. Например, это сканирование живых, которым, как я планирую, нежить со мной поделиться, и Зонтик. Силовой Щит, если попаду под обстрел. А вдруг? Как в кино, херакнут ливнем стрел! Что делать? Убегать из-под обстрела?

Войдя в медитативный транс, с удивлением обнаружил гостя в моём собственно внутреннем «Я».

– Ралш, – представился гость. Он был плотен, почти материален. Лишь изредка его силуэт размывался, не позволяя ошибиться, что этот человек рядом – не человек. Уже. – Мы решили помочь тебе в твоих изысканиях и опытах. Наш опыт поможет тебе скоротать время, силу и, возможно избежать ошибки. Кроме того, мы решили без ограничений поделиться с тобой нашими наработками. За возможность соучаствовать в твоей работе. Если ты не откажешь.

– Не откажу. Знание – единственное, к чему у меня имеется алчность. Но уже обретённые мною знания не жалею. От разделения знаний меньше их не становится.

– Ценность их падает, – улыбнулся Ралш.

– Не для меня, – ответно улыбаюсь я. – Тогда приступим. К вашему потрошению! Давай, колись, Кащей Бессмертный Виртуальный, как вы из говна, стали, камня и костей собрали того великана?!

– Костяного Голема? – переспросил Ралш, улыбаясь, кивая, как бы показывая мне, что шутку принял и нашёл её уместной. – Сейчас расскажу. И покажу.

Когда мы с Коллективным Осознанным Единым Сознанием энергетической послесмертной формы жизни закончили работу, я уничтожил Штыком (Воплощением Абсолютной Энтропии, как назвал его Ралш) источник Скверны – чудовищно огромный, но неплотный накопитель, когда-то в сказочные времена бывший небольшим Камнем Истины. И пробежался по всему их ущелью, пресекая новое поступление Скверны. А уже разлитая в ущелье Скверна сама развеется. Для нежити она не столь критична, как для биологических форм жизни.

– Мы хотели бы быть благодарными, – вещает очередной костяной рыцарь. – Выбери себе подарок из наших владений.

Пожимаю плечами. А мне, собственно, ничего от них и не надо. Знаниями они поделились щедро. Жаль, что из всего этого богатства я могу воспринять столь малое! Всё же Мёртвые – принципиально отличная форма разумного существования. Тем более с единым сознанием. Мало что применимо. Только в базовых, элементарных воздействиях на материально-энергетическую структуру Мира. Да и то настолько разные подходы, что мне всё это под себя тысячи лет переделывать. Естественно, у меня столько нет. Мой временной разбег – эта зима. И я это отчётливо осознаю. А золото, бриллианты? Мусор!

– Ты не будешь просить за живого? – спрашивает бот-ретранслятор.

Фыркнул, отмахнувшись:

– У меня там несколько десятков таких же. На шее повисли репьями, стряхнуть не могу.

– Он не такой как все! – горячо убеждает меня костяной рыцарь. – Он самый сильный человек из тех, кто попадал к нам в Прозрачную Клеть! Умелый воин, мечник, неинициированный одарённый, что силу свою интуитивно направил на собственное совершенствование. Силой укрепляет себя в бою и заряжает своё оружие! Быстр, ловок, опасен!

– Что это вы меня уговариваете? – удивился я.

– Он погибает! – вздохнул нежить. – Три года дарил нам умиротворение, а вот теперь он погибает. Его сущность будет злой и сильной. Забери его! Живым, с собой, или воплощением, но забери! Его душа и знания изрядно обогатят тебя.

– Я не забираю души, – поморщившись, качаю головой. – Сразу их выпускаю. А знания могу забрать только через кровь.

– Мы научим! – убеждает умертвие. – Владению собой и Танцу Клинка этого живого завидует даже Хзар! А он помнит себя лучшим мечником и поединщиком своего времени! За это он и оказался в Ущелье Скорби.

– Ну, если вы настаиваете, – вздыхаю я. Но тщательно гашу в себе эмоции и настойчиво думаю не об этом человеке. – Ну! Пока идём, научи меня, Ралш, как через Штык забирать знания… кого-либо!

А парень, правда, сдал. Сломанной куклой валялся у прозрачной стены под тоскливое гудение скал в распадке. Чуть влил в парня силы. Он поднял голову.

– Ты опять пришёл пытать меня? – прохрипел он. – Но нет! Я больше не дамся! Хватит!

– Как твоё имя? – спрашиваю я, ногой пододвигаю резной стол, сажусь. Да, я внутри аквариума. И не думаю, что это такая уловка нежити. Меня стеклянные стены не остановят. Пока со мной Штык и сила, мне стены не преграда.

– Тамаль, – представляется юноша. А это именно так. Ему ещё и четверти века нет. Судя по биоэнергетике. Выглядит он, конечно, стариком. Ну, это поправимо. Он – одарённый. Поправится.

– Так вот, Тамал, – говорю я, тут же переиначив имя парня, – добрые и гостеприимные жители этого прекрасного ущелья настаивают, чтобы я окончательно решил вопрос с тобой. Или забрал тебя с собой, или убил. Сиди! Только вот мне воры без надобности!

– Я не вор! Я честный наёмник! У меня был договор на осмотр ущелья! Ничего я никогда не крал! – хрипит Тамал, тщетно раздирая себе грудь. Так и помрёт от миокарда, а не от моей руки!

– И вообще, мне ты никак не нужен, – развожу я руками.

Тамал ползёт ко мне на коленях, воя в пол:

– Хоть рабом! Или убей! Не могу я больше! Не могу! Всё! Нет меня!

– Рабом? – переспрашиваю я в размышлении. – Это можно. Нет тебя? Может, к лучшему. Будешь моей Вещью!

Хватаю Тамала за шею, вздёргиваю над землёй, придавливаю, чтобы, полупридушенный, в анестезии от недостатка кислорода не помер от болевого шока, и выжигаю у него на груди огромную метку. Свою метку – смеющийся череп, серп, молот, звезду. Отпускаю.

Через метку сила из меня почти самостоятельно перетекает в Тамала. Он на глазах оживает. Метка стремительно «стареет», заживая до старого выжженного клейма во всю грудь. Вот юноша, с огромными от удивления глазами, встал на ноги.

– Говорили, что ты хороший мечник? – спрашиваю я. – Проверим?

Ломаю резной стул, гнутую ножку себе, другую – ему.

– Потанцуем? – криво усмехнулся Тамал, по-боевому прищурившись.

Блин! Он меня за несколько секунд отхлестал этой ножкой! Я даже разозлился! Он мне осушил кисти рук хлёсткими ударами своей ножки стула, зная, что броню деревяшкой ему не пробить! Ох, и ловок! Отбросил я деревяшку и пробил ему двойку в корпус и голову, а потом с ноги. Снесло. Без меча он никакой! А вот мне меч лишь помеха. Ах, мне бы ПКМ! Или «Печенега»!

Сила через метку льётся широким потоком, кровоточащие рваные раны от боевых шипов моих кулаков прямо на глазах зарубцовываются, зарастают, исчезают. Его биоэнергетическая структура помнит состояние своего оптимума и стремится к самовосстановлению, а моя сила, меткой перерабатываясь в его собственную жизненную силу, делает этот неспешный процесс исцеления почти мгновенным.

– Годится! Будешь учителем танцев, – усмехаюсь я. – Но помни, Тамал, ты теперь больше чем раб. Ты – часть меня, как мизинец на моей левой ноге, как прядь моих волос. Я-то без тебя легко обойдусь – оторву и выброшу. А вот ты без меня – никак! Понял? Запомнил?

– Да, Хозяин! – Тамал поклонился до земли.

– Вопрос закрыт! – вздыхаю я. – Хзар! Ты меня слышишь?

– Конечно! – отвечает всё тот же мертвец. – Мы все слышим тебя. И каждый в отдельности.

– Мне тут немного завидно стало, как этот юноша ловко крутит этой палкой. Ты говорил, что есть способ передачи знаний? Ты меня можешь быстро и относительно просто научить?

Коллективное Осознанное Единое Сознание не отзывалось очень долго. Тамал успел полностью оклематься, угостить меня своей стряпнёй, устроив прощальный пир из всех припасов, что у него имелись, успел вымыться, подстричься и побриться, обрядиться в свою боевую экипировку, в которой его и взяли в плен мёртвые, собрать свои нехитрые пожитки в тощий заплечный мешок. Сердобольные костяные лакеи притащили всё это прямо к нашим ногам. Тамал то сиял лицом, то лил слёзы.

Я ждал.

– Мы загрузили слепок Хзара в воина перед тобой, – наконец отозвался Единый Разум нежити. – Забери его своим воплощением и прими знания, как мы учили тебя.

– Не годится! – качаю я головой. – Хороший воин вам и самим понадобится. Ведь мы с вами ещё не обсуждали условия моего возвращения в мир живых. Я не думаю, что вы тешились иллюзией, что сможете меня здесь удержать, у вас. Тут, конечно, прекрасно, но у меня есть ещё там дела. Дела смертные. Некоторые псевдоразумные индивидуумы слишком зажились в Мире, и им необходима срочная профилактическая беседа со мной.

– Нет-нет, мы и не думали встать на пути Посланника Хозяйки! Недоразумение при нашем знакомстве и произошло по незнанию! Наоборот, мы всячески постараемся способствовать твоему Подвигу.

– Это ещё неизвестно, подвиг ли? – буркнул я. – Но я рад, что не произошло глупых недоразумений. А вот теперь, Надмозг, подумай ещё раз, хорошенько подумай. Ты загрузил в этого вот прекрасного бойца весь пакет данных и знаний Хзара. А теперь скопируй всё это обратно на флешку и скинь всё в меня. Можно по вай-фаю. Я всё же немного нежить.

– Ты говоришь загадочно и непонятно. Но, кажется, мы тебя поняли. Думаем. А что ты имел в виду, упоминая наши сложности после твоего возвращения в мир живых?

– Я не могу не вернуться тем же путём, которым пришёл. Там у меня как бы хвост… из обязательств. Я возвращаюсь живой. И это сразу же вызовет наплыв сюда таких вот, как Тамал.

– Это хорошо, – склонил голову нежить.

– Хорошо-то хорошо, да не очень. Вслед за волной «тамалей», придут краснознамённые ударные революционные полки пламенных пролетариев и большевиков. За горой угля придут. И пипец котёнку, больше гадить не будет! Разберут вас всех на составные косточки. И, как и принято у пламенных революционеров, за ценой не постоят.

– Пусть попробуют! – грохочут скалы вокруг.

– Да, я как бы не сомневался в вашей силе, особенно в вашей решительности. Только вот война эта никому не нужна. Ни вам, ни миру живых. Они и без вас очень ловко перемножают друг друга на нуль. С азартом, какой вам и не снился!

– Мы бесконечно долго искали решение этой задачи. Но иного решения, кроме войны, не видим.

– Тамал, – усмехаюсь я, – ты суслика видишь?

Тамал, хоть и удивился, но вполне серьёзно и даже очень тщательно всматривался в распадок аквариума. С удивлением вижу, как юноша мерцает. И использует какую-то свою, уникальную разновидность восприятия для сканирования. Ого!

– Не видишь? А он есть! Вот и они не видят иного способа, кроме войны. А он есть. Ваша форма существования, разумного существования – уникальна. И уничтожать её глупо. Более того это вредно для Мира. Вам надо искать способ общения с живыми. Нет-нет, не прямого разговора. Какой-то вид обмена того что нужно вам, а им – уже нет, например, их покойников, на то, что нужно им, а вам и не особо. Тот же уголь взять. Да, о чём я! Живые, что плесень, проглотят всё, до чего доберутся! Вы, вон, можете и зерно растить, и коз тех же!

И тишина. И мёртвые с копьями стоят.

Есть! Блин!

– А как вы это сделали? Мне сами эти танцы с заточенными полосами стали, что собаке репей! Мне нужен сам способ передачи данных! Я понятно объясняю?

И вот когда я получил всё, то крайне довольный, отправился к выходу из ущелья. Тамал – сзади. Моей тенью.

– Не уходи так! – гудят скалы. – Мы чувствуем себя обязанными!

– Так это же хорошо! – смеюсь я. – Просто замечательно! Тем более что я планирую вашу задолженность мне и ещё увеличить! Помните об этом, не забывайте! И однажды, возможно, я или мой человек, от моего имени и с моим знаком, как вот на этом вот юноше – придёт за долгом. И вы должны будете расплатиться сразу и полностью! Бывайте, неупокоенные, не кашляйте!

И махнув рукой, прыгаю. Сзади огромными прыжками скачет Тамал. Моей тенью.

Когда покинули ущелье, и я перестал ощущать присутствие этого Сверхразума, остановился, присел подождать Тамала. И подумать. Теперь можно. Теперь, когда оно не читает мои мысли.

Смеюсь. Они ещё и должны остались! Но я должен был попробовать «развести на лоха» объединённые сознания нежити, этот надличностный эгрегор! И развёл! Мне нужны были сведения о состоянии дел в ущелье – их есть у меня! Мне нужен был этот юноша – они умоляли меня забрать его! И ещё и не я за него должен, а они! Я сделал всё, что хотел, получил гору плюшек, и много большую гору, чем даже мечтал, да ещё и понтов накидал, так что должны они остались! Ха-ха! Ха-ха-ха!

Прибегает взмыленный Тамал. Падает передо мной без сил. Ну, это нормально! Ты и так супермен, каких я ещё не видел! Не хуже Паладинов!

– Что ещё умеешь? – спрашиваю я его.

– Я воин, убийца, ну, по подготовке, – смутился он, – но мне ещё не приходилось брать заказы на убийство. Я ещё лазутчик. Могу незаметно пройти там, где не каждый сможет.

– Да? – удивился я. – Покажи!

И вливаю в него силу, не досуг мне ждать, пока он отдышится. Вроде ничего и не поменялось. Юноша всё так же сидел передо мной. Я ждал-ждал, да и задумался о другом. А когда подумал, а что это я тут сижу? Только тогда на краю внимания проскочила ящерица мысли, что был-то я не один.

Я просто-напросто забыл о Тамале! И его нет! Просто нет! Кручусь-верчусь – не вижу! Гля!

Выхожу из себя.

– Так не честно! – говорит Тамал, останавливаясь.

Оказалось, пока я крутился-вертелся, он был постоянно за моей спиной, легко и неспешно, с этакой ленцой смещаясь, всё это время оставаясь за моим затылком, следуя за моей собственной тенью, настойчиво не глядя на меня.

– Ловко! – усмехнулся я. – Как это называется? Я обычно ощущаю чужое присутствие рядом.

– Так я же тебе «отвёл глаза»! – пожимает плечами юноша.

– Годится! – махнул я рукой. – Тамала больше нет. Как будто и не было никогда. Ты – моя тень. Так и будешь – Тень. Я тебя только что встретил. И нанял. О том, что ты моя тень, что ты мой хвост и моя собственность, никто не должен знать. Сам себе в этом не признавайся. Даже в одиночестве, в бане, во сне!

– Это такая игра? – кивая, спрашивает Тень.

– Игра, – поморщился я. – Смертельно опасная и невыносимо сложная. Большая Игра. Жизнь называется. Если кто-то о тебе что-то настоящее знает, ты уязвим. Потому я Мрачный Весельчак, ты Тень. И учитель танцев. Будешь моих выродков танцу учить.

– Какому? – пожал плечами Тень.

– Ламбляде! Звёздотрясочной! – матернулся я. Я слил оба свои сознания в одно, чтобы не привыкнуть к шизофрении. – Танцу Клинков, какому ещё? Только без клинков, пока.

– А можно мне именоваться Смертной Тенью? – спрашивает Тень без тени улыбки. – И где твои люди?

– Смертной Тенью? Можно. А люди? Вон, видишь развалины. Там они. Если мне не повезло. А мне не повезло. Так я надеялся, что они срыгнут в туман за эти дни, ан нет! Сидят, бараны безрогие! Сможешь незамеченным, Смертной Тенью, проникнуть в крепость?

Тень лишь фыркнул. И я его опять чуть не «потерял».

– Вот внутри и встретимся! – улыбаюсь я в предвкушении.

Юноша хотел поразить моё воображение своим «отводом глаз». Удивил! Базара ноль! Но я не просто маг. Я убермаг! Я универмаг! Целый супермаркет с сюрпризами. В том числе для себя самого сюрприз, загадочный и непонятый.

Укрываюсь прозрачностями и захлопываю рот парня рукой. Теряю при этом вторую прозрачность, но тут же восстанавливаю её. Парень интуитивно вокруг себя, в «боевом режиме», выставляет какое-то уникальное защитное силовое поле, Щит, точно облегающий его тело, как вторая кожа. Круто! И такому уникому дать пропасть в аквариуме?! Ага, щаз-з-з!

Мои выродки, молодцы, выставили «секрет». Только «секрет» должен быть секретным, а эти сидят и байки травят. Оборзевшие уроды! Но заслушался! Узнал нечто новое, даже небезынтересное. Возможно, полезное. А когда мой конь учуял, наконец, моё присутствие, крепость ожила, загалдела, стала зажигаться притушенными кострами и факелами, сияющими глазами людей, измученных томительным ожиданием.

Я осмотрел всех и каждого, сказал:

– Да, ссылка – закончилась. Ваше ожидание – тоже. Я маленько подумал, мне понравилось и анадысь я подумал ещё. И решил. И вам дал возможность подумать и решить. Дальше со мной пойдут только преданные мне до глубины души люди. Люди, а не двуногие скоты! Со мной пойдут только те, кто станет моей Вещью. И из своих Вещей скотство я буду выбивать. Дубиной и кулаком! Сомневающимся лучше поискать себе другой доли. Кто откажется, того мы и пальцем не тронем. Сопроводим до города… забыл, как он называется, прямо в Зал Гильдии наёмников. Каждый получит долю за этот поход. Поровну. Или по справедливости. Да, по справедливости, я от своей доли отказываюсь. Потому как дальше только мои Вещи, потому всё моё будет. Решайте! Сейчас вечер уже. А утро вечера завсегда мудренее. И что, так никто тебя, Тень, и не увидел?

– Никто, – рассмеялся Тень.

Народ в панике похватался за оружие.

– Поздно уже, – махнул я рукой. – Знакомьтесь – Тень, ваш учитель танцев.

– Танцев? – удивился Кочарыш.

– Танцев, – кивнул я.

– Откуда? – изумился Чижик.

– Тень, ты откуда? – спрашиваю я.

– Издалека, – вздохнул Тень. – Из долины Смертной Тени.

И я заржал. В натуре моя тень!

Стою над телом рыжего пройдохи, сохранённым какой-то магией старого соглядатая, качаю головой. Рядом только штаб – Кочарыш, Чижик, Тень и Дудочник, куда мы без фанфар?

– Малыш, малыш, – вздыхаю я, обращаясь к Чижику, – как ты нас всех напугал!

Чижик изумлён. Не такой реакции он ожидал. А пошутить, а запутать? Я же Весельчак, или где?

– Зачем же ты так? – вновь вздыхаю я. – Всю игру мне поломал! А я так надеялся, что хотя бы половина, а желательно, чтобы все вы свалили… куда-нибудь!

– Чётче надо было ставить условия игры! – огрызнулся Чижик, краснея.

Я удивлённо вскидываю бровь. Вон оно даже как? Он может теперь, огрызаться? Так, глядишь, и собственное мнение у этого восторженного юноши появится! А там, а вдруг? И решимость свою точку зрения отстаивать? Глядишь, и сила воли нарастёт?

Не сглазить бы!

– Тогда бы сломалась вторая моя игра, – вздыхаю я. – Я надеялся, что тебя или грохнут, или ты проявишь наконец скрытые где-то глубоко в этой бесформенной массе… дерьма, княжеские свои задатки. Вижу, обе партии – сыграли.

– Ты всегда играешь? – ухмыляется ехидно Дудочник. Впрочем, как всегда, своей уже привычной мордой лица.

– А то! – воскликнул я. – Иначе жизнь будет пресна и не интересна.

– А какой ты на самом деле? – спрашивает Чижик.

– Всечь? – Кочарыш старательно копирует ухмылочку Дудочника, но пока не очень получается.

– Теперь уже поздно. – Отмахнулся я. – Уже заслужил право голоса. Теперь его пороть надо. Розгами. Чтобы учился старательнее.

– Чему? – заинтересовался не только Чижик.

– Всему, что помогает не только выжить, но и прирасти.

– Прирасти? Чем?

– Всем. Никогда не знаешь, что понадобится и когда.

– Что-то не заметно, чтобы ты прирос чем-то. Где все твои сбережения? – спрашивает Дудочник. Но, судя по глазам, по этим хитрым и бесстыжим глазам, он уже знает ответ.

– Вот и подумайте, чем я богатею? Что всегда и везде с собой, ничего не весит, жрать не требует, не ржавеет и не теряется?

– Украсть нельзя, – подхватывает Тень.

– А когда этим богатством делишься – не уменьшается, – добавляет Дудочник.

– Тут только я не догадался, что вы все обыгрываете старую поговорку про обоз знаний? – улыбается Чижик.

– Добро пожаловать в нашу тесную компанию… смертников! – хмыкаю я.

Чижик кланяется.

Кстати, с ним связана ещё одна нелепая, но забавная неурядица. Его все кругом величают Утырком. Искренне думая, что это название его должности – моего зама в отряде. Не стал разубеждать. Смешно же! Пусть и только мне. Но мне смешно.

Того нетопыря тоже именуют так, как я окрестил – «мамкойогом». Но само слово «мамоёк» им хорошо известно, потому путаницы не произошло, все в курсе оскорбительного его значения. Только сам вот этот парень ещё сильнее сдал за эти дни моего отсутствия. Сила ему сейчас совсем не подчиняется. Так ещё парочка дней, ну неделя, и станет он сломанным магом. А это как чемпиону мира по бегу на десятку кэмэ сломать спину так, чтобы ноги отнялись. Зачем жить-то тогда?

Ночью посылаю за Мамкоёком. Приходит. Вид его жалок. Но я не испытываю к нему ни жалости, ни сострадания. Я его поступка никогда не смогу понять, принять, простить.

Только вот маг огня в нашем подразделении, что опытный гранатомётчик с термобарическими зарядами для РПГ в заплечном подсумке. И это по минимуму. А маг огня может быть не только гранатомётчиком, но и самоходной гаубицей, или вообще биологическим аналогом реактивной системы залпового огня. Штука, безусловно нужная! Прагматика, никаких сочувствий.

Мамоёк что-то мямлит, что он очень сожалеет, пытается объяснить мне, как подобная мерзость произошла. Меня аж передёрнуло.

– Не желаю знать подробностей! Рот закрой! А вот уши разуй! У тебя, урод, ровно два выхода. Но для начала… Не мать тебя прокляла, не ведьма она. Ты! Ты сам! Сам себя возненавидел так, что весь пошёл вразнос. И только потому с тобой и занимаюсь, что осталось в тебе чуток человеческого. И стоит тебе просто… Хотя не просто это… Но надо принять имеющееся положение вещей как данность. Сказать себе: «Ну, вот так, уж как есть!» И тогда к тебе вернётся уверенность в себе.

Парень отстранился, глядя на меня огромными глазами. Его била крупная дрожь.

– И тогда перед тобой откроются два пути. И один из них делает нежелательным принятие тобой моей метки. Смириться и принять себя таким выродком, каким ты стал, мало. Повторяю, у тебя будут два пути, один – оставаться выродком. И тогда моя метка тебя рано или поздно убьёт. Потому лучше тебе мою власть не принимать, отказаться от нашего общества и покинуть наш отряд в городе, куда мы завтра же и отправимся. Тут, в новом порядке, тёмных магов огня не сжигают. Всё у тебя будет даже неплохо – золотые расценки, высшая ступень наёмника, сила, слава, достаток.

– Тёмный маг? – просипел юноша перехваченным горлом.

Пожимаю плечами, продолжив:

– Второй путь сложнее. И много, много беднее. И путь этот – принять тебе твою мерзость как данность. Помнить о ней, никогда не забывая, но всю свою жизнь стремиться к доброму, светлому, достойному. Подвигами, всё более и более достойными, заваливая ту сквозную воронку мерзости, что имеется в твоей душе. Но тебе вечно необходимо твёрдо помнить, кто ты есть на самом деле! И никогда, слышишь, никогда! Никакого лицемерия! Помнить о своей мерзости, чтобы жизнь свою соизмерять по этой гадости в тебе, идти от противного твоей тёмной сущности в обратную сторону, к свету, к возрождению души, чтобы в каждом своём решении, в каждом поступке уходить от мерзости. Каждым! Иначе Тьма поглотит тебя. Этот путь долог и труден, даже бесконечен, как лестница в небо. И придётся не пройти её, а проползти! И каждая последующая ступень будет даваться вдвое сложнее предыдущей. А оступишься – разобьёшься сразу же! Никакой повторной попытки! Иди, парень, подумай. Да, крепко подумай! Помни, моя метка будет контролировать всего тебя. И однажды просто устранит тебя, когда предел мерзости в тебе перельётся через края дозволенного. Она не будет влиять на твои решения, только осудит. Метка палач, что всегда с тобой. Мало кто из Вещей знает об этом, но тебе я сразу открыл перспективу. Потому тебе лучше отказаться от моей руки.

Буднично и рутинно, для меня, провожу «разметку» людей. К моему разочарованию поголовную. Но ритуальный обряд проводим на рассвете. Чтобы символично – начало новой их жизни, рассвет нового её этапа ассоциировался с восходом Светила. А рассвет в скалах особенно красив, чист и ярок.

Вместе с меткой, через неё, закладываю в людей «личинку» пакета знаний и навыков, как меня научили мёртвые. Всю ночь готовил для людей типовые «пакеты загрузки», исходя из тех их возможностей, способностей и предрасположенностей, какие я успел выяснить. Всё это добро будет в людях прорастать неспешно и незаметно, и станет их явью именно тогда, и лишь тогда, когда у них будет возможность для освоения всех этих знаний. Когда их тела и мозги их подтянуться под «системные требования». И тогда всё это проявится. Но, будет выглядеть это так, будто они сами научились.

Мне случайно ими выболтанные сведения о наличии у нас бесценных и сверхсекретных технологий производства универсальных суперсолдат из человеческих отбросов ни к чему. Сами! Всё сами! Ручками, ножками, своими собственными бестолковками проламывая очередную гранитную стену Непостижимого!

И да! И это тоже очередная Игра. Ну, скучно мне! Мир, щука, большой! И время в нём тянется со скоростью неспешного пешехода. Мне чем-то надо занять свою голову? Не всё же время мне сидеть в «режиме зрителя за собственной жизнью»? Так ведь недолго и привыкнуть, совсем шизиком стать можно.

А если мне не занимать голову любой забавной мелочью, то меня опять будет накрывать извечными философскими русскими вопросами: что делать? Кто виноват? Почему именно я? Кому в Мире жить хорошо, и как у него всё это «хорошее» стырить так, чтобы тебе за это ничего не было? Чем и за чей счёт напиться так, чтобы сегодня было хорошо, а завтра тебе не подыхать с перепоя? И все ли бабы – щуки, или только мне так не везёт? Ах, да, что такое, собственно, «не везёт», и как с этим бороться? И все ли люди мрази, или только вокруг меня повышена концентрация этой гадости? Как известно, подобное тянется к подобному. И кто тогда я? Во всём этом дерьме по уши! Я вам расскажу, кто вокруг меня, а ты мне скажешь, кто тогда я? А ты мне расскажи, кто вокруг тебя, и я тебе скажу, кто ты! И так ли страшен демон во мне, как я его себе рисую? И сам этот вопрос соблазн ли он тёмной стороны, уловка ли Отца Лжи? Чтобы я всмотрелся в Бездну? А Бездна всмотрелась в меня проглотила мою душу.

Ну, так вот, Кочарыш строит народ. Чижик опять отступил «в тень». Улыбаюсь, имеется повод замутить новую игру. Нет, мажорчик, ты от судьбы не убежишь! От неё бегать ещё глупее, чем от снайпера – и устанешь, и умрёшь уставшим, да разочарованным. А уж я прослежу, чтобы ты встал в колею. Будешь ты, Чижик, локомотивом на пердячем паре. Куда ты с рельсовой колеи денешься, стеснительный ты наш?!

– Живее, народ! – кричу я, – А то не успеем унести задницы от наших сменщиков!

Ага! Ажиотаж! Потому протягиваю руку в сторону Ущелья, говорю:

– Учитесь! Вот это – походная колонна! Как копьём выровнены ряды!

Нежить и правда идёт красиво. Почти как те тощие дроиды в «Звёздных войнах». Синхронно, как отражения в осколках зеркала.

– Так что делать с этим? – кричит Побег, пиная тело убитого Чижиком соратника.

– Мёртвое – мёртвым, – пожимаю я плечами, – живым – живое.

– Не по-людски, прямо! – ворчит Дудочник. – Как просто бросили. Всё же не собака бродячая!

– А что он всё время тут валялся – ничего? – спрашиваю.

– Так, – пожал плечами Кочарыш, – тебя ждали. Чтобы решил. Кому – что, за что да – чем?

Ухмыляюсь. Вон ведь как моя Вещь стала выражаться. Весь в меня!

– Надо бы хоть как-то… – разводит руками бродячий музыкант.

Тень скидывает со спины тощий заплечный ранец и протягивает Дудочнику мешок из грубой материи. И тут же все опять забыли про тело павшего.

– А ещё есть? – налетевший Кочарыш сбил бы Тень с ног, не будь он Тенью. И выхватив все три мешка из опустевшего ранца, братва попрыгала обратно в зев провала в подземелья.

– Живее! – рявкнул Чижик. – Вы, двое каменноголовых! Ко мне! Вот этому свистуну помогайте! Падаль в мешок грузить!

Упс! Сворачиваю сценарии игры по Чижику-локомотиву. Не самоустранился он. С меня самого берёт пример. Рутиной «офицер» не занимается. Для этого «сержант» есть! Но «сержант» Кочарыш со своими «младшими сержантами» и «ефрейторами» – в подполье, потому Чижик орёт как резаный, каждые десять секунд сверяясь с колонной Бродяг на дороге, как с часами, выгоняя народ из руин крепости, строя их на дороге, ведущей вниз, в долину, контролируя равномерное распределение награбленного «лута» по спинам коней и людей.

Кочерыш с Братвой последними выбежали из провала бывших ворот крепости, волоча позвякивающие мешки с выпирающими из них пластинами доспехов.

Чижик смотрит на меня.

– На караул! – говорю я. – Поприветствуем хозяев этой земли.

Выстроились, снизу-вверх смотрим, как на остатках стен выстраиваются костяная стража, бликуя на Светиле доспехом и остро заточенными копейными лезвиями. Когда из провала ворот вышла делегация парламентёров, ряды моих охламонов дрогнули.

– Держать строй! – рявкнул я, чуть опередив и Чижика, и Кочарыша.

Ещё бы не дрогнули! Впереди шёл костяной рыцарь в тяжёлой броне, в глубоком шлеме, с длиннющим двуручным мечом в одной лапе, в глубине смотровых щелей его шлема греческого гоплита тлели почти фиолетовым огнём угольки злобы нежити, смрад силы мёртвых окружал его и тянулся за его плечами дымчатым плащом. А за ним костяные гоплиты с короткими тяжёлыми копьями.

Не дойдя до нас полсотни метров, костяной рыцарь вскинул в небо свой меч, потом склонил голову в шлеме. И чуть отошёл в сторону.

Шеренга щитов синхронно, как автоматические двери супермаркета, разошлась, пропуская к нам двух Бродяг, волокущих мешок. Бродяг мы узнали. Бывшие узники подземной клетки этой крепости. Вынеся мешок из рядов, Бродяги оставили его, синхронно, как олимпийские чемпионки по синхронному плаванию, развернулись и втянулись в разрыв строя, который сомкнулся за ними. И мёртвые пошли обратно в том же порядке, не поворачивая к нам спин. И откатывались с той же скоростью, с какой шли сюда. Будто включили обратную перемотку.

– Вот это выучка! – восхитился я. – Да такие, на этой тропе любое войско перемолотят, как камнедробильная машина! А то вы! И-е-ех-х! Вещь! Нет, стой! Старый, тебя не жалко, иди, посмотри, что там?

И сам же заржал, видя перемены лица старого подслеповатого мага.

Сам подхожу, взваливаю мешок на плечо и иду обратно. Задним ходом. Может, демонстрация моей… спины посчитается нежитью недопустимой? Оскорбительной? Они же нам спин не показали? Бродяги из подземной клетки не считаются.

– Уголь это! – объявляю своим. – Видимо, нежить посчитала падаль с лисьей мордой даром. И решила отдариться? Их, неупокоенных мертвецов, разве поймёшь? Ну, на кой нам мешок угля? Всё одно разогревать нечего, всё сожрали уже. Пошли! Там где-нибудь вывалим. А в мешок железяк напихаем. Долго вы в пальцах по пять наконечников копейных протащите? Чижик! Что народ тупит?

– Что, оглохли, пустоголовые сыны шлюхи и Бродяги?! Стройся! Шагом! Враз! Пшли! – орал Чижик. – Охота к нежити в подпол вернуться? Вмиг оберну в мешковину!

– Во, утырок – разорался! – пробурчал кто-то.

– Поговори мне ещё! – прорычал в ответ Кочарыш и, ловко изогнувшись, хлопнул сверху наконечником своего копья по шлему болтуна. Тот взвыл. Оголённые подбивочные шипы от удара впились в кожу головы.

Глава 2

В долину нас пропустили без проблем, гарнизон заставы оказался тем же, что и прошлый раз, когда мы проходили наверх.

– С добычей вернулись? – кричит старший стражи ворот. Ворота открывались цепями, через КПП шёл изолированный коридор с раструбами и амбразурами. Стража наблюдала за нами с безопасности – со стен, вне досягаемости рукопашного оружия.

– Как видишь! – кричу в ответ. – Больше было, но растеряли по дороге, как от Бродяг бежали. Можешь сходить, подобрать. Там Бродяг немного осталось. Сотен… Сто!

И ржём всем строем. Завидев заставу, спешно стали искать свои жетоны наёмников, надевали их на шеи поверх всего. Это единственные наши документы, кроме лап и хвоста. Тень примерил жетон Лисьей Морды.

– Не желаете выменять железяки на чё пожрать? – кричу опять.

– С удовольствием! – отвечает страж. – Только сами последний хрен без соли доедаем! Нас уже седмицу как сменить должны были, да что-то никак! Старый хрыч?!.

– Я тебе этого не забуду, ублюдок! – потрясал рукавами старый маг. – Думаешь, не вижу уже ничего, так можно издеваться надо мной? Али ты думал, что я голос своего ученика не узнаю?

Страж выругался, смутился и уже более почтенно попросил:

– Напомни там о нас!

– Тот самый хрен без соли тебе во всё лицо! – тряс старческим кулаком маг. – Сиди тут до самого сошествия Бродяг Ущелья Скорби.

– Что? – воскликнул страж. Голов меж зубцов и в бойницах стало много больше.

– Что слышал! – зло огрызнулся маг. – Бродяги начали покидать Ущелье Скорби! То-то! Нас из Башни Скорби выгнали. Еле ноги унесли! Вот и бойся теперь, невежда! Не смыкая глаз! Пусть тебе теперь мерещатся в тумане горной дороги коробки костяных щитоносцев!

И все мы ржём вместе со стариком. За нами рухнула воротная решётка, со скрипом стал подниматься переходной мостик через ров, пробитый, наверное, магией, в сплошной скале.

Ближайший каменно-мазаный городок козопасов нас встретил угрюмо. День уже клонился к вечеру, а городок был всё одно почти пустым. И был он столь маленьким и бедным, что не имел никогда не только площади для общегородского сбора или торга, но даже ни одного, даже самого захудалого постоялого двора. Не город, а аул, приткнувшийся к скалам и обнесённый стенами, сложенными из дикого камня на глинистом коричневом растворе. Хоть прямо на дороге вставай на ночёвку! Не удалось и провиантом разжиться. Даже за уголь. Да, я его так и не высыпал, убеждённый старым магом, что уголь – чёрное золото. И потому неунывающий Харлей, кроме двух мешков с железками на боках своих, перекинутых через седло, теперь ещё и мешок угля везёт в седле, вместо меня.

– Старый, ты всё же местный, да и власть ты, в конце концов, ты бы пошушукался с людьми, что это все такие унылые? – говорю я надсмотрщику от нового порядка.

Старик кивнул, стал крутить головой, тщетно пытаясь осмотреться подслеповатыми глазами. По моему знаку Кочарыш отряжает двоих бойцов в сопровождение. Не только для защиты старого человека, а ещё и потому, что всё же старость в Мире вызывает почтение. Тут до пенсии не докатишься само собой, просто день за днём. И почтенные годы говорят о недюжинных способностях, о достижениях в юности и зрелости. И как бы намекают на мудрость и осмотрительность старого человека. Выжил же! Когда остальные уже удачно «бродят».

Прищуриваюсь, глядя на старика. Бойцы вокруг меня «встали в стойку».

– Тихо-тихо! Вы что? – махнул я на них рукой. – Просто одна мысля появилась по поводу старика. Надо ему на нос одну хреновину нацепить. Вот на ночёвке и займусь. Скорее всего. Побег!

– Я! – подскочил младший браток.

– Хрусталь найди! – велел я.

Глаза пацанёнка округляются, но никаких вопросов. Закрутился на месте, как собака, берущая след, побежал.

– Чижик! Вещь! – зову я.

– Тут! – кивают они.

– Новый порядок жизни у нас будет. В одно лицо никуда и никому не ходить. Самое малое – двое. Всех касается. Даже меня. У меня, вон Тень. Я понятно объясняю?

– Уже воюем? – усмехается Дудочник.

– А то! – киваю я. – Одного человека так просто украсть! Тюк сзади по голове камушком и пытай его, тяни из него любые тайны. А мы, остальные, и не знаем, что НАС уже убивают! А двое, да спиной к спине, уже неудобно. И шумно.

– Какие у нас тайны? – пожимает плечами Кочарыш.

– Тайны Хозяина, – отвечает ему Дудочник. – Пойду я с Побегом. Мы как бы и напарники уже.

Уже в сгущающихся сумерках находим для ночёвки достаточно широкую галерею в скалах. Со следами многочисленных стоянок, то есть с мусором. Когда мы поднимались в горы, это стойбище прошли в полдень, а вот в этот раз ночуем. Смотрю, насколько хорошо мои командиры организуют ночёвку. Вмешиваться не пришлось, управились, имеется навык. Мир опасен. Тут любая ночёвка вне городских стен, всё одно, что в тылу врага. Да и не первая это ночёвка за время наших странствий. И когда организация стоянки меня удовлетворила, взял собранные (или выменянные) Побегом куски дикого хрусталя и желтоватых слитков кварцита – непонятно, как и почему спёкшегося песка, взял мешок угля и попрыгал вверх, на скалы. Тень следом. Хотел оставить его, но блин! Только что установил новое правило и тут же его и отменить? Все, так – все! Без исключений. Потому маршрут движения выбирал попроще, ушёл не так далеко, как хотел было.

К отряду вернулись мы с Тенью только утром, когда народ урчанием давно пустых животов готовы был вызвать горный обвал камней.

– Примеряй! – протягиваю очки старику.

Смотрит на них, как та самая мартышка на очки. Со вздохом, показываю, как надо их сажать на нос, как дужки закладывать за уши.

Старик надевает очки на нос и с изумлением осматривается. Он сейчас, в этих желтоватых очках, стал похож на старого наглого извращенца с бритых островов, который сочинял и писал, тем не менее, хорошую музыку.

– Лучше? – спрашиваю я.

– Так вот ты какой! – удивлённо говорит старик, глядя на меня, на мою «бритую» морду лица, на мою вновь голую голову под моим вновь изменившим свой вид шлемом.

– Значит, угадал я с диоптриями-хреноптриями! – выдохнул я. – Зрение штука такая. Потерять легко, а вот вернуть! А что желтоватые? Будем считать их тактическими антибликовыми очками. Носи, во славу богов нового порядка!

Старик кланяется мне прямо до земли. Отмахиваюсь от него. Иду к Харлею, в нетерпении бьющему копытом, тоже жрать хочет, он же не козёл, не умеет жрать камни, закидываю ему на спину изрядно полегчавший мешок и возглавляю выстраивающуюся на дорогу колонну своего нелепого воинства.

Как всегда, дорога с гор была много короче, чем в горы. Хотя обратно мы шли гружённые неудобными к транспортировке частями вооружения, а вверх шли «налегке». Уже к вечеру второго дня мы спустились в долину. И заночевали у второго городка, чуть крупнее предыдущего аула козопасов, но столь же нищего. Еду не могли выменять ни на уголь, ни на железки.

Вернувшийся старый очкарик пояснил такую ситуёвину.

– Как знал, как знал! – смеюсь я. – Ну, не бывает нового порядка без продразвёрстки!

– А это что за невидаль? – спрашивает Кочарыш.

А вот Чижика я приучил к молчаливому вниманию, юноша весь струной вытянулся, чтобы не упустить ни слова, ни полунамёка, но молчит.

– Позже, – отмахнулся я. – А чем объясняют подобное ужесточение порядков? Войной?

– Войной! – сокрушённо кивает старик, всё ещё удивлённо и сосредоточённо разглядывающий свои руки. Такими старыми он их не привык видеть. – Империя…

– …Зла? – усмехнулся я. – Империя Зла напала на розовых и пушистых повстанцев? А-а! Не обращай внимания, продолжай!

– Империя напала? – спрашивает Дудочник, что примечательно, без своей ехидной ухмылочки.

– Говорят так, – кивнул старик. – Наследник Императора Белый…

– Как? – воскликнули сразу несколько голосов. – Живой?

– Или всё это брехня! – усмехаюсь я. – Так что натворил этот Белый Хрен?

– Собрал отряд придворных магов и Паладинов и напал на Юго-Западный округ, – продолжил старик, но его опять перебили:

– А это где?

– Раньше называлось это Княжеством Змея, – пояснил маг и продолжил: – Так вот, напал подло, вероломно! Внезапным нападением захватил один из городов округа, поголовно уничтожая всех подряд, всё сжёг. Для устрашения сеет панику и ужас. Примчавшихся на помощь «змей» заманил в засаду и, используя подавляющее преимущество в силе и мастерстве своих магов, уничтожил. Пленных показательно казнил на кострах. Говорят, что всё это лишь отвлекающий ход, какими прославился наследник. Объявлен общий сбор ополчения. Ожидают удара основных сил Империи.

– Объявлена мобилизация и военное положение, введены нормы потребления и продовольственные талоны, – пробурчал я, потом, видя, что все смотрят на меня, спросил: – Это поэтому так малолюдно стало?

– Говорят, что прибыл какой-то большой человек из центра. Какой-то советник. И привёл с собой особенный полк. Хватают всех подряд, а у кого нет прописки, тех уводят куда-то. А тут, после нашего последнего князя, столько пришлых да беглых!

– Ловко! – усмехаюсь я. – А я-то удивился, почему это у вас тут так всё миленько да мягонько! Чтобы слух пролетел по Миру, что именно тут земля отбитых вань. И народ толпами рванул в вашу вольницу. А тут их и граблями всех в рядочки и свалкуют, соберут в охапки, соскирдуют, погрузят, да и отвезут на обмолот. Под цепные молотилки Императора. Во славу нового порядка! Что, старый, доложишь?

Старик, покосившись, отвернулся, буркнув:

– Не искушай!

– Что за «особенный полк»? – спрашивает Дудочник.

Старик лишь пожал плечами:

– Никто ничего толком не знает, но все боятся. Какие-то новые полки, нового строя, нового порядка.

– Революция обязана уметь защищать свои завоевания, – усмехаюсь я.

– Почему ты так враждебно относишься к новому порядку? – воскликнул старик.

Всё же пошёл на разговор. Уважаю! Не втихую настрочил донесение, а пытается дискутировать! Ну, побеседуем. Игра. Не для старого, ему уже поздно играть в эту игру. Как и мне. А вот для этих юношей восторженных, которые тоже пышут гневом от моей иронии и сарказма.

– Враждебно? Ничуть! – качаю я головой.

– Всё, что я сказал, ты принял на меч, ничему не веря! – возмущается старик.

– Я и не верю. Понимаешь, старый, если бы и мне всё это было бы в диковинку, как вот тебе, да этим вот юнцам, и я бы пылал праведным гневом. Но я уже достаточно знаю людей и жизнь. Знаю, что и как работает. Потому и смеюсь. Понимаешь, смеюсь я! Какая враждебность? Где?

– И как это работает? – спрашивает Дудочник. На лице его всё та же ехидная усмешка, но вот глаза не смеющиеся. Внимательные и требовательные. – Ты же знал, что будет война! Всё, что происходит, впервые происходит, а для тебя это не новость!

– Война – новость? Война – это естественное состояние людей. Новое? Где? Старое, как Мир. Так устроена Жизнь, что новое всегда идёт в противоход со старым. Вечный конфликт отцов и детей вам в пример. Или «отец» ремнём сломает под себя «сына», либо «сын» – отобьётся от «отца» и пойдёт себе ломать голову и шею об уже пройденные предками ямы и горы. Потому я и знаю, что новый порядок неминуемо будет в противостоянии старому порядку – Империи, например. И ваши советники, или как их там? Они тоже знают, что воевать придётся. Новое обязано уметь защищать свои завоевания. Так? Так. Нужны войска. Нужны полки. А где их взять? Во времена, когда наёмники везде нарасхват, все же ополчаются. Да не один полк нужен, а много полков? Где брать? Только сделать. Новые. Но разве полк новонабранных мужиков сможет противостоять имперским полкам? А? И что делать? Только одно – превосходить выучку имперцев числом! Полков должно быть очень много! Надо много золота. А когда кончится золото, то набирать полки без золота.

– Это кто же будет наниматься без золота? – усмехается Кочарыш.

– Ты. И ополчение. Умело подготовленная сказка заменяет гору золота. На нас же напали! Подло напали! У-у-у! Буржуи недорезанные! Знатные выродки! Столичные маги! Стража престола! Вероломно и внезапно воскресший наследник. Мужикам все они естественные ненавистники, природные, социальные противоположности. Естественно, подло напали! Вы отхватили у Империи четверть земель, а они теперь вероломно напали?! Ах-ах-ах! Только вот беда! Он же не нападает? Император яйца лижет, как кот ленивый, не идёт наводить старый уклад на новый порядок? Вот досада! Этак у нас и народ начнёт разбегаться! Поднимаем из пыли дважды убитого, но живее всех живых, наследника! Белого… Что там у него белое? Хвост? Что, правда, хвост? Прикольно, чё! И вот кипит наш разум возмущённый! И в смертный бой идти готов!

– Ты не веришь? – качает головой старик.

– Конечно, нет! – усмехаюсь я. – Потому как меня сказкой не пошлёшь на войну. Более того, народ, урок номер …мндцать! В присутствии кого бы то ни было ничего подобного не оглашать. Я и ещё кое-что знаю. Новый порядок он каждый раз новый, но каждый раз наступает на одни и те же грабли. И идёт по одной и той же колее. Создание образа внешнего врага, для объединения людей и ресурсов вокруг единого центра силы, последующая война насмерть с материализовавшимся, из этого созданного, воображаемого образа, врагом. Неизбежный повальный грабёж собственного населения для содержания всё расширяющегося войска, насильственный призыв всех подряд, без разбора, в ряды борцов за светлое будущее нового порядка для восполнения потерь от вполне естественного неумелого ведения войны и для создания численного перевеса над противником. Всё это вызовет ропот и недовольство народа. Ответом будет появление чрезвычайных обществ и команд дзержиморд, с холодными липкими руками, твёрдыми ногами, с пылающими головами и хрустально чистыми и пустыми сердцами. А-ах, нет, я же всё перепутал! С пылающими сердцами, с хрустально светлыми головами, с чистыми руками, с кристально честными помыслами и с твёрдыми яйцами. Но тоже с неограниченными полномочиями, неподсудные никому…

Покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово:

– Опричников. И обязательные подавление недовольных на своих землях, устрашающие зверства на землях врага, внутренняя борьба «советников» за власть и за реализацию именно своего видения будущего пути нового порядка, и рождение в этой грязной и кровавой резне диктатора.

– Кого?

– Конструктора, устанавливающего порядок, законодателя правил и порядков словом своим. Абсолютного и единоличного правителя, – И я усмехаюсь. – Как и Император, самодержца, но обязательно в обратной обёртке, противоположный, зеркально обратный имеющемуся Императору. И наведение порядка… жесточайшего, повального, поголовного порядка, огнём и мечом, в подконтрольном обществе. С тотальной прополкой земли от всего, что, по мнению ярых последователей нового порядка непорядок. В первую очередь в рядах защитников порядка. От всех, кто понимает порядок недостаточно порядочно.

– Прям тоска! – вздохнул Дудочник. – Очень мрачная у тебя сказка, Весельчак ты Мрачный. И в конце все умрут.

– Наоборот! – качаю я головой. – Веселуха! Движуха! Всё кипит, скворчит, бежит! Только успевай поворачиваться! А самое печальное для меня, что всё это неизбежно. Только в боли, в муках и крови родится новое. Что новый человек, что новое общество. А старое – неизбежно отмирает. Не будет нового не будет ничего. Всё, закрыли тему! И больше к ней не возвращаемся! А то придут за нами комиссары в пыльных шлемах, с твёрдыми взглядами…

– С липкими руками… – гоготнул Дудочник.

– Стальными яйцами… – подхватил Кочарыш.

– И алмазно крепкими, но чистыми сознаниями, – вздохнул Чижик.

Старик повесил голову и долго сидел в таком положении, не заметив, что вокруг уже никого нет и все разошлись. Только его молчаливый напарник. Он же охранник. И палач, если уж не повезло.

Собрались в круг. Тень проводит сортировку моих людей. Танцем. Комплексная проверка на динамичность психики и моторики. И базового уровня владения своим телом. Разделяя людей на подгруппы для последующего обучения. Ясно же, что «деревянным» нужна одна программа подготовки, гибким совсем иная, более продвинутая. А танец – это тот же бой, но без оружия. А народ собрался не только поучаствовать, но и поглазеть, потому что это не только волнительное и полезное нововведение, но ещё и забавное. Развлечениями этот не лучший из миров сильно обделён.

А утром на нас вышел спецотряд быстрого реагирования «неуловимых мстителей». Учуяли мы их издали, выстроились ромбом, попробуй, стопчи нас конями! Мы хоть и голодные, потому как продразвёрстка не столько вычистила схроны крестьянские, сколько заставила их скрывать наличие пропитания, но вот ремней и верёвок местным не жаль было. Как и прочей сыромятины. Обвязанный верёвочной петлёй щит уже можно было использовать. Выглядело, конечно, забавно, будто щит положили в авоську. Но уже можно было выстроить стену щитов и ощетиниться копьями.

Крутятся вокруг, внимательно выслушивая мои упражнения по выстраиванию матерных выражений этажерками. Потому как я не получил нормального ответа на обычный вопрос:

– Ребята, вы, часом, не припухли? И что вам, собственно, от нас нужно?

Ответа нет. Шли атакующей лавой, но видя наше построение, обтекли, стали кружить вокруг. Всё молча. Атаки так и не случилось. Просто скачут вокруг, давят психически. Даже не кричат, не улюлюкают. Как глухонемые! Странные. И обмундирование у них странное. Единое, потому не одежда, а обмундирование, но я ещё не видел подобных линий, фасонов и сочетаний пятидесяти оттенков серого и чёрного. Может, это и есть те самые Чёрные Братья?

– Старый, ты, гля, власть или где? – ору я. – Ты будешь решать с ними или как?

Но чёрно-серые эти старого чиновника будто и не слышат. Копьё в него метнули, как только он представился и потребовал повиновения. Тоже, кстати, молча. Хорошо дед – маг, Щит выставил. Я приготовился открывать большой Щит, но это копьё это было единственным. Нападения не последовало, наоборот, чёрно-серые откочевали в Пустошь, нарезали круги поодаль, в сотне метров. Фиксируют.

– Что делать будем? – спрашиваю. Мой «штаб», естественно, рядом со мной пышет боевитостью.

– Старый, ты уверен, что это именно те, кого привели эти новые советники? – спрашивает старого мага Дудочник.

– Больше некому! – трясёт бородой Маг, щурясь, бликуя вспотевшими от страха очками. – Так их и описывали – странные да чёрные. Злые, как демоны!

– Хозяин, – усмехается Чижик, – имеется повод обратить на себя внимания. Как ты и говорил. Жахни их своей магией!

– Не ожидал от тебя, тихушник камышовый, подобной кровожадности, – качаю я головой. – Предлагаю обдумать такой вариант – мы атаковали, но не привлекли к себе внимание властей, не уважать себя заставили, а рассердили новый порядок. А новая власть системная. Тут не получится, как привыкли, нагадить феодалу и сбежать от него в соседний лен к недругу властителя. Новый порядок – структура. Если пойдёт что-то не по плану, придётся с боем пробиваться аж до Гиблых болот и этих Светоносных.

Мужики матерятся. И я, и я того же мнения! Но я опять проделал с собой тот фокус с раздвоением личности, потому меня резко отпустило, гневная пена больше не разрывает давлением череп изнутри.

– И что делать? – спрашивают.

– Вот, как знал, что подскажете мне выход из положения! – усмехаюсь я. – Правильно говорят одна голова хорошо, а несколько – уже не красиво.

А что изменилось от прилёта этих неуловимых сербурмалиновых мстителей? А ничего! Нам по-прежнему надо в тот город, в Гильдию, отчитаться за задание. Потому так ромбом и пошли. Ну, как пошли? Сначала два раза по половине строя заваливались в копошащуюся кучу. Потом чуть изменили построение, чуть изменили дистанции между щитоносцами, половину бойцов сняли со Стены Щитов и переквалифицировали в двуногих перегруженных мулов, и пошли. Рискнули, конечно, но обошлось.

Когда городские башни показались на горизонте, мы как раз взобрались на очередную вершину очередного холма, поняли мы и обоснование нерешительности «неуловимых мстителей мистера Грея» – ровные коробки пехоты отрезали нас от городских стен. Сотни три щитоносцев перекрывали дорогу на вершине следующей возвышенности, ещё под сотню всадников поднимала копытами пыль за их спинами. Не считая тех самых, что ведут нас конвоем уже полдня, таким вот образом оказавшись у нас в тылу.

– Что встали? – рыкнул я. – Идём! Двум смертям не бывать! А мы уже Смертники! Заставим Смерть усмехнуться! Бросай всё! К бою!

– Может, тут их подождём? – неуверенно предложил Кочарыш.

Было бы неплохо! Тогда им бы пришлось атаковать снизу-вверх, а не нам. Но…

– А если они не пойдут? – пожимаю я плечами, скидываю с Харлея поклажу, впрыгиваю в седло. – Они и постоять могут – им жрать из города принесут. А нам? Сколько простоим? Нам бы день простоять и ночь продержаться? А потом? Ляжем и щитами накроемся? Когда люди от голода падать начнут.

Свешиваюсь с седла, хватаюсь за толстую и длинную жердину, что мои использовали как коромысло, несли сразу впятером, навесив на перекладину груз. Потряхивая, выдёргиваю жердину из-под груза. Кривая, как моя жизнь, конечно, но длинная и прочная, выдержанная.

– Я – атакую! – говорю я, вскидывая жердь, зажимая её под мышкой, смотря вдоль неё, пытаясь приноровиться к её кривизне, найти векторы стабилизации. – Пробиваю строй. Вы – крушите. Чижик, ты оказался прав, придётся заставить себя уважать. У нас не осталось иного пути. Или мы их научим не вставать у нас на пути, или падём. А если всё одно всё хреново, то чего ждать? Вперёд!

Харлей ржёт, пританцовывая и нервно кивая головой, видимо выражая этим свой горячий одобрямс моим словам. Он, этот шизанутый одержимый конь-нежить завсегда рад драке. Харлей, играя, как-то боком, выходит из строя, гарцует, красуясь, потом, всхрапнув и заржав, вскидывая голову, как будто бросая боевой клич, начинает боевой разгон вниз по склону, как локомотив под откос, неостановимо.

Это давно, в прошлой жизни, когда она была рядом, я едва держался в седле. Теперь ноги мои сами пружинят, удерживая моё тело в седле стабилизированным, руки тоже живут самостоятельной жизнью, на левой разворачивается полупрозрачный матовый магический Щит Разума, правая зажимает под мышкой оглоблю, удерживая её, как длинную кавалерийскую пику, пока указующим перстом вверх грозя небу.

А сам я в это время могу сосредоточиться на своих внутренних ощущениях, пытаясь запустить тот волновой колебательный процесс, которому меня научил тот псевдоразум Пирамиды.

И у меня получается! Да ещё как! Опять сильнее, чем ожидал! От моего крика устрашения ряды противника дрогнули. Их копья пошли волнами, щиты шифером.

Удар! Оглобля, ожидаемо, в щепки! Но передо мной теперь широкая просека. От удара в щит тупой оглоблей моего противника бросает на стоящих позади него соратников, и так сильно, что они валятся. Харлей, набравший такую скорость, что не потерял её и на «взлёте» на возвышенность, прыгает. Мы перепрыгиваем в просеку, прямо в гущу врагов.

Чувствую желание Харлея, его злость и боевитость, скатываюсь с седла, свалив сразу двух чёрно-серых противников, Харлей победно ржёт и начинает буянить, словно бешеный пёс, дорвавшийся, наконец, до склада подушек, только перья полетели. Бьёт копытами, лягается, кусается, крутится, сбивая крупом людей с ног.

Ну, и я тоже. Только я скромный. Не стану пафосно описывать избиение младенцев. Ну, а кто они для меня? Не Паладины, точно! Это с теми терминаторами и универсальными солдатами было интересно помахаться, а эти!.. Даже меч не обнажил. Чисто в рукопашку. Да и то! Удар ногой в щит опрокидывал щитоносца на стоящих позади его соратников, удар кулаком в шлем, а тем более, в лицо гарантированно выключало бойца из процесса нашей забавы. Как, впрочем, и удар в грудину. Не спасали их ни кольчуги, ни кожаные и льняные панцири, ни стёганые фуфайки. Кинетика есть кинетика!

Умышленно не убивал. Ну, старался не убивать. У них и так от вибраций моего панциря ноги подкашивались, руки тряслись, нутро холодело, а мысли в голове цепенели.

А тут и ребята к веселью подоспели. Они – мои! Мною меченные! Их мои потуги панические просто не берут. Иммунитет у них. Привитый.

А вот серо-чёрные дрогнули. Подоспевшая им на подмогу конница нарвалась на невидимую, но непреодолимую стену, что я выставил у них на пути.

Лошадку жалко! Конь их фронтмена размозжил себе голову об нематериальную стеклянную стену. В другое время я сказал бы, что мозги и кровь, повисшие на плоскости воздуха, выглядят пафосно. В другой раз скажу. Не в этот раз.

– Пошли все в звезду! – кричу я, взмахивая руками, будто этим взмахом прогоняю конницу. И, правда, побежали. Ещё бы они не побежали! Как бы мужественны и дисциплинированны не были эти бойцы, а психическое оружие подлое и коварное! Даже покалеченные люди, без моих меток на груди в ужасе сучат ногами, пытаясь уползти.

Снимаю панику. Хватит!

Стоим на вершине, среди копошащихся тел, тяжело дышим.

Молниеносный бой! Блицкриг! И победа!

Победа, конечно! Но!

Минус три! Трое моих умудрились умереть, трижды ободрав мне душу через свои метки. Минус восемнадцать, столько отлетело душ серо-чёрных. И с обоих сторон куча раненых и покалеченных.

И мне, в холодно-расчётливой шизе, предельно ясно, что все эти потери мои. Потому как вся эта ситуация непонятка и амбиции командиров. Меня и их начальников. Тот самый случай, когда паны тупят и занимаются амбициеметрией, а у хлопцев кости трещат. Не разобрались, проверить хотели «на слабо», может ещё что? Неважно же! Они мне не враги. Пока. А вот я им? Теперь?

– Закрепиться на позиции! – рычу я от злости, что прорывается даже через калькуляторную шизу. – Оказать помощь раненым. Всем! И этим тоже! Они не враги нам. Сейчас их старшие подтянутся, разберутся, наконец. Старый! Ты где? Спасай народ!

– Тут я! – пыхтит старик, только сейчас добежавший до нас. – Что встали? Укладывайте их, снимайте с них всё это! Да, осторожнее вы! Криворукие!

Рядом со мной встаёт на колени… плюхается обратно на задницу боец серо-чёрных. Повреждений нет. Только взгляд потерянный. В затылок ему я оплеуху отвесил. Вот и рубануло его. Подхожу, пальцами раздираю ему рот. Как я и подозревал – язык подрезан. Вот поэтому и молчат они.

– Понимаешь меня? – спрашиваю.

Кивает.

– Иди к своим, скажи, что мы не враги. Да, как ты скажешь? Как хочешь, но доложи! Понял? Мы рота наёмников Гильдии наёмников этого города. Взяли заказ на Ущелье Скорби, возвращаемся с задания. Вот мой кулон Гильдии. Иди! Идти можешь?

Кивает, берёт жетон, я его подталкиваю в сторону города. Он озирается исподлобья, подбирает свой смятый шлем, щит, копьё, и пошёл к городу, пошатываясь, волоча щит и копьё по земле.

Может, удастся проскочить? Пробежать по лезвию клинка?

– Чижик? – кричу я.

– Я! – весело откликается юноша. Живой, значит!

– Наши пожитки там. А мы тут. Непорядок! – качаю я головой.

– Понял, Хозяин, не изволь беспокоиться! Всё сделаем! – кричит Чижик. Вижу, как они с Кочарышем переглядываются, Кочарыш кивает. Сработались. Хорошо.

Только мне плохо! Настолько плохо, что накрываю себя второй прозрачностью и иду, куда глаза глядят. Не люблю убивать! Но единственное, что у меня получается действительно мастерски – убивать! А я не хочу! Не хочу!

Это я снял с себя Шизу. И эмоции меня вновь накрыли. Волной накрыли, компенсируя холодно-расчётливый период. Сразу все, что я не пережил, не выстрадал за время калькуляторной шизы, все сразу и вернулись. Плохой инструмент я себе сгондробил. Бракованный. Не лишает меня всех этих ненужных переживаний, а лишь замораживает их, отодвигая их в будущее. Вместо решения проблемы я придумал очередной способ отсрочки её остроты. Проклятье!

Полуавтоматически сработал второй способ самообмана и бегства от рефлексии – «выхожу из себя». Полегчало. Чуть, совсем, но полегчало. Но, я большой мастер бегства от самого себя. Уже. Знаю, как надо самого себя наикать. Чтобы не думать о красной обезьяне, надо думать о белых кроликах.

Кстати о баранах! В ближайшем овраге от будущего на тот момент боя, уже состоявшегося, пастухи укрыли стада баранов. Настоящих и двуногих, которых тоже пасли «пастухи». Находясь «вне себя», чувствую их. Боятся. Рабы? Ну да, они тут работали. Под конвоем или охраной надсмотрщиков с оружием. О боевитости этих «пастухов» довольно красноречиво говорит то, что они вместе со стадом прячутся в овраге – и от меня, и от этих серо-чёрных. Что-то они копали тут. Вот и начатый котлован, вон и отваленная почва Пустоши.

Моя ментальная проекция «вне себя» взлетает. Боги, как они успели тут всё перерыть! Это не новый порядок! Это суслики! Решили лопатами кардинально сменить ландшафт долины? И если ближайшие трудовые-исправительные бригады спрятались, то вот дальше продолжали свой нелёгкий труд землекопов. И все под охраной!

По начатым работам смог догадаться о предназначении только одного котлована. Продольного рва, что выкапывался вдоль реки и вдоль имеющейся дороги, ведущей к Нижнему Городу. И то, догадался только потому, что уже видел такой способ реконструирования дорог, когда новая дорога строиться вдоль имеющейся, а после переноса на неё транспортных потоков – перестраивается и старая дорога. Так вот получается удвоение имеющейся дороги.

Но, блин, откуда они нагнали столько «зеков»? Мои собственные ассоциации нового порядка и пламенных революционеров из моей-чужой памяти настолько совпали, что даже самому жутко! Масштаб задуманного впечатлил, «любой ценой» вызывает оторопь. Ну, что взять с Тёмных? А пламенных мечтателей из моей-чужой памяти уже рассудило время. Их чтили и проклинали разом. Ну, такова селявиха!

А в городе, кстати, идёт бой. Самый тупой и кровавый из всех возможных боёв – городской уличный бой. До сих пор – бой. Хотя отряды нового порядка уже «локализовали очаги возгораний». Блин! Самое хреновое, что в осаде и Гильдия наёмников! Проклятие! Так вот почему они на нас накинулись, как взбесившиеся собаки! Мы же, по определению, наёмники! Читай подкрепления осаждённым! Вот это замес у них тут! Это не считая осаждённого княжьего детинца – замка на холме! Мне глубоко фиолетово, кто обороняется в замке, ведь Старый сказал, что от княжьего рода никого не осталось, мне равно неинтересно и кто их осаждает. Меня беспокоит только сожаление, что мы оказались между жерновов этой внутренней свары псов нового порядка. Досадно!

Мои, пока я «летал в небесах», собрались. Серые, которые сильно раненные, уложены рядочками на обочине, ходячие выстроены, а мои опять перегруженными мулами сбились в колонну. «Проявляюсь».

– Пошли, мужики, – махнул рукой я. – Попали мы, как кур в ощип! Там, оказывается, друзья этих вот разговорчивых серо-чёрных штурмуют Гильдию наёмников. Вот и приняли нас за врагов. Бывает!

– И что делать? – восклицает Пизань.

– Пытаться доказать, что мы не верблюды! – пожимаю я плечами. – Потому, всех этих серо-чёрных освободить и пустить впереди себя. Мы не враги нового порядка. Мы не правые, не левые, ни чёрные, ни белые, ни за порядок, тем более не против него. Мы Смертники. Мы сами по себе.

– Раньше ты говорил, что мы Валенки, – усмехается Дудочник.

– И валенки тоже! – киваю я, даже не улыбнувшись. – Мы много кто. Единственное, нам не надо быть баранами тупорылыми, а главное не стать козлами отпущения чужих грехов.

Никто больше не встал у нас на пути, городские ворота настежь. Заходи – не хочу, грабь награбленное, жги не сожжённое. Хотя люди в привратной башне имеются. И не мало. Чую их. Только носа не кажут.

Про «жги не сожженное» я к тому, что чадили пожарища, на улицах в грязи и нечистотах трупы. В различной степени целостности. Многие уже пованивающие. Эта безумная забава у них тут идёт с того самого дня, как я увёл «своих баранов» в горы. Но я не ожидал, что действо это так им понравится, настолько их увлечёт и настолько затянется. Слишком долог этот осенний кровавый фестиваль. Слишком!

На боковой улице собака рвёт лицо убитого подростка. Я лишь поморщился никогда не любил этих сцен последствий завоёванного города. Собака взвизгнула от боли, убежала. Вскидываюсь – ведь это не я!

– Кто? Ко мне! – кричу я.

С повинной головой, нелепый, придерживая рукой разом сползающие штаны и неподогнанные части доспеха, но тут же запнувшись и вскинув голову, чтобы увидеть меня через сползающий на глаза шлем, с верёвкой в руке, вышел один из моих бойцов.

– Праща? – удивился я.

Боец пожал плечами, шлем опять ему закрыл глаза. Вскинул руку, чтобы поправить шлем – штаны упали, оголив тощий зад и тощие ноги, нагрудник в веревочных петлях сполз, скособочив мужика. Праща – просто верёвочная петля, тут же мужиком и сплетённая из верёвки, которой он и был подпоясан, пуля – подобранный камень.

– Молодец! – возвестил я. – Как всё это вот…

Я обвёл руками безобразие вокруг меня.

– …Успокоится, напомни мне о себе. Понял?

– Понял, хозяин! – поспешно кивнул боец, отчего шлем его свалился с его головы и зазвенел по грязной мостовой.

– Оправься! – рыкнул я. – Смотреть противно! Ты – Смертник! Неси это звание гордо!

И поехал дальше, разглядывая жуткие картины города, охваченного долгой бойней смуты. Чуть ли не на каждом столбе, чуть ли не на каждой перекладине по висельнику. Везде не убранные павшие. Уже ограбленные. Двери и окна домов и подворий или заколочены по-осадному, или выбиты «с мясом». Воняет падалью, нечистотами и пожарищами.

Находим своё подворье. А там уже новые «хозяева». Чинят и вычищают следы штурма и боя. Поджал губы – кровь на земле красноречиво рассказала мне о судьбе моих людей. Кочарыш с братвой было принялись возмещать свою ярость на новых «хозяевах», но замялись. А потом я их вовсе отозвал. Мужик с колтуном больных волос на голосе с иссохшей правой рукой трясся всем телом, тщетно силясь произнести хоть слово, так его напугала братва. Зубы его стучали гораздо громче, а штаны стремительно темнели от сырости страха. Он всё пытался своими изуродованными руками развернуть документ, но упрямый свиток упорно сворачивался. Но дело не в этом инвалиде. А в толпе испуганных голодранцев за его спиной. Полный двор подростков.

– Школа! Словесности! – изумлённо воскликнул Чижик, со злостью вырвав свиток из рук инвалида и прочитав написанное, заверенное подписью и печатью.

Инвалид, икнув, кивнул, расплакавшись, изуродованными руками прикрывая свой позор обмоченных штанов. Вот тебе и учитель словесности – слова вымолвить не смог. Но страх – плохой подсобник.

– Гнать? – с сомнением спрашивает Кочарыш.

Поджимаю губы, разворачиваю Харлея.

Мне сносит чердак! Трупы, падаль, висельники, но тут же собрали голодранцев для организации школы! Просветительская работа! Что, гля, происходит? В городе типичный хаос средневекового разорённого города в типичной безжалостной и безумной Смуте, но за городом грандиозные стройки! Причём не последовательное возведение объектов, а единовременное! Это уровень масштаба, или уровень глупости? И что это вообще такое? И почему вы новый порядок, раз уж сумели организовать такие толпы землекопов и их конвоиров-надсмотрщиков, с соответствующими и сопутствующими организационными процессами обустройства всех этих людей, обеспечения им ночёвки, крова, питания, но не смогли задавить смуту в самом городе! Что за нах?! Не бывает так! Или всё бардак, либо всё в упоряде! Не бывает настолько броских различий. Не логично это!

Еду в центр города. Как раз к гудящему детинцу на холме и кварталу Гильдии наёмников. Мои – за мной. Серо-чёрные, кто мог, отваливались. Не удерживали. Они нам не пленники. А мы им не победители. Всё это одно огромное недоразумение!

Нас ждут. Но хотя бы не встают на пути. Расступаются. Всё молча. Вроде и не серо-чёрные, а молчуны, как будто и им языки подрезали.

К Стене Дома наёмников не пройти, не наступив на убитого. В самой стене, в воротах пробоины. Но в них – щиты наёмников, жала стрел и дуги самострелов, клинки топоров и блеск брони.

Осаждающие расступаются перед нами, растаскивают баррикаду. Всё же мы заставили себя уважать. Стоял и ждал, пока с моей дороги не уберут обломки и мусор. Потом, так же молча и неподвижно, ждал, пока уберут тела. Заинтригованные осаждённые тоже не стреляли, а с удивлением смотрели на осаждающих, опасливо, за щитами, утаскивающих тела павших. Видимо, сама эта ситуация была настолько из ряда вон, что тишина растекалась от молчащего меня и молчаливых осаждающих по окрестностям. Среди штурмующих, кстати, совсем не видать серо-чёрных.

И вот когда дорогу мне освободили, я подъехал к пробитым и побитым воротам, ограждающим квартал Гильдии наёмников от остального города и, усилив свой голос возможностями моей брони, крикнул:

– Я – Мрачный Весельчак, глава «Усмешки Смерти», по найму Гильдии Наёмников и Совета Северного округа ходил в Ущелье Скорби. Задание выполнено! Кому я могу доложить результаты похода? У кого я могу получить вознаграждение?

– Рад, что ты жив, Мрачный! – слышу я голос главы Гильдии. – И очень удивлён, что ты вернулся, да ещё и с выполненным заданием! Но, как видишь, у нас тут…

– А у вас тут происходит одна огромная глупость! – прервал я главу Гильдии. – Но, в глупостях я не участвую! Ты мне выплатишь моё? За освобождение Башни Скорби? Правда, мы её потом опять оставили. Но мы узнали, что происходит в Ущелье Скорби!

– Да я бы с удовольствием! – кричит в ответ глава. – Но, я в данном случае лишь посредник! Заказчик – Совет!

– Где мне их искать? – кричу я в свою очередь.

– Да, вон, на той стороне Главной площади – Зал Города, теперь Зал Совета, – кричит глава явно повеселевшим голосом.

– Вот и хорошо! – киваю я. – Жди тут! Никуда не уходи.

В ответ – волна пересмешек. Причём смеются бойцы по обе стороны Стены Дома наёмников.

– Я ещё привезу полагающуюся тебе десятину! – крикнул я так, чтобы перекричать весь этот поднявшийся шум.

И развернул коня. Мои выстраиваются за мной. Поршнем идём по переулку к площади.

Площадь, что декорация к фильму ужасов. Ступени Зала Города, что теперь, при новом порядке именуется Залом Совета, завалена обломками баррикад и телами. Храм Триединого выгорел. Вся площадь завалена мусором, обломками, телами. И сдвоенный ряд виселиц ведёт к центру площади, где возвышается заваленный обезглавленными и обгоревшими телами постамент. К которому кольями был прибит и сам палач города. М-да! Порезвились горожане!

У ступеней Зала спешиваюсь.

– Утырок! – тихо говорю я, не сводя глаз с величественных, но побитых и вымазанных дерьмом и грязью колонн Зала.

– Я! – откликается Чижик.

– Встаёте тут, – говорю я, – и это… Грязно тут. Ну, ты знаешь…

– Исправим, не изволь беспокоиться! – гудит народ за моей спиной.

За колоннами выстраивается стена серых щитов с чёрными символами на них. Но копья их смотрят в небо.

– Старый со мной! – велел я.

– Иду, Великий! – отзывается старик.

– Очки отберу! – сквозь зубы рычу я. Обзывается он!

Старик ойкнул и запыхтел обиженным ёжиком, брезгливо переступая через убитых, пристраивается позади меня. А сам я, ледоколом, пру прямо на щиты этих серых. Но строй лопается, щиты расступаются, открывая мне доступ в выбитые двери Зала.

Когда-то величественный Зал сейчас был освещён только естественным светом. И хотя тут успели прибраться, тела, обломки и мусор вынесли, но следы крови ещё не оттёрли с полов. Полы вымели и даже вымыли, но кровь не водица, так просто не выводится. Стоек под свечи тоже не было. Как и позолоченных тронов для советников. Потому они ждали меня стоя полукругом, скрывая лица в глубоких, серых в полумраке, накидках.

Пока шёл к ним по гулкому Залу, осмотрелся. Величественные фрески и изразцы были бы мне не видны, не обладай я глазами нежити. А на балконах прятались стрелки, которых я тоже не должен был увидеть, почувствовать. Четырнадцать штук. И три мага. Уважают!

– Я… – начал я.

– Весь город слышал, кто ты, – перебил меня центральный мужик с сильным дыханием Тьмы и воды в ауре.

Качаю головой от его невоспитанности.

– Тем более, – усмехаюсь я. – По заданию Совета мой отряд ходил к Ущелью Скорби. Мы узнали обстановку в ущелье, составлены карты. Вот ваш картограф. Где моё вознаграждение?

– Мы, Совет Северного округа, не нанимали никого на выполнение подобного задания! – возвестил этот центровой.

Откидываю голову и издевательски смеюсь. Потом махнул на них рукой и почти отвернулся.

– Как смеешь ты поворачиваться спиной и уходить, прежде чем мы тебя отпустили?! – возмутился чувак справа от центрового.

Не меняя положения тела, оттопыриваю средний палец на руке и ещё раз отмахиваюсь от них.

– Что вы, «Усмешка Смерти», планируете делать дальше? – гундося, с каким-то присвистом кричит крайне левый от меня советник.

– Отдохнём, приведём себя в порядок и пойдём искать тех, кто честнее в своих делах, – пожимаю я плечами, продолжая «устало» и неспешно «уходить».

– А не хотите наняться к нам на службу? – опять гудит «крайне левый», с длинным «с-с-с».

– Предавший раз предаст ещё, – отмахиваюсь я. – Честь или есть, или не было никогда.

– А у вас она есть?

Поворачиваюсь не к центровому, а к этому, шепелявому говоруну носом, излишне манерно киваю, щёлкнув пятками друг о друга:

– Честь имею! – И ухожу.

Мне не препятствуют. И даже не стреляют в спину. И даже расступаются с пути.

Мои ждут.

– Что? – выдыхает десяток грудных клеток.

– Кидалово! – пожимаю я плечами. – Новый порядок такой непорядочный!

– И что будем делать? – народ явно обескуражен.

– Отсыпаться, – вновь пожимаю плечами я.

– Да? – даже Дудочник удивился, осматривая жуткую площадь, будто впервые увидев. И тут же хитро прищуривается. – И где?

– Ну, надеюсь, Дом наёмника не откажется нас приютить за долю малую.

Чижик даже рот разинул, правда тут же усмехается, переглядываясь с Кочарышем и Дудочником. Но идут за мной, так же колонной, в обратную сторону. Меж тем у ворот Дома наёмников продолжается «временное перемирие» с растаскиванием павших.

– Как сходил? – откровенно издеваясь, кричит глава Гильдии.

– Порожняк! – отмахнулся я. – Могу отсыпать десятину… моего облома.

Откровенно издевательский смех потряс и так исстрадавшиеся стены.

– Дом наёмников может предоставить мне кров на?.. – кричу я.

– Да хоть навеки! – ржёт в ответ глава.

– Навеки это долго, – качаю я головой, – мне столько не надо.

– Только вот беда, Мрачный, у нас тут как бы война! – опять ржёт глава.

– Это не война, уважаемый! – вздохнув, крикнул я в ответ. – Это глупость. Незрелая, детская шалость с недетскими последствиями. Эх, выпороть бы вас всех! Отойди от ворот! Всем! Бегом!

Ворота Дома наёмников исчезают в клубе пыли. Вместе со всем мусором и хламом, что составляли баррикаду за воротами и подпирали их. Сделаю вид, что не заметил и магии, подпирающей воротины. Способом, что мне подсказал старый картограф, прогоняю пыль сквозняком. И выезжаю на землю Гильдии.

– Примешь? – спрашиваю отряхающегося главу, у которого от порванного и развеянного заклинания укрепления ворот волосы дыбом стояли.

– Добро пожаловать! – махнул он рукой в глубь квартала.

Но вместо следования указующего жеста я разворачиваю Харлея и жду, когда «Усмешка Смерти» войдёт на землю Гильдии. Потом выезжаю обратно.

– Люди! – кричу я тем, кто стоит напротив меня, тем, кто осаждал Гильдию наёмников. – Прошу вас минуту внимания! Мы ходили в Ущелье Скорби, имели очень плотный «разговор» с обитателями Башни Скорби и довольно поспешно бежали от полчищ нежити Ущелья Скорби. И мы, как бы, немного притомились. И были бы вам крайне обязаны, если бы вы нам дали возможность выспаться хотя бы до утра. Премного и заранее благодарен. Да, я такой усталый и потому такой злой, что имею сейчас страстное желание весь ваш город разом обратить в руины. Но я пока сдерживаюсь. Благодарю за внимание, надеюсь на понимание, но…

И над нами открывается матовый купол просто невероятных размеров. Когда я сильно злой, у меня получаются удивительные вещи. Когда я чертовски зол штуки получаются просто демонически невероятные.

Глава 3

– Из-за чего весь сыр-бор? – устало спрашиваю я главу Гильдии.

Он изливается долгой матерной речью, где среди сочных эпитетов, характеризующих троицу новых советников, что сломали, к демонам, весь привычный уклад жизни, я уловил и толику рационального. Во-первых, их трое, а не один, как донесла молва ранее. И вот этот пришлый триумвират всего лишь резко завернул гайки в тех процессах, что и так тут плавненько происходили. Гильдия встала на дыбы, естественно, как только узнала, что она расформируется. Просто и без затей ликвидируется с полным сокращением штата. Такой структуры, как Гильдия наёмников, в новом порядке просто не будет. Вот и всё.

Я, конечно же, спросил, а что вместо Гильдии? Но глава не знал. Потому как ему предыдущая новость и получение извещения о сокращении просто снесли крышу. И голову с плеч глашатого, что сию радостную весть и донёс до ушей наёмников. А глашатый – представитель нового порядка. При исполнении. Ну, дальнейшее валяется вдоль Стен квартала Гильдии.

Посмотрел на бушуюшего главу, вздохнул, оставил его материться в кругу единомышленников.

Мои разместились. Иду проверять. В первую очередь уборные. Мне только такого рода потерь и не хватало! Но мои уже знают меня. Всё уже приведено в максимально достижимую в этих условиях норму. И это радует.

Все размещены в просторных комнатах, по восемь-десять человек в каждой. Благо свободных помещений достаточно, хоть в одиночку заселяйся, но кучкуются так же, как я их и распределил, подразделениями, десятками, пусть и не полными. Но самое просторное помещение застолбили за мной. А точнее под штаб. Вот все тут, всем «штабом» и сидят, отцы-командиры. Носом клюют. Поклевали еды, орлы перелётные, вина хлебнули, теперь осоловевшими глазами смотрят на меня.

– Соберитесь! – ворчу я. – Нам удалось проскочить в игольчатое ушко вероятностей и пробежать по лезвию меча меж жерновов неизбежного. Но самое интересное только и начинается. Мы только что довольно дерзко вознесли себя на довольно высокие уровни Игры. Потому и ставки в Игре будут просто ломовые. А приёмы сильные и подлые.

Кивают.

– Нас будут подкупать, – хмыкнул Пизань.

– Обязательно! – киваю я.

– Сожгу! – рычит Мамкоёк.

– Ни в коем разе! – качаю я головой. – Внимательно выслушивать, всё запоминать, деньги и ценности – брать. Иначе вас будут убивать. Естественно, сразу же докладывать мне. Своей честностью и неподкупностью вы мне игру не ломайте. Это же Тёмные. Приёмы их соответствующие. Нож в подворотне, яд и подкуп. Заговор, подлость, проклятие и мерзость. И вам, дети, в такие игры играть рано. Даже пройдохе Кочарышу. Если только Дудочник. Вишь, лыбится, мурлыка бродячий! Так что, если что мутное случилось, а до меня не добежать, то бежите до музыканта и на ушко ему шепчете. Он вам и подскажет, что говорить и как. А сразу в лицо мутным личностям включаете деревянного Бродягу: «Не знаю, как-то боязно, мне подумать надо!»

Ржут.

Чижик скребёт ладонями лицо, пытаясь разогнать сонливость.

– Нам удалось привлечь внимание к себе? – спрашивает.

– Ещё как! – хмыкает Дудочник.

– А дальше что? – спрашивает юноша, зевая.

– А о чём я тебе только что говорил? Не спи, замёрзнешь! А дальше мы, как привередливая невеста, будем выбирать себе жениха. Под кого и когда лечь, – отвечаю я, но тоже зевая.

– Фу! – скривились.

– А как вы думали? – усмехаюсь я. – Это новый порядок. Хотя старый такой же. Ты имеешь тех, кто под тобой, а тебя, соответственно, те, кто над тобой. Уроборос, змея, пожирающая сама себя.

Чижик в омерзении скривился. Мамкоёк и Пизань задумались, Дудочник ухмыляется своей фирменной усмешкой. Только Кочарыш пожал плечами, ему это данность. И даже мыслей нет о возможности как-то изменить текущее мироустройство. А тех, кто считает, как Чижик, например, что с имеющимся положением вещей можно что-то сделать, как-то можно изменить этот Мир в какую-либо сторону, тем более, в какую-то более мягкую, более светлую, Кочарыш просто и без затей считает прекраснодушными полудурками, мечтательными недоумками, если не откровенно ёкнутыми индивидуумами. Полностью оторванными от реальности бытия.

– Мерзко как! – восклицает Чижик. – А иначе никак?

Вздыхаю. И в задумчивости качаю головой. Кочарыш издевательски усмехается, отворачиваясь.

– Столько светлых голов пытаются придумать иное устройство общества. Вот и Тёмные с этим своим новым порядком. Тоже, небось, хотели как лучше. Только всё это благополепие неизменно заканчивается морем крови. Тут или все вокруг любят друг друга в самых разных формах и позах, или ненавидят и убивают друг друга. Иногда не менее страстно и не менее извращённо. Хотел бы я знать иное! Но!.. Что имеем, тем и довольствуемся. Как-то так!

Дальше разговор пошёл о мелких, но важных, потому что близких и конкретных мелочах. Чижик к тому времени всё же уронил голову на руки и затих. А Дудочник отрешённо смотрел мимо меня, на стену. Возможно, уснув с открытыми глазами.

– Всё же, – вдруг подал голос бродячий музыкант, прервав старшего брата Кочарыша, что довольно дельно излагал способ переноски тяжестей на шесте с крестовиной, имея в виду переделку копья. – Меня беспокоит та бесшабашная легкость, с которой у нас всё получилось.

Усмехаюсь. И я, и я, и я – того же мнения! Только я решил этой ночью обдумать сию несуразность. А улыбнулся от того, что мысли музыканта совпадали с моими тревогами. Но Дудочник мою улыбку истолковал иначе:

– Погоди усмехаться! – возмутился он. – Нет, ты, вне всяких сомнений, велик и могуч, но…

– Верно, – кивнул я, – но!..

– Как-то всё слишком легко получилось! – выпалил Дудочник настолько резко и громко, что Чижик дёрнулся и поднял голову с удивлённо-заспанными глазами. – А хорошо и гладко всё бывает только накануне большой-большой беды!

– Чистая и ровная дорога всегда ведёт к обрыву, – буркнул старший браток, поддерживая музыканта.

– Но получилось же! – усмехаюсь я. – Проскочили же! Это первое. А второе, тревоги твои я нахожу небезосновательными! И заданный тобой вопрос чертовски верный. Вот я вам и предлагаю с этой мыслью переночевать. А утром, на свежую голову жду от вас ответа: с какого такого перепуга нам позволено так себя вести? А тебе, музыкант ты наш, предлагаю обмозговать ещё и такую несуразицу – почему вне города всё у них настолько хорошо организовано, а задумано довольно широко и даже величественно, а вот внутри города – полная глупость и неумность? И связано ли это недоразумение с нашими сегодняшними закидонами, одного ли они ряда явления, связаны ли они, али чисто совпало? Если да, как мы можем это использовать? И можем ли?

– Понял тебя, – склонил голову Дудочник, поднимаясь.

Следом откланялись и остальные. Задержался только Чижик.

– Хозяин… – начал он.

Я поморщился. Мне подобное обращение не нравится, но не найдя, чем его заменить, промолчал.

– Я вот всё думаю над тем круговоротом взаимного… – он поморщился, подбирая слово, – поимения. И мне вот не верится, что не бывает как-то иначе!

Не найдя, что ответить юноше, в задумчивости смотрю на него, по привычке закрыв нижнюю часть лица рукой. Под моим взглядом Чижик смущается, краснеет, отчего шрамы на его лице наливаются кровью. И ведь это я изуродовал это смазливое личико!

– Понимаешь! – частит он под моим взглядом. – Противно это! Ну, не верю я, что и тебе подобное нравится! Да, сегодня ты показал себя, своё величие, но ты сам же и сказал, что рано или поздно придётся под кого-то лечь!

– Верно! – киваю я. – Более того, именно для этого я и выёживался сегодня. Показал свою силу именно для того, чтобы «лечь» под кого-то.

Чижик отшатнулся. Глаза округлились. Потом он зажмурился и потряс головой. И застонал:

– Ну, зачем?! Может, ну их, Тёмных этих?!

Чувствую, как губы мои расползаются в грустной усмешке. Но молчу.

– У нас сильный отряд! – горячо убеждает меня юноша. – А станет ещё сильнее! К нам с огромным удовольствием присоединяться даже маги уровня Охотников и Красной Звезды! И мы можем быть сами по себе! Жить так, как считаем нужным! Независимо, вольно и свободно! Зачем нам Тёмные?

– А вот это верный вопрос, мой юный ученик! – выпрямляюсь я. – Нам – Тёмные! Причём – самые-самые! Вот утром мне и ответишь – зачем? Иди!

– Так зна… – лицо Чижика вытянулось.

– Иди! Утро вечера мудренее! – выпроваживаю я княжонка, неделикатно выталкивая его, и закрываю дверь на засов.

И наконец, «расправляю крылья». Этот купол жрёт меня поедом, щука!

Утро не принесло облегчения. А целая ночь размышлений не принесла ни одной разгадки. Потому настроения нет. Вернее, оно есть, но особое. Этакое истеричное, бешеное. Зол настолько, что хочется убивать. Потому и ржать хочется. Беспричинно. Желательно – зло ржать. Причиняя боль, ржать над чужими мучениями!

– Ну? – обвожу всех взглядом. Видимо, взгляд мой настолько безумен, что люди теряются, глаза отводят, потупляя взоры.

– Э-э-э, – Чижик заикается, – кажется, мы нашли ответ!

– Гуд! Зер гуд! – оскаливаюсь я. – Молчи! Нашёл – молчи, потерял – молчи! И вообще, молчи! Умнее будешь выглядеть. Тень!

– Угу, – кивает Тамал.

– Сегодня день танцев! – возвещаю я, ударив в столешницу кулаком. – Чтоб к вечеру ни одна падла на ногах не стояла! Задача ясна?

– А то! – кивает Тамал.

– Исполнять! – рявкнул я.

– А ты? – удивляется Кочарыш.

– А я пойду дальше навыёживаюсь на шесть пожизненных, девять расстрелов и три повешения! – в этот раз я хлопнул по столу открытой ладонью. И от хлопка этого помещение опустело. Лишь из дверей мне Дудочник напоминает о моём же правиле «парного катания».

– Лицо обглодаю! – вполне искренне обещаю ему я.

Сегодня я без брони. Если всё обернётся не совсем удачно, то всё одно броня не спасёт. Потому только в штанах и куртке. На голове кепка. Почти бейсболка, точнее – тюбетейка с козырьком. Отрастил анадысь. Вместо кокарды на ней – череп и кости. Видя моё состояние, народ не лезет. Даже на главу Гильдии я зыркнул так, что он решил, что его вопросы ко мне не столь уж и срочные.

Подхожу к куполу. Секунду стою в нерешительности. Точнее в задумчивости. И не снимаю купола. Продавливаю его своим телом. Я прохожу, купол остаётся на месте.

На той стороне людно. Человек сто. Битком забили всё имеющееся пространство. И даже с окон и крыш лица. Серо-чёрные стоят коробкой отдельно от остальной пёстрой толпы. Я уже понял, что серо-чёрные немтыри к этому безобразию, что тут происходило, не имели отношения. Но их кто-то подставили под меня, под бой со мной. Осталось выяснить, кто их хозяин и чем я и он, хозяин серо-чёрных, не угодил хозяину остальных? Или хозяевам.

Вот этим я и планирую заняться.

Вперёд выходит человек, одетый так же, как вчерашние советники. Только при свете плащ его гораздо белее и уже не однотонный, а расшитый серебряным орнаментом и узором золотой нитью. Витиевато приветствует меня, представившись вторым советником, хранителем монеты. Сожалеет о произошедших недоразумениях и предлагает обсудить всё это. А я разве против? За этим, собственно, я и пришёл сюда.

Входим в коробку серо-чёрных. И движемся к Залу Совета по знакомой улице.

– Уважаемый Мрачный Весельчак, – говорит советник, – предлагаю вам бессрочный найм. Я вам предложу условия, каких никто из Совета просто не сможет предоставить.

– От чьего имени предлагаешь найм? – спрашиваю. Нехорошо спрашиваю, со звериным порыкиванием. Не люблю уродов, что улучшают своё личное благосостояние и уровень этажности своего личного статуса, используя свои должностные возможности и привилегии должности. И за счёт социума, который тебя на эту должность и поставил. Мелкие и мерзкие уродцы.

– Моего собственного имени, – склоняет голову советник.

– Ты – хранитель монеты? – усмехаюсь я, мои выводы полностью подтвердились. – Сначала заплати мне за уже выполненную работу!

– Я? – удивился советник.

Криво усмехаюсь. Понятно. Этот не путает личный карман и общественный. У него система ниппель: из общественного кармана в личный – дуй, обратно – куй! Отмахнулся от него, полностью потеряв к нему интерес, даже не пообещав, что я подумаю, не сказав, что я ему перезвоню.

Площадь за ночь не стала чище. Воняет только ещё сильнее. А вот Зал Совета убирают. Видимо пленные. Потому как под конвоем. Ну и внешний вид. Подневольность мгновенно накладывает отпечаток рабства на внешность, на взгляд.

Прохожу в Зал. Гулким полом отсчитываю его длину. Потому как проходим насквозь. И идём в какой-то кабинет. Второй советник, тот, что хранитель монеты позолоченный, отстал, с явным разочарованием на лице, ещё на ступенях. Зачем-то пнул ничем не повинную молодую рабыню, что со слезами и соплями боролась больше с собственными рвотными позывами, чем с грязью.

Коробка конвоя останавливается у дверей, у которых стоит своя стража. Беззвучно матерюсь – в позолоте! И эти тоже! Недоумки! Позолоченные недоумки открывают широкие двери, прохожу внутрь. Там коридор с окнами и дверями. У каждого окна, как фикус, позолоченный недоумок. Иду насквозь. Если личная охрана позолоченная, то мне в самый конец, к самым изукрашенным и самым широким дверям.

И угадал. Передо мной двери распахивают. Захожу. Осматриваюсь. Потолок, стены, окна-шторы, шкафы-диваны, ещё дверь за занавесками, расшитыми золотыми нитями, видимо в опочивальню. Только затем смотрю на большой и богатый стол, заставленный изысканными, дурманяще (я – голодный) пахнущими яствами и старыми кувшинами со старым вином. И лишь затем смотрю на Хрена Моржового за столом в белоснежном расшитом золотом плаще и в артефактных кольцах на пальцах с огромными самоцветами. Блестит, как подстилка олигарха. Это тот самый, что стоял в центре. Центровой.

– Ну? – рычу я.

– Не очень вежливо с вашей стороны, – качает головой центровой. У него причёска, макияж, даже маникюр. Глаза подведены, губы подкрашены. Тьфу! Полусладкий!

Он открывает напомаженный рот, видимо представиться, но я перебиваю его:

– Ты готов к смерти, Тёмный? – рычу я.

– Стража! – визжит он, отшатываясь, портя тем свою укладку, звенят подвески на его шее.

Двери с грохотом распахиваются, влетают позолоченные недоумки, оттесняют меня от центрового, выдавливают за дверь. Вот и поговорили! Хотя не очень-то и хотелось общаться со всякими недоумками, попутавшими собственную половую принадлежность!

Хорошо, они двери передо мной открывают. Хотя плохо. Я хотел бы с ноги разнести парочку дверей. Или парочку морд. Мерзких позолоченных морд. Народовластие говоришь? Хэх!

Но оказываюсь в коробке серо-чёрных бойцов. У этих морды не лоснятся. Лица, что ремни подвески меча наёмника с большой дороги – дублёные, в складках и застарелых шрамах. Носы не у всех стоят ровно. Но все до одного выбриты, ни один не воняет. Ничем, кроме запаха кожи доспеха и смазки, которой обработано оружие. Они и ведут меня на выход.

На площади пятно, отмечающее след, где моя пехота вчера стояла, и пока я беседовал с Советом, вымели за пределы собственных рядов всю падаль. Вот тут я и остановился.

– Ты! – тыкаю я в лицо одного из немтырей. – Я тебя узнал! Как самочувствие?

Это тот самый, которого я приголубил оплеухой в затылок, а потом отправил с поручением в город.

Серо-чёрный вежливо наметил улыбку краем губ и почтенно опустил глаза, чуть совсем, но кивнув.

– Можешь отвести меня к своему хозяину? – спрашиваю я.

Взгляд серо-чёрного остекленел. А когда вновь ожил, то серо-чёрные, по знаку одного из них (видимо эти чёрные иероглифы, что у них повсюду, всё же имеют какое-то значение, возможно номера, звания, принадлежности), повернулись, и мы пошли налево от Зала.

Обогнув громадину Зала Совета, что занимал места в городе, наверное, столько же, сколько и весь квартал Гильдии наёмников, входим в пристройку, пусть и капитальную, но пристройку.

Казарма! Так это казарма серо-чёрных! Мог бы и по запаху догадаться ещё на входе! Хотя… Там столько намешано в той вони. Серо-чёрные бойцы отдыхающих вахт, занимающиеся своими бытовыми делами, с удивлением поворачивались в нашу сторону. Проходим казарму насквозь. В то место, где по типичной казарменной логике должен быть «красный уголок». В дверь коробка не пройдёт, потому вежливо, ногой, стучу в дверь и захожу, с криком-рыком:

– Ты что ли самый Тёмный тут Тёмный?

Обычный и довольно скромный кабинет. Не очень маленький, но и не очень большой. Без помпезности, вообще без украшательств. Голая функциональность. Ничего более. Спартанская обстановка. Койка, точнее, нары – тут же. Застелена, как по линейке, простым бурым шерстяным одеялом из грубой некрашеной шерсти. На окнах, кстати, занавески, типа штор. Серые, как можно было бы и сразу догадаться. Большой, старый, но грубый стол с тумбами. На столе бумаги, письменный прибор, крайне примитивный, глиняный, какие-то непонятные приборы и запчасти. Ни свечей, ни подсвечников в кабинете не было. Прямо над столом плавают в воздухе сразу три святящихся шара, при моём появлении усиливших своё свечение.

– А-а! – трубно восклицает хозяин кабинета. – Мрачный Весельчак! Ну, проходите, раз уж пришли!

Это тот самый, присвистывающий гундосый советник, крайне левый. И теперь, когда он не скрывал лица, он без своей накидки советника, я увидел причину его нарушения речи. Пожалуй, большего урода я и не видел!

– Ты готов к смерти, Тёмный? – спрашиваю я.

– Конечно! – пожимает плечами урод, доставая из стола кувшин с вином и два серых (уже привычно серых, серебряных) кубка. – Ты убьёшь меня?

И разливает вино в кубки.

– Конечно! – рычу я, ногой пододвигая стул со спинкой к столу, сажусь, как истинный пендос, закидывая ноги с сапогами в пыли Ущелья Скорби прямо на стол, придавливая бумаги и свитки, беру кубок и шумно отхлёбываю из него. Потом решив, что маловато быдлячества, отрыгиваю в лицо собеседника и собутыльника: – Ну, ты и урод!

Лицо у него крайне необычное. Если рукой закрыть одну половину лица – будет один человек. С бронзовой кожей, с тёмно-русыми жидкими волосами и зелёным глазом. А закрыть рукой эту сторону, то будет другой человек – с карим глазом, с жидкими тёмно-рыжими волосами, тёмно-красной кожей и ожогом на щеке, стянувшим щёку в горестную усмешку. И вроде бы по отдельности и ничего страшного, бывает и не такое, но вот вместе эта двуличность пробирает до дрожи.

Советник слегка улыбается и склоняет голову, будто я ему высказал комплимент:

– Слухи о моей внеземной красоте завсегда опережают меня и неизменно поражают в самое сердце, с первого взгляда, – с коверканьем слов в нос от «заячьей губы» отвечает он мне.

Ржу, не могу! Расплёскивая вино на стол, на бумаги, да и себе на куртку и штаны.

– Вы меня сейчас убивать будете? – спрашивает он.

– Не, – мотнул я головой, – я передумал. У тебя вино вкусное. Да и понравился ты мне. Твоя внеземная красота, поразившая меня в самое сердце с первого взгляда. Может, позже.

– Может, вовсе не надо? – пожимает он плечами.

Будто мало его крайне «симпатичного» лица, его левая рука ещё и суховатая, меньше правой. Даже плечи разные в ширине. Вот вроде он и маг уровня магистра сразу нескольких Школ магии, не считая Тёмной Школы, я не знаю градаций шкалы этой запретной школы, а ведь не исправил своё уродство. Непонятно только зачем в кабинете, там, за шкафом – зеркало в полный рост.

И одет советник скромно. Да, материалы его облачения не самые дешёвые. Костюм, штаны из дорогих тканей и кожи тонкой выделки, но расцветки неброской, без декора вышивки, а рубаха пусть и из выбеленного, но обычного льна. Не шёлк. И не кружевная. Видимо, не понты и не цена были решающими в выборе материалов и форм его одежды. А функциональность. Удобство важнее понтов?

– Ну, как не надо? – возмутился я. – Ты же в ответе за смерть моих людей. Смерть за смерть таков закон мироздания. Да и… Я слышал, что у вас, Тёмных, принято так, что Тёмный Ученик должен убить своего Учителя.

Лишь на долю мгновения глаза его прищурились.

– Вы, признаюсь честно, меня изрядно удивили! – покачал головой советник. – Маг Смерти и Разрушения невероятной мощи, в легендарном и считавшемся утраченным Поющем Доспехе…

Вот тут и я «изрядно удивился»! Просто похудел, если честно! Оказывается, то что опарыш, а потом и я выращивали, всё же уже имеет название и классификацию! Вот это новость!

– Уже нашёл! – заявил я, с грохотом ставя кубок на стол. – Когда приступать к службе?

Он смотрит на меня задумчивым и даже глубокомысленным взглядом. И за взглядом этим неуловимо, но и сам он изменился. Из деревенского простоватого гундосого дурачка-уродца превращаясь в хищного и жестокого, умного и коварного, уродливого и ужасающего зверя. Хищника и людоеда.

Но он ещё не понял, что я уже увидел его натуру, продолжает «отыгрывать простачка»:

– Но у меня нет столько золота! Вы же требуете оплату за Ущелье Скорби! Кроме тех двух тысяч золотом!

– А-а, ты про то ничтожество? Было бы у него две тысячи, я бы назвал три. Было бы три, назвал бы пять.

Советник рассмеялся. Его смех был похож на крик простуженного петуха, которому яйца отдавили кованым сапогом, а голову запихали в рог.

– А как они перед тобой золотые перья распушили! – давясь смехом, сказал он.

– Тупые, – пожал я плечами.

И смех его резко оборвался, как выключили. И лицо, и глаза такие, будто смех мне вовсе почудился.

– Но мне не нужны ученики. И слуг я не имею, – заявляет он. – Только рабов!

Хмыкнув, встаю.

– Ну что ж! – пожимаю я плечами. – Обознался! Бывает! Тады покедова, Тёмный! Ну и урод же ты, если честно! Знаю, что говорил, но ты реально страхолюдина! Ты бы к Живчику съездил бы, что ли? Поможет! И да! Передай петухам этим позолоченным и тупорылым, чтобы даже не думали вставать у меня на пути. Мы уйдём из этого города и икайтесь тут как хотите! Начхать! Бывай! Мы не рабы! А рабы – немы!

Я уже почти ушёл. Он меня окликнул в дверях:

– Вино отравлено!

– Знаю! – усмехнулся я в ответ.

– Противоядие только у меня!

– В задницу себе засунь! – посоветовал я ему. – Не нуждаюсь! Что мертво – умереть не может!

– Что это, гля, было?! – орёт Чижик, пытаясь вырвать себе волосы.

Это его настолько поразила запись моих переговоров с Советом.

– Что именно? – спрашивает Дудочник, ехидно прищуриваясь, будто только что украл у Чижика кошель, воспользовавшись его оплошностью и невнимательностью.

– Вот это! Я совсем ничего не понял! – кричит Чижик.

– Что ещё раз говорит о твоих умственных способностях, – издевается музыкант. – Точнее, об их отсутствии.

– Это было прощупывание позиций договаривающихся сторон и договор о намерениях, – отмахиваюсь я.

– Я всё одно ничего не понял! – в отчаянии кричит Чижик. – Ну, объясни же ты!

Со вздохом сажусь обратно на своём топчане, ворча, что не дадут полежать спокойно, всё им обоснуй да поясни! И не забить на них! Потому как они, молодые да заблудшие – цель. И средство. Достижения цели. Придётся. И, пригладив отрастающий ёжик на макушке, говорю менторским тоном:

– Происходящее в городе и за его пределами говорит нам о наличии нескольких разных центров принятия решений и нескольких разных стилей управления. Несоответствие масштабов и несопоставимой успешности этих проектов говорят нам о несогласованности деятельности управленцев, ведущих проекты. И о возможной их неприязни друг другу, если не о скрытой враждебности, ведь кто-то из них явно портит игру остальным. Но остальные это терпят, не выплёскивая неприязнь наружу. Причины их терпеливости в данном случае вторичны. Первично как раз то, что имеющееся положение вещей раздражает кого-то из них. Но мы же помним, что всё же тут было уравновешено, так? Для нарушения равновесия нужен внешний фактор. И вот он появляется – «Усмешка Смерти» возвращается из страны Невернись, из Ущелья Скорби. Отряд наш мал. Но слухами нам, прямо уже тут, создана и умело, да ловко состряпана грандиозная легенда. Достаточная, чтобы обратить на нас всеобщее внимание и колыхнуть равновесную чашу весов. Не важно в какую сторону. Неважно даже, что мы, конкретно мы, сделаем и как среагируем. Важно было отвернуть всем глаза на нас. И вот нас злят броском копья в немощного старика, встают у нас на пути, провоцируя на бой. Дальнейшее уже не важно. Равновесие нарушено. Движуха началась. Чьи-то ошибки стали видны. Кто-то поплатится и потеряет часть влияния и возможностей, кто-то возвысится. Обычная подковёрная грызня крыс вокруг престола. Люди не меняются. Хоть вокруг престола Императора, хоть в Зале Совета нового порядка. Везде интриги, подлость, двуличие. Мне просто было любопытно понять расклад в этой игре. И я выяснил.

– И?.. – приплясывает от нетерпения Чижик.

– Нам ведь не нужен потенциально мёртвый работодатель? Я ведь не ищу разовой работы и гвоздей в крышку собственного гроба. Помнишь, мы же ищем того, кто высоко взлетит? И вот я нахожу того, кому в этом городе так же тесно, как Кочарышу в рубашке Побега. И вот я озвучиваю ему условия нашего найма, он мне свои условия. С тем и разошлись, довольные друг другом.

– Гля-а-а! – выдыхает Чижик. – Что ж так сложно всё!

– Просто у позолоченных петухов и недоумков, – качает головой Дудочник, – потому их и зароют в яму в позолоченных и изукрашенных гробах.

– Может, они к твоему приходу позолотой украсились? – чешет затылок Пизань. – Ты же тут на каждом углу кричал, требуя золота!

– Все сразу позолотились, нанесли золото сразу на все комплекты брони! – усмехается Чижик. – Стол накрыть богато, вина выставить – согласен. Но броня быстро не делается! Завтра ты пойдёшь к оружейникам Гильдии. Пусть они и тебе мозг сломают!

– А причём тут позолота? – искренне недоумевает Кочарыш.

Все смотрят на него. А я на них. Братва вообще на наших «планёрных совещаниях» предпочитает помалкивать, пока не спросят. Слово – не их конёк. Потому поясняю для «прилипал»:

– Ребята, не надо в мои Вещи какашки бросать! – качаю головой я. – Для них золото – чуть большее смысловое явление, чем для вас. И нет тут их вины. Они золота, не в виде монет, и не видели никогда. Для них золото – смысл всего и всегда. До них дойдёт, со временем, и то зло, что оно тащит на себе.

– Сам и нагадил мне на голову, – ворчит Кочарыш. – Это что я не догнал?

– Золото – самый бесполезный металл из всех возможных, – вздохнув, поясняю я, – мягкий, тяжёлый, не обладающий ни прочностью, ни твёрдостью. Вся его сомнительная ценность – долговечность и красота. Только как красивость и средство накопления.

– Ну?! – вскидывается Кочарыш.

– В доспехе? – удивляюсь я – Прочном, лёгком, удобном?

– А-а! – восклицает Кочарыш. – Так, красиво же!

– Красив доспех из рубиновой стали! – отмахивается Чижик. – И оружие из Изумрудной! Даже шлемы из сплава Светила, что мы добыли в Башне Скорби, красивее, если их начистить и натереть мелким песком. А это всё – позолоченные перья будущих Бродяг!

– Ой-ой! Какие мы! Ты хоть раз неделю подряд не жрал? – вскакивает Кочарыш.

– Не жрал! На днях! Вместе с тобой! – вскакивает Чижик.

– Эй! Горячие финские парни! Сядьте! – тихо осаживаю я их. – Кочарыш, согласись, что первому советнику, ну, центровому, голод уже давно-давно не грозит. Согласен? А потому блеск золотой в его глазах говорит не о нужде, как у тебя, а о его неуёмной, пусть и скрываемой алчности. Новый порядок же декларирует, буквально кричит на каждом углу о стремлении к скромности и презрении к роскоши, если не об откровенном аскетизме. Это если не вспоминать о его бабской напомаженности. И его перстни с крупными самоцветами. Артефактные, защитные. Вон, у музыканта нашего стальные. И сталь много лучше держит заклятия, чем золото. Но золото же красивше. Тем паче брюлик блестящий. Красиво же! Дорого! Кичливо. Да?

Отводят глаза.

– А ведь у него уже и так всё есть, – продолжаю я, – а он хочет ещё! И ещё! Да побыстрее! И вот тебе и источник ошибок. Имеющихся или будущих. И его будущей гибели. Потому Дудочник, которому с его железного столба виднее, и сказал про позолоченный гроб.

– Всё это ваши заумные высеры! – отмахнулся Кочарыш и сел, пригорюнившись. – Вонючий выдох задницы!

– У тебя же есть золото, – усмехается Чижик. – Всё наше золото. Сделай себе доспех из этих золотых монет!

– Да пошёл ты, сопля болотная! – вяло отмахнулся Кочарыш. – Мне в строю рубиться, а не на дверях стоять и мужикам блеском глаза застить!

– А ведь ты прав, Кочарыш! – качаю я головой, откидываясь от стола и опёршись спиной на стену, прикрыв глаза, размышляю вслух: – И такое использование этого бесполезного металла имеет право на существование. Молодец! Так что, может, ты и прав, и центровой такой же хитрец. Всем прочим золотую пыль в глаза пускающий, а сам презирающий сей злой металл. И напомаженность его такой же выверт ёкнутый, как моя одержимость Смертью. Пугало для недоумков.

– А я и говорю, благозвучные пустословы! Всё бы вам сказки рассказывать, бла-бла! – отмахнулся Кочарыш. – Вонь одна и больная голова! Пошли, братья, потанцуем! На топориках! Тень, ты с нами?

– А то! – весело откликается «учитель танцев».

– И то верно! – подхватываю я. – Кто пойдёт нашу жабью шкурку искать?

Даже Кочарыш остановился. Вздохнул, затянул пояс и мотнул головой:

– Пошли бронироваться! – ворчит он. – Как бы не пришлось за шкуру дракона кровушку пролить!

– Никакой крови! – кричу я им в спину. – Только найти! Доставать сам буду!

– Куда ж ты денешься! – кричит Кочарыш. – Тут замахаешься только её искать! Сколько носов надо свернуть, пока рты раскроются!

– Дрязгу возьми! – кричу я.

Лишь отмахивается, типа, сам знает.

Шкуру нашли. Вроде далась она нам? Стоит ли эта «овчинка выделки»? С кем придётся войти в конфронтацию за «шкуру дракона», как за легендарное золотое руно? Кто наложил на неё свои загребущие ручонки?

Но мы же «Усмешка Смерти», а что принадлежит Смерти – отдай! Иначе сами придём и заберём! И это будет вам больнее! Должны запомнить!

Идём отрядом, почти полным составом, «за шкурой». Толпой оборванцев. В том же, в чём выступили в сторону Ущелья Скорби, только ещё больше поизносились, одежд и доспеха у нас с прошлого раза не прибавилось, а узелки с металлическими кусками, трофеи Башни Скорби, просто так таскать тоже глупо. Пока из них доспех сделаешь! У-у-у!

Да ещё и металл, из которого они сделаны, и не бронза вовсе, а какой-то странный сплав, не каждый кузнец за работу с ним возьмётся. Шлемы бронзового цвета, даже больше цвета латуни, но со стальной прочностью и относительной лёгкостью стали против бронзы и латуни. Такой же солнечный доспех, лёгкий и прочный, да красивый. Даже легче, чем железные кольчуги. Но это субъективно. Не взвешивали. Вон, Чижик назвал сплав этот сплавом Светила. Солнечный металл. Поэтично. Многие копья такие же солнечные. Металлические части щитов и прочей амуниции из того же сплава. Только клинки мечей и по виду, и по ощущениям стальные. Кованые, перекладные, с характерным витым узором кузнечной сварки сортов стали разной плотности, разной твердости и гибкости. Звенят стальным пением. Поющие. Хорошие!

Мастер-кожевник хлюпает разбитым носом и обещает на нас пожаловаться…

– Кому? – ржу я.

Да-да! Центровому. Вот и нашлись загребущие ручонки!

Только вот когда я беру шкуру в руку, от моего веселья не остаётся и следа.

– Нет, ты, конечно, мастер, что надо! – восклицаю я. – Выделка – высший сорт! Но блин!

– А Лисья Морда хотел себе нагрудник со спины дракона! – вздыхает Чижик, перебирая кожу руками.

Кожа была выделана просто изумительно – тонкая, мягкая, красивая. Ну а чего ждать от такого полусладкого заказчика? Только куда нам её теперь? На сумочки Дольки Губановой? Или на туфли столичных мажоров крючконосых, да на понтовые ремешки? Куртки пошить? И то, не для похода и тяжкой жизни кочевой, а парадно-выходные. И сколько курток получится? Три? Пять? Или пара плащей. Таких же декоративных. А у меня под восемь десятков голов на шее висят! Тут или все, либо никому! У нас же власть Советов, с её всеобщей добровольно-принудительной уравниловкой? Шапочки им, как в той сказке, про шапки из овчинки? Только… Ремешки, гля!

– Кочарыш, расплатись с мастером, – велел я, – золотом!

У мастера глаза на лоб. Оказалось, что новый порядок отменил хождение золотых монет.

– Это их проблемы, а не наши с тобой, – отвечаю я мастеру. Потом снимаю с себя портупею: – Сотню таких – сделаешь?

– Сделать-то – сделаю, что тут сложного? – пожал плечами мастер, возвращая портупею, опять трогая свой разбитый нос – Только как, если Совет нам всем норму установил? Вам делаю – норму не делаю. А мне в «непорядочные» – не хочется.

– «Непорядочные» это рабы? – спрашиваю я, уже зная, какой будет ответ.

Смута в городе как раз и началась с массовых облав. Частой гребёнкой прошлись по улицам, площадям и подворотням, потом по домам и самое главное – по подземельям. С подвалов буза и выплеснулась в город, затопив его кровью. А я-то удивился, откуда такие «трудовые резервы»? А что улицы пустые, так думал из-за смуты. А оно вон оно как оказалось! Да ещё и всю промышленность поставили к ногтю!

– Так, орлы смерти, – говорю я, – шкуру забираем. Вещь, расплатись! Мастер, подумай пока, как сделать таких ремней. А мы этот вопрос, по твоей нагрузке и нормам, порешаем.

– А что тут думать? Основа – одна шкура. Прочная, да крепкая, воловья, например. Отделка – эта вот. Прошить, проклепать. Многослойные ремни завсегда надёжнее простых. Вы, я вижу, ребята не из домашних, не из обтирателей порогов. Надо будет колец и застёжек. Бронзовых. Либо серебро. Но и у мастеров кузнечного дела тоже нормы. Да такие, что и ночами звенят молотами своими! Всех задавили, нелюди! Налетели…

Быстро воровато осмотревшись, мастер заткнулся. Монеты отсчитывали в закутке, украдкой.

И точно, на выходе бодаются взглядами позолоченное чудило и серо-чёрное.

– А-а! Созрела советская власть, – киваю я этим двум, потом поворачиваюсь к своим: – Тень, Утырок – со мной, Вещь, ведёшь остальных на базу. Точнее шкуру тащите. Мы ненадолго.

Расходимся. Точнее мы отходим. А мои подручные сразу же сбиваются в кучу и начинают что-то мухлевать. Когда увидел очередную кривую жердину, то понял. Привяжут, понесут плечами, а не руками. Братки и Прилипалы, как самые бронированные и вооружённые, точнее единственные бронированные выступают боевым дозором и охранением.

Улыбаюсь. Приятно, когда у твоих подопечных в нужную сторону срабатывает инициативность и самоорганизация.

Улыбка переходит в оскал цепного пса, когда вижу погонщиков рабов. На такую же кривую жердину, что волокли мои, за шеи привязаны люди крайне жалкого вида. Оборванные, грязные, побитые, с понурыми головами и загнанными, потерянными глазами. «Непорядочные». Стоим, ждём, пока прогонят рабский караван.

– С какого квадрата? – спрашивает позолоченный недоумок у старшего погонщика.

– Очистили тридцать шестой квадрат. – Отмахнулся погонщик. – Видишь, выхлопа почти не осталось. Скоро только крыс будем гонять по подземельям.

– Сколько же падали живёт в этих склепах! – качает головой позолоченный. – До крыс ещё не скоро доберётесь. Какая-то крыса у нас сливает им ваши планы. Разбегаются они от облав.

– Ничё! – мотнул головой погонщик, ослабляя шейный шарф под стеганкой. – Отбегаются! Всех отловим. Отпашут своё. У нас или научатся пахать, как порядочные люди, либо сдохнут, как скоты. А ты кого ведёшь?

Позолоченный скосился на меня.

– Не твоё собачье дело! – огрызнулся я.

Погонщик пожал плечами, рывком поправил свою упряжь и скорым шагом пошёл обгонять конвой.

– Зря ты так, – мотнул головой позолоченный, – мы не звери. Мы новый порядок строим. И больше не можем себе позволить непроизводительных потерь на содержание всех этих паразитов, всех этих воров и нижних дворов, ночных и прочих воровских шаек.

– Воин, а ты что это разговорился? – останавливаюсь я и разворачиваюсь к нему. Удивил он меня своими речевыми построениями. «Непроизводительные потери на содержание»! Недоумок придверный, говоришь?

– Ты бы, Мрачный, все эти устаревшие привычки оставил, – пожал плечами позолоченный, – у нас нет знати и черни. Все эти сословные различия отменены. У нас либо ты порядочный, либо нет. А порядочные все меж собой равны.

– А некоторые – ровнее прочих, – усмехаюсь я, – и я ещё не вы.

– А жаль! – заявляет позолоченный. Серо-чёрный хмыкает, соглашаясь.

– Равны, говоришь? – спрашиваю я. – А за что этому вот язык укоротили?

– Это его выбор, – отмахнулся позолоченный. – Серые Братья принимают обет молчания. Кроме прочих.

– Каких прочих? – любопытствует Чижик.

– Безбрачия, нестяжательства. Служения порядку. И смерти в бою с беспорядком. За порядок.

Серо-чёрный кивает, улыбается.

– Ежанутый! – возвещаю я, стирая этим улыбку с лица бойца. Ржём, втроём. Обижаем этим наших сопровождающих. Они молча продолжили путь, будто забыв про нас.

– Где порядок? – теперь я злюсь, вспомнив. – Не заплатить за выполненную работу – порядочно? А вокруг оглянись! Срач кругом непролазный! Какой, к буям, порядок? Где? Или порядок везде и всюду, либо нет его и в помине! Порядка и чистоты я от вас, порядочных, не видал пока!

– Не всё сразу, уважаемый, – пожал плечами позолоченный, – Не всё сразу. Новый человек тоже рождается в муках, крови и говне. Но он новый. Отмоется, взрастёт, возмужает, раскроет свою силу и красоту. А старое – умрёт.

– Возможно, – киваю я, – но пока я вижу только, что у вас процветает беспорядок и пустозвонство. А на слово людям я уже отучен верить. По делам и поступкам предпочитаю судить.

– Так и мы тоже, – склоняет голову позолоченный, – потому и обращаемся к тебе и твоим людям с должным почтением. Что ты делами своими показал, что уже ярый борец с беспорядком и несправедливостью.

– Пошёл ты! – огрызнулся я.

– Да я-то пойду! – усмехается позолоченный. – И мы пришли. Совет собрался по вашему походу в Ущелье Скорби. Старика уже заслушали. Просят вас выступить.

– Пусть сначала заплатят! – сквозь зубы отвечаю я.

Позолоченный пожимает плечами, с поклоном головы указывает на колонны Зала Совета и тихо добавляет:

– Золото ничто!

– То-то ты весь в золоте! – так же тихо и тем же тоном добавляет Чижик.

– Так это внешняя обёртка. Для тех, кто судит по внешности и предпочитает ошибаться. Вы же не из таких?

Мы с Чижиком переглядываемся, восходя по выметенным ступеням. Только ведь говорили об этом. И если бы не Кочарыш, и мы бы обманулись. Останавливаюсь и кричу в спину позолоченного:

– Как твоё имя, боец?

– А это не важно, брат! – не поворачиваясь, махнул рукой позолоченный. – Я просто боец за право и порядок. Как и прочие!

– Что это было? – тихо спрашивает Чижик.

– Ещё один слой смыслов, – отвечаю я, поморщившись.

– Ещё одна тень на стене, – добавляет Тамал.

Сегодня Зал Совета освещён магическими светильниками. Хотя Совет всё так же стоит. Полукругом. Перед ними, как перед судом присяжных, старый маг. Подходим к нему. На место обвиняемых.

– Приветствую почтенное собрание! – говорю. Сразу поняв, почему именно тут стоял старик, именно на этом узоре звонкого каменного пола голос мой сам разносится по Залу. – Вы соизволили увидеть меня?

– И Совет приветствует Мрачного Весельчака и его спутников, – отвечает центровой. – Мы имеем потребность в оглашении вашего видения обстановки в Ущелье Скорби.

– Без оплаты не работаю! – заявляю я.

– С вами договор был заключён первым советником Шалагом. В золоте. Но хождение золота на землях порядка запрещено, – заявляет мне хранитель монеты.

– Это ваши проблемы, – оскалился я, – но я свою часть договора выполнил. И мне нужно выполнение условий договора второй договаривающейся стороной. И я добьюсь выполнения этих условий! Где тот, кого вы назвали Шалагом?

– На задворках Зала валяется. Он был осужден за свои ошибки. Можешь поискать. От него там что-то где-то осталось после казни, рука, что ли? Если крысы не догрызли. И скоро будут осуждены и остальные заговорщики.

– Может быть. Но, как я понимаю, по условиям преемственности власти, от перемены мест слагаемых сумма не должна измениться. Мне фиолетово, кто именно первый советник. Шалага или прощелыга. Хоть рука его, хоть хвостик! Мне нужно выполнение условий моего договора с Советом! Или мне идти к «остальным заговорщикам»? Как я понимаю, они на соседнем холме засели, в замке?

– Это угроза? Шантаж? – спрашивает один из советников.

– Я не угрожаю вам. Я не работаю с теми, кто не чист в делах своих. И лишь пытаюсь найти способ выполнения условий договора по отношению ко мне.

– Возможно, – слышу характерный присвист уродца, тем узнаю этот горло-носовой голос, потому не смотрю на него, – мы сможем найти способ выполнить условия договора. И вам не придётся никуда идти. Вы, уважаемый наёмник, – он подчеркнул голосом слово «наёмник», – правы, и данный Совет правопреемник прошлого состава Совета. Мы можем с вами расплатиться как-то иначе, чем звонкой монетой?

– Конечно! – хлопнул я ладонью о ладонь, тут же их потирая. – Мне само золото по барабану. Мне нужно то, что это золото даёт. Мне нужна обувь для моих людей, одежда, починка брони, оружия и трофеев, мне нужна еда, кров и безопасность.

– Этот вопрос решаемый, – возвестил центровой, делая знак хранителю монеты. – Вам выпишут постановление и складские требования на необходимое вам, в рамках оговоренной суммы.

– Ну, вот! – возвестил я, поднимая палец к потолку и потрясая им. – Приятно иметь дело с разумными людьми! И я не буду дожидаться буквального выполнения ваших слов, выписывания всех этих бумаг. Надеюсь, что наш взаимный интерес этим делом не иссякнет. Вот, смотрите, что я увидел в Ущелье Скорби.

Показываю им нарезку объёмных слайдов, заготовленных мною заранее. Чтобы всё, что нужно показать, а что не нужно – не осветить. С комментариями. Показываю толпы ходячих усохших скелетов, показываю и рассказом своим акцентирую внимание на их управляемости, нагоняя жути, рассказываю про их «ловчую сеть», показываю нежить-гиганта, духов, костяных воинов. И на десерт красивую коробку ударной колонны нежити на дороге к Башне Скорби. И скелета-рыцаря, взметнувшего меч к небу.

– Ну как? Потрясающе? – спрашиваю.

Совет шушукается.

– Как вы думаете, нежить спустится дальше с гор, сюда, в долины? – спрашивают.

– Я? – пожимаю плечами. – Я ничего не думаю, моя голова не дом советов. Вы Совет, вы и думайте! Моё дело было сходить, посмотреть, что да как, вернуться. И вот я здесь.

– И попутно – освободить Башню Скорби, – присвистывает в нос урод, – и захватить трофеи.

– Ну, одно другому не мешает, – пожал плечами я. – Что с боя взято – свято!

– Откуда вы знали при штурме Башни Скорби, что нежить в Башне и нежить в Ущелье враги друг другу? – спрашивает советник правее урода.

– Я этого не знал, – отвечаю, – просто привык истреблять Бродяг. Откуда мне было знать, что нежить совсем как мы, и думать умеет, и враждовать меж собой, и даже свары междоусобные устраивать?

– Но с нежитью Ущелья вы не стали сражаться?! – спрашивают меня, пропуская мимо ушей подколку с упоминанием их «междусобойчика».

– Не настолько же я безумен! – воскликнул я, вновь открывая слайды с гигантским костяным големом и с коробкой Бродяг-воинов, – Это уже не Бродяги! Это что-то другое!

– Как вы смогли увидеть всё это и вернуться живым?

– А вот это моё дело! – огрызаюсь я. – И никого не касается! Каждый маг имеет право скрывать свои способности, не так ли написано на колонне Университета?

– А как так получилось, что вы вступили в торговые отношения с нежитью? – присвистывает уродец, прервав молчание, тем подтверждая, что и это моё условие принято.

– Да никак! – пожимаю я плечами. – Так получилось. У нас один боец был сильно криклив и суетлив, потому был наказан. И не вынес тяжести предъявленных ему обвинений. Тащить тело вниз нам было лень, тем более долбить в камне могилу, мы его и оставили. А вот нежить нам за тот кусок падали дали мешок угля.

– Хороший уголь? – спрашивает хранитель монеты.

– Горит жарко, – пожимаю я плечами.

– У кого ещё есть вопросы? – спрашивает центровой.

Тишина.

Тогда он говорит мне:

– Благодарим вас, Мрачный Весельчак. Вы можете быть свободны. Оговоренные формы вознаграждения получите в Приказе… вот, хранителя монеты.

– Я? – вновь изумился второй советник. – Почему всё же я?

– Уголь – твоё ведение? Вот и рассчитывайся! – отмахнулся центровой.

– Когда? – прерываю я их перебранку. – Мне тут надо договориться о работах с мастеровыми города.

– Завтра! – кивает капюшоном хранитель монеты. – Приходите за бумагами завтра. И советовал бы вам сдать моим приказчикам имеющиеся монеты. И перевести их в накладные. Напоминаю, что хождение монет будет пресекаться.

– Перетопчешься! – отмахнулся я и, кивнув своим на двери, пошёл к выходу, крикнув уже за спину, – До завтра!

Мы почти пересекли площадь, когда я почувствовал ментальное (и не гундосое, кстати) присутствие в своей голове. Круто, чё!

– Понял я уже! – буркнул я, даже не поворачиваясь.

– Что? – удивился Чижик.

– Обратно к ущелью пойдём, – ворчу я.

– Броня-то совсем не готова! – стонет Чижик.

– Не на войну идём, – отмахнулся я. – Так, прогуляться да старых знакомцев проведать, гостинцев им передать. Так что готовить надо не бронь, а обувь.

– А-а! – вскинулся Чижик, тут же стал озираться – И город от трупов почистить.

– Вот этим и займёмся. Мешки нужны. Откуда брать?

– Понял! – весело воскликнул Чижик и было сорвался с места.

– Куда, бешеный! – ловлю его за воротник. – Даже парами запрещаю! В две пары – минимум! До успокоения этого бардака!

– Так у меня и пары-то нет! – пожимает плечами Чижик.

– А вот это не есть гуд! Столько лет, а всё порожним ходишь! Жениться тебе пора, юноша.

Чижик аж рот раскрыл. Потом плеваться начал. Вот так вот! И у него имеется свой негативный опыт спаривания.

Потому пришлось ему в нагрузку приставлять готовую пару пастухов. На каждый выход другую. Кто окажется под рукой.

А как обрадовались остальные! Что придётся падалью заниматься! Потому как на опустевших складах и кладовых Гильдии наёмников нашлось достаточно много мешков. И глава осаждённой Гильдии наёмников был совсем не против нам их сдать в долгосрочную аренду. Даже насовсем. Особое удовольствие моим людям доставило то, что приходилось не только засовывать тела различной степени сохранности и различной стадии разложения в мешки, а ещё и обыскивать. С составлением описи «изымаемого имущества».

Чижика ненавидеть стали ещё больше. Потому как он был единственный настолько грамотный, чтобы как раз и вести эти описи, и ему не пришлось гниющие тела хватать голыми руками. Ненавидели заодно и дежурную пару «пастухов», что выгуливала Чижика, тоже не марая ручки.

Грамотными были и Пизань с Мамкоёком, но мага огня я наглухо запер на магическом полигоне Гильдии со скучающим магом огня Гильдии наёмников и сказал, что не выпущу их оттуда, пока одарённое недоразумение не научится нормально стрелять своими термобарическими плевками в цель. А Пизань бегал и организовывал логистику. Потому как вообще всё в городе принадлежало порядку, а выцыганить повозки и тяговую силу можно было только канцелярской перепиской между Приказами. Дудочник тоже был грамотный, но, щука такая, опять прикинулся свистящим рингтонами поленом и никак не желал хоть чем-то помочь. И Побега, интеллигент вшивый, из хозяйственного оборота этим исключил моим же правилом «парного катания».

К вечеру к нашей суете с покойниками начали присоединяться и разные службы порядка. Пригнали рабов. Тех самых, «непорядочных». С неизбежными трагическими сценами, когда сородичам приходилось грузить в мешки останки своих близких.

А вот сам я, всё же презренно забив большой и толстый болт самострела на слова хранителя монеты, таки добился от его служб нужных бумаг ещё сегодня, а не завтра. Причём добился ещё одним нарушением его же заповеди, тупо подкупив приказчиков звонкой монетой. Ну, люди ведь везде люди. А чиновник и в тёмном порядке чиновник и готов пойти на малое отступление от положений и уложений, если его к тому мотивировать. Всё одно же бумаги будут. Подумаешь, не завтра, а сегодня. А вот мне завтра, что никогда.

Так вот, на закате передо мной распахиваются двери вожделенных складов нового порядка. На кой мне шить сапоги на всю мою ораву голодранцев, когда сам новый порядок уже поставил сапожный ряд к ногтю, к станку и к конвейеру и уже добился от них прорыва НТП, внедрения нанотехнологий в импортозамещение, увеличения надоев в яйценосность поголовья крупнозернистого скота. Погоди, последнее из другой песни. Ну, не суть!

Так что мои теперь все обуты, одеты, причём стандартно и однотипно – в типовые плотные суконные штаны, в льняные рубахи и подштанники, в прочные сапоги на толстой тройной подошве с каблуком, прошитые и подбитые, да ещё и с набойками, как у коней подкованных, по горам ходить – милое дело! В стёганые халаты-фуфайки до середины бедра оделись, правда, почему-то без воротников, ну, да ладно! Зато на всех получили вдоволь тонкого сукна и холста, хоть на портянки, хоть на шарфы, а хочешь сам себе тунику-накидку сшей, коль руки не из поясницы растут.

Плащей пока не получил. Но получу! Позже. Просто лимит на моей кредитной карте кончился. А по-местному, по-порядочному – дебет с кредитом в амбарных книгах приказчиков разошлись. Разошлись между собой, а сошлись с очаровательной цифрой «нуль». Вот с углём вернёмся, тогда и остальным разживёмся. Нам ещё столько всего надо! Броню сделать, оружие, амуницию, щиты, чехлы защитные и ножны на всё это великолепие, всё же кругом деревянное, клееное, влаги боится. А влага тут ураганная! Сплошь ливневая да штормовая!

И ведь нужен ещё и всякий бытовой и походный инвентарь. Все эти котлы, котелки, кружки-ложки, палатки, мешки, рюкзаки. На восемь десятков рыл. Аж, у самого голова закружилась. А на носу – зима. Начинай сначала! Уже по зимней форме обмундирования.

Утром «непры», они же негры, они же рабы, они же непорядочные, подводили волов и ослов, мулов и двугорбых шерстяных коней к перегруженным гнилым мясом повозкам, впрягали их и выводили из города на северо-западную дорогу. Вывожу и я своих.

Вот теперь любо-дорого посмотреть! На людей похожи стали! А не на сбежавших из рабства голодранцев! Вон, аж спины в обратную сторону выгибаются, как им гордо за самих себя. А что трупная вонь? Она вымывается. Выветрится ледяным дыханием гор.

Вижу, как в коробке серых немтырей на ослике ушастом выезжает из города урод.

– Бесконечно рад вас видеть! – кричу ему ещё издали, над головами толпы. – Безумно был бы рад не видеть, но всё одно рад!

Оказывается, не только с руками у него сложности. Но и с ногами. Их у него аж четыре. И все ослиные. Такая вот баба-яга костяная нога. Хромает мужик, не сможет одолеть путь до ущелья. Одна нога, как рука, сухая, да коротковатая, вторую ему покалечили какие-то «добрые люди».

– А почему именно твою красоту я вынужден буду лицезреть всю дорогу? – спрашиваю я, осаживая Харлея прямо перед серыми щитами с чёрными густыми иероглифами.

– Мероприятие сие весьма значимое для порядка и без ответственного лица никак не может быть произведено, – улыбаясь, отвечает урод.

– А-а! То да! Без ответственного лица никак не можно! – часто киваю я, делая понимающее лицо. – Ну, а ты тут причём?

Кто-то ржёт (сам урод тоже, кстати), а вот многие напряглись, оружие тискают в своих мозолистых руках.

– Хранитель монеты, он же второй советник, в чьём ведомстве находиться сие мероприятие с углём, настолько загружен делами и заботами, что он попросил соратника, менее загруженного делами и заботами, хранителя кнута и выгребных ям, то есть меня, заменить его на этом поприще. Всё же падаль – моё дело.

– И не говори! – сокрушаюсь я. – Всё-то у вас с размахом, да с масштабом грандиозным! Что город трупами завалили, что долину всю ямами перерыли. Эти ямы твоих рук дело?

– Так ямы же! – кивает капюшоном советник, хранитель кнута (палач) и выгребных ям (канализации).

Вот стало понятно, почему ямы под фундаменты роются столь оперативно. Особенно контрастно быстро на фоне остальных текущих дел нового совета городского нового порядка. Как говорил один мой знакомый – у любого успеха и у любой проблемы есть конкретные имя, фамилия и родословная.

– И ты решил изменить лицо долины вручную? Лопатами? – усмехаюсь я.

– Я ведь не настолько велик в магии, как некоторые невоспитанные маги Смерти. Я не могу мановением руки пробивать ворота и откапывать рвы в скалах.

Вот в такой перебранке и подколках и едем до самого вечера. Ночью урод смылся куда-то. Утром вместо него на осле и в его плаще везли другого урода. Но с ним было не интересно. В мой юмор он совсем не врубался. Совсем! Оскорблялся, обижался. Скучный. Урод! Совсем как тот урод, только скучный.

Потому дальнейший путь я терроризировал уже «Усмешку Смерти». Всё же я их научу ходить строем, нужду справлять полностью и по команде «Вспышка слева!», и спать рядами, да стоя! Засыпать тоже мгновенно, по команде «Отбой!».

Только принял такое решение, как опять всё пошло наперекосяк! Конные мои соратники тут же отпросились «в боевой дозор», лишь бы не маршировать в шаг с копьями и щитами. Давешний стрелок тут же мне напомнил о своём мастерстве владения пращой и свинтил на вольную охоту, сусликов стрелять.

И пошёл разлад и шатания! У каждого нашлось сотня, а то и две сотни невероятных умений и навыков. Лишь бы подальше от воняющих повозок! Двое даже починили самострелы и отпросились сами (восьмером) искать заготовки для стрел. В Пустоши! Кто вызвался траву (тоже – в скалистой Пустоши!) искать для наших ушастых «локомотивов», кто – воду. Кто камни. И для пращи (каждый клялся, что умеет и всегда умел), для очага, да и просто – камень штука в хозяйстве ведь незаменимая!

Думаете, я слабохарактерный? Ага, щаз! Разведка местности и боевое ориентирование! Во, как! Действие малой группы (четыре-десять человек) в отрыве от основных сил. Ну, про боевое охранение и дозор я уже говорил. Как говорится, век живи – век учись. Что нам, годами маршировать строем? Один же хрен как заваливались, так и валятся на поворотах! Уже в прикол. Самим поржать, народ посмешить. Обновить экипировку, разминая складские складки. И замятия, характерные для неношеной вещи.

К вечеру основной массой возвращаются. Они сейчас настолько стали одинаковые, что даже я их путаю. Шучу! Мною же на каждого GPS-маяк повешен, захочешь не потеряешь! Ротация производилась всё время. И пусть попробуют в этом хаотичном движении туда-сюда-обратно пересчитать нас по головам! Сойдётся у них брутальное нетто? И дебютный кредит?

Но молодцы! И дров наломали, и камней разных, иногда очень занятных, насобирали, дичь набили. Большей частью на шкурки, мы теперь через губу не плюём, зажрались – сусликов не едим, а дикого козла не сжираем, пока тёплый и парной, а варим. Ну, как дикого? Мы честно кричали на всю округу, спрашивая – чей туфля? Ничей. Значит, дикий. Одно плохо – шкурку всю попортили. Мало что в двух местах пробили стрелами и в трёх пулями каменными, выпущенными с пращи, так козёл (вот, козёл!) ещё со скал упал, шкуру всю порвал! Зато мясо отбивное! И кости уже покрошены. А Побег, когда за тушкой лазил, ещё и клад нашёл! Пришлось ему, правда, от «клада» голыми руками и ножом отбиваться. Но отбился же! Дудочник, со своей кошачьей ловкостью подсобил. Пригодилось «парное катание»! Зато трофеи – его, Побега, законные! Музыканты, они такие немеркантильные. Их бы за ушком почесали, да на тёплом полежать разрешили, чтобы послушать их мурчание и очередную симфонию свирели. Целый пояс серебряных монет! Настолько разбогател Побег. И на будущий мешок угля, если Коллективное… оно самое, примет на обмен бэушный скелет с пробитым черепом.

При свете магических шаров Мамкоёга учу народ подшивать подворотнички. Ну, как подшивать? Учу, для начала тупо воротники пришивать. И сами воротники сшивать. Иголок у нас только две. Один «мастер» из подручных материалов мастырит воротник, второй уже пришивает. Не знаю почему, но стёганый поддоспешник, что и сам по себе тоже неплохая защита, производится местным военно-промышленным комплексом без воротников, как я уже упоминал. Все подвязывают шарфы, чтобы ремни, кольчуги и прочие элементы бронирования шею не натирали. Так, по мне, воротник-стоечка поудобнее будет. Да и горло прикроет. Не только от удара или стрелы, но и от ледяного ветра с гор. А шарф тоже можно. Хоть под воротник, хоть поверх воротника.

Как я и говорил, игл только две. Ими и ограничена мощность нашей ведомственной швейной мануфактуры. Ещё несколько человек ножами вырезают из кости, дерева и красивого камня пуговицы и застёжки петельные, ложки, плошки, чашки, расчёски, прищепки, палочки самого разного назначения.

Рукоделит народ, одним словом. Кружок очумелых ручек открылся. Ну, народ у меня рабоче-крестьянский, от труда и рукоделия не отвыкший. Ещё. А на самого себя работать многократно приятнее. Кто не хочет ждать милости от природы и мастеровых городских, те сами себе делают ножны к ножам и мечам. Тут же и Тень собрал свой танцевальный кружок. Гопак разучивают. С присядочкой, цыганочкой, с выходом и подвывертом. С выбрасыванием ног выше головы. Буквально выше головы прыгают! Ох, и ляпота!

И все участники всех кружков по интересам, незатейливо и хаотично перетекают из одной кучки в другую. Из танцев в хоровое пение, из кружка кройки и шитья в художественную резьбу камнем по рогам и костям. Из кружка любителей дикой природы Пустошей в любители крепкого сна у костра.

Одним словом, развлекали себя в пути, как могли. Как не могли тоже развлекали. Это я к тому, что перегруженные повозки приходилось частенько подталкивать, а иногда и вытаскивать. Старая дорога была изрядно побита временем и ливнями. И для двуногого пешехода, как и для четвероного Харлея, например, это не представляло проблемы – перешагни яму или трещину, да и иди, с богом, то вот колёса повозок так и норовили застрять то в яме, то в расщелине.

Вот и знакомая крепость, закрывающая дорогу к ущелью, а главное из ущелья к людям. Гарнизон, как нам сразу же и оповестили, тот же. Уже не страдающий от голода. Как последний хрен без соли доели, так сразу же и научились, у горных козлов, жевать камни. Смеюсь. Голод не только не тётка, но и дядька – хороший учитель!

Нас узнали, пусть и не сразу.

– А наша смена? – кричат они сверху.

– Сзади идут! – кричу. – Скромняги! Стесняются ароматами нашего груза подышать!

Упс! Вижу, как чучело на осле раздражённо дергается. Проболтался! Я же не должен был о них знать! Подстраховались советники. Следом за нами идёт полусотенный отряд пехоты в сопровождении двух десятков спешенных всадников. Идут медленно, ведь все наличные исправные повозки ушли с нами, вот они на себе и волокут все припасы, что им понадобятся за время их вахты. На себе, да навьючив коней до их подкашивающихся ног.

– Нас дождитесь! – кричу наверх. – Обратно вместе пойдём. Толпой и путь короче!

Остаток пути прошёл рутинно и непримечательно. Обмен с нежитью холодных мёртвых на неживое горючее тоже. Может, тем, кто впервые тут, и было волнительно, а мои ушлёпки «гы-гы» не переставая. Верят, что если я сказал, что нежить не задерёт нас, то так оно и будет! Главное черту не переступать. А черту я тут же и мечу, как истинный и верный пёс порядка, псыкая.

Обратно идём быстрее. То ли нежить наикала нас и обвесила углём (кто же всё это брутто-нетто взвешивал?), то ли дорога под гору, да к дому, всегда легче кажется, чем в гору, да в Царство Мёртвых, но до крепости доскочили довольно скоро.

А там удвоенный гарнизон. Часть из них бьёт в нетерпении копытом уже по ту сторону крепости.

– …БМП нам лязгнет траками – домой! Домой! Пора домой! – пою я. Остальных слов я так и не смог вспомнить, а вот мотивчик к вечеру насвистывали почти все, не то, что штатный оркестр краснозадого черномордого пешего смердящего флота, трижды героя соцтруда и грамоты за доблесть и ратный труд по перевыполнению взятых на себя повышенных обязательств на соцсоревновании по повышению обмолота надоев.

Как я уже говорил, обратная дорога была не только короче, но и веселее! Даже для «негров». Оказалось, что многим из них за этот поход к нежити обещали амнистию и списание пожизненного. Одного. А у многих по шесть пожизненных. Вот и выдадут им те самые грамоты за… за всё перечисленное.

Вот так вот! Но, кроме шуток, оказалось, что эта форма рабства была временной у новой власти и имела обратный ход. Так это же совсем другое кино! Это мне больше нравится. Если обещанное будет выполнено. А не как в моей же шутке про «обещали пообещать». Потому как пообещать и выполнить обещанное – немного разные штуки. Про «шесть пожизненных» я же не просто так, помню опыт народа врождённых юристов. И мне даже немного интересно, что в этом коллективном договоре новой власти и «негров» было прописано мелким шрифтом, да под сноской.

Ну, не верю я, что вот так вот – на свободу, да с чистой совестью? А как же подъёжку? Как это столько времени и крови положили на очистку подземелий города от разных паразитов и отпустить их обратно промышлять в торговых рядах? Тем более, что рынок базарный, с которого полгорода жило и кормилось, приказал долго жить.

В новом норядке нет свободного и бесконтрольного обмена шила на мыло! Ты сначала трудодень отработай, сходи в канцелярию их советского величия, получи бумажку, потом сходи в магазин, встань в очередь по записи у продавца-консультанта, дождись поступления шила со складов и умудрись успеть его отхватить по тому талону, что тебе выдан. А потом повтори ту же самую процедуру с мылом.

В таком укладе общества паразиты из подземелий неизбежно переместятся в кабинеты и за прилавки сферы распределения общественного блага. Справедливого распределения или как обычно зависит от очень многих факторов. Хранитель кнута, кстати, имеет весьма незначительное влияние на эти процессы. Гораздо меньшее имеет влияние, чем принято думать. Хранитель пряника вообще бессилен. А вот поэт, что невольник чести, имеет на это гораздо большее влияние, чем можно было бы подумать!

Так! К чему это меня опять на рефлексию потянуло? К смертям? Массовым? С чего вдруг?

– Подтянуться! – командуя я.

С моих «сержантов» легкомысленность сдуло, как пыль порывом ветра сдувает со Старой Дороги. Собираются вокруг.

– Плохое предчувствие, народ! – качаю я головой. – Не распыляться, предельная концентрация и собранность!

Кивают, разбегаются.

А может, просто наложение? В этом же месте в прошлый раз на нас налетели конные серые немтыри, и давай выпендриваться!

А может, и нет!

Не показалось. Пыль на дороге. Что-то немаленькое движется к нам от города. Понукаю Харлея, лечу повыше, на ближайшую возвышенность. За мной Тень, куда я без него, Чижик, Мамкоёг и Дудочник.

Да, на дороге человеческий червь тянется от города. «Выхожу из себя» и «возношусь». Понюхать мысли и эмоции этой толпы.

– Чижик, – говорю я, возвращаясь в своё тело, – вновь назначаешься утырком!

– Понял! – склоняет голову Утырок. – Что надо сделать?

– Сгоняй наш поезд с дороги. Пропусти всю эту толпу недоумков. Обеспечь сохранность людей и грузов. Наших людей и всего груза. За остальных двуногих скотов и не спрошу с тебя. Точнее, за убитых и покалеченных накажу, за ушедших своими ногами на поиски счастья нет. Когда дорога освободится, веди поезд в город. Там встретимся. Харлей – с вами.

И исчезаю.

На мгновение. Хранитель же кнута мой учитель? Вот и перенимаем опыт. Тень берёт поводья Харлея и ведёт за собой коня с покачивающейся на нём моей Иллюзией. Очень глубокомысленно всматривающейся в собственные размышления, задремавшей одним словом, и покачивающей шлемом в такт шагам коня. В дремоте замёрзший, потому завернувшийся в плащ почти до макушки.

Глава 4

– Ты работаешь на них! – рычит глава Гильдии наёмников.

Молча киваю в ответ. Устал я. Забегался. Морально истощён.

– А живёшь у меня! – бросает он очередное обвинение.

Вновь киваю.

– А я воюю с ними! – рычит глава, сжимая рукоять меча.

Качаю головой.

– Нет.

– Что нет?!! – ревётг Глава, со щелчком и шелестом вынимая меч до половины. Пугает.

– Не воюешь, – вздыхаю я.

Мне эти понты с обнажённой сталью ниже обнажённого седалища, и я пытаюсь пройти мимо него, к себе.

– Воюю! А ты работаешь на них! – хватает меня за грудки глава. Про меч, кстати, забыв. Потому что он пьян.

Невидимые тиски проходят сквозь его магическую защиту и чуть придавливают его горло. Потому как его защита рассчитана на противодействие магии и физическому удару, а у меня ни то, ни другое. У меня что-то, как всегда, валенковое, хрен поймёшь. И сбоку бантик.

– И ты работаешь на них, – устало говорю я. – Осталось перестать ребячиться и самому себе в этом признаться. Гильдии в том виде, как она была, нет места в новом порядке.

– И что мне теперь делать? – сипит глава передавленным горлом. – Сдохнуть? Удавить… «В том виде»? А в каком виде? А кто я буду в этом? А мои люди?

Пожимаю плечами.

– Я не знаю. Но это же можно обговорить? Слушай, я так устал! Давай завтра, а?

И снимаю с него своё воздействие.

– Завтра. Обдумай пока всё это основательно. Или беги из города. Мой купол выпустит всех. Но, обратно никого не пустит.

Мои сидят в моей комнате, ждут, как галчата мамку.

– Как прошло? – спрашивает Кочарыш.

Кладу на стол, со щелчком по столешнице, три крупных накопителя. Два, что поменьше, щелбанами отправляю Чижику и Мамкоёгу, самый крупный обратно исчезает в моей ладони.

– Трусы! – морщусь я. – Трусом быть плохо. Смелый умирает один раз, трус каждый день. Не повторяйте чужих ошибок.

– Так мы и не повторили, – усмехается Чижик.

Дудочник выдал губами очередную трель рингтона.

– Светлыми нас напугали! – усмехается Кочарыш. – Видали мы всех этих Светлых! Тем более иллюзорных!

И дружно грохнули смехом.

– Ребят… – морщусь я.

Встают, каждый кивает, уходят. С облегчением «расправляю крылья». За дверями опять взрыв смеха.

Ну, а как не смеяться? Это «Нашествие армий Императора», вызвавшее жуткую панику в городе, обернулось грандиозным позором этого состава Совета нового порядка. Два советника просто бежали из города, один бесследно исчез и объявился только спустя сутки. Точнее его нашли. Мертвецки пьяного. А вот сладкую парочку первого и второго советника не нашли.

На их фоне особо контрастно выглядело поведение двуликого уродца, хранителя кнута и выгребных ям, тоже пришлого, хилого, больного и неприметного, от которого особой воинственности никто и не ждал. Как только по городу разнеслись панические слухи о несметных полках Императора, шагавших с севера по всем дорогам к городу, хранитель кнута на своём ослике влетел в город с десятком своих внушающих мистический трепет молчаливых серых прислужников и занялся подготовкой города и окрестностей к обороне. Кнутом и мечом. Болью и смертью.

Но никакого нашествия просто не было. Какой-то искусный, но пакостливый маг иллюзии наложил морок на марширующие по вызову из округа полки и роты северных городов Северного округа.

Ведь все же ждали эти полки! Все знали, что первый советник округа обязал Советы всех земель выслать полки и ополчения «бронно и оружно», но ни одна живая душа не задалась вопросом, а как «несметные полчища Императора» прошли через все северные владения округа, усиленно ополчающиеся? Как прошла через войска всех этих земель? И почему ни один Совет на местах не послал ни весточки о нашествии, ни одного отчаянного вопля о помощи никто не услышал?

Когда иллюзия рассеялась, после огромного облегчения, наступила истерическая радость. И лишь затем – «разбор полётов». Хранителя путей нашли мертвецки пьяным, но хотя бы в собственном городе. А вот двух из трёх пришлых советников так и не нашли. Многие, даже очень многие свидетельствовали перед пристрастным двуликим «Малютой Шкурлатовым», главой опричников хранителем кнута, что сладкая парочка бежала из города через южные ворота, в коробках собственной охраны, отжимающих драгоценные тушки хозяев от обезумевших толп, охваченных паникой.

Виденная нами толпа на дороге это был лишь бледный отголосок южного потока панического бегства.

Глава Совета и его ближайший помощник, хранитель монеты, так и не объявились. И не объявятся. Уж я-то знаю точно.

И только я начал забываться сном, как в голове опять появился этот настойчивый зуд. Убираю «крылья».

– Чего тебе? – бормочу я. – Давай завтра, а? Утро, оно, знаешь, как бы мудренее. Ладно, иду. Иду, говорю!

Вот урод! Блин! Ну, зачем я с тобой связался, с двуликим Анусом? Ну, на кой хрен? Ну, почему?

Потому что он самый хитрый, самый умный, самый волевой. Самый подлый. Самый Тёмный из имеющихся Тёмных.

Но иду не на выход, а к главе Гильдии.

– Пошли! – дёргаю его за волосы, тем поднимаю его голову со стола.

Успел уже нажраться! Я даже уснуть не успел, а этот совсем в слюни!

– Помочь протрезветь? – вкрадчиво спрашиваю, настойчиво вглядываясь в его зрачки.

– Сам! – вырывается глава. – Не пальцем, небось, деланный!

– Тогда пошли! – Отпускаю я его волосы, от чего голова уважаемого в городе человека с глухим стуком встречается со столешницей.

– Ты же сказал завтра! – гундит он, казалось, из-под стола.

– Так оно, щука, наступило уже, прикинь! – искренне возмущаюсь я.

Выхожу в коридор. Мои тут уже. Все. Всем штабом. Бронно и оружно.

– Тень и Утырок. Остальным отдыхать. Нас ждут бесконечные, бессмысленные и беспощадные подвиги. Причём трудовые подвиги. С этого урода станется! И мне глубоко начхать, слышишь ты или нет! В лицо скажу! А во второе плюну! Не лицо, а задница двуполовинковая! Что не дал до утра поспать?

Вот так вот, переругиваясь по ментальной мысленной связи, и идём к Залу Совета. Урод уже ждёт нас. Как всегда, в коробке молчаливых бойцов и верхом на своём крайне смирном и послушном ослике. Не дожидаясь нас, только увидев, коробка щитов начинает движение к детинцу.

– Э-э! – возмущается глава Гильдии. – А я?! Со мной-то что?

– Говорю же, ты тоже работаешь на него, – пихаю я его в бок. – Иди уж, не ори! И так голова болит!

– Похмелить? – участливо спрашивает Глава.

– Не поможет, – вздыхаю я. – У меня – другое… Хотя! Давай!

– Не напиваться! – гундосит урод и под конец фразы свистит сусликом.

– Пошёл ты! – отвечаем хором с главой Гильдии.

Двуликому ничего не осталось, как качать головой под глубокой накидкой. А как ты хотел? Лучшие и уникальные они же завсегда с вывихом, да с подвывертом! И с логикой и характером, как с концом витым, как поросячий хвостик!

Громадина замка встречает нас мрачной тишиной. Но, оказалось, лишь видимой.

– Кто пришёл? – кричат с привратной башни.

– Палач! – кричит урод. – Един в двух лицах!

– Зачем ты пришёл? – спрашивают сверху.

– Восстановить справедливость! Шалаг, выходи, говорить будем!

Смотрю на людей вокруг. Оказалось, что здравие казнённого главы Совета было откровением для всех.

– И незачем так орать! – говорит голос из густой тени подбашенного провала. На свет лун выходит седой однорукий крепыш. – Кого привёл ты?

– Наёмников.

– Зачем?

– Согласовать с тобой назначение главы Гильдии наёмников на тягло хранителя стен и ворот.

– А ты согласен? – спрашивает однорукий глава Совета. Вопрос возвращения самого Шалага к рулям города и округа даже не обсуждается. Как давно решёный. Гоню прочь мысль о том, кем и когда решённый.

Глава наёмников икнул от неожиданности и часто закивал головой, спеша согласиться.

– А этот, от которого несёт Смертью? – палец седого Тёмного указывает на меня.

– Это тоже палач. Вестник Смерти. Принёсший воздаяние. И очищение рядов.

– Что хочешь ты, Смертник? – спрашивает он меня.

– Вашей смерти, – пожимаю я плечами. – Только позже. Я тут проездом. Я с ним. Как он тронется в путь, так и меня тут не станет. Эти со мной.

– А чего хочешь ты, Палач, что един в двух лицах? – спрашивает глава Совета у самого урода.

– Справедливости. Пора возвращать порядок в Северный округ. Вернись в Зал Совета. Главой Совета. Или председателем.

Мало ли кем и когда решённый, а перед народом надо решение озвучить.

– А ты?

– А я Кнут. И хранитель выгребных ям.

– Пусть так. О делах твоих будет доложено богам!

Кланяемся все, разворачиваемся и спускаемся обратно в город. Ритуал окончен.

– Девять граммов в сердце, постой, не гони! – заголосил я. – Не везёт мне в смерти, повезёт в любви!

Это я про воскресшего из небытия однорукого.

– Что это значит? – свистит Палач.

– Песня это! Так, навеяло! – Пожимаю я плечами, вновь заголосив:

Ваше Благородие Госпожа Удача

Для кота ты добрая, а ко мне иначе.

Вы постойте, щуки, клясться на крови!

Не везёт мне в смерти – повезёт в любви!

Из темноты выступает отряд воинов, позолота которых даже в лунном свете яркая. Преклоняют колени. Что для такого уровня бойцов незаметно преодолеть охраняемые стены города? Если бы палач не решил бы с ними их позицию в данном вопросе и не определился бы с их моделью поведения до моего прихода на подконтрольную им территорию хрен бы я прошёл через этих позолоченных умников! И не добыл бы трёх накопителей!

– Переходите под начало хранителя ворот Северного округа! – отмахнулся палач от них в сторону бывшего главы Гильдии наёмников.

– Наконец-то, – гудит знакомый голос, – сниму это блестящее непотребство!

И прямо тут начинает разоблачаться.

– Ну и тащи всё это золото дураков в руках! – хмыкаю я, тем остановив массовое разоружение отряда. – Прямо до самых северных ворот округа, до самых Проклятых болот, где никто вас в лицо не знает.

И ржу.

– А как вы хотели? – продолжаю я, как типичный обломщик. – Хорошие дела наказываются даже больнее, чем преступления. За трусость – смерть, но быстрая и безболезненная, а вот за правильное решение, а тем паче – за порядочность и верность идеалам придётся расплачиваться о-о-очень долго! Возможно, три или четыре пожизненных срока.

И ржу самым мерзким смехом, какой смог изобразить.

Кто людям помогает

Тот тратит время зря!

Хорошими делами

Прославиться нельзя!

– Ну, ты и мразь! – свистит палач.

– А то! Темнее тёмного! – отвечаю я, хмыкнув. – А ведь я предупреждал, что я убью их! Как порядочный, прямо так и спросил, готов ли он к смерти?

– Ты и у меня спрашивал, – булькая в нос, свистнул единый в двух лицах Янус.

– Так кто тебе сказал, что я передумал? – удивляюсь я. – Ты во мне не сомневайся, сказал – убью, значит – убью! Я своё слово – держу!

И мы ржём уже всей толпой. Даже сам Двуликий Палач.

– Фух! Аж на душе полегчало! – трубя носом от смеха, говорит урод. – Не придётся дожить до немощи и страдать старческими болячками!

И опять мне выспаться было не суждено. Ни выспаться, ни зарядиться! Придётся что-то с этим решать! Так дело не пойдёт! Но поднимаюсь.

Буквально через несколько часов после моего возвращения в собственную спальню, с первыми лучами рассвета, по городу и окрестностям побежали зычные глашатые, зазывая порядочных людей на площадь Совета. И забить бы, да спать, но тем, кто придёт на суд, будет объявлен выходной день до следующего утра.

Естественно, что город опять стал похож сам на себя, стал таким, каким я его впервые узнал – битком забитые шумные улицы празднично принаряжённых людей, будто и не было безумной бойни буквально вчера. И без купола. Уже не нужен. Выторговывание позиций договора между Советом и Гильдией наёмников завершилось к обоюдному согласию сторон.

Моим жгуче любопытно происходящее в городе. А как они без меня? Вот и пришлось подниматься, да идти терпеть всю эту толпу, страдая. Аллергия у меня на людей, особенно острая на массовые их скопления и культурно-массовые мероприятия, вызывающие такой мерзкий феномен, как толпа. С её особо противным надличностным психическим укладом алчной, похотливой, бессердечной и безумной продажной шлюхи.

Народный Суд. И Совет, во главе однорукого председателя лишь часть участвующих, пусть и с более весомыми голосами. Теперь у них не глава Совета, не первый советник, а председатель, потому Совет сидит. Заседает. В том числе и первый советник, и глава Совета. Теперь это три разных человека – председатель, первый советник, он же первый зам, и глава Совета, он же глава исполкома. И второй советник, и хранитель монеты тоже теперь разные люди. И верно! Больше советников! Вся власть Советам!

Судили Народным Судом, естественно, всё, что произошло в городе, весь этот хаос и безумный бардак. Довольно быстро нашли виновных. Точнее, быстро назначили виновных, найти их им всем – не суждено.

Целая череда, десятки свидетелей, в том числе накрашенная, принаряженная и обвешанная брюликами, как кремлёвская ёлка, жена центрового – дружно указывали с обвинениями на деяния незабвенной сладкой парочки алчных советников. Что скрылись из города при малейшем же шухере, прихватив всю казну.

Нет, денег у этих двух не было. Уж позолоченный спецназ бы знал. По крайней мере, не столько, сколько предполагает словосочетание «Казна Северного округа». Только то, что было на них самих, что осыпалось на ковры их шатра невесомой пылью праха. Но я и головы не забиваю. Информационное воздействие пропаганды штука хитровывернутая настолько, что даже я – любитель заморочиться и забить голову левыми и случайными размышлизмами – не спешу думать о казне. Нет казны, и хранитель монеты – с ней! И не поминай их всуе!

Тем более что после Суда, конечно же, скорого и правого, слово взял – воскресший из мёртвых бывший первый советник и глава Совета, после «казни» и «перерождения» ставший председателем колхоза и объявил народу, что время «разброда и шатания» – завершилось. И многое – вернулось на круги своя.

Ко всеобщему народному ликованию. Так отменяется запрет на торговлю, возвращается всеобщий еженедельный выходной, конечно же – воскресный день, как раз сегодня, когда Шалага-прощелыга воскрес из мёртвых. При этом как-то забыли упомянуть, что не только не отменяются «нормы выработки», которые мне так и хочется назвать «барщиной», но барина нет же в стране Советов и победившего… хм-хм! Ах, да – победившего нового мирового порядка. Да и про Боярыню больно вспоминать.

Разрешение на торговлю и свободный оборот монет любого достоинства и цвета ничего не изменит в жизни людей. Теперь, когда закрома и кошельки всех слоёв общества подчистую выметены, можно красиво задекларировать и возвращение данного «права». И когда излишки товаров для товарооборота, как и деньги для покупок, тупо отсутствуют. Вот вам, народ – гражданские права, кушайте не обляпайтесь! И не говорите потом, что у нас – диктант! Или – дикдат? От слова же – «дикдатор»? Или – декрет? Плохо, когда забудешь что-то. Хуже лишь, когда забудешь то, чего и не знал.

Иметь «право» и пользоваться «возможностью» всегда разные штукенции. Иметь право голоса и право быть избранным, и реализовать такое право – штуки настолько разные, что проще стать Конаном-варваром и мечом у королька какого отжать трон, чем стать избранным главой демократической страны. Иметь право на бесплатное здравоохранение и быть здоровым – диаметрально противоположные штуки. Принадлежащие народу недра Родины и доход от их реализации – штуки меж собой незнакомые, живущие в разных временных реальностях, проходящие мимо друг друга, друг друга – не видя и не ощущая. Народ, генетически уже привыкший прятаться и инстинктивно скрываться от милиции, и сама милиция, как структура, организованная для защиты прав и свобод народа – явления, имеющие разнонаправленную тенденцию движения. Одна – центробежную, другая – центростремительную. Всеобщее равенство прав и свобод и типичная совковая уравниловка – явления, взаимно гасящие друг друга. До полной и абсолютной потери смыслов. Вообще – всех смыслов. В том числе и смысла и интереса к жизни у народа. Как и – аскетизм и нищета, особенно страшная – обнищанием духа, штуки понимаемые одинаково, выглядящие – неотличимо, но находящиеся на противоположных концах стрелок компаса.

Ну, а я о чём? Не отменено было и разделение людей на граждан и «негров» не граждан – на порядочных и рабов непорядочных. Само собой, что все эти «достижения революции», как право свободной торговли, право жить и дышать, право на труд, точнее – возмездный труд, после сдачи норм продукции, право на отдых, после выполнения «пятилетки» и взятых на себя «комсомольской сознательностью обязательств» – распространяются только на «людей порядочных». Коней, козлов, ослов, свиней и петухов, как и прочих скотов, в том числе и – рабов непорядочных – данные права не касаются.

Потому как – война, батенька! Война без особых причин, лекарство против морщин. Не до празднеств, не до жиру! Разве не ясно, что новый, прогрессивный строй – как кость в горле замшелому традиционному человечеству? Естественно – пойдут войной! А не пойдут – сами придём! Освобождать угнетённых и проклятием заклеймённых голодных и рабов. Чтобы «голодных» – раскулачить, а «рабов» – переименовать в «негров» и «пообещать им – пообещать». Разрушить весь старый мир – до основания. Чтобы – потом!.. Да, чтобы потом и кровью, любой ценой, а за ценой мы не постоим! Вот любой ценой и будем восстанавливать Мир.

Точнее – будут. Будут восстанавливать Мир. Следующие, постреволюционнные поколения. Дети отцов революции, которых «гидра революции» к тому времени сама и сожрёт. У неё, у революции, такая врождённая особенность – первыми она пожирает тех, кто породил её.

Всё уже было в этом мире. Не в этом, так в другом – какая разница?

И когда с трибуны было объявлено, что за достижения революции, то есть – порядка, надо бороться, даже не удивился. И даже не усмехнулся. Потому как не смешно. Грустно.

Объявляется превентивная война старому миру. Потому объявляется всеобщая воинская повинность. Все мужчины от 14 до 45 лет признаются военнообязанными и обязаны явиться в военкомат по месту приписки. То есть в бывшую Гильдию наёмников. Придётся съезжать с номеров перед массовым наплывом лысых новобранцев. Как знал! И купол этот прожорливый уже снял.

Не удивился также и когда с трибуны были произнесена моя же присказка, что порядок или везде, или – нигде. А понимай – как хочешь! То ли они собрались идти войной на весь Мир, то ли просто субботник общегородской объявили. Ха! В этот раз как раз субботник!

Но к вечеру обещали празднования. С фейерверками! Исполнения магов Совета. Круто, чё!

– Пошли искать броневик и бревно, – бурчу я. Броневик и бревно – лучше, чем механическая обрезалка голов на площади перед Собором Северной Девы.

– Что? – удивился восторженный Чижик.

– Работать пошли! – ворчу я.

– Так выходной же! – удивляются молодые.

– Так это не про тебя сказано, – пожимаю я плечами, – а только про порядочных людей. А мы – воры, насильники, убийцы и разбойники. Пошли, говорю! Наше место, деточка – возле параши!

– А это где?

– Возле выгребных ям.

– Не могу я больше! – кричит Чижик и с презрением отбрасывает заступ.

Невольно залюбовался его блестящим от пота телом. Княжонок и так был генетически ладно скроен, а наш безумный образ жизни и безразрывно перетекающие друг в друга сверхнагрузки добавили ему стати и стройности – грудь раздалась, плечи развернулись, руки и ноги окрепли, обросли тугими и толстыми жгутами мускулатуры, втянулся бурдюк живота. Из сопли, стекающей по стеклу, Чижик обернулся мастером спорта по лёгкой атлетике. И это ещё месяц назад он плакал, украдкой, от сбитых в кровь ног и снятой с ладоней кожей. А сейчас вон роет яму заступом и киркой, даже не заморачиваясь ни рукавицами, ни излишками одежды и обуви, в одной набедренной повязке, лоснясь от пота на осеннем суховее Пустошей, тянущем ледяную стужу с гор.

– Ну, гля, почему мы, как долбодятлы землеройные, к буям, должны рыть эту яму? – орёт он.

Учу я его, учу, а что-то только к мату он и приучился. Остальное – всё мимо. Надо было его в мага натаскивать. Может, больше бы толка было бы? Мамоёк, вон, уже заметно прирос и в мощи и в умении сотворения заклинаний.

– Может, потому, что наш покровитель – хранитель выгребных ям? – предполагает Дудочник со своей ехидной улыбочкой.

– А ещё он – Кнут! – возражает Чижик.

– И что это значит? – уныло спрашиваю я.

– Палач! – гордо вскидывается Чижик.

– А тебе от этого что? Что, людей пороть предпочитаешь, или замучивать их под Камнем-Уловителем? – морщусь я.

Камни эти – нововведение, что вошло в жизнь города после того праздника Воскресения. В тот момент, когда над городом вспухали бутоны красочного огненного шоу, в которое Мамоёк приложил посильное участие в меру своих умений и по моей настоятельной просьбе выкрученного уха, даже сверх своих сил и возможностей, до крови из носа. Именно так прирастает мощь мага, что в Мире почти не скрываемый, но мало кому известный секрет. Так вот, пока народ рты разевал, в Нижнем Городе разгружались три корабля из центра порядка. Они привезли сотню бойцов особого подразделения – стражей порядка во главе с хранителем истины и как раз полные трюмы таких камней. Обратно корабли ушли с перегрузом, чуть не захлёбываясь забортной водой – так их перегрузили продовольствием и изделиями местного ВПК.

Так вот, камни. По структуре своей аналогичные обычным храмовым алтарям – слабые природные резонаторы, накопители и уловители психоэмоциональной энергии. Перестроенные таинством магического (Тёмного, кстати) ритуала. Камни эти расставляли теперь в самом городе и в остальных окрестных городах. Камни улавливали свободно истекающую из людей невидимую и неощутимую энергетику их естественных фоновых биотоков, преобразовывали её в силу. Круто? А то! Теперь в городе вечерами светло, как в каком мегаполисе – частые магические шары разгоняют мрак с улиц и площадей. Зал Совета вообще светится, как Большой Театр на день города.

Кстати, вон тот грандиозный котлован как раз будущий амфитеатр размера Колизея. И для скачек, и для сценок лицедеев, и для ристалищ поединщиков. Самые крупные камни-уловители припасены как раз для этого культурно-массового объекта.

А казнь и пытки? Так ведь излучаемая человеком пси-энергия невелика. В обычном состоянии. А вот в необычном! Чем более сильные эмоции испытывает человек, тем выше «сила тока» и «напряжение». А эмоции бывают разными. От сопереживания спектаклю или бою на ринге, от чистой и светлой первой влюблённости – до невыносимой боли. Потому камни не только для зрелищной ямы заготовлены, не только «заряжаются» пытками и страданиями в мрачной обители хранителя кнута (с той конуркой в казарме серых он меня развёл, как лоха), но и над куполом Храма Любви закреплены. Да-да! Народ, пользуя продажных служительниц культа и получая удовольствие, освещает город и пополняет магические «закрома родины» и магов Совета.

Правда, теперь, в период массового изъятия денег из оборота служительниц и служителей этого культа крылатого подлеца с луком уместно ли называть их «продажными»? К ним же теперь по записи ходят «обналичивать» талоны на «любовь». И от выбора кандидата на спаривание отказались. Спаривание происходит конвейерным методом в порядке живой очереди – бери, кто попался по воле случая, и не возмущайся. А то отправят «в перманентный бан» лишения доступа к этому пошлому конвейеру.

Маразм! Полнейший! Само положение вещей со всей этой индустрией разврата мне выносит мозг, не считая такого незначительного аспекта, как полный отказ от сокрытия личности, которое у них практиковалось ранее!

Думаете, перестали ходить в это заведение, как на работу, добропорядочные мещане? Ага! Как же! Как ходили, так и ходят. Более того, бегут. Оказалось, народу полюбилась такая разновидность лотереи и игры случая. Оказывается, им волнителен сам факт предвкушения, что за билетик тебе выпадет – старая и сморщенная, как прошлогоднее яблоко, старуха? Либо красавица из высшего света, ставшая секс-рабыней после «раскулачивания» её мужа, отца, деда? Леди из «высшего света», о которой большая часть горожан ранее даже украдкой слюни боялась пускать по бороде. Кто-то бегал туда, надеясь волей случая получить подобную изюминку этого заведения, но нашлись и любители «дам старой школы, многолетней выдержки и опытности». А потом ходят анекдоты, как муж «обналичивает» талон на посещение сего заведения с собственной женой. Уже минус два талона.

И они борются за звание дома высокой культуры и быта? И эти люди нам запрещают публично ковырять пальцем в носу? Какая мораль? Какая нравственность? Какая, говоришь, ячейка общества?

Нет, я туда не хожу. Я вообще однолюб. И пусть я предан, попользован и выброшен, как использованный резиновый чулок, но всё одно же я люблю. Пусть и без малейшей надежды на взаимность. Хотя… А что изменилось? И раньше, во времена моей бытности немого полуживого и полуразумного урода, ещё более привлекательного, чем Двуликий Навозник, мучился я этими же страстями, теми же печалями и горестями. Так что всё путём! Там, где прямо не пролезем мы пройдём бочком!

Меж тем Чижик смутился, пожимает плечами:

– Но… рыть ямы!

– А какая разница? – столь же уныло интересуюсь я.

– Но как же ты говоришь?.. А-а! Нецелевое расходование ценного ресурса! – вскинул палец Чижик.

– Это ты, что ли, ценный ресурс? – ворчит из ямы один из бойцов со странным прозвищем – Гонимый.

– А нет? – приосанивается Чижик. – Мы – «Усмешка Смерти»! Не самые последние воины!

– Ты себе чужие заслуги не приписывай! – возражает другой. – Хватит языком чесать, иди, тут вот взрой киркой!

– Вот и я об этом! Мы, которые прошли Башню Скорби, теперь землю роем! – продолжает разоряться Чижик, тем не менее долбя киркой туда, куда указал ему напарник. – Разве к этому у нас способность? Мы же немного про другое! Мы мастера другого дела.

– Не каждое дело, в котором ты мастер, достойно не то что занятия им, а даже упоминания вслух, – говорю я. – Я убийца и душегуб, ты пустозвон, он, вон, вор. А Дудочник вообще лучший в Мире подхалим.

Дудочник, икнув, так и застыл на вдохе с выпученными глазами – настолько он не ожидал подобной своей характеристики.

– Но, никто же даже не догадывается об этом! – продолжаю я. – А меж тем, он лучший! Высший уровень, художник! Величайший мастер подлизывания задниц! Язык мягкий, длинный, шёлковый, как у котёнка малого. А как он им пользуется – у-у-у! С первого же прохода всё чисто, приглажено и пахнет чистотой и лаской. А с третьего прохода человека бьёт судорогами услады, да так, что камни-уловители взрываются.

Стоящие с раскрытыми ртами мужики тоже взорвались, но хохотом. Сам Дудочник не смеялся. Он рыдал на дне ямы, держась за живот, до этого скатившись туда в судороге истерического смеха.

Пусть посмеются, пусть отдохнут. Роем мы яму эту на крутом склоне холма посменно, по два десятка человек в наряде. Смена утренняя, вечерняя, ночная. Одна смена пропускает веселье. Десяток из них в максимально полной экипировке трётся около ослика палача, подпирая серо-чёрную братию, десяток распределён по ремесленным мастерским, подмастерьями, помогая мастерам в индивидуальной подгонке своего собственного оружия и брони под свои собственные физиологические особенности. В деле нашего экипирования мы подошли к той стадии, когда усреднённо-стандартного нам стало не хватать. Броня с чужого плеча, а тем более те запчасти, что имеются у нас, и экипировка, сработанная индивидуально под конкретного бойца это даже не разные уровни комфорта. Это разные уровни боевой эффективности!

Вот вчера как раз десяток, в котором был Чижик, пас ослика с физически неполноценным грузом на спине. Видимо, понравилось ему шланговать.

– В том, что мы роем именно эту яму… У-ух! – Дудочник потёр лицо, уставшее от истерического смеха. – Ты, нелепый наш утырок, больше всех и виноват!

– Я? – искренне удивился Чижик. На прозвища и язвительность в свой адрес он уже давно перестал реагировать, поняв, наконец, что не надо кормить троллей своими эмоциями. Накал издевательств над ним сразу снизился на порядок.

– Ты-ты! – киваю я.

Чижик, зыркнув на меня, насел на Дудочника, придавливая его к земляной стене ямы:

– Обоснуй!

– Оставь музыканта, он играет, как умеет, – говорю я, – тем более что с подлизыванием он завязал ещё в юности. Когда был ещё на год младше тебя, в момент лишения тебя невинности.

Чижик вскинулся, чуть не проболтавшись прилюдно, что ему в несколько раз больше, чем можно судить по его внешности. Или хотел что-то возразить про невинность?

– А обосновать… Вот сейчас сам и обоснуешь! Привал, мужики! – махнул я рукой.

Народ с удовольствием распрямился, сложил инструмент и расселся на краю ямы. Тут же по рукам пошла краюха хлеба, желтоватый кусок козьего сыра и бурдюк с каким-то пойлом.

– Это как это я сам и обосную? – бубнит Чижик набитым ртом, плюясь крошками.

– Ну, следуя за хлебными крошками и одолеешь этот путь, – отвечаю я, с кивком головы принимая сыр и хлеб. – Рассуждай следом за мной. Вот смотри!

Я откусил сыра, хлеба, передал дальше, прожевал, запил молоком из своего бурдюка, предложил остальным, но никто не взял. Почему-то от коровьего молока не дристаю только я. Одного даже к магу воды носили, ибо он чуть не помер, вот как отравился банальным молоком из-под банальной бурёнки! Может, поэтому тут все предпочитают козлиные поголовья и овечьи отары взращивать, а не КРС?

– Основание первое – ничего из того что тут затеяно, не глупость!

– Да как не глупость?! – возмущается Чижик. – Ясно же, что мы роем яму под башню! Круглая, размер подходящий…

– Не дурак, – говорю я Дудочнику, мотнув головой на Чижика, – но тупо-о-ой!

– Что это я тупой? – закричал Чижик, в отношении меня его правило «не кормить тролля» не работает. Или мои измывательства ему больнее, чем ругань прочих, или я умею троллить много более искусно, чем остальные Смертники. – Что я, не видел, как башни закладывают? Только зачем башня – тут? В стороне от всех дорог…

– Дороги будут, – киваю я, – оттуда – сюда. Но ты продолжай!

– Ещё и дорога! Зачем? Что тут оборонять? От кого? За кем наблюдать с башни этой? И почему башня у основания холма, а не на вершине? Тем более с этой, крутой стороны? Чтобы вершина башни была вровень с макушкой холма?

– А ежели ошибёмся с высотой башни, то будем на холм этот отвал земли таскать, – кивает Дудочник.

Чижик, подозрительно прищурившись, смотрит на музыканта, как на врага народа.

– Я рисунок видел, – пожал плечами Дудочник.

– Чертёж, – поправляю я.

– Чтозанах?!! – взвыл Чижик. – Эта глупость ещё и умышленная? И чертёж есть! Может, ещё и сход с макушки холма на боевую площадку башни будет?

– Будет, – киваю я, – придётся строить.

– Да что это за башня такая ёкнутая? – кричит Чижик, хлопая себя ладонями по бёдрам.

– Так, на первый вопрос он ответил, – киваю я, – роем мы котлован под основание башни. И будем строить башню. Причём именно ёкнутую. Читай, необычную. Странную.

– Зачем такая башня? – кричит Чижик, потрясая руками над головой, будто требуя от Небожителей вселенской справедливости.

И совершенно напрасно! Понятие «справедливости» удел Разумных. А Небожителей разумным видом, оказалось, называть преждевременно. Либо уже поздно. Туда им и дорога!

Мужики с любопытством смотрят на всё это, не забывая усердно работать челюстями.

– А это верный вопрос, мой юный падаван, – кивнул я. – Думай дальше!

– Да пошли вы! – махнул, в сердцах, рукой Чижик. – И копать я больше не буду. Дурацкая башня!

– Не копай, – пожимаю я плечами.

У мужиков лица вытягиваются, работа челюстей поставлена на паузу.

– А что, так можно было? – тихо спрашивает Гонимый.

– Конечно! – пожимаю я плечами, – Мы же вольные люди. И никто из вас не раб. Не хочешь копать – не копай. Я другую работу найду.

Мужики дружно грохнули хохотом. Крошки и жёвки полетели во все стороны. Часть копателей со смеху попадала с края ямы в её глубину.

– Вон, тупой ты мой мальчик, видишь там, вон там, народ как-то загадочно зашухерился? Сбегай, сделай милость, погляди одним глазком, что это они удумали?

Хохот стал ещё громче, ещё обиднее. Потому как далеко. Люди, отсюда, как муравьи. Бежать придётся далеко и долго.

– Что напрасно бегать? – отмахивается Чижик. – И так ясно, что раствор замешивают.

– И ты даже знаешь точные пропорции? – удивляюсь я.

– Точные… чего? – спрашивает один мужик из ямы.

– Точные доли смесей, – отмахивается от мужика Чижик. – Знаю.

– Вот и хорошо, вот и ладненько, успокоил ты меня! А теперь беги туда и принеси мне немного того раствора. Да, присмотрись, точно ли они соблюдают порядок работы, али что новое придумали?

– Зачем нам раствор? – удивляется Чижик.

– Ну, тупо-ой! – закатывает глаза Дудочник.

– Ну, как же! Ты же настаиваешь, что мы башню строим? – удивлённо пожимаю я плечами. – А как башню строить без раствора? И из чего? Ты башенные камни видишь? А леса? А главное зачем?

Чижик, почёсывая затылок, смотрит по сторонам, в насмешливые лица друзей.

– Не башня? – неуверенно спрашивает он.

– Башня-башня, – киваю я.

– Да зачем тут башня?! – вновь взрывается княжонок.

– Верный вопрос. Жду ответа.

– От меня? Я знаю ответ?

– Да все уже знают, кроме тебя, блаженного пустозвона! – взрывается один из мужиков.

– Ну, зачем так? – развожу я руками. – Ну, не всем дано мыслить чётко и конкретно. Предметно, так сказать, и приземлённо. У некоторых мысль так и норовит соскочить на осмысление глобальных вопросов.

– Это каких же? – удивляется тот же Гонимый.

– Ну, как же? – продолжаю я дурачиться. – Я же сказал – глобальных. Как построить царство всеобщей справедливости, да с имеющимися в наличии несовершенными, да что там скромничать – с откровенно поганенькими людьми? Царство, где не будет бедных и богатых, где все будут равны, и равно счастливы, где не будет войн и денег…

– Да как такое возможно?! – возмущается боец.

– Откуда мне знать? Я же знаю, для чего тут башня нужна.

– Издеваетесь! – осуждающе качает головой Чижик, тем вызвав новую волну смеха и крик уже в несколько голосов:

– Ну, тупо-ой!

– А вопросов таких много, – размеренно, будто зачитывая сказку, продолжаю я. – Что делать? Кто виноват? Почему именно я виноват? Почему у соседа жена слаще, хвост соседа длиннее, особенно в её руке, соседский каравай пышнее и вкуснее, а дым из их трубы гуще?

Смешки кивающих мужиков.

– Кому в Мире жить хорошо, – продолжаю зачитывать я. – И как у него всё это «хорошее» стырить так, чтобы тебе за это ничего не было? Чем и за чей счёт напиться так, чтобы сегодня было – хорошо, а завтра тебе не подыхать с перепоя?

Посмеиваются, переглядываются. А я, не смотря на них, потупив взгляд, продолжаю:

– И все ли бабы щуки, или только мне так не везёт? А что такое, собственно, «не везёт», и как с этим бороться? И все ли люди мрази? Или только вокруг нас настолько повышена концентрация этой грязной и тёмной субстанции? Как известно, подобное же тянется к подобному. И кто тогда я? Во всём этом по уши! Я вам расскажу, кто вокруг меня, а ты мне скажешь, кто тогда я? А ты мне расскажи, кто вокруг тебя, и я тебе скажу, кто ты! И так ли страшен демон, как его рисуют? И сам этот демонический вопрос соблазн ли он Тёмной Стороны, уловка ли он Отца Лжи, Бога Тьмы? Чтобы я всмотрелся в его Бездну? А Бездна эта проглотила меня.

Смешки увяли. Мужики разобрали инструмент, но как-то нерешительно мялись.

– Ну, нелепость, ты мне скажешь, наконец, для чего мы тут? А?.. – спрашиваю я, встряхнув головой. – Побег, сбегай вон до той ямы, принеси камушек, что они там нарыли.

– Что Побег-то сразу?! – возмутился Дудочник, потому как ему самому не хочется бежать вместе со своим напарником. – Он тупит, вот он пусть за рудой и сам бежит. Он же громче всех тут орал, что не отдаст уголь новому порядку, что лучше сам его сожжёт! Вот и пусть, в одну морду, и строит печь, да пережигает весь свой уголь в чугун!

– Печь! – хлопнул себя по лбу Чижик.

В этот раз никто не кричал: «Ну, тупой!» Народ степенно разбрёлся по своим норкам, взлетели жала ломов, взмахнулись лопаты, выбрасывая породу из ямы.

– Ну, наконец-то, – вздохнул я. – Я уж думал, что ты никогда не догонишь. Но, быстрый ты наш, за раствором всё же сбегать придётся. Мы его завтра, как застынет полностью, будем на прочность испытывать.

– А сколько принести? – кивнул Чижик, подбирая свои штаны и сапоги.

– Немного, – пожимаю я плечами.

– «Немного» – это сколько?

– Немного это немного, – вздыхаю я.

– Ну, тупо-ой! – ревут два десятка глоток, подгоняя бегущего Чижика, так и не успевшего натянуть штаны.

Но шутки над легкомысленным княжичем на этом не закончились. Котлован под шахтную печь был готов, нам подводами стали подвозить песок, глину, известняк, щебень и даже цемент в плетёных коробах, проложенных мешковиной. К тому времени мы уже окончательно забазировались около собственного места работ – нам сделали пять десятиместных палаток. Но нары в них мы соорудили не только разборными, но и двухъярусными, как раз для напарников. Получилось, что четыре палатки были жилыми, ибо чем теснее, тем теплее, ведь палаточные печи ещё не сделаны, а одна палатка моя. Штаб, комната планёрок и инструктажа, кают-компания, гостиная. Одним словом, большая свободная палатка.

Забазировались мы основательно – с выравниванием ландшафта, с побеленными негашеной известью валами и рвами, с отхожим местом, той же негашеной известью пересыпаемым, у нас этой извести, что гашеной, что негашеной, завались, больше чем у полосатого кота гуталина. С умывальниками и баком для воды, с коновязями и навесами для хранения кормов и инструмента. С отсыпанными гранитным гравием тропинками и дорожками, окаймлёнными белыми габаритами-поребриками. С охраной, воротами, КПП. И с пропускным режимом соответственно. Пропуск биометрический. Незнакомую морду в незнакомую морду бить можно, пускать нельзя.

И, конечно, со своим камнем-уловителем на столбе, куда мы без него?! В него теперь сливаются наши радости от успехов и печали от забот, хотя надо было в него Мамкоёку, Чижику и Пизани сливать силу. Пизань вообще смехотворную. Но от Чижика толку ненамного больше, но это отдельная тема. Но силу их насухо откачиваю я. Это мои бараны, и я их дою!

Ну и сам я для камня этого абсолютно прозрачный. К пущей злости хозяина этого камня. Небось, всю головушку свою тёмную сломал над разгадкой моего феномена. Ну, ничего! Переживания его полезны для «общего дела», так быстрее камни заряжаются, увеличивая мощь и ёмкость такого феномена, как «закрома родины».

Так вот, возвращаясь к нашим «баранам» и «башням», раствор, производимый новым порядком, нас никак устроить не мог по своим прочностным характеристикам.

Нас вообще много что не устроило, вот ведь привередливые мы, смертники! Нам, например, надоело носить грунт и другие сыпучие материалы мешками и корзинами. Потому мы сделали тачки и настилы-дорожки для них из досок (потом вся долина покрылась такими мостовыми и стала бегать с тачками).

Всё же у меня больше мужики, чем бойцы. Бойцами они только учатся быть, а вот копать, строгать, вырезать, шить, кроить, строить и даже ковать уже умеют. Всего-то надо было отобрать и рассортировать их по способностям. И к кузнецу в помощь больше не посылаю всех подряд. Только Лосана и ещё троих. Заодно и сами они в кузнечном мастерстве поднатореют. Нам свой собственный кузнец и самим не помешает. А вот по дереву, камню и кости выбор умельцев был много шире. Почти каждый, кроме «прилипал», знал и умел работать по дереву, не грозя самому себе отрубить пальцы или хвост.

Тачки делали сами. Как и почти всё остальное. У нас самоокупаемость и хозрасчёт. Полная автономность и несознанка. Даже если в данный конкретный момент это и кажется неразумным, всё одно всё сами! Только то, что мои не смогут никак или смогут очень и очень нескоро, если вообще смогут, это и делают профильные мастера. Например, оружие и доспех. В этом вопросе самодеятельность не к добру.

Лень было часто бегать за водой – добыли бочку, поставив её на колесо. Тачка с бочкой. Потом добыли большой бак для хранения воды. И сменные водовозы бегают от источника до лагеря в качестве водопровода для смертников. А для работы воду возили с реки, на ней, именно на речной воде, почему-то, раствор получается крепче и схватывается быстрее. А родниковая вода всё же вкуснее.

Сейчас вот готовили основание под самодельный кран-журавль. Для облегчения поднятия грузов. Лень спины надрывать при погрузке-выгрузке грузов и время терять на пересыпку сыпучих материалов лопатами и деревянными вёдрами. Захотелось мне подводу выгружать самосвалом, поднимая краном её за один конец. Конструкционные материалы для этой грузоподъёмной придумки только собираем. Самая большая проблема – скобяные изделия и кузнечные заготовки. И объяснить кузнецу, что же именно тебе нужно, порой много тяжелее, чем добиться от властей «аренды» его, мастера, его кузни и добыть материалы для изделия.

Для замешивания раствора сначала было сделали бетонную ванну в земле, но сейчас в ней только делаем глиняное молочко и растворяем в нём известь, а раствор будем замешивать в громадной бочке, поставленной набекрень на деревянные ролики. С перилами. В движение бетономешалка будет приводиться мускульной силой ножного привода бегущего по ней человека. Или человек, нескольких. Там посмотрим. Всё лучше, быстрее и удобнее, чем лопатами.

К нам приезжал крайне симпатичный, неповторимой гармоничности и красоты пассажир смирного ослика. Осмотрел всё, нашёл прогресс объекта удовлетворительным, но для того, чтобы дело стало хорошим, освободил нас от выпаса его ослика целым десятком.

Но я настоял.

У меня имеются некоторые индивидуумы, которым крайне полезно будет поносить хвостик этого ослика, послушать, о чём в присутствии уродца народ балакает, как «красавец» их строит в шеренги по-трое, да на ус намотать. Потому как «души прекрасные порывы» – это просто здорово, конечно, а вот знания о том, как же на самом деле управляется совокупность этих крайне мерзких, тупых, эгоистичных, алчных, лживых и ленивых тварей, что принято называть «людьми» – полезно.

А учиться надо у того, кто умеет. Мои «десятники-сержанты» и «прилипалы» посменно, парами, продолжают носить хвостик за осликом и ловить открытыми ртами каждое слово, а ладонями навоз из-под ослиного хвоста.

Так вот, шутка над легкомысленным княжичем. Выбравшийся из ямы под заливку опоры крана потный Чижик так присосался к бурдюку с водой, что я даже застыл в лицезрении сего великолепия. А Кочарыш, увидев прищур моих глаз, вежливо поинтересовался:

– Всечь?

– Я придумал шутку лучше! – усмехаюсь я – Начинайте замешивать раствор состава номер семь! Форма для испытания на прочность уже созрела!

Вода из бурдюка потекла по груди Чижика, он замычал, выпучив глаза и вращая ими, не в силах пошевелиться.

– Щиты ставьте! Да живее вы, отродья крокодилов с черепахами! Подпирай! Заливай глиной! Забивай! Давай-давай! Трубку ему в рот вставьте, а то задохнётся! Не дышит? Бывает! Тогда ставьте выпорные, чтобы воздух из формы выдавливало. Да живее, нельзя человеку долго камнем стоять! Шевелись! А то шутка моя нашей трагедией обернётся!

Чижика освободили от остатков одежды, густо намазали салом, закрыли сколоченными из досок щитами, стали забивать разведённой глиной пространство между телом и досками.

– Дудочник, душа поэта! Ты где, интеллигент вшивый? Кот блудливый! Барабан свой здоровый тащи! Усаживать будешь глину и раствор боем барабанным! Пизань, накуй, где? Гля! Хвост ослику крутит! Мамкоёк! Сюда лети! Суши глину! Попробуй мне только Утырка запеки, как утку! Ты будешь тогда Утырком!

– Сам не хочу! Подстрахуй!

– Сам ты куй! Чё бетон? Что вам золы жалко было? Да бегайте же вы живее! Перемешивайте! Мыло тащи! Вот всё ведро и выливай в бочку! Найдём ещё! Бегом! Что вы как беременные утки!

– Как мы бетон таскать будем? Ведрами?

– Гля! Кран нужен! Разберёмся! Но, гля, такого «горниста» упускать было нельзя!

– Глина сухая! – кричит Мамкоёк, утирая пот и кровь из носа. – Эта водоросль камышовая там живая?

– Жив, пока. Кожа у него слезет. Прижёг ты ему…

– Конец?

– Нет, конец нет. А вот обе ягодицы – да.

– Получилось! – взревел Мамкоёк, радуясь получившейся болезненной «дружеской шутке».

– Снимайте эти два щита. Аккуратно, бегемоты!

Утыкаюсь руками и почти утыкаюсь носом в ростовой глиняный кирпич, силой своего странного дара осторожно разрезаю засохшую глину, стараясь не зацепить и не рассечь юношу, заключённого внутри.

– За лекарем послали?

– А то! – отвечает сразу десяток голосов.

Вот глина вскрыта по всей окружности, форма разделена на части. Крайне деликатно начинаем разводить части будущей заливочной формы. Телекинезом помогаю, разом удерживая Чижика прижатым к одной из форм, самой большой, что с его спины. Потом также деликатно отрываю его от глины, и вынимаем юношу из формы. Мои тут же бросаются к форме с комками глины в руках – исправлять, подмазывать.

Чижик летит по воздуху на руках соратников, всё ещё зажатый Проклятием Мраморного Паралича в том же виде статуи горниста из городского парка. Снимаю проклятие. Чижик плачет. Горько, навзрыд. И не только от обиды. Пережить полное бессилие Паралича, замуровывание заживо и запекание в глине, как речного леща – мало никому не покажется!

– Молодец, парень! – пригладил его по волосам на голове рукой, потом шиплю тем, кто с носилками стоял сзади. – К лекарю!

Чижика унесли. А вокруг нас уже собирается толпа любопытствующих, привлечённая нашими криками и суетой.

– Огневик! – ору я. – Досушивай форму! Как я учил – изнутри!

Побег, ветошью стирающий излишки сала с формы и размазывающий жир там, где его было мало – отпрыгнул.

– Помню! – рычит зажмурившийся от предельной концентрации Мамкоёк.

– Раствор готов! – кричат от бетономешалки. – Хороший вышел! Как ягодный кисель!

Мамкоёк роняет руки и осаживается на землю:

– Готово! – хрипит он, сплёвывая кровавую юшку.

Подхватываю кирку из-под ног, скребу кайлом по глине. Твёрдо, как в кувшине.

– Своди!

– Как раствор будем подавать? Расслоится же! – пристаёт Дудочник, гудя барабаном.

– Сам сделаю!

– Ты же не умел? – удивился Дудочник, бухнув в барабан пяткой.

– Ты когда-то тоже ходил под себя и на задних ногах не стоял, – огрызнулся я, с напряжением нервов и Телекинезом контролируя стыковку половинок формы.

– Откуда ты знаешь про мои похождения в Столице? – прищуривается Дудочник со своей ехидной усмешкой, выводя тамтамом тревожный фоновый звук из триллера.

Хотел пнуть его, но он увернулся.

И вот форма готова. Её увязывают канатами и стяжками из толстой медной проволоки, ставят подпорки, дополнительно упираясь в них ещё и спиной, а ногами в землю, а наверх садясь, грузилами, чтобы не всплыло.

Я попытался поднять всю бетономешалку сразу, но не сдюжил, лишь из носа потекло, как у Мамкоёка.

– Та на хрена козе!.. – взревел я.

Огромная светло-серая капля бетона выплыла из бочки и полетела к нашей заливочной форме, плавно заливаясь в неё. С двух сторон стали бухать барабаны Дудочника и Побега, сотрясая нам всем кишки, выбивая воздух из лёгких. И Дудочник затянул какую-то свою бессловесную мычащую мантру – «У-у-у-м-м-мм!». И ещё врёт, баюн-свистун блохатый, что не маг, щука! Ух, доберусь я до тебя, выведу я тебя на чистую воду, прилипала драный!

– Всё! – выдохнул я. Излишки бетона я небрежно выплеснул в яму под опору крана, где уже стоял врытый столб.

– Ур-ра-а-а-а! – дружно взревели все вокруг.

Ну, вот! Наконец! А то орали, как ослы с отдавленным хвостом – «А-а-а!».

Дудочник всю ночь, не сменяясь, как в трансе каком долбил в свой барабан в рост человека и гудел своё «У-у-у-м-м-мм!». Не знаю, могут ли звуковые вибрации человеческого горла и боя барабанов из обычного бетона сделать белый гранит, но когда мы разбили глиняную форму, там стоял Аполлон – как живой! С лицом Чижика, но без шрамов на этом самом лице. Дующий «Утреннюю зорьку» в свою дудку.

Завораживающее великолепие! Застывшее в камне прекрасное мгновение, жизнь, остановившаяся на удар сердца и навек. И залитые гранитом в глазных впадинах полированные изумрудно-прозрачные шары сверкают на рассвете, как живые глаза мага, переполненного силой. Аж сам Чижик прослезился.

К чему я про гранит? Так не бетон у нас получился, а именно белый гранит. Так я и не понял почему, но вот так как-то уж вышло. Дальше всё что угодно получалось, но не это великолепие! И люди те же, и материалы такие же, всё делали так же, и Дудочник так же молотил в свой там-там и гудел своё – «ум!». Но не случилось. Бывает!

Глава 5

Вся Власть Советов, даже пришлый Тёмный Ритуалист, что привёз камни-уловители, в полном составе явился поглазеть на белокаменного Чижика, так и стоящего на восход Светила и трубно приветствующего рассвет.

Надо ли говорить, что у нас после этого не стало проблем ни в подручных и подмастерьях, ни в материалах, ни в комплектующих? Работа шла споро и довольно рутинно. Поставить опалубку из щитов, промазать стыки и щели глиной, подпорки установить или отсыпать, чтобы форму массой бетона не раздавило, стянуть пропущенными между внешними щитами стяжками из той самой медной толстой проволоки, залить, выдержать. Пока застывает эта форма, мы готовим следующую. Как схватилось, снимаем опалубку с той стороны, куда примыкает следующая заливочная форма, и выдёргиваем медные стяжки. Это снаружи бетон застыл, а внутри ещё полужидкий, потому проволока и извлекается относительно свободно, тем более телекинезом, а образующуюся пустоту после изъятия стяжек тут же заполняет ещё не схватившийся раствор. Иногда выдавливаясь наружу в месте выхода стяжки, этаким характерным прыщём. В случае примыкания этого «прыща» к следующему мегалиту, что и к лучшему даже, ибо крепче держаться будет. Типа соединения шип-паз, как на пазлах.

Да, почти монолитбетон. А точнее мегалитическая кладка. Нам, оказалось, лить стены проще, чем строить их же из камня, из готовых каменных блоков.

Именно нам, потому что мне всё равно проще раздавить любой камень не то, что до щебня, а до пылевой взвеси, чем организовать доставку каменных блоков с каменоломни, поднять тот же булыжник и поставить его куда-то. Тем более что кран ещё не готов. И именно нам, потому как работать моя печь по обжигу цемента не думаю, что сможет с кем-то ещё. Да, Мамкоёк может добела раскалить то кольцо, но сможет ли он остальное?

Придётся рассказать про печь и кольцо. И про братство кольца. Шутка! Так вот, когда я обратился к уроду с необходимостью чего-то очень тугоплавкого и малоразмерного, желательно в форме трубки либо кольца, размышлял он недолго. И выделил мне из запасов прихватизированных артефактов давно минувшей эпохи осколок утраченной неведомой технологии – разомкнутое кольцо из очень плотного и крайне тугоплавкого материала, возможно, обломанный кусок какой-то спиральной пружины, исходя из формы артефакта. Вокруг этого кольца мы из глины и слепили печку.

Технология крайне простая, по виду. В загрузочный бункер вёдрами засыпают порошки заготовленных мною минералов: раздавленные в пыль известняк, коего не только в этих горах безмерно, но и прямо под ногами валом, пыль кремневых камней, тоже из-под ног, пыль руд разных, пыль глиняных черепков, что вообще рядом с человеком всегда валяется без меры. «Оператор загрузочного шнека» (а вы бы видели, как от важности раздуваются детишки от сего названия) крутит тот самый загрузочный шнек, выполненный в виде шнека той же самой крайне простой и примитивной бытовой мясорубки. Вот дитя «негроидной» расы подневольной, негражданской наружности и крутит ручку, обеспечивая этим непрерывность и равномерность подачи порошковой смеси в печь, её свободное падение, по принципу песочных часов, через раскалённое добела кольцо. Печь же стоит вертикально.

Да, прокалить тонну смеси до нужной температуры – нереальная задача. А прокалить за мгновение тонкую струйку порошка до спекания их в гранулы даже Мамкоёк может. Некоторое время. Потом получившиеся гранулы после их естественного охлаждения на сквозняке я обратно перемалываю в тончайшую взвесь. Готов цемент! Ха!

Да, никто именно так не делает. Но нам проще именно так. И пусть задохнутся от зависти! Мы же, ёпта, Тёмные, мы же должны вызывать негативные эмоции всеми своими деяниями!

Вот такая вот магия! Делать каменные башни – из ничего. Из пыли и придорожного мусора.

«Про магию» я к тому, что вышел у нас конфликт желаемого и действительного. С моими «ведомственными магами». Мамкоёк искренне пытался стать мне настоящей гаубицей самоходной на пердячем паре и с биоэкстрасенсорным нагревательным элементом, а вот Чижик так и был – ни рыба, ни мясо, а хвост деда Тараса. Пытался из него слепить лидера, офицера, слугу… пусть будет царю, отца солдатам. Не лепится. Утекает меж пальцев, как та самая глина для забивки щелей в заливочной форме! Вроде наладилось, вроде и командирская стать прорезается, проявляется вроде ответственность, серьёзность и основательность начинают ощущаться. Ан – нет! Опять, пасть раззявит, восторженные глаза навыкате, несёт очередную благозвучную ахинею, утопическую да прекрасную! В такие моменты так хочется его голову раздавить в пыль, как кусок известняковой скалы!

Но для начала перескажу особенности становления Мамкоёка, как мага огня. Там было много проще. После возвращения юноше уверенности в себе и в своей силе способность магичить к нему вернулась. Маг Гильдии поднатаскал его в практических аспектах применения магии огня, в построении боевых заклинаний. В пределах общеизвестных заклинаний, которые были Мамкоёку хорошо известны ещё с Университета. А потом мы съехали из помещений Гильдии. Сразу же после её переформатирования в «военкомат». В Пустошах и в лагере баловаться огнём опасно и палевно, потому я регулярно, просто и тупо, изымал из юноши силу и заставлял его, опустошённого, магичить. Через «не могу» раскалять то самое кольцо. До умопомрачения, до потери сознания и той же крови из носа. Поначалу в «холостом режиме работы печи», без подачи смесей. Но в режиме сверхнапряжения воли Мамкоёжа. До обмороков от перенапряжения и переистощения. До долгих заседаний в отхожем месте от частичного паралича организма магическим опустошением, когда в магию организм переводит и часть жизненных сил.

Юноше было тяжко. Больно. И опасно. Но он яро и искренне старался. И когда он зримо увидел собственный прогресс, когда почувствовал, насколько раскалено неплавящееся разомкнутое кольцо, у него как крылья за плечами раскрылись. Мамкоёка просто не узнать, как подменили! Стать проявилась в фигуре и осанке, взгляд обрёл твёрдость и уверенность в своём праве, речь взвешенность и степенность. Да и у меня это не первый огневик в моём опыте. С огнегривой девочкой же сработало?

А вот с Чижиком было всё много-много сложнее. Потенциально он был в разы мощнее Мамкоёга, не говоря уже о так и не пробужденных Одарённых Пизани и Тени. Но, Дар Чижика был такой хитровывернутый, настолько непостижимый для меня, что у меня просто руки опускались! И никакого практического применения! В нужном мне смысле. В боевом. В сокрушающем.

Ну, как мне использовать в бою его самоомоложение? Как? Ведь это даже не саморегуляция, не саморегенерация – шрамы же на месте, не исчезают, как рассосались на Тени, без следа, а именно, что омоложение! Причём с этакой подъёжкой – омоложение именно до совсем юноши времён бурного полового созревания. С неизбежной и вечной гормональной бурей в крови и голове! С его шизофреничностью юношеской мечтательностью и юношеским максимализмом. С легкомысленностью и безответственностью. Он юный придурок не потому, что придурок, а потому, что юный!

Совершенно непрактичный и какой-то нелепый. Может разогнать гнус во всей округе и высушить одежду, волосы сразу всей «Усмешке Смерти», может, не вставая с ложа, прибраться в комнате, но, щука, не может даже пулю от пращи со стола сдвинуть! Потому как это я уборку делаю телекинезом, а он сложнейшим старым заклинанием смеси забытых школ. Он может убрать прочь всю вонь из помещения, но неспособен сделать Кулак Воздуха и выставить даже самый плохенький Магический Щит! Ни одного усвоенного и применимого боевого заклинания! Даже его Шип Воздуха, специализированное заклинание для пробоя Щитов и брони, не может пробить грязную портянку, ветхую от долгого ношения!

Ни боевых заклинаний, ни усиливающих, ни лечащих! Даже заклинаний самоизлечения! Ни одного условно-боевого заклинания, типа моей молотилки для камней, которой я ведь сначала крошил черепа тварям, а только сейчас раздавливаю камни. Он даже своим богатым арсеналом реликтовых артефактов пользоваться не умеет, как положено, как они того, редкие, да уникальные, заслуживают! Даже его портал его каждый раз швыряет куда придётся. Плюс-минус до километра от желаемой точки выхода. И каждый раз с выходом на несколько метров над землёй. Хорошо, хоть не под землёй! А это настолько больно, переход его порталом, что полезешь в него, только спасаясь от Скверного Медведя.

Не маг, а тот самый ученик чародея из дурашливой песенки, что намагичил розового слона. Даже вон Пизань и то учится у Тени психическому самоусилению и магической зарядке оружия. А этот всё с блаженной улыбкой дурачком восторженным бегал бы. Летопись, дурень, пишет ночами! Жития, гля, святых! Пресвятого апостола ножа и топора, святого равноапостольного, не к ночи помянутого Мрачного Весельчака, Порученца Матери Смерти и Первоапостольного Чижика Тростникового, Болотного Камыша! Ну, не дебил?

А это идея!

Выхожу на плац, где личный состав принимает водные процедуры после долгого и тяжкого трудового дня. Выхожу с узнаваемым мешком Чижика с рукописями в руках, который он таскает всюду, оберегая пуще зеницы ока. Юноша меняется в лице.

А я уже злой! И ещё какой злой! Кому приятно неделями терпеть облом и тщетность всех хитрых педагогических построений? Ору на него матерным паровозом, с использованием всего имеющегося арсенала пёрлов армейского матерного юмора абсурда. Изымаю всю его силу. Резко изымаю до болезненного удара обратной деструкции по магическим каналам юноши. И даже со всего размаха бью его по шее его же мешком. И пинка под зад. В этот раз я без брони, ввиду отрядной вечерней помывки, потому ему просто больно и обидно. А выражения я выбираю самые подлые, наиболее язвительные.

Блин! Мало! Терпит! Вот же, толерантное ты полусладкое существо! Чмо морально опущенное, терпила ты стоический! Всё мимо!

Подбрасываю его сочинительства в воздух. И лишь пыль во все стороны. Я так тонные булыжники известняка в белую пыль перевожу, угольный шлак в тончайшую взвесь тонера для принтера перетираю, что мне несколько тетрадей в кожаном переплёте?

Наконец-то! Глаза его, что амбразуры, ноздри пышат, как у взъярённого быка, кулаки сжаты, сам весь – передавленная пружина.

– Ну? – реву я. – Что, чмошник болотный? Слабо? Да ты же ничтожество! Что ты можешь, маменькин сынок?! Сиську изо рта едва вынул, а молоко с губ не вытер! Или это семя? Ты сам себе или кому-то? За сколько у меня отсо…?

Взревел! Толкнул в меня сведёнными ладонями. Кругом разлетается пыль от Чижика, как от взрыва петарды, с таким же грохотом и вспышкой.

Получилось! Ха!

Ох, ё! Получилось, гля!

– Шип Воздуха! Да с запиткой Молнией! Молодец! – сиплю я, смотря на свою окровавленную грудь, пробитую насквозь, вставляя в дырку указательный палец – И ведь в сердце попал! Будем считать, что ты убил меня.

Ноги мои подкашиваются, мир поплыл перед глазами, резко взметнулось перед глазами небо, перевернулось, поменявшись местами с землёй, и вдруг вставшая на дыбы уплотнённая площадь плаца резко ка-ак даст мне по морде!

Меня переворачивают лицом к небу. Встревоженное лицо испуганного и растерянного Чижика, его глаза, с крайним сожалением и тревогой, всматриваются в меня.

– Ну, вот и всё! – говорю я, харкая в эти глаза кровью. – Сквозное, через сердце! Похоже, конец мне пришёл. Ни лекарей, ни магов жизни. Даже завалящего водяного нет. А что лекарь? Навылет же!

А меж тем, пока я так буробил, Чижик, всё же свёл края моей раны, остановил кровотечение и уже собрался вновь запускать сердце, но…

– И подвиг свой я так и не совершу! – продолжаю стонать я. – И молодая не узнает, какой у парня был конец!

Похоже, я, как плохой актёр провинциального драмтеатра, переиграл. Глаза Чижика подозрительно сузились, он откинулся:

– Развёл меня? – рычит он сквозь зубы.

– А то! – заявляю я, тут же прыжком с лопаток вставая на ноги. – Что мёртво, умереть не может!

Провожу рукой по ране, будто стирая её ластиком со своей груди. Шипом Воздуха, наполненным дикой смесью стихий и бьющего молнией с меня сорвало иллюзию куртки и рубахи. Пришлось срочно восстанавливать видимость одежды, скрывая мою сверхрегенерацию нежити и полный самоконтроль всех процессов жизнедеятельности, в том числе и ритмичность работы сердца, да и мою интегрированную броню мне светить не с руки. И указываю Чижику на его мешок с тетрадями, целёхонький, сиротливо валяющийся на плацу.

– Но ты же смог! – усмехаюсь я.

– Ты знаешь, что ты самый ёкнутый биплан на свете? – растерянно спрашивает Чижик.

– А ты боевой маг! – поклонился я. – Пошли, по пиву раздавим. Умирать всё одно больно.

– Пошёл ты! – надул губы Чижик.

– Как хочешь! – пожимаю плечами и поворачиваюсь к столпившемуся народу. – Кто желает нажраться за мой счёт?

Рёв восторженного согласия толпы, что кольцом окружила нас.

– В честь чего пить будем? – кричит Дудочник, начиная ритуал.

– В честь пробуждения боевого мага Чижика! – кричу в ответ.

– Да! – дружным рёвом включается в действо «Усмешка Смерти».

– Боевой маг должен иметь характерное имя, – сокрушённо качает головой Кочарыш. – Ну, не камышовой же соплёй его звать?

И народ начинает старую игру «оскорби Чижика больнее», наперебой выкрикивая прозвища, большей частью похабные, как например:

– Камышовый Слизняк!

– Болотная Улитка!

– Сквозная Дыра! Рот открывает – землю видно!

– Сквозной Пробой Смерти!

– Боевой Соплежуй!

– Загнанный Камышовый Кролик! Не убьёт, так залюбит насмерть!

На каждое предложение отвечаю небольшим поклоном, прикладывая руку к тому месту, где была пробоина (хорошо, куртку и накладную броню снял – их заращивать много дольше), жду. Так и не дождавшись нормального прозвища, поднимаю руки, призывая к тишине.

– Чижика, конечно же, все любят, – начинаю я.

В ответ издевательский смех.

– А разве не так? – удивляюсь я.

– Просто все привыкли подшучивать над нашим командиром, – кричит Дудочник, бухнув в барабан так, что все заткнулись. – Ну, какой командир ещё позволит так издеваться над собой? Конечно, любим! Ты, недобиток, продолжай!

– Вот ты, конечно, – качаю я головой на «недобитка», под всеобщий смех, но продолжаю: – Но, если бы Чижика знали только мы, я бы принял любое из предложенных вами дружеских и даже любящих имён. Но Утырок наш теперь боевой маг и командир «Усмешки Смерти». И имя его должно внушать страх и трепет всем нашим противникам, согласны?

– А то! – дружно ревёт толпа.

– Потому к имени боевого мага и командира самого смертоносного отряда по эту сторону гор надо подойти более… серьёзно, что ли, согласны?

Рёв одобрения.

– Как насчёт Чижик Гроза Бессмертных? – кричу я.

– Да! – взревела Пустошь. – Гроза Бессмертных!

И в этом крике мне почудилось грозное «Бессмертный!», как предчувствие, предупреждение. Но я отмахнулся от всего этого. Плевать! Проблемы надо решать по мере их вылупления, иначе просто задохнёшься от всех этих грядущих возможных бед и страданий.

– Айда пиво пить! – кричу я.

– Вино жрать! – хором кричит вся «Усмешка Смерти». – За Бессмертного Утырка!

Не показалось! Блин! Врешь, врешь, глядишь, ненароком и правду соврёшь!

Утро добрым не бывает!

Особенно, если с вечера и полночи проводили сравнительный забег по питейным заведениям довольно немаленького, по меркам Мира, города и последствия всех этих возлияний ещё свежи не только в твоей памяти, но и прямо в твоей крови. А в голову тебе настойчиво лезет довольно мерзостная и упрямая личность и настоятельно требует тебе прямо сейчас подняться и струячить через половину города за надобностью, которая тебе лично совсем и не надобность. И даже не прихоть! И послать его нельзя. А то он меня пошлёт. Далеко и надолго. И у него лучше получится добиться выполнения моего собственного нахождения там, куда я его послал. Так он мне и ответил, хотя он даже и не понял, кто такой «негр» и почему он не только чёрный, но и разом голубой?

Потому пришлось выбираться из-под конечностей советников и хранителей. И вспоминать, с леденящим кровь и душу ужасом, как так я проснулся с мужиками? Обнадёживало то, что все остальные вокруг были не только полностью одеты, но, видимо, на начало вчерашнего вечера ещё и принаряжены. Были. Так что, очевидно, что призрак голубого вагона и полусладкой луны бродит только по Европе моей головы. Страхами нетолерантности и гомофобии былой жизни, где нас так долго учили любить не только её джинсы.

Завываю:

Бывай Америка, во-о-от! Где я не буду никогда!

Прощай навсегда! Ты не скучай и спой мне на прощанье!

Наступаю разом и на руку хранителя Вворот и на колено хранителя камня – главного архитектора округа, что спали, обнявшись и со мной, и меж собой. Видимо, так втроём мы и свалились под стол. Да, вон эти двое вином залиты, а вот и черепки от кувшина. Хорошо с моей куртки и штанов всё как с гуся вода.

Пока пробирался через человеческий завал переплетённых тел, отмахнувшись, поочерёдно от Тени, Дудочника, спящего под пышнотелой и не сильно одетой девахой, и от Кочарыша, спящего в обнимку с её точной ксерокопией, размышлял – выгонять ли из себя последствия неумеренного потребления принятого вчера? Либо дождаться их полного прекращения позитивного воздействия на меня и убирать уже похмелье? Я же ещё пьяный. Решил, что нехай будэ! Потому винтом и зигзагом иду по улице наверх, к центру города, как собака, помечая все столбы с камнями-уловителями на перекрёстках. Столбы без уловителей не замечая, не отмечая таким образом свою к ним гражданскую позицию.

Поутру посвежело. Дыхание зимы уже прихватывает. Пар клубится от дыхания и от моих меток. Зима. Со всеми леденящими смыслами, что несёт это слово конкретно для меня. Грустно. Потому тихо и тоскливо вою:

Осень в небе. Жгут корабли,

Осень, мне бы прочь от земли,

Там, где в море тонет печаль,

Осень – тёмная даль!

Меня издали, стараясь не отсвечивать, ведут сразу четверо топтунов – Тень, один шпион неизвестной принадлежности, один представитель этого приезжего советника, страж порядка и серо-чёрный брат, которого я как при нашем знакомстве окрестил подзатыльником, так он с того момента и мелькает постоянно на глазах моих.

Вот и площадь. Сейчас пустая, а главное, что уже чистая. Торговля с неё перенесена на задворки, площадь теперь выполняет другие функции. Вместо эшафота, вон, фонтан строят. И собираются к нему акведуком тянуть водопровод со скал, стеной возвышающихся над городом, с чистейшей водой горных родников.

Подхожу к ступеням дворца. Их не только отдраили, но и отскоблили. Как и колонны, как и фасад Зала Совета. Будут заново оштукатуривать, наносить фресками новые смыслы нового символизма новыми цветами и рисунками.

Меня ждут. Страж порядка и левый соглядатай не обозначившейся конторы сразу же растворяются в густых тенях только-только начинающегося утра.

Иду за серым братом, огибая громадину Зала Совета.

Мне и раньше не была понятна природа нелюбви любой «советской» власти к основным, парадным входам, и сейчас яснее не стало. Есть же хорошо всем видимый вход! Специально для этого расположенный на самом видном, самом удобном месте, именно с этой целью сделанный наиболее приметным и наиболее проходимым – широким, высоким, с наилучшим доступом любому желающему, но нет, идём к «черному» входу со двора.

И непременно со спуском на несколько ступеней на полуподвальный или совсем подвальный уровень, с дверью, обязательно ниже среднего роста, чтобы пригибаться, входя. Дверь пренепременно должна быть неприглядной, желательно перекошенной, чтобы открывалась с трудом и с приложением серьёзного усилия, обязательно должна оглушительно скрипеть и хлопать сзади на чрезмерно сильной пружине, угрожая тебе если не пробить затылок или отрубить пятку, то дать пинка под зад точно.

И узкая витая лестница со скрипучими, а в данном конкретном случае полустёртыми ступенями. По которым никогда не взберёшься, если Аннушка уже пролила масло. И даже если она просто помыла эти ступени. Потому как при «советах» уважаемая нарицательная «Анна Иванна», моющая полы прямо по ногам идущим людям (а она, как и все, всем равна, и работает так же, как и прочие, в это же время «советская власть» же народная, прижимистая, «ночные» оплачивать не хочет). И ворча при этом: «ходють тут и ходють!», моет обязательно шваброй, тряпкой и водой равного грязно-асфальтового цвета, густо наливая и размазывая эту чёрную воду на все поверхности.

Но сегодня ещё настолько рано, что Аннушка спит. Только вот я взбираюсь по этим ступеням из мраморного бетона на какую-то верхотуру, в сопровождении молчаливых опричников с чистыми руками, холодными сердцами, горячими головами и стальными яйцами.

Ещё мне не понятна привычка «неизвестных отцов-командиров» «советов» к совиному образу жизни. Может быть, когда весь народ дружно пашет с 6:00 до 18:00, им эта суета мешает стратегически думать? Или горящее зелёным абажуром главное окно страны как-то всем придаёт уверенности в завтрашнем дне и даёт нужную мотивацию на трудовой подвиг, как всегда бессмысленный и беспощадный, любой ценой, во имя светлых несуществующих идеалов завтрашнего вероятного будущего?

Или они так сверхурочные зарабатывают? Общеизвестно же, что при «советах» все равны. Даже те, чьё равнение кратно возглавляемому коллективу. А сверхурочные отменять нельзя, иначе вообще всё встанет колом и омаром.

А на что они будут тратить все эти сверхурочные, если всё одно же все равны? А те, кто равнее прочих, всё одно отовариваются в спецраспределителях. И без денег, по талонам, которые и не деньги вовсе. И того, что выдают по талонам, за деньги достать просто невозможно. Именно достать, а не купить.

Так, деньги при «советах» теряют часть своих свойств, а именно – меру стоимости, средство обмена, средство накопления. А эти свойства нужны человекам для их общественной жизнедеятельности. И эти функции на себя начинают брать что-то другое. Средство обмена – бутылка, которую за деньги купить сложно, только достать, из высоконравственных трезвенных побуждений усложняется приобретение «зелёного змия», а штука эта жизненно необходимая. Ещё средство обмена, что «не деньги», а звонок или «…я от Иван Иваныча». Средство накопления – хрусталь. Или прочие логические вывихи издевательства над здравым смыслом – конь и телега, либо другое транспортное средство, ковёр, шкаф во всю стенку из южной и славной страны, либо от офиневших от собственной отмороженности североморских рыбаков прибалт… приблатнённых.

Но бывает и так, что народ устаёт от подобного маразма, и «советы» растворяются во тьме веков. И боги бы с ними!..

Но! Следом приходят ад и хаос. И наступает полный мрак. И беспредел. Без-«совет» ный, бессовестный и беспросветный.

И вот в это мрачное время сатанинской тьмы безвременья, бессовестности, бесчеловечности и безбожия (под сверканием куполов массового возведения храмов «новым богам», что все подручные одного, того самого рогатого золотого, пламенного, адского, одержимого быка – дья-вола) – деньги, как компенсируя кратковременную потерю своих свойств, приобретают свои утерянные свойства гипертрофированно.

И не деньги становятся средством обмена, и ещё чего-нибудь, для людей, а люди становятся «средством» для «денег». У «денег» люди начинают исполнять «обязанности», приобретают неодухотворённые функции – обмена, меры стоимости, люди для «денег» становятся средством прироста денег, из людей начинают делать деньги. И схема общественного разделения труда из «товар – деньги – товар» превращается в «деньги – люди – больше денег».

Товары уже не нужны. Можно сразу и напрямую, не заморачиваясь брать деньги просто за то, что они, людишки, есть. И ещё и имеют наглость есть! В этом конкретном месте быть, в этом доме жить, на этой земле находиться и самоосознаваться. Надо с них брать мзду: за то, что живы, за то, что хотят жить, а чем больше хотят «жить», а не «существовать, выживая», тем дороже им это будет стоить.

Пусть платят! Чем больше упираются, тем больше платят! За право дышать.

И это лишь начало, лишь цветочки. Ягодки впереди. Вслед за товарами начинают исчезать и люди. И это закономерно. По всем экономическим, волчьим, точнее шакальим, законам рынка имени «невидимой руки Адама Гайдаровича Чубайса». Того самого рынка. И базара. Который не фильтрован. Того самого базара, что бардак.

Останутся только одни деньги.

Даже роботы не нужны. Робот – дорогая, нерентабельная игрушка. И ненадёжная. Без очумелых ручек прожжённого пролетария не работающая. Коротящая и глючащая.

И вот схема деградирует до «деньги – больше денег – ещё больше денег». Из этой схемы выпадают даже Барухи с Барвихи и прочие Ротшильды с Ротвейлеров, они же люди? А люди устарели. Морально. Их время – ушло. И пора бы им уйти вслед за Пендальфом и эльфами в страну Невернись, на свалку истории. В гости к Небожителям.

Наступает вселенское счастье – деньги, деньги, деньги и ничего кроме денег!

Почти как на всекладбищенском Счастье Мира Мёртвых, где тоже все равны. По своему уровню счастья, все равны по уровню достатка и потребностей. И все соединены во всеобщую паутину сети. Полная и безоговорочная… капитуляция. И демократия. Тоже полная. Истинное народовластие – мнение каждого влияет на мнение всех остальных.

Правда, разногласий у них, мёртвых, не бывает, как и не бывает уже и расхождения мнений, потому как нет личного мнения у того, у кого нет личности. Но это детали. Малосущественные детали. Главное же полная победа демократических идеалов!

Тем более в таком «обществе» не бывает культа личности! Нет личности – нет культа! А это главное! Чтоб без культа личности. «Не создай себе кумира!»

Нет, слишком длинно. Замороченно! Будь проще! И гнус к тебе потянется! Проще надо быть! Просто «не создай»! Ты не создатель. Больше. И не творец. Даже не тварь. Даже не дрожащая. Мёртвые – не потеют. И не мёрзнут. И не боятся. Они – никакие.

Они – идеальны! Идеальные винтики для построения «обчества всеопчего щастья»! Которым счастье уже никакое не надобно. Вообще не надо никакого. Даже как эфемерное смысловое понятие.

А чего это меня на рефлексию потянуло? Как Чижик, задумался про «всеопчее щастье»? И так ясно, что не бывает хороших или плохих общественных формаций и форм общественного строя. Всё зависит от людей. Иногда от конкретных людей, иногда от безликой усреднённой массы. Демократический капитализм даже немцев, уругвайцев, янкерсов совсем разные «демократические капитализмы». А не то что русско-советский «коммунизм» отличен от «коммунизма» китайцев товарища Мао, югославов Тито и уродов-людоедов нетоварища Пол-Пота. Так и сам «советский коммунизм» в 20-е, 30-е, 40-50-е, 70-е и на излёте Союза Советов кардинально разные штуки, выкрашенные в один и тот же цвет и укрытые одним и тем же знаменем, с выцветающими от времени лозунгами. Люди меняются, и форма их общественных взаимоотношений меняется.

Одно не меняется – человек не хочет становиться Человеком. Хочет как можно скорее и полнее оскотиниться – жрать сытно, спать долго. Работать меньше, а ещё лучше вообще не работать, а жить за чужой счёт, паразитируя. А как это будет названо, в какие цвета окрасится и какими лозунгами паразитическое людоедство это прикроется, пусть, вон, Чижик описывает.

Меня беспокоит другое – предельно ясно, что мрачные размышлизмы эти от моей подавленности. А вот сам депрессняк – с похмелья или?.. Опять предчувствие крови, боли и разочарований? Сильно подавлен я от сильной будущей душевной боли?

Злюсь настолько, что решаю обриться наголо! Чем больше отрастают волосы, тем чаще меня терроризируют эти «предчувствия». Наголо! Обрубить антенны! Нах! Ибо – нех!

Потому вхожу в целевое месторасположение моего путешествия на взводе, от злости и слегка в яростной язвительности.

Довольно обширный балкон. С колоннами. Причём, если обычно в таких административных зданиях такой вот балкон, с такими вот колоннами обращен как раз к месту массового скопления народа, на площадь, например, то этот балкон смотрит на овраг. Пусть овраг и облагороженный, с источником и ручьём внизу, русла которых обложены камнем. С озерцом, заключённым, как фонтан, в каменные рукотворные берега, с мраморными лавочками на берегу для приятного отдыха и разговора. Склоны оврага разбиты уступами облицованных камнем галерей, широкие ступени сходов, плодовые деревья и кусты многолетних цветущих кустарников, краснеющий ягодами – шиповник и боярышник.

Ну, откуда мне знать, что когда-то давно, так давно, что время это считается прошлой эпохой, как раз на месте оврага и была Городская площадь с бойкими торговыми рядами? И с этого балкона представители Княжеского Дома и городской наместник обращались к народу?

Сейчас всё это не имеет значения. Значение имеет представительное собрание, что попивало сок в своём квартале и вино на этом балконе.

– Ага! – язвительно говорю я, – Вот кто ровнее всех равных! И как вас, заговорщиков, величать? Центральный Комитет ВКПб? Верховный Совет ЦК КПСС? Или ЦСКА? А, понял! Реввоенсовет! Или всё же полевой трибунал?

– Он что, пьян? – вслух удивляется председатель Реввоенсовета Шалаг Воскресший, Великий, Однорукий.

– По нему разве поймёшь? – пожимает разноразмерными плечами палач двурожий. – Когда он серьёзен, когда пьян, а когда просто придуривается, для собственной забавы. – А потом, поворачиваясь, говорит уже мне:

– У нас должен был быть Малый Совет, но, как видишь, только мы трое и оказались достаточно ответственными для этого. Знакомься, это новый хранитель казны. Монеты хоть и вернули в оборот, а название сменилось. А было наоборот.

Склонил голову в знак приветствия нового советника, не смог не съязвить:

– Нет монет – нечего хранить. А казна, она и пустая – казна.

– Вы невероятно прозорливы, уважаемый, – неожиданно густым для его телосложения голосом говорит казначей. – И я надеюсь, что вы мне продолжите с теми же темпами приращивать казну, пустую, по всеобщему мнению.

Хмыкаю, принимаю кубок из рук палача, ещё раз хмыкаю, смотря на голограмму на столе, где я замер в момент удара в меня магией Чижика. Как знал, как знал, что в тот момент на меня были направлены все скрытые камеры в округе!

– Мы тут коротали время ожидания картиной воспитания вами юного поколения, – пояснил казначей. Ему было явно любопытно пообщаться со мной.

– Кого-то ждём? – спросил я, специально отрыгивая после глотка вина. Я же априори выбиватель головой дверей, беспардонный бычара, гопник, разбойник, убийца и авантюрист. Ах да, забыл, я же полностью отмороженный русский! Более того, советский русский, непредсказуемый и невменяемый. Бессмысленный и беспощадный, не признающий ни чинов, ни имён. Вот!

– Сегодняшний Совет предполагал наличие ещё нескольких советников, – кивнул палач, – но вы изволили полностью исключить из его состава несколько ключевых ответственных мужей.

– А-а! Это вы про ту пьянь, что у вас занимается строительством в городе и округе, и ту, что должна заниматься подготовкой ополченцев к будущим боям за новый порядок? – усмехаюсь я. – Не думаю, что в том состоянии, в каком они сейчас, они что-либо дельное промычат. Как, впрочем, и до этого. Кого ещё ждём?

– Хранителя истины. Как представителя Верховного Центрального Совета, – отвечает Шалаг, не поворачиваясь ко мне, всё так же любуясь преломлениями лучей света в поднимающихся над озером, что на дне оврага, потоках воздуха, задумчиво повторил: – ВэКаПэбэ Цэ-эСКА… А пока мы его ждём…

Всё же он оторвался от столь увлекательной картины живой природы под балконом и поворотился ко мне:

– …Объясни мне, что это было? И желательно зачем? – и тычет в голограмму.

– Что объяснять? – пожимаю плечами. – Всё верно, воспитываю молодёжь. А-а! Вас интересует…

И провожу правой рукой по груди. И сую палец левой руки в дыру, показываю, что крови на пальце нет, провожу правой рукой обратно ничего нет.

– Кто почувствовал применение иллюзии? – воскликнул Шалаг. – И я нет! Мастер! Крайне искусно!

– Ну, а что мне остаётся делать, когда мой ведомственный маг, потенциально сильный маг, полностью бесполезен с боевой точки зрения? – пожимаю я плечами и отпиваю вино. – Вот я и применил тот же фокус, каким меня, мага-иллюзиониста, сделали боевым магом. Парень не верил в себя. Того, во что не веришь – не существует. Я когда-то тоже не верил в себя. Потом мне показали запись, где Мастер Тысячи Лиц бьётся с демоном-змеелюдом. И я поверил, что тоже могу. Правда, я до сих пор больше маг Тысячи Теней, чем боевой маг. Но парень… Смотрите, как на самом деле выглядел его Шип Воздуха с наполнением Молнией…

Вчетвером ржём – кроме грохота и отбрасываемой пыли ничего на моей записи нет. Пустой пшик китайской бракованной петарды.

– А вот этим же вечером, этот же юноша уже пробивал Шипом Воздуха вполне настоящую сковороду, – заканчиваю я, – из вполне настоящей меди вполне реальной кухни. Реально то, во что веришь.

Уже без смеха советники переглядываются между собой.

– А как же «что мертво – умереть не может»?

– Иллюзия может умереть? – пожимаю плечами. – Как? Она и не жила. Что не жило – убить нельзя. И да, отвечаю на вопрос, который вы не задали – я такой же смертный, как и все. Всё, что было рождено и является сущим – когда-либо умрёт. Таков закон мироздания. Но людям же хочется верить, что бывают исключения? А я же – Весельчак, хоть и – Мрачный, так? Вот и веселюсь, мрачно. Но с вами, конечно, хорошо, а Светило как бы намекает, что день уже начался. И начался он тяжело и рано. Значит, будет трудным и долгим. Может быть, к делу?

Советники переглянулись между собой, в перегляде этом согласовывая общее решение.

– Чем он будет иметь иное мнение? – пробасил казначей.

– Последний вопрос, – мотнул головой двурожий. – Так как же ты пробежался по Ущелью Скорби и выбрался живым, да ещё и целым? Полной правды от тебя требовать не имею права, но от твоего ответа зависит наш дальнейший разговор.

Некоторое время молчу, изображая тяжкие раздумья и внутреннюю борьбу суровой необходимости и собственных моральных устоев.

– Я для них был… как бы немного своим, – неспешно и сбивчиво говорю я, будто выдавливая из себя признание. – Как бы немного – нежить.

На лицах советников тоже напряжённая работа мысли. Довольно долгая пауза получилась.

– Я что-то слышал об артефакте придумки Великого Тайного советника, основателя-наставника, учителя… – задумчиво трёт шрам на щеке палач, вскричав: – Вот где он, когда он нужен? В каждую дырку нос засунул, каждую задницу обнюхал, а как нужен – шкериться где-то!

– И что за артефакт? – удивляется казначей.

– При его использовании Бродяги не замечают владельца артефакта, воспринимая его своим, таким же Бродягой. У тебя такой артефакт?

– Ну, ничего от вас, умников, не скроешь! – всплеснул я руками, опрокидывая опустевший кубок, который слетел со стола и со звоном покатился по полу. Все невольно проследили глазами громкий путь кубка.

– Ты был в Княжестве Змея, – продолжает в задумчивости потирать шрам палач, всё ещё смотря в сторону кубка, но уже невидящим взглядом, потом глаза его сфокусировались на мне. – Как давно?

– Так то моё дело! Разве нет? – улыбаюсь я.

– Нам нужны такие артефакты, – басит казначей, – рано или поздно, но трупы у нас кончатся. Как и уголь. Всех совокупных источников топлива нам не хватит на все наши начинания. Все наши планы жуть какие затратные! Особенно топливом. Расширение имеющихся угольных выходов уже невозможно – всё выбрали, поиск и закладка новых шахт на ещё не открытых месторождениях дело небыстрое, а уголь нужен уже сейчас. И много! А воевать за уголь с нежитью Ущелья Скорби…

– Вопрос хранителя кнута не нёс тебе, уважаемый, притеснения, либо оскорбления, – утверждает председатель. – Нас интересует лишь возможность получения таких артефактов.

– Тут я вам не могу ничем помочь, – развожу руками я, – это же ваш Тайный и Великий Гудвин, Стояк Основы, его сделал. Учитель вашего…

– Верно, – провозгласил Шалаг, затыкая мой поток оскорблений в адрес его непосредственного руководства, – И мы тебе благодарны за указку на путь. А теперь вернёмся к цели твоего столь раннего визита сюда.

Очередная проверка пройдена? Или это была простая и банальная болтовня, просто чтобы скоротать время?

Председатель Совета округа промочил горло вином (или что он там пил?), явно собираясь с мыслями, и начал декларировать хорошо поставленным голосом, видимо с годами приобретя привычку к подобному виду изложения своих мыслей и к непререкаемо-авторитетной подаче высказываний:

– Совет нового порядка нашего округа впечатлён успехами, которых вы добиваетесь в любом деле, порученном вам. Время проверок прошло. Настало время дел. Готов ли ты?

– Как пионер, всем ребятам пример – всегда готов! – пожимаю я плечами. – Кого надо убить?

– Убивать никого не надо, – говорит палач, что само по себе – неестественно, как и перебивать декларирующего начальника. – Наоборот, надо сохранить жизни.

– Ты, очевидно, заметил, что город и окрестности полны воинов? – говорит Шалаг, уже совсем обычным голосом.

Я хмыкаю. Как громко сказано: «Воинов!»

– Вот это и есть наша главная забота, – склоняет голову, соглашаясь, председатель, – выучка этих «воинов». Хорошо, если они знают, как держать щит и за какой конец копья браться! По себе сужу, сам такой, в Советах на местах такие же, как и я. Приказали им выставить под знамёна людей, вот они и согнали в строй всех, кого не жалко. Мы с них требовали определённое количество человек под копьё, считай – голов, они и согнали требуемое поголовье в стада. Кто же отдаст за гору хороших воинов или мастеровых? Жену отдай дяде, а сам иди в Храм Любви?

Хмыкаем все вчетвером. Шалаг продолжил:

– Возможно, кто-то из них и бывал в схватке с Бродягой или тварью, но как они себя покажут в бою строем? Как поведут себя под обстрелом, под применением боевой магии, под натиском ударного построения противника? И сколько из них переживёт свою первую битву? А это наши люди! Какие бы не были, но наши! А лишних людей у нашей Родины нет!

Я не ожидал от Совета такой постановки вопроса.

– Верховный Совет порядка требует полки, – гудит казначей, – срочно и как можно больше!

– Тучи враждебные реют над нами? – спрашиваю я.

– Император Лебедь собирает Знамёна Света, – кивает палач. – Где он нанесёт свой удар, ещё не ясно. Но на юге уже чинит безобразия наследник Лебедь, а Волк уже атакует западные земли порядка.

– Да и сам порядок бузит, – хмыкаю я, – преумножая беспорядок.

– Верховный Совет тоже созывает Знамёна, – подхватывает Шалаг, игнорируя мою язвительность, – и снимает полки с тех округов, где пока, спокойно.

– Нашим братьям и сынам придётся идти в бой, – густым голосом добавляет казначей, – и, возможно, скоро.

– Я помню, кого ты привёл в город, – обратно берёт слово Шалаг, – и сейчас не могу найти ту шайку разбойников и голодранцев. Ты смог из кучи отбросов сделать отряд Золотого Оклада в расценках любого рукава Гильдии наёмников! Научи наших детей!

Встаю, кланяюсь в пояс:

– Задача ясна. И от должности хранителя Башни категорически отказываюсь. Ему и буду помогать со всем усердием. А что с текущим делом?

– Без тебя горн не возведут? – удивляется казначей.

– Ваш же хранитель камня сомневается. Никто не сможет управиться с моей печью по пережогу смеси для раствора. Она у меня с уникальной подъёжкой. Остальное решаемо.

– И как быть? – спрашивает Шалаг.

– Придётся успевать. И быть Фигляром! – вздыхнул я и запел: – Фигляров тут, Фигляров там! Фигляров, Фигляров, Фи-и-игля-а-аро-о-о-в!

Махнув всем рукой, прощаясь, «выхожу» с балкона прямо в овраг – мне на ту сторону оврага, и так, напрямки удобнее, чем спускаться по тем ненавистным мне ступеням, грозя сломать себе шею. А длинных витых лестниц я боюсь ещё с прошлого раза, с прошлой своей жизни. А прыгаю я хорошо, много лучше, чем взбираюсь по витой лестнице в Бесконечность.

– И чем твоя мятежная душа в этот раз недовольна? – спрашиваю я Чижика, с новым, но очередным фингалом на лице – по-пьяному делу опять подрались с Кочарышем с вполне очевидным результатом: у Вещи опыт пьяных кабацких драк просто неимоверный. Для Кочарыша и его братвы это работа, промысел, способ задрать, избить и обчистить подставившегося недотёпу.

– Чё мы-то опять? – ворчит Чижик.

Я его не опохмеляю. И не избавляю от мучений. Да, я злыдень! Тем более, когда меня давят нехорошие предчувствия и виброзвонок меток двоих моих подчинённых. Вот и отыгрываюсь на нелепом юноше. Он и сам маг, пусть сам себя и лечит. И учится делать вино из воды. Один же смог? Вот и ты учись. И по воде ходить. У пристани…

…Рыбачил апостол Андрей,

А Спаситель гулял по воде…

– Это ты к чему? – нахмурился Чижик.

– Хочешь научиться гулять по воде? – в раздражении спрашиваю я. Сильно свербит, а почему – не пойму!

– Гулять по воде? – удивляется Чижик. – А зачем? Нет, так-то, конечно, хочу! А как?

Хмыкаю и со злостью пою:

Видишь, там, на горе, возвышается крест?

Под ним десяток солдат, повиси-ка на нём!

А когда надоест, возвращайся назад

Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде

Со мной!

Чижик отмахнулся, вновь пригорюнившись, крутя пустую кружку на столе.

– Всё бы тебе шутить да пересмешничать, – ворчит он. – Все люди, как люди, за оплату работают. И лишь мы – за здорово живёшь!

– А зачем тебе деньги? – удивляюсь я.

– Как, зачем деньги? Это же деньги! Все же работают за деньги, – пожимает плечами Чижик, поморщившись. – А как иначе?

– А им деньги – зачем? – вздыхаю я и, положив руки на голову юноши, сжигаю алкоголь и все продукты распада спирта в его крови. Этому фокусу меня научил палач. Принято считать, что отрезвлять могут лишь маги воды, крови и жизни, но оказалось, что и небольших навыков Разумника вполне достаточно для запуска в организме страдающего похмельем сверхвыработки ферментов, разрушающих продукты злоупотребления и запуска ураганного выведения продуктов их распада из тканей и крови. – Чтобы что-то приобрести? А зачем нам лишняя головная боль? Напрасная суета, напрасные заботы, лишние телодвижения, впустую потраченные нервы. Мы делаем дело, причем такое и так, как никто не умеет. Чтобы народ не злить нашими расценками, с нами расплачиваются не золотом, а сразу тем, что мы могли бы за этот же вес золота и приобрести, разве не так?

– Да? – удивляется Чижик, уже начиная приплясывать – уничтожение такого количества алкалоидов тут же переполнило его систему, выводящую из организма жидкости, но ему крайне любопытно, вот и пляшет на лавке. – Это чем же? Что же это мы приобрели?

– Безопасность и покровительство сколько стоят? А? Если они вообще продаются. Верно, бесценны! А услуги лучших мастеров города, вне очереди и со всем их к нам учтивостью, и трепетным их вниманием к нашим просьбам во сколько мер золотом ты оценишь? Наш особенный социальный статус в городской среде, широко распахнутые ворота всех, повторяю всех складов и ко всем закромам, даже к припасённым исключительно для «своих». Сколько это стоит? А? Всё это цена десятилетий вероятного труда, точнее, невероятного труда, причём всем поголовьем, всей нашей команды. А ты говоришь золото! Так ты! Беги, а то прямо тут лопнешь! А тебе ещё майорскую звезду на плечи примерять.

– Какую звезду? – удивляется ещё больше Чижик, было убежавший.

– Звездатую! Беги, а то обрызгаешь всех!

Тем более что мужики целой толпой ждут.

– Гнутый и Полузуб не вернулись, – докладывает Дрязга.

– Та-ак! – говорю я, опуская голову. Вот почему у меня так нехорошо свербит на душе. – Судя по тому, что докладываешь мне ты, а не их десятник… Откуда они должны были вернуться?

– Из Скверны, – докладывает их десятник. – Смена ушла, эти уже час как должны были быть тут.

Мои манипуляции с моими экстрасенсорными способностями имеют вполне конкретный и вполне тривиальный ограничитель – энергию. Как всегда! Всё всегда ограничивается энергетическими мощностями. То же сжимание скальных кусков до мелко перетёртой трухи та ещё энергозадачка. Ну и нагрев кольца в чудо-печке, само собой. А где брать силу, если «крылья» расправить можно только ночью и в интимной обстановке, а мне катастрофически не дают остаться один на один с самим собой? Ну, не замораживать же всё вокруг? И так осень в небе. Тем более что мне как бы и не с руки открывать свои незадекларированные свойства сразу же и все. Я как бы агент под прикрытием, засланный казачок в тылу врага, и всё такое, шпиёнское. А тут не только полно любопытных глаз, что неотрывно наблюдают за мной, и сей факт уже даже не скрывается – мне самому показывают записи моих же уроков моим же людям. Но рядом находится и камень-соглядатай, у которого свойство уловителя только одна из функций. Причём побочная.

И бегать мне каждый раз до ближайшей Скверны неудобно. И палево, и лень, тем паче, что Скверной долина бедна, Княжий Дом и его ведомственные служители Триединого ещё до меня постарались. Вот и ходят мои ребятки в Скверные места и дежурят там по двенадцать часов, оскверняясь.

Точнее, так должно было быть. Но я через свою же метку на их душах и телах не только забираю всю Скверну, что просочилась в их тела и души, а и прямо напрямую засасываю Скверну самой меткой.

Цель нахождения моих ребятишек в Скверне удалось накрыть ореолом загадочности и таинственности. Хотя бы в глазах обычного люда. Народ массово ломал свои головы над нашими целями и задачами. Удалось подсунуть им версию, что это такой вид испытания моих воинов на мужество. Разновидность их закалки. Типа обливания ледяной водой по утрам. А вот кому надо уловитель уже стуканул, что мимо его загребущих ёмкостей пролетают нехилые объёмы силы, которые он «видит», да не может впитать. И те, кто получает доклады от этих камней, развешенных всюду, умеют прикладывать палец к носу и складывать в уме два и два.

Хотя ребятам моим было откровенно скучно целый день или целую ночь просто сидеть в Скверне. И рукодельничать не получалось. Всё, что делалось в Скверне, выходило скверно, естественно. Они пытались тренироваться, устраивая дружескую борьбу, отрабатывая приёмы и закрепляя их в подкорки. Пока однажды серьёзно не покалечились. Через рану в покалеченного забралась какая-то мерзость. Что-то мелкое, пакостное, слабое и совершенно неразумное. Какая-то недосущность-паразит. Чтобы этому мелкому недоразумению стать хотя бы Духом или самым слабым Призраком, надо было угробить хотя бы одну душу, сожрав её. Естественно, я не дал пакостнику навредить моему человеку. А потом ещё и сгонял на Харлее до той Скверны и Штыком извёл микроскопическую червоточину в иное измерение, откуда эта пакость и проникла в этот мир.

Так что ребята в Скверне просто до изнеможения тренировались, используя собственное тело в качестве тренировочного снаряда. Приседания, отжимания, бег, тот самый – общеукрепляющий, на месте, хождение на руках и прочие атлетические упражнения. В измождённое тело Скверна впитывалась, как вода во влажное отжатое полотенце. К моей пущей насыщенности. Вот и сегодня утром должна была быть пересменка. Но смена не вернулась на базу.

– Дрязга, перекличка и общий сбор! Всех возвращаем. Всех! Это нападение на нас. Вот что это значит! Всё же они решились на силовой вариант. Потому! Кочарыш! Осадный режим. Полное боевое снаряжение. Чужих не выпускать и не впускать. До выяснения судьбы наших людей все прочие наши заботы и дела прерываются. Чижик, зайди, присядь, с тобой мы не закончили. Тень, найди нашего музыканта, пусть вылизывает свою шёрстку и затачивает коготки. И сам готовься к бою насмерть. Тихо всем! С двуликим опусом разговаривать буду!

«У меня пропали два человека! – мысленно говорю я, настраиваясь на ментальный образ палача. – И в данный момент их пытают. Ты имеешь к этому отношение?»

«Осквернел? – пришло в ответ. – Нарваться на твою ярость? И зачем мне два человека, когда ты всё – моё? Я с тобой играю открыто. Нужно было бы что-то – сказал бы, так прямо бы и прика… попросил».

«Понял, отбой!»

«Погоди! – частит двуликий урод. – Ты только горячку не пори! Все знают, что такое „Усмешка Смерти“. Это либо случайность…»

«Либо кто-то настолько борзый, что клал на всех с высокой башни!» – отвечаю я, мрачнея и прерывая мыслесвязь. А настолько борзых и отмороженных людей в окрестностях немного.

– Что стоим? – спрашиваю, поморщившись, потом, всё же не совладав с самим собой, хлобыстнул по столешнице ладонью. – Исполнять! По выполнении – доложить! И живее! Один из нас уже мёртв! Только что отдал Матери Смерти свою душу.

Разбежались.

– Так, Чижик… Что я хотел от тебя? – потёр я лоб, приглаживая отросшие серые волосы. Волосы у меня растут не как у людей, а как у нежити – кратным приростом. Я уже сами с усами и имеется борода, такая, какую бородой назвать не стыдно, а не порослью женской подмышки. Не сбриваю, упаси Покровительница! Намерения злобные и трезвый расчёт – штуки перпендикулярные. Волосы и борода – это будущая броня! И много что ещё. Композитное. Лёгкое, прочное, нержавеющее.

Но это так, фоновые эмоции. А вот все мыслительные мощности моей головы заняты личностью этого пришлого советника. Остальная шалупонь – не про нас. Остальные отмороженные нас боятся до икоты и непроизвольного мочеиспускания. Хватило одного нашего с Тенью забега по подземельям. Известные порядку организованные преступные группировки потеряли организаторские скрепы. С исчезновением лидеров ОПГ. Наутро выжившие голодранцы сами шли в «военкомат» стричься в добровольцы.

– Ты мне сказал про какую-то звездатую звезду, – напомнил мне Чижик.

– Нет, мой юный ученик, – покачал я головой. – Вернёмся ещё немного ранее. Ты меня спросил тогда, зачем мы строили эту печь? Что я тебе ответил?

– Что это верный вопрос, – кивнул Чижик, – ответ на который я должен был, как, впрочем, и всегда, найти сам.

– И каков твой единственно верный ответ?

– Единственно верный? – удивился Чижик. И даже немного растерялся. – Единственного ответа у меня нет. Мы строили ту башню, постигая этим сразу много целей. Мы набивали себе цену в глазах Совета, зарабатывали славу и легенду. Ты учил нас работать командой, показывал нам, что даже на пустом месте можно создать нечто величественное. И много что ещё. Единственно верный? Ты сказал, что хороший хозяин одним действием добивается сразу множества целей, а плохой одну достигает множеством неимоверных усилий. И потому ответов много и все верные. Или нет?

– Молодец. Про великие цели на пустом месте уловил. Но Дудка наш прав, основная цель всей этой башни-горна – ты!

– Я? – ещё больше удивился Чижик.

Сильно удивился. Отстранился, глаза огромные. Качает головой недоверчиво.

– Я? – повторил он. – Ну, верю, что я причина. Но цель?

– Да, ты причина, цель и следствие. Всё это урок именно тебе. Именно тебе! Всё остальное – сопутствующие. Надо было, чтобы ты усвоил, что не бывает плохой работы и незначительных задач. Значимым и даже великим деяние делает не то, что делается, а то, кто его делает, как делает и для чего делает. Ты хотел горячки и азарта боя, но я заставил вас копать унылую яму. Усмиряющие народное недовольство сгорели в боях. А ненавидеть их будут вечно, а ты – вот он! Тебя и эту башню запомнят на поколения. Но это же просто башня! Просто горн и печная труба! Не важно, что ты делаешь, важно – как! И кем ты станешь в итоге! Великими легендами не рождаются! А становятся! Вот что я тебе, именно тебе, хотел сказать! Вот что я хочу, чтобы ты понял. Не бывает низкой деятельности, не бывает плохих работников, не бывает плохих и бесполезных задач, людей, материалов. И то хотел тебе показать, что в одну харю ничего не сделать! Ты – это люди, что под тобой. Ты – они, они – ты! Главное, чтобы они стали – ты! И как из отребья и воров, убийц и насильников, из грязи, пыли и пепла, из пота и мата можно сделать то, чего не было, то, что будет существовать, цениться и помниться сотнями людей многие поколения. И, заметь, делается всё это довольно просто. Главное, найти способ как!

– Весьма польщён, Хозяин, – склонился Чижик, – и не передать словами мою признательность. Но… Зачем ты мне это говоришь, не дождавшись пока я сам додумаюсь? Ты противоречишь сам себе. И это тревожит меня. Что ты задумал? Что ты там, во тьме грядущего узрел?

– Верно. – Вновь кивнул я. – И это тоже правильный вопрос, мой юный ученик. Может статься и так, что я не смогу продолжить твой путь рядом с тобой. И ты должен будешь пройти его сам. Возможно, мы ещё встретимся, и я спрошу с тебя за каждую твою ошибку, за каждое опрометчивое и принятое в сердцах решение, как с тем же Лисьемордым, в котором мы потеряли отличного командира разведки и мастера соглядатаев. И сегодняшние смерти наших соратников опять цена этому опрометчивому, неосмотрительному поступку. Но пройти путь ты должен сам! Совет порядка Северного округа нам поручил провести отбор среди новиков города и сколотить из них боевое и боеспособное подразделение.

– Да, я знаю, – кивнул Чижик.

– Это будешь делать ты! – мой палец ткнулся в грудь Чижика. – Они должны стать – ты! И ты это сделаешь! Так же, как мы строили каменную башенную печь: подготовить материалы из внешне бесполезного мусора и грязи, перемолоть, перемешать, подготовить форму для затвердевания раствора и залить получившееся говно в нужные нам формы для получения нужных нам свойств в нужном нам месте. Повторить нужное количество раз. И так до тех пор, пока не поднимешь «башню» до нужного тебе уровня. А бой? И к бою ты должен подойти так же! Как к нудной и понятной работе. Сначала убедись, что этой нагрузки не избежать. И если бой неизбежен, то и отработай с полной самоотдачей! Разложи всё вокруг на составляющие, подготовь материалы и приспособления, составь план, чертёж, подготовь основание и возведи победу, как башню – камешек за камешком, шаг за шагом! Вот зачем мы строили эту печь. И теперь строй полк «Усмешки Смерти», полковник Камыш, Гроза Бессмертных! Такой полк, который может этих самых легендарных Бессмертных перетереть в кровавую труху, оставаясь тем же каменным монолитом. Задача ясна?

Чижик рухнул задницей обратно на лавку с огромными глазами, закрыв рот с отпавшей челюстью обеими руками. И замер, как статуя самого себя, с пустым взором, обращённым в пустоту бесконечности, настолько ошарашенный масштабом задачи.

Ничего, парень, ничего! Сколь бы ни был долог и труден путь, он состоит из множества довольно небольших шагов. И путь одолеет идущий.

Я накинул на себя броню, схватил свой тощий заплечный рюкзак, чуя, что мне не суждено сюда вернуться, выхожу. Тень стоит тоже во всеоружии, держа и Харлея, и своего коня, осёдланными и с навьюченными мешками.

– Пешком идём, – мотнул я головой. – Туда кони не ходят.

И прямо с места перепрыгиваю белый вал и ров нашей базы. В полной тишине летит кузнечиком Тень.

– Куда они собрались?

– Туда, куда верхом не входят, – вздохнув, отвечает Дудочник, простучав «боевую тревогу» по лезвию кинжала.

– Почему одни?

– Он считает, что не нужно много смертей там, где хватит и двух, – усмехается своей ехидной усмешкой Дудочник, камнем вжикая по своему клинку.

– А мы?

– А что из обозначенного им для нас тебе ещё раз повторить? – рычит в ярости Кочарыш, уже полностью бронированный, вскинув голову, смотря на темнеющий над горами горизонт. – Может, постучать в твою пустую голову, чтобы быстрее дошло? Занять место в строю! Стрелки на башни! Запас стрел и дуг несите! Хотя… Назад! И Дудка нос чешет к ливню! Дротики несите! Стрелы прячьте! Заваливай воротины! Если Мрачный не справится, будем со всем городом сражаться! Живее, щуки, иначе я вам лично устрою досрочное свидание со Святой Покровительницей Смертников!

Глава 6

– Тучи враждебные реют над нами! – реву я от переизбытка эмоций.

Словно отражая моё душевное состояние, с гор сбегаются сплошным тёмным фронтом тяжеленные тучи, угрожая устроить нам филиал вселенского потопа. Порывы ветра подняли небольшую пылевую бурю, бросая в лицо не только пыль и песок, но и мелкие камни. В знак покорности перед стихией кланяются деревья, кусты и даже редкие колючие растения Пустошей, жёсткие, будто стальная колючая проволока из Пустоши лезет.

Я чувствую местонахождение моего человека. Это испытываемые моими поднадзорными мучения я не смог распознать, а вот их гибель мне знакома с того момента, как погиб один из братков, как сложились те трое в молниеносной сшибке с Серым Братством. Я в ярости. Я просто пру к городу, по прямой. К месту в городе, где ощущаю своего человека. Танком прорываюсь через пылевую бурю.

– На бой кровавый, святой и правый! – взревел я, взглядом, полным бешенства, осматриваясь энергопотоками, выйдя «из себя» – иначе ничего не увидишь в этой пустынной песчаной буре.

Народ разбегается. Нет, не от меня. Не настолько я велик и ужасен, как предстоящий ливень, который низвергнет на долину хляби небесные. Да и эта внезапно налетевшая буря – доставляет. Пыль и песок стегает, как в промышленной пескоструйке! Люди спешат укрыть имущество и укрыться сами от стихии.

В мою голову настойчиво пробивается палач со своим «Не пори горячку, мы разберёмся с этим недоразумением в служебном порядке!» Пошёл ты! Служебным порядком! И ты тоже! И все вы! Убивать моих людей? Просто из прихоти? От своих «хотелок»? От своей неспособности к сложным логическим построениям? Тупых надо останавливать! Им нет места на моём пути! Тем более скрывающим в себе МОЙ накопитель!

Оглядываюсь на Тень, оскаливаюсь:

– Ну, верная моя Тень, не пора ли нам уйти в сумрак?

Тот лишь ухмыляется мне тенью моего же оскала.

И я его «теряю». Прямо не сводя с него глаз. Тень растворился в секущих потоках пыли. Только-только из-под гнёта нежити он так не умел. Отъелся, научился? Неважно же! Не важно!

Прозрачность, ещё одну! Попрыгали! Крышами короче будет, ведь ворота города уже закрыли. Эта сволочь решил, что сотня спецназа и толстые стены купеческой резиденции его спасут? Спешу его разочаровать!

Высадку крылатых невидимых убийц на голову заказывали? Нет? Ваши проблемы!

Пылевая буря закончилась так же внезапно, как и началась. Стало тихо, будто я оглох. И тут же нас накрыл чудовищный грохот обрушившегося с неба водопада! Будто бочку с водой опрокинули только на меня и разом. Я аж пригнулся под тяжестью воды. И этот водопад лишь усиливался с каждым мгновением. Такого сильного ливня я ещё не помню. Осадков не было уже давно и сегодняшняя гроза, будто решила разом выполнить полугодовую норму ливней и издевательств Мира над этой округой.

Не вовремя этот ледяной душ! Он делает видимым то, что должно быть прозрачным. Это он виноват в этих смертях! Оставляем за спиной шесть рассечённых тел, две боевые тройки стражей порядка, захлёстываемые потоками грязи, в которые превратились воды ливня на улицах города.

Как бы стражей порядка ни были круты в своём совершенстве владения оружием и ведения боя, нападение странно ведущих себя водяных струй для них было смертельно удивительным и внезапным. А замешательство даже для опытнейшего бойца – замешательство. И спецназ попадает в засады и гибнет бесславно и, что самое обидное, для соратников спецназа – бесполезно.

Опять скачем по мокрым крышам этого водопада, ползаем по карнизам и балясинам, как паркурщики, над улицами, на глазах превратившимися в русла рек, полными грязной жижи, ливнёвки не справились с двойным ударом нанесённой пыли и пролитым морем воды.

Своим забегом по вертикалям путаем стражей, растягивая их, разрывая, не давая им собраться плотной сплочённой группой вокруг объекта. Сами виноваты, не надо было бегать за нами. Игры с нами в догонялки до добра вас не доведут. Скукоженными судорогой куколками застывают ещё трое, стремительно исчезая в мути потока, что стремится вымыть, наконец, этот город, навести в нем порядок. Я захотел смерти этих трёх так сильно, что не помогла им даже мощнейшая защита амулетов работы очень искусного мастера.

В эти салочки смерти играем только мы и стража порядка. Остальные горожане разбегаются подальше. Покидают свои укрытия и бегут сквозь ливень, даже для Мира непривычно сильный. На улицах воды уже по колено. Опять затопит всё, что ниже второго этажа.

Надо закруглять эту игру. Они могут догадаться, что эти салочки мною и затеяны, чтобы раздёргать их, растянуть, не дать им собраться толпой между мной и целью. Либо им просто надоест бродить по пояс в грязной ледяной воде под сплошным водопадом с неба.

Умирает в подземельях этого особняка и второй мой человек.

Я даже замер на некоторое время, справляясь с взрывом ярости во мне, едва сдерживая рвущийся из меня поток сплошного мата.

Время игр закончилось! Пределы моей взвешенности и терпения тоже.

Обваливается кирпичная стена поместья, пыль мгновенно превращается в грязь и течёт селевым потоком по ногам спешащих к пролому стражей порядка. Когда они добегают до пролома, обрушиваются ворота и рассыпается ещё один кусок стены в противоположной от ворот стороне двора.

Бегайте, бегайте! Можете даже поплавать. Брасом! А чтобы вам совсем не скучно было, рушу ещё два объекта. Для меня это уже рутина. Что кусок скальной породы сжимать силой воли, что кусок несущей стены или опор ворот. Едино же.

Бегайте, бегайте! И магов своих разведите по двору, заткните ими проломы периметра, надеясь поймать нас не только по преломлениям льющегося с небес водопада и следам волнорезов в этой мутной луже, в которую превратился двор, но и сканированием магов. Ищите, Шура, они золотые! Ищите! Не дайте нам пройти через проломы!

Только магов отведите от здания. Мы ведь уже во дворе. Мокрыми мухами ползём по стенам на крышу этого водопада.

А вы ловите! Вот вам ещё два пролома. Теперь уже укреплённые ворота самого дома обтекают вниз грязью. Кричите, выстраивайте из своих тел заслон!

Мы внутри. Сушимся. Без магии. Просто повышая температуру собственных тел. А это самоконтроль, что не магия вовсе. Не только Тень учится у меня, но и я у него. Потому что магия штука затратная, а самоконтроль, что штык – безотказен и у него не кончается боезапас. А нам не надо, чтобы нас засекли по выплеску силы, не надо, чтобы услышали капающую с нас воду, хлюпанье наших мокрых ног по этим полам. Да, ливень грохочет по крышам и стенам, весь дом гудит и скрипит, но… А как там, глубже, в смысле, ниже этажами? Нам же явно в подполья надо.

– Они внутри! – эхом, передаваясь из уст в уста, разносится по дому.

Ну, какие молодцы! Как тот самый дядя, что самых лучших драил, я лучше выдумать бы и не смог! Не придумал бы настолько простого способа мгновенного вашего местоопределения! Кому из вас я должен бочонок винища выкатить за такую идею? Гениально же! Теперь я знаю, кто из вас где. И прокладываю маршрут в подземелья поместья, как лыжник снежного слалома, с огибанием флажков.

Можно было бы мне пройти танковой колонной прямо по телам всех этих стражей? Можно. Но нельзя! Мощи и отмороженности – хватит. Но… мощи и отмороженности не хватает! Зачем губить душу, если можно не губить? Зачем забирать жизнь, что встала на моём пути, если можно не забирать? Зачем прорываться по растерзанным телам, если можно их обойти? Они – враги. Сейчас. Такой у них приказ убивать меня. Не было бы такого приказа были бы союзниками. Надо убить того, кто приказ отдал.

Он – враг! Без приказа – враг. По личной инициативе выписал себе смертный приговор, щука!

И нам надо сделать не только это, но и постараться выжить при этом. Если удастся выжить, постараться слинять обратно в эту муть сплошного водопада ливня. А потом – слинять… куда-нибудь. Чижик и братва за меня не в ответе. Надеюсь. У «советов» же «дети» не отвечают за грехи «отцов»? Надеюсь, что у этих так. Так же, как и у тех.

Бывший третий этаж здания. Сейчас цокольный. Лестница вниз перекрыта. И от нас, и от потока воды. И ладно!

Мощи и умения мне хватило на семь одновременных проломов пола-потолка. В двух из них, в пыли и мусоре, падаем и мы с Тенью. Разделившись.

Первое, что осознаю, распятые тела с моими метками. И мразь-цель-объект около них. Три мага, восемнадцать стражей. Мечи, булавы, топоры. Щиты, кольчуги, шлемы. И поле подавления, что делает невозможным применение в его пределах магии. Тогда зачем тут маги?

Той доли мгновения, что понадобилась этому футбольному дружескому матчу ведомственных команд для выхода из шока, мне хватило на ориентирование и дало мгновение на дальнейшие действия. Мой меч рассекает бедро одному стражу, меч Тени подсекает сразу двоих на той стороне зала, со стремительностью крыльев стрекозы порхнув между ними. С двух шагов разбега бью ближайшего мага ногой в грудь. Снесло, как пустую корзину, плетённую из ивовых прутьев.

Маги в поле подавления просто куски мяса. Зачем они тут? А зачем поле подавления? А, ты не знал, что у меня не всё – магия? Ну, так знай!

Тела обоих моих погибших собратьев-смертников взрываются от выплеска энергии, простой энергии, что я передал в свои метки, на их телах преобразующейся в тепловую энергию, стремящуюся к взрывному расширению. Поле подавления блокирует силу, биоэнергетические потоки, но неспособно блокировать всю энергию, неспособно остановить дыхание реальности. Взрыв отшвырнул Тёмного мразотника в стену, сваливая и всю его «стенку для пенальти» его охраны. В это время Тень солнечным зайчиком прыгает по залу, стремясь занять своё место – моей тени. Обезопасил этим ещё троих, нанеся им раны пусть и не смертельные, но настолько серьёзные, что ребята покинули игру, что, согласись, много сложнее, чем просто убить.

Зерноуборочным комбайном иду по помещению, отвешивая оплеухи, удары, пиная пытающихся подняться людей. Они оглушены и дезориентированы взрывом, удивлены и растерянны. Тень кузнечиком скачет за моими плечами, прикрывая мою спину, отбивая от меня мечи упрямых стражей, всё никак не желающих понять, что мы с ними тупо отказываемся воевать.

Объект, накувыркавшись, сориентировался, пока я шёл к нему, приподнимается весь бордово-чёрный от крови и грязи, наставляет на меня пистолет. Ну, точно, пистолет неизвестного принципа действия, но – стрелялка! Пристрелить меня решил, как бешеного пса? Ага, щаз!

Вой нестерпимой боли оглушает, больно ударяя в растерзанные взрывом барабанные перепонки.

Слабак! Малохольный! Маги срубались молча, стражи берет тайм-аут, настырно, без криков, без единого писка терпя невыносимую боль, лишь утробно рыча и кроша собственные зубы в невыносимом страдании рассечённых, пробитых, изломанных тел. А этот воет! Подумаешь, локоть обратился в мелкоперетёртый холодец? И незачем так орать! И пистолетик-то оставь! Не нужен Миру огнестрел! Тут этой ихней магии за глаза! А ты приляг! Приляг! Лежать, сказал! Вот! Так-то лучше! Не способствует вертикальному положению раздавленное в кисель колено. Сука! Это тебе за пацанов!

Пистолет затыкаю за пояс, а вой затыкаю пенальти в челюсть. А вот и артефакт, что подавляет магию. Я не знаю, как он работает, как его выключить, потому испаряю его Штыком. Мне магия и не особо нужна, но вот палач что-то мнётся, как Гаечка, не спешит на помощь, как Чип и Дейл. Я, что ли, прибираться тут буду, дерьмо это с пола соскребать? Вот ещё!

Блин! Как только снял поле подавления, опять он в моей голове появился со своей нудной и опостылевшей песней. Хотя как раз это и была единственная причина поле снимать! Оно мне никак. Не мешает, не трёт, не стесняет!

– Он – ошибся, – отвечаю вслух, наклоняясь к мразотнику, находящемуся на грани обморока, – он посчитал себя круче горных вершин, показал, насколько он «ценит» тебя, весь ваш Совет и весь ваш порядок. Он тупое невоспитанное ничтожество. И тем подписал себе приговор. Ты судья. Ты палач. Ты приговариваешь. А я – Смерть! Я наказываю!

Штык неутомимо надвигается на мразь. Вжавшуюся в стену, полностью лишённую силы, моей волей и давлением невидимой Стеклянной Стены распятую по испорченной кровью гардине.

За миллиметр до прикосновения Штыка к переносице приговорённого мною возвращаю ему всю его силу. С избытком! Мне нужен большой и полновесный камень-накопитель!

– Очень интересно! – грохочет пространство вокруг.

И от слов этих вибрирует не только воздух, стены и пол, казалось, сама метрика пространства пошла рябью.

Гля! Миллиметр! Один миллиметр! Но я будто попал в мгновенно затвердевший алмаз – никакими усилиями не могу не только преодолеть этот миллиметр, но и свалить от этого голоса Тёмного мага, способного на разрыв реальности! Прошедшего через Разрыв Пространства!

А-а-ах-ха-а! Как же я попал! Как я попал! Повторив ошибку приговорённого мною – посчитал себя круче горных вершин! Решил напоследок палачу эффектно показать язык, изобразил кинозлодея – раззвездился в кульминационный момент, проикав критическое мгновение рванных от скорого бега когтей! И нарвался на крышу мразотника! На Тёмного мага непостижимой для меня мощи.

Гля! Тот самый случай, когда кавалерия к противнику пришла, как раз вовремя! Вырвав жертву из моих зубов!

И только горы привычным эхом отозвались: «Мать! Мать! Мать!» на мои попытки укрыться прозрачностями, «выйти из себя» и «воспарить». Моё нематериальное «Я» не смогло привычно выйти из моего же тела, едва покинув мою физическую оболочку намертво увязнув в неведомом суперклее, что стоп-кадром сковал вокруг всё и всех.

– Однако! – грохочет пространство вокруг меня. – Ты, полукровка, игрушка богов, меня забавляешь всё больше и больше!

Хотя я и увяз в странном оцепенении, что сковало моё тело, но моё «вне себя» позволяло мне осмотреться вокруг. И ужаснуться открывшейся картине.

Картине отсутствия всего. Вообще – всего. В неведомой непроглядной пустоте абсолютного Ничто висели оловянными застывшими солдатиками, как те самые сферические кони в том самом вакууме, я и моя несостоявшаяся жертва. Всё в том же положении – на миллиметр от разрешения «нас», и перевода этого положения в реальность – «я и мой новый накопитель».

Недалеко… Или в бесконечности абсолютного небытия висел корявый двуликий палач, сухоручка и костяная нога, видимо вырванный этим неведомым заклинанием из реальности в момент какого-то хитрого движения – он был будто узлом завёрнут, его карий глаз смотрел на меня из-под штанины.

И, собственно, грохочущий и поражающий, аки Зевс Громовержец – сам Тёмный. Высокий седовласый человек неопределённого возраста. Не молод, но старческие признаки ещё не присутствуют. Длинные льющиеся по плечам волосы и укрывающая грудь борода – седые, как лунный свет, а брови и усы – чёрные настолько, что дают отсвет черноты вороного крыла. Морщины вокруг глаз имеются, а вот глаза – чистые, яркие, полные осознанности и энергии, молодые. Вечно молодые?

– Очень интересно! – повторяет эхо вокруг нас. Губы Тёмного не двигаются, а вот взгляд изменился. На меня смотрит.

– Я – Сам, – говорит он.

– Да уж управься как-нибудь! – мысленно буркнул я, но слова эти, озвученные моим голосом, но совершенно независимо от моей воли – поплыли от меня в неведомые дали абсолютного ничто.

– Нет, так моё имя – Сам, – повторяет Тёмный. – И ты понял верно, где мы находимся. Этого места не существует. Нигде, кроме меня. Такой вот эффект остановки времени.

Оглушительно хмыкаю.

– Напрасно, – укоряет меня Ясам, – ты уверен, что время неизменно. Уже сколько раз сама жизнь тебя носом тыкала в ту истину, что время весьма упрямое и инертное явление, но вовсе не равномерное и не неизменное. Разве ты не мечтал остановить время? Хоть… на время?

– А то! – отвечаю я.

– И я – мечтал. И вот что у меня получилось.

– Обмануть время? – спрашиваю, отметая такую легкомысленную логическую ловушку, что Ясам просто рисуется, хвалится. На таких мощностях бытия подобные детские эмоции и мотивации скучны и пресны. Тут что-то другое. Тут думать надо! И первый вывод очевиден – нас он не изничтожил, хотя мог. Причём не утруждаясь особо. Этот диалог есть признак его заинтересованности. И это хорошо. Мне сие выгодно. Наверное. Потому рассуждаю. – Время неизменно. Ты – или бог, или – придумал уловку. Там, вне наших сознаний, время лишь замерло. Так?

– Однако! – грохочет пространство вокруг меня. – Молодец! Продолжай!

– Очень удобно. Поставил жизнь на паузу и взял тайм-аут для отдыха и размышлений. Иной раз так этого не хватает!

– Отдых – не получится. А вот поразмыслить – да. Для этого я вас и собрал. Чтобы выслушать всех вас, не теряя времени и жизней. Ваших и тех, кто вокруг вас. Итак, приступим!

К чему мы приступим, если всё так и были окаменевшими образами самих себя, непонятно. Ничего не изменилось. Хотя, изменилось. Появилось ощущение, что вся эта композиция из стоп-кадра четырёх 3D-снимков людей начала медленно лететь куда-то, неспешно вращаясь вокруг оси общей композиции.

– Я посылаю в эту землю своего доверенного человека с проверкой, – грохочет пустота вокруг, – и первые же его доклады не внушают мне ни радости, ни удовлетворения. Так?

– Они!.. – взвыл голос приговорённого мною мразотника.

– Да-да, я помню, – пустота грохочет раздражением, – отступники. Проявили слабость и бесхребетность, пошли на поводу черни и вырожденцев знати, недостаточно настойчиво претворяют в жизнь постановления Верховного Совета. И кое-где даже пошли на попятную, предав идеалы нового порядка. Вошли в сговор с отступниками, с устаревшими общественными образованиями и даже враждебными подразделениями недружественных структур, пригрели деклассированные элементы явной враждебной направленности. Что ржёшь, Смертник? Это про тебя. Ты под подозрением о причастности к Инквизиции.

– Я? – восклицаю я в крайней степени удивления. – Они меня так жаждали на костёр затащить! Едва отбился! Я убивал служек трёхочкового трёхрожего! Могу показать!

– Веры твоим иллюзиям не будет никакой! – усмехается мразотник.

– Ты мне ещё ответишь! – озвучивает Ничто мои мысли. – У носа Смерть висит, а он надсмехается! Как же я тебя ненавижу!

– Молчать! Развели воронью перекличку! – ревёт пустота вокруг. Когда всё стихло, Тёмный продолжил изложение. – Если судить по этому докладу, то северные земли навсегда потеряны для Верховного Совета порядка. Полный хаос и дезорганизация. Тотальная измена идеалам порядка. Совет Северного округа, приумножаясь, день ото дня разрастаясь советниками и приказчиками, погряз во внутренних распрях. Хозяйство разрушено. Народ массово деградирует и вымирает, в войсках массовый падёж и неподчинение, самовольство и самодовольство малых командиров не находит управы, вместо боевой подготовки воинов используют во внутренних распрях и гробят земляными работами.

Я ржу уже в голос. А ведь так оно и есть! Всё же верно описано. Для внешнего наблюдателя. Что ещё раз красноречиво указало на непроницательность мрази, полное его невежество в понимании процессов, проистекающих в сложноорганизованных системах, таких как жизнь людских конгломератов. И такому человеку доверили такие полномочия?

– Хотел немедленно высылать Летучий Корпус карателей, – продолжает гудеть пространством Ясам, – и так бы и было, если бы не пришли от вас перегруженные корабли. Порванное в клочья хозяйство Северного округа шикует, высылая еду в центр? Даже чтобы силой и кровью отобрать еду у голодающих во время бунта и беспорядков, нужна некоторая организованность, что уже противоречит сути доклада. И зачем высылать три перегруженных корабля в центр, если никто столь категорически и не требовал именно такого объёма поставок? Пустить пыль в глаза и задобрить центр хватило бы и полупустых трюмов. Даже одного. Одним словом, мрачная картина полного крушения порядка в северных землях изрядно смазалась. Да и каратели потребовались для купирования иного кризиса. Истинно серьёзного. Тут ещё и ты, Рол…

Как я понял, прозвучало истинное имя двуликого палача.

– …вышел на связь, в рабочем порядке пройдя все согласования, с необычным, но вполне тривиальным запросом. Зачем мои амулеты Бродяг в междоусобной сваре? Не нужны. Никак. И твои пояснения потребности в амулетах выглядели вполне правдоподобными и логичными твоей версии положения Северного округа, но не соответствовали докладу моего же проверяющего. Уголь и нежить. Вам нужен уголь, а не копья. Детали картин, рисуемых вашими докладами, настолько сильно разнились, что я решил лично ознакомиться с положением дел. И, как вижу, поспел я вовремя. Всё же кровавая распря имеет место быть.

– И затеял её как раз ваш проверяющий! – голос Рола-палача в этом странном Ничто звучит молодо и без искажений его уродливым речевым аппаратом. – Да, мы отступили от Постановлений Верховного Совета и от идеалов порядка! Но мера эта была вынужденной! Этот шаг нам показался обоснованным и разумным! И последующие события нам деятельно доказали состоятельность данного попустительства. Люди ещё не готовы принять порядок, полностью принять, во всей его полноте. И ломать их под наши идеалы – проливать ещё больше крови! На данном этапе нам важнее было удержать власть порядка над этими землями. И начать работу прямо сейчас! Порядку нужны мешки с зерном, вязанки вяленого мяса и сотни щитоносцев! А не заваленный трупами город! Что и было! Нужна работа! А для этого надо было прекратить распри и кровопролитие и собирать все деятельные силы в округе в одну упряжку. И нам это удалось! Кровопролитие было остановлено! Пошла планомерная работа. Пока этот вот недоумок не взбаламутил нам устоявшуюся жизнь в округе! И как? Взбесив самого деятельного лидера самого перспективного отряда? Опять льётся кровь! Опять распри! Вместо так нужного нам укрепления порядка!

– Мгновение позже, – добавляю я, – и причины распри и крови уже бы не стало. Можно было бы вернуться к работе.

– Знаю, – отвечает Ничто Пустоты, – я уже считал образы крайних дней с ваших разумов. И признаю законность ваших обвинений. И нахожу ваши решения разумными и обоснованными, своевременными.

– Так отпусти меня! – взревел я. – Он убил моих людей! Он умрёт!

– А вот на сей шаг я пойти не могу, – глухо отвечает мне вибрацией пространства Тёмный. – Наследник-Лебедёныш сумел прорваться в центр концентрации оперативного управления юго-западного направления и фактически обезглавил его. Это и есть тот самый кризис, от которого я едва… Да, признаю, что ставка именно на этого человека в качестве надзирателя оказалась неудачной. Возможно, преждевременной. Но до этого дела он не вызывал у нас нареканий, показал себя способным и ответственным, истово отстаивающим идеалы порядка, не проявлял азартной увлечённости и безрассудного фанатизма. И он ещё послужит на другом, менее ответственном направлении.

– Нет! – реву я. – Кровь за кровь! Смерть за смерть! Он – мой!

– Тогда я вынужден буду убить тебя, – рёв пространства вокруг изображает сожаление, – этот человек мой ученик. Убивая его, ты наносишь урон мне.

– Плевать! – ни секунды не сомневаюсь я. – Я и тебе так просто не дамся! Ещё поглядим, чья возьмёт!

Тебе не удастся держать меня в этом Ничто вечно! А там, в реале, поглядим, чей хвост толще и крепче!

– Безумству храбрых поём мы песню, – гудит Ничто вокруг меня.

Да, слова эти меня изрядно потрясли, но обдумывать их я буду позже. Как и тот шлейф смыслов, что они несли с собой. Не сейчас, когда моя голова в его голове. И я открытая книга! Хвост тебе красной обезьяны! Земеля!

– Обвинения ваши и меру вины к сему нашему служащему Верховный Совет порядка, в моём лице, признаёт обоснованными. И просит рассмотреть возможность отступных.

Во как! Я в шоке! Но!

– Смерть! Он приказал убить моих людей. Чтобы добраться до меня, выманить меня для моего убийства. Это покушение на мою жизнь! Без моей вины! Я его никаким действием не сподвиг на подобное решение! И никакой провокации! Мне на него вообще плевать было! Я имею право защищать себя и мстить за своё! Смерть за смерть!

– Это и было провокацией, – поддакивает Рол-палач. – Не горячись, Мрачный! Обдумай отступные. Этого недоумка зашлют так далеко и так надолго, что не только ты о нём не услышишь никогда, но и ему самому твой Клинок Смерти покажется избавлением. Только за саму эту ситуацию! За введение Верховный Совет в заблуждение! Тем искажая Истинный порядок! Отступись! Я же тоже убивал твоих людей! Мой приказ исполняло Серое Братство, убивая твоих людей в преддвериях города! И ты это знаешь!

– С тобой я ещё рассчитаюсь, двурожий! – реву я в отчаянии.

А отчаялся я, поняв, что убить этого Тёмного мне не удастся. Сейчас – точно. А «потом» – всё одно, что никогда!

– Какая вира? – спрашиваю я обречённо.

– Что ты хочешь за кровь своих людей? – спрашивает Тёмный.

– Продвижение! – отвечаю я. – Я ищу наставничества. Ищу самого Тёмного из всех Тёмных!

– Занять место приговорённого тобой подле меня – подходящая вира? – спрашивает Тёмный.

Он доволен. Я же проявил эгоизм – основу их Тёмной веры. Жизни своих людей я бросил себе под ноги, на мостки собственного возвеличивания.

– Согласен! – не раздумываю я.

– Принято! – гудит Ничто вокруг.

Во-от! А я о чём? Я – Тёмный! Тёмный ученик самого Тёмного из всех известных мне Тёмных! Они приняли меня в свои закрытые структуры своих кругов допусков! Смерти моих людей? А для чего я пригрел это отребье? Расходный материал! Чтобы сжечь их в пламени мирового порядка!

Я даже не эгоист! Я – суперэгоист! Расчётливый подлец! И это не считая проявленных мною ранее и в этом диалоге захлёстывающей эмоциональности, жажды боя и убийств, азарта торга и схватки, кровожадности, властолюбия и алчности, злобы, мстительности, расчётливой меркантильности и хитрости, подлой лживости и скрытности, скользкой двуличности, презрение к любым идеалам и непререкаемым истинам. И разом показал свою мощь и отчаянную решимость применять её. И готовность к сотрудничеству, если мне это на данном этапе выгодно. Исходя из той же меркантильной, эгоистичной, расчётливой и беспредельной алчности.

Я достаточно Тёмный, чтобы войти в высший пантеон ваших тёмных демонов? А то! Темнее Тёмного!

– И ты, Рол, отправляешься с нами, – гудит пустота. – Ты ярко проявил себя. Такие люди нам нужны. Особенно сейчас, когда подлостью выродка Императора обезглавлено важное направление работы! И ваша пара оказалась на редкость удачной, возможно, ваши способности перемножаются друг другом. Секунду вам на завершение дел тут. Времени, как всегда – нет!

* * *

Тамал был горд собой.

Горд тем, что заслужил молчаливое одобрение Хозяина возросшими и перешедшими на новую ступень мастерства собственными умениями. Горд тем, что сегодня так легко преодолевались ранее для юноши просто невообразимые препятствия! Разве мог ли он подумать, что подобный ужасный ливень не только не испугает его, не остановит, но и окажется подспорьем?! Разве мог ли он в своих самых смелых грёзах помыслить, что мастер меча в противниках и на твоём пути не мгновенный смертный приговор, а лишь сожаление, что такого боевого мастера пришлось убить! И не одного, а десяток! И именно пришлось! Не торжество в душе от победы, а сожаление, как от потери соратника!

Врываясь в подземелье, где отступник держал плененных соратников, Тамал, в очередной, за сегодня только, в очередной раз превзошёл самого себя! Впервые воздух вокруг загустел, стал ощутимым и тугим, как вода, а противники стали вялыми и медлительными, как сонные лунатики.

Два десятка сильнейших воинов и магов не были им с Хозяином сейчас равными и опасными противниками. Потому Тамал с пониманием принял великодушное желание Великого Демона не забирать жизни врагов.

В тот момент, когда Великий уже наносил кульминационный удар в этом бою, собираясь опять извести в прах своим ужасным клинком очередного могущественного врага, в душе Тамала зародилось было торжество победы.

Но в момент, когда сама ткань реальности вокруг вздрогнула и треснула, открывая Червоточину и выпуская из неё ещё одного Высшего Демона, торжество Тамала мгновенно сменилось отчаянием. Такой мощи сущность не одолеть! Никак!

Но всё закончилось даже прежде, чем Тамал успел молниеносно принять решение, что Великого он не оставит никогда и ни при каких условиях! И собрался было на обречённую атаку на сущность невообразимого величия.

Но Хозяин резко отстранился от приговорённого им к изничтожению врага, спешно отвернулся от расходящейся прямо перед ним ткани реальности и повернулся к Тамалу.

– Теперь ты – Тень Утырка! Делайте, что должны! – прорычал Великий.

В это время справа по широким ступеням схода с верхнего этажа кубарем катился хранитель кнута и выгребных ям, видимо, оступившись на своих неверных ногах, этим неуправляемым падением обогнав своих Серых Братьев, крича:

– Прекратить! Именем Верховного Совета! Все имеющиеся силы немедленно переходят в подчинение председателя Шалага! Делай…

С этим криком он и исчез в трещине червоточины, разверзшейся на его пути.

В другой разрыв реальности полетел, подгоняемый сердечным поджопником Хозяина, приговорённый. Следом в изнанке пространства исчез и сам Хозяин. Великий Демон Уничтожения.

Очередная судорога реальности поглотила и седовласого Демона, внушающего мистический трепет даже Тамалу, привыкшему, пусть и к своему, пусть и к близкому и знакомому, но тоже Великому Демону.

И лишь когда пару ударов сердца спустя судороги пространства прекратились, Тамал широко и радушно улыбнулся, в величественном трепете опустился на колени и сложил свои клинки перед собой, скрестив их. Этим выражая своё преклонение перед величием Хозяина.

Поняв, наконец, что значили его слова: «Туда кони не ходят!», поняв, почему у Камышового Утырка до сих пор не было напарника, вызывая массу сложностей этим нарушением Хозяином собственного правила «парного катания». Очень многие нелогичности и противоречия поведения Хозяина, его отступления от его же правил, с щелчком в голове Тамала, встали на место, выстраивая логическую замкнутую линию Великого Пути в Высшие Демоны.

Всё Хозяин просчитал заранее! Всё он знал, всё предвидел! Вымерял каждый шаг, каждое действие, каждое слово! Всё предвидел! Расставляя их, поучая.

Всё он просчитал заранее! Великий! Величайший! Высший!

Игра была сыграна на грани! Но Великий – победил! Призванная сущность невероятной мощи не только не уничтожила их, а забрала Хозяина с собой. Вместе с палачом. И этим… А это значит…

– Что всё это значит? – взревел, отрываясь от пола, сбитый Хозяином с ног маг.

– Это значит, что игра – завершена, – с трепетом в голосе от значимости и величия момента отвечает Тамаь.

– А это что значит? – трясёт головой маг.

– Начало новой игры. На следующей ступени, – Тамал вновь склоняет голову в поклоне почтения тому месту, которое поглотило Хозяина в своей изнанке.

– Я не играю в игры, – буркнул маг, сев, наконец, но всё ещё не в силах подняться на ноги.

– Может, потому ты проиграл? На полу, повержен, разбит, унижен и оскорблён? – усмехается Тамал, одним движением, прыжком, вставая с колен на ноги. Клинки его будто сами втянулись в его руки, взлетели и упали в ножны, – а мы – играем в игры. Если ты не играешь, это не значит, что Игры – нет. Игра – идёт. И ей едино – в игре ты или нет. Ты или играешь в игры, либо игра играет тобой. Но даже в этом случае у тебя есть выбор – на чьей стороне ты?

И Тамал протянул руку магу, помогая ему подняться.

Часть третья. Стройбатя. Будни и пламя

Режим сложности: В боль! Беспросветную

Пролог

Скверна привычно колыхалась, заволакивая своей дымкой эту долину, зажатую клыками скал, грозящих своим оскалом равнодушному ко всему небу.

Усмехнувшись, вхожу в Скверну, в её непроглядное марево. Тут же всё вокруг изменилось. Теперь отряд бойцов и палач исчезли за занавеской марева, а долина, наоборот, широко распахнулась передо мной.

Привычно, почти неосознанно, полностью скрываюсь прозрачностями и «выхожу из себя».

Очень интересно! А тут довольно оживлённо! Сгустки энергий городской сетью, её кровеносной системой покрывают долину. Навскидку больше тысячи человек. Если можно считать людьми тех, кто постоянно обитает в Скверне, кто пропитался ею, как губка водой, кого Скверна уже изменила под себя, под своё дыхание.

Осквернённые. Сотни осквернённых. По меркам Мира – городок, населённостью выше средних размеров. Даже крупный городок. Это я избаловался окружными городами, да столичными мегаполисами Мира. А так – крупное поселение.

А вот люди ли они? Вопрос спорный. А спорить я не хочу. Тем более с самим собой. Скверна перестраивает под свою материально-энергетическую матрицу не только тела биологических сущностей, что скрываются в Скверне от жестокости Мира, в случае людей перестраивает и их центральную нервную систему. С соответствующей перестройкой разума, психики, морали.

Потому люди ли они или нет – не важно. Уже. Они опасны. Опасны просто своей чуждостью. Так же опасны, как наркоман под воздействием своего препарата. Он уже другой. И ты для него другой. Для него человеческая жизнь может быть уже и не табу. И забрать жизнь для нарика может быть не просто по фану, а в случае с осквернёнными может быть ещё и священнодействием.

Потому не лечу на крыльях ночи, а, подобрав крылья, крадусь. Тихо и неприметно, обходя сгустки энергий.

Мне туда надо. В самый центр этого поселения осквернённых. Туда, где застыл железным драконом какой-то механизм.

Именно за ним я пришёл. «Дракон!» «Дракон!» «Железный Дракон!» – Так они утверждали. И я даже поверил. Ну, это же Мир! А в нём чего только нет! В такой глуши вполне может и в самом деле самый настоящий железный дракон прятаться.

Только теперь вижу не дракон это. И даже не ящер. Просто железяка. Металлолом. Осколок забытых технологий ушедших, «к эльфам», цивилизаций.

Тем он меня и заинтересовал. Уникальностью. Неповторимостью.

Я успел увидеть в Мире четыре разных технологических уклада. Иногда – рядом и разом. Но изложу по порядку. Даже если этот «порядок» и лишь для меня является упорядочным, а для остальных этот «топ» вовсе иначе расквартирован.

«Человеческий». Если этот уклад можно назвать «технологическим». Мечи и магия. Технологии, в привычном мне понимании, примитивны.

Техноуклад вымерших Небожителей, опять же, если он – «технологический». Потому как он биоэнергетический. Живые технологии. Без самих Небожителей – мёртвые технологии. Более того агрессивно убивающие все остальные формы жизни. Точнее, не так, они не убивают. Они пытаются зарядить свои безнадёжно разряженные энергетические ёмкости. Естественно, после полного изъятия жизненной силы из живого организма, высосанное существо погибает.

Техноуклад пока неведомых мне Тёмных Богов нового порядка. Высокотехнологичные. Даже для меня – фантастические. Футуристические. И исчезающее редкие.

И четвёртый уклад, осколок которого прямо передо мной. К нему относится и та пирамида с псевдоразумным ИИ в ней. Ни к одной из перечисленных выше не относящаяся. А чья – непонятно? И никто не знает. Никто даже не предполагает. Просто «демоны». И всё. Что за демоны? Откуда взялись? Куда делись? И когда? Никаких сведений. Даже крох и намёков. Нет даже сказок и легенд, нет даже смутных мифов. Просто как-то все решили, что подобные монументальные хренотени могли соорудить только великие и загадочные демоны. Вот и всё. А демоны ли? Всем плевать. Тащат куски демонического наследия в собственные закрома и даже мысли в голове нет, а куда же делись хозяева всего этого? Что с ними сталось? И что будет, если они вернуться? И вернуться ли?

Ведь даже Матерь Жизни и Смерти мне ничего не может внятное пояснить. Правда, по её версии, которую можно считать компиляцией данных всей цивилизации Небожителей, всё это наследие Богов.

Богов, а не демонов.

И меня очень интересует данное конкретное и такое большое «наследие богов», что я вижу перед собой. В исследовательском смысле. А не как Ясама с примитивно практическом аспекте – распилить реликт неведомых «богов» на куски и переплавить в мечи и орала. Во имя победы Мировой революции. Фанатик!

– Приветствую тебя, Посланник Смерти! – грохочет прямо в моей голове.

Признаюсь, я изрядно струхнул! Прятался тут, прозрачным ветерком перетекал от кочки к кочке, от камня к камню. А тут – хлоп! И никакой тайны моего присутствия!

– Э-э! – осторожно, потому как растерялся, но тоже мысленно, отвечаю я. – И вам не хворать!

– Ты пришёл за мной? – спрашивает меня голос, но продолжает, не дожидаясь ответа. – А я давно тебя жду. Давно. Я знал, что ты придёшь. Знал. Предчувствовал. Боялся. И надеялся.

– Даже так? – не смог не удивиться я.

– Я готов, Посланник, – продолжает вещать голос. – Осталось одно.

И замолчал.

– И что одно? – спрашиваю я.

– Проверить тебя, – отвечает голос, – что ты именно тот, кого я ждал.

– Нет, – мотаю я головой, – я не тот, кого ты ждал.

Вот зуб даю, что проверка эта будет боем. А мне как-то совсем не улыбается махаться сегодня с кем бы то ни было. Старею, что ли? Драки стал избегать! Или это изверг Ясам меня настолько искалечил в прошлый раз? Щука! Всю душу из меня вытряхнул, падло-повидло!

– Я тут проездом. – Отчаянно выкручиваюсь я, отступая туда, откуда пришёл. – Вот осмотрю местные достопримечательности и тихо-смирно уйду. Не трону никого. Обещаю!

– Верю, Вестник Смерти, что путь твой был извилист и не тобою заложен. Но ты здесь. И я тебя ждал.

Матерюсь. Вижу энергетический сгусток, стремительно приближающийся ко мне. Бляха-муха! Бежать!

Бесполезно! ЭТО бегает быстрее! Мать! Мать! Мать! Как его валить-то? Это же не живое! Щука! И не Мёртвое! Кибер-робот!

Бегущий со скоростью крылатой ракеты терминатор так треснул мне в спину своим телом, что у меня треснул панцирь, а сам я летел до ближайшей скалы как тот самый томагавк, столь же бесславно разбился о скалы, как те самые ракеты о русское ПРО.

Шлепком вчерашнего ужина сползаю по скале. Приплыли!

Но неожиданно для себя понимаю, что я жив.

Я – жив!

А от удара о камень головой, сама голова опустела. В том смысле, что не осталось во мне ни паники, ни страха, ни сожалений, ни надежд. Никаких эмоций.

Кроме удивления. Я же всё ещё «вне себя». Собственно, поэтому и не так больно.

Потому я и видел этого Железного Человека не как готического рыцаря в полном доспехе, а как сгусток энергопотоков. И вот равномерность течения этих токов, не живая, не пульсирующая, но и не мёртвая, не некромантская меня удивила. Удивила тем, что оказалась мне хорошо знакома. По тому псевдоразуму Пирамиды. И часть этого псевдоразума до сих пор интегрирована в меня.

– Стоять, бот! – хриплю я.

Железный Человек замер. С занесённой для «фаталити» стальной рукой над его (и моей) головой.

– Равняйсь! Смирна! – уже с иронией хриплю я. – Так-то лучше! Ботами меня пугать будут! Тьфу!

Терминатор застыл, вытянувшись. Всё, как я и приказал, «Смирна!», руки по швам, тянет нижний срез шлема к небу.

– Да! – возвестил голос. – Ты – тот, кого я ждал!

– И чё? – простонал я, переворачиваясь, наконец, головой вверх.

С хрустом кости мои встают на свои места, ведь Скверны вокруг хоть седалищем впитывай! А у меня – крылья! Вот так вот!

Больно только. Суперрегенерация нежити не избавляет от вполне человеческой боли даже тело полу-Небожителя.

– Я жду тебя! – возвещает голос. – Мой слуга тебя проводит!

– А-а! – восклицаю я, часто кивая. – Ну, жди!

И со стоном разворачиваюсь, хрустя сразу несколькими вновь разошедшимися переломами, ложусь, наконец, на спину. Успеется! Раз ты ждёшь! Не очень-то и хотелось! А Железный Дракон от меня уже не убежит. Надеюсь.

– И это, теперь он тебе не слуга, – говорю я Скверне и скалам над головой. – Он – Суслик. Теперь. А Суслик, щука, личность!

Глава 1

– Ну, Суслик, пора и прощаться! – говорю я альтернативной небиологической форме жизни. – Я не обрастаю вещами…

И сам же морщусь, вспоминая свои Вещи и «Усмешку Смерти».

Железный Дровосек молчит. У него просто нет речевой эмуляции. Он был когда-то простым рабочим дроном этого горнопроходческого комплекса, от последней агонии которого за нашей спиной сотрясаются скалы, щука!

До сих пор ненавижу того выродка! Это же надо было придумать! Каким извергом надо было быть, насколько надо сойти с ума, чтобы сначала создать самому себе культ, объявив себя богом, обратить в свою собственную «религию» сотни несчастных, а устав от жизни – навыпендриваться на меня, скромного и беззлобного, и принести в жертву самому себе всё поголовье всех своих поклонников?

Гля! Слов таких нет, какими можно выразить моё отношение к подобным тварям! Сотни осквернённых сами несли свои жизни на алтари жертвоприношения своему свихнувшемуся псевдобогу! Сами! Друг другу вскрывая грудные клетки, заливая кровью энергоприёмник комплекса!

А этот… псевдобожок, чтоб ему!

А что ему? Я решил, что он не достоин второго шанса. Не пустил я его мерзкую душонку в Круг Перерождений. Во мне он. И все его знания во мне. И Камень Души его со мной. Будет очередным накопителем. Нет! Не будет. Сам пусть пока поживёт в собственном камне, тварь! В заточении! Слышишь?

Слышишь! Хорошо!

Да! Для тебя я не Проводник. И не Посланник Смерти. Для тебя я – судья Дред. Сам я его осудил. Сам привёл приговор в исполнение. Сам таскаю твою тюрьму с собой. А как выберу из тебя все знания давно минувших эпох, так и аннигилирую твою душу. Будто и не было никогда!

Сотни душ! Сотни! Сотни душ и их жизненную силу эта мерзость переработала в обычную энергию для запуска всего этого комплекса.

Хотя, признаюсь, выглядело эпично! И даже страшно. Когда вокруг пришли в движение горы осевших пород, когда взметнулось пламя над запущенными реакторами и печами, когда Железный Дракон «ожил» и стал обратно собирать породу своим ротором! Не знал бы я аналогов подобного – помер бы от ужаса!

Ужасный грохот, толчок слабой уже, далёкой ударной волны в спину и взметнувшийся в ночное небо гриб пламени красноречиво поведали мне, что комплекс ликвидировал сам себя. За все эти долгие годы, складывающиеся в века, возможно, в тысячелетия, комплекс, несмотря на свою вечную природу, набирал поломки и ошибки. И запуск его без положенного обслуживания и ремонта неизбежно должен был привести всю эту гигантскую машинерию к тому финалу, которым всё и завершилось – к аварии.

– Нет тебе места в этом Мире, Суслик, – мотаю я головой. – Ты – не человек. Ты даже не человекоподобная мясная скотина. Тебе надо к таким же…

Хлопнул себя по лбу:

– Точно! Ну-ка! Раскрывай приложение навигации! М-да! Не-не! Не убирай! Дай запомнить Мир Далёкого Будущего. Или далёкого прошлого. Ну, не маленький. Сооринтируешься. Да-да-да! Вот этот! Ага! Он ещё цел. Отчасти. Там уцелел один… Даже не знаю, как его назвать. Хотя, он говорил, что у него были надежды на счастливую брачную жизнь и парное катание. Как бы там ни было, иди к ним. Вместе вам будет и легче, и веселее. Тебе веселее, а им, без твоих рук скучно. С тобой будет легче. Удачи, Суслик! Помни, что ты – личность! Гордая, как горный орёл. Потому людям на глаза не показывайся!

И робот-терминатор стартовал в ночь с реактивным ускорением. В указанном мною направлении. Удачи!

А я, крякнув, закидываю на хребет баул с трофеями (я же не обрастаю вещами) и иду к людям. Если они люди. Твари эти!

– Всё! – выдыхаю я, сбрасывая баул под ноги Рола (всё же я не обрастаю вещами). – Готов ваш Железный Дракон! Принцессы, правда, не было. Осквернённые в порыве религиозного экстаза повырезали друг друга. Долина пуста. И полна разных ништячков. От обломков Железного Дракона, до слитков металлов и минералов, что он производил.

– Ты убил Дракона? – с восхищённым придыханием и с огромными глазами спрашивает сотник Борзых, командир этого отряда отморозков, что нам с Ролом придан Ясамом.

Морщусь, отмахиваюсь от него. Отвернулся было, но вновь поворачиваюсь к Ролу:

– Будь другом, проследи, чтобы мои вещи довезли до… до места. И не растащили. Для их же безопасности.

– А ты? – гундит Рол.

Ясам заботится о нас. Прогнал уродца через чудо своих этих загадочных «богов», через какие-то чудо-чаны. Как в той сказке, нырнул добрый молодец в котёл с кипящим молоком и вышел оттуда краше прежнего. Правда, в случае Рола какая-то накладочка вышла. Изувеченный мною мерзотник вылез, как заново рождённый – целёхонький, розовенький, голенький. А Рол остался двурожим. Руки-ноги ему починили, тут вопросов нет. И даже его дефект речевого аппарата полечили. А вот две разные части лица – остались. А гундосит он и присвистывает уже по привычке.

– Пройдусь, – отмахнулся я, – развеюсь.

И пошёл. Туда. Куда глаза глядят!

В сторону центра. Этого безумного города царственной змеи. Василиски. Бывшей столицы Княжества Царственного Ящера. Василиска. Князь Змей как-то не пережил революционных перемен и прихода нового мирового порядка. А вот змеюке этой, жёнушке его, ничего не сталось. Как была при троне, так и осталась, змея подколодная! И князем Змея именуется совсем другой человек. Очередной. Змей. Покусившийся.

Да! Божественно красивая! Тут спорить глупо. Красивая божественно, обворожительная. Именно обворожительная. Страстная, жгучая! Опьяняющая и будоражащая, как наркотик. Столь же манящая. Всю ночь с ней кувыркались, а я не мог не то, что насытиться, а даже утолить страсть не успел. Она разжигала меня всё сильнее и сильнее. Даже я, тот ещё похабник, не знал и не ведал, что бывает так, как и что мы вытворяли.

Божественная! Демоническая! Чарующая! Я и сам не понял, как я оказался под ней, в ней. И до сих пор даже волосы по всему телу встают, как вспоминаю её. Мечта, а не женщина! Во всём – идеальная! Красотой, умением, страстностью, хитромудростью своей.

Только вот… Чужая жена. Причём жена твоего непосредственного и вышестоящего начальника Ясама. Да и сама начальник. Умывальников. И мочалок командир.

Это не считая её законного супруга – Змея.

И ещё одно. Признаюсь, главное, что мне Ясам? Клал бы на него. Тем паче на марионетку Змея. Но…

Да, соитие с Василиской было неповторимым, нереальным, чарующим и опьяняющим, похожим на невероятно острый наркотический транс. Но послевкусие… Будто не ночь любви была, а двойная смена в забое. Причём били в забое как раз меня. В две двенадцатичасовые смены, без перерыва на обед и без перекуров. И чувствовал я себя даже более гадко и мерзко, чем после короткой сшибки с Сусликом, который сломал меня всего и полностью.

И это не считая моих моральных потрясений. Во-первых, я изменил своей любви. Во-вторых, с чужой женой. Что само по себе – табу. В-третьих, пошёл поперёк собственных моральных устоев. И это если не учитывать будущие проблемы, какие мне принесёт эта связь от моего работодателя – Сама.

А он реально нелюдь! Гля, в натуре, демон революции! Настолько… даже не жестоких, а полностью и беспросветно безжалостных и беспощадных индивидуумов я ещё не встречал! Он меня… просто за усмешку! За моё, признаю, тупое, но вечное «гы-гы!» Я ж, тля, Весельчак? Пусть и Мрачный!

Тогда из того подвала под ливнем Ясам нас перенёс в другой подвал.

Хотя я сразу подумал, что попал прямиком в ад. В самый настоящий ад. В клокочущие пламенем и расплавленными камнями подземелья. Настоящий ад! Всё горит! Что не горит – плавится! Кругом тела, куски тел, обрывки одежд и куски брони, кровищей всё залито, будто кровью хотели потушить это адское пламя. Тела горят, коробятся от жара, будто дёргаются в агонии, плавятся, отекая, как восковые.

И над всем этим Сам, как хозяин ада. Стоит, величественным хозяйским взглядом осматривается, тем же хозяйским тоном велит мне:

– Потуши!

– И замаринуй! – киваю я, расправляя крылья и замораживая очаги возгораний. – Посолить и поперчить. Взболтать, но не смешивать.

Со злостной мстительностью не потушив лужу жидкого пламени, в котором катается и вопит мерзотник. Он из «разрыва реальности» выпал как раз в эту горящую лужу. Для него ад уже наступил. А те увечья, что я ему нанёс, не позволили ему, как нам с Двуликим Ролом, отпрыгнуть от опасности.

– Ушли! – голос Сама рокочет в этом медленно замораживающемся аду. – И даже своих павших забрали.

Это он, видимо, про тех, кто устроил весь этот фестиваль и фейерверк в честь октоберфеста. Ясам простым взмахом, телекинезом, выхватил из пламени мерзотника и перенёс его непропечённое, ещё не прожарившееся тело на свежезамороженный кусок пола. А я ещё добавил в то место мерзлоты.

– Прекрати! – велел мне Сам. – Он своё получит.

– Как скажешь, земеля! – пожав плечами, ответил я по-русски. – Согласно требованиям военного трибунала и революционной целесообразности? А неплохой костёр мировой революции тут получился…

Тупо? Тупо, согласен. И я тупой. И юмор у меня такой же – тупой.

Ну, не ожидал я, что Ясам среагирует так… Неадекватно. Ещё я не ожидал, что я, круче которого может быть только Эверест, окажусь таким… ничтожным!

Я даже моргнуть не успел, как оказался стиснут и распят в воздухе меж полом и потолком, точно посредине. Никакое моё усилие не могло мне помочь освободиться. Не мог я даже пошевелиться. Вновь попал в положение муравья в янтаре.

– Э-э! – хриплю я. – Ты чё, земеля?

– Ты! – грохочет Сам. – Что из себя возомнил, ничтожество?

От его вида, от его ровного, рокочущего голоса, спокойно-равнодушного лица, изучающе-внимательного взгляда мне сразу стало тошно. Сразу. Понял, что пришёл как раз тот самый конец верёвочке, которой сколько не виться, а долбанёт по затылку.

– С чего ты, полукровка, игрушка недобожка, решил, что имеешь право? – вкрадчиво спрашивает Сам.

И я захлёбываюсь от крика. Крика нестерпимой боли. Крылья мои, нематериальные, энергетические, но оказалось, что боль от того, что Сам оторвал их мне, как мухе, вполне материальная и очень чувствительная. Чересчур чувствительная!

– Ты! Вечное – «недо…». Труп, что не стал ни нежитью, не стал и живым!

Вся! Сразу вся моя вживлённая броня решила, по велению Сама, оторваться от меня. А это не передать словами, как больно! Оторванный ноготь, говоришь? Куски моего панциря отрывались с моей плотью, повисали вокруг меня в воздухе.

Но слова, бросаемые Самом, наносили не меньшую боль!

– Ты не стал ни Человеком, не стал и Небожителем! – продолжал он.

Слоями моя плоть отделялась от меня, тонкими слоями, сползая, как чешуйки с луковицы, повисая неподалёку. Меня разбирали на составные части. И этот садист не давал мне потерять сознание и лишиться разума от боли.

– Тебе в голову закачали осколки воспоминаний сразу нескольких знакомых твоей неудачницы-покровительницы. Как и ты, так и не ставшей Матерью – ни Жизни, ни Смерти! Осколки воспоминаний! Мусор! Чужих иллюзий! Чужих жизней. В тебе даже души нет, ничтожность! Одни пустые амбиции!

Вижу, как оголились мои кости. А я не могу даже сблевать!

Как больно!!!

– Земеля? – слегка усмехнулся Сам. – Я был там. А вот ты – нет. Ты – никто и ничто. Плохо склеенная куча мусора. Кукла из папье-маше, из пользованной туалетной бумаги. И ты решил, что имеешь право на святотатство насмешки над революционными идеалами, идеалами целого поколения? Над чаяниями и мечтами людей, величие коих ты, ничтожество, даже осознать не способен! Ты даже не личность! Ты – эхо чужих мыслей, чужих жизней. Инструмент. Говорящие орудие. Знай своё место, ничтожество!

И только тогда он мне позволил потерять сознание от нестерпимой боли.

Осознал я себя в каком-то другом помещении. Футуристическом. Фантастическом. Яркий ровный свет из световых панелей, ровные полированные поверхности. Целый и голый я. И целые, и голые – палач с приговорённым и было искалеченный мною недоумком.

Хотя недоумок тут как раз – я. Возомнил из себя! Демон Смерти говоришь? Павлины говоришь? Хэ!

Молча, напяливаю на себя вещи, выдвинувшиеся из стены в прозрачном ящике, на ощупь – тёплом, пластиковом. Несоответствие средневековых одежд, кусков моей органической брони, клинкового оружия и футуристического окружения цепляло бы, не будь я в таком уничижительном состоянии.

Поглощённый собой, я тогда не обратил внимания на изменившегося палача. Он стал стройнее, выше ростом. Ему выпрямили позвоночник и кости рук и ног, избавили от увечий. Только вот он так и остался двулицым.

К теме подколок и «землячества» больше не возвращались, естественно. Боль – хороший учитель. Возможно, и лучший учитель. Но…

Тьма охватила мой разум, заполнила моё сознание. Тьма и безнадёга. И в чём он не прав?

Ясам прав во всём. Во всём! Все эти же слова и я сам себе не раз говорил. Не один раз. И не два раза.

Я – никто. Ничтожество. Не человек, не тварь, не нежить. Ничто. Нечто с огромным минусом. С огромным отрицательным значением. Моя собственная ирония про «темнее тёмного» не только не смешна, но теперь уже даже не вызывает грусти. Тёмный. Тёмнее тёмного. Хотел познать, что такое Тьма? Хотел понять, зачем люди выбирают тёмную сторону силы? Кушай полными вёдрами, не обляпайся! Бойся своих желаний! Бойся вглядываться в Бездну. Во что всматриваешься – в то и оборачиваешься!

Я теперь слуга, прислужник Тьмы, раб Тёмного Властелина, собственность Сама, его инструмент. Пусть и очень высокопоставленная, но – вещь. Я стал его инструментом. Его бездушным оружием. Инструментом воздействия, пытки, топором палача, дальнобойной винтовкой киллера. Молчаливым и исполнительным, как тот лысый убийца с клеймом на затылке.

И свою работу я делал хорошо. Пытал. Убивал. Если надо, то так, что следов не оставалось. Нет тела – нет дела. И Штык мне в помощь. Сколько их было? Врагов, недругов и соратников Сама, которых он приговорил? Не считал. Зачем? Чтобы узнать, насколько я грешен? Ха! Темнее тёмного!

Темнее тёмного. Их было много. Кто встал на его пути, кто ещё – встанет. Кто посмотрел косо, сказал не то, чьи интересы или пересеклись с Ясамом, либо ещё пересекутся. Когда-то. Но, были и те, что погибали от моей руки и просто по прихоти Тёмного Властелина. Просто так. По приколу!

К наказаниям меня тоже не возвращались. Пока. Но память о возможной расплате за проступок – свежа. Настолько памятна, что просыпаюсь с криками.

Сам заботился обо мне. Как о дорогом, редком и надёжном инструменте.

Вещь, говоришь? Хэ! Теперь я и сам – Вещь. Верно говорят: «сплюнь, а то сбудется»!

Забота заключалась в том, что ел я вдоволь и самое лучшее, из имеющегося. Снабжался я тоже по высшему стандарту. Только вот не нуждался я ни в чём. Всё моё было во мне.

И я учился. Молча. В основном молча внимая, присутствуя неотлучно при Саме. При всех совещаниях, переговорах, при всех мероприятиях. Иногда Сам снисходил до меня, когда на него находило особое настроение, и он открывал мне таинства и хитрости искусства воздействия на материально-энергетические структуры реальности, способы их изменений и законы их существования в местном магическом сопромате.

Как постоянный спутник, как вторая тень Сама, естественно, я попал в поле зрения озабоченной нимфоманки Василиски. И выкрутиться из её похотливых ручонок не получилось.

Не получилось. Сначала не сильно и хотелось. Наваждение. Она, змея, может! Презрев мой естественный и приобретённый иммунитет к ментальным воздействиям.

Она, змея подколодная, тоже маг, как и её нынешний муж-сожитель Сам, наивысшего уровня. Специализируется на химерологии. Всё пытается создать драконов. Пока получились у неё огромные ящерицы-переростки. Некоторые умеют далеко плеваться ведром едкой кислоты. Летать и выдыхать пламя никакие не умеют. Пока. Но, Змея – баба упёртая. Добьётся своего, мичуринец-селекционер доморощенный!

Кроме выведения разных тварей, она ещё много чего нереального умеет, тварюга! Ведьма! Извела, со света сжила прежнего законного правителя этих земель, предварительно обольстив и женив его на себе, растоптала и изничтожила весь его Дом, возвела на престол своего ставленника, назвав его князем Змеем, сама переименовалась в княгиню Змею, обожая, когда к ней обращаются «Матерь Драконов». Но и его изжила со света белого. То послушное чучело, что теперь числится князем и именуется князем Змеем – чисто декоративная кукла, как и положено в державах с обильно развитой демократией. А сама Змея сожительствует с Самом в открытую, а с остальными не особо афишируя, но и не скрываясь особо тщательно.

Ну, будет об этом суккубе! Одержимом похотью и жаждой власти!

Расскажу вкратце об остальном змеином клубке, что тут напыщенно именуется Высшим Советом нового порядка. Постараюсь, чтобы меня не стошнило. Потому поведаю не про всю эту гадкую копошащуюся кучу интриг, а конкретно про непосредственное.

Оказалось, что вызов от палача пришёл к Саму прямо перед атакой неведомых мне диверсантов на «штаб Южного Фронта». Это по версии Сама. Он заинтересовался, навестил нас с палачом, в результате мы вернулись к разгромленному пожарищу. И к моей пытке (естественно, моя боль мне запомнилась много крепче всяких разгромленных залов).

По версии заклятых друзей и соратников (добровольно выписавших себе приговор в небытие), Сам смалодушничал, воспользовался вызовом Рола, как возможностью избежать схватки с наследником. И вернулся уже к погрому, когда всё уже закончилось. Как на самом деле было, мне глубоко фиолетово, но «друзья-товарищи» советники тут же подвинули Сама на многих направлениях, раздувая низовой пожар слухов, что Сам – уже не торт. И мне показалось, что Ясам – сам же и подливал масла в огонь подобных предубеждений. Из каких-то своих побуждений. Потому как слухов и болтунов было много, а вот мой Штык их прореживал, почему-то крайне избирательно.

Поднялся жуткий ажиотаж! Эта вонючая куча интригующих экскрементов будто закипела. Как же, усилиями наследника и его диверсионной группы освободилось столько должностей! Ковёр заходил ходуном от тайной грызни крыс за места у кормушек.

Рол-палач мне потом рассказал, что пытка моя закончилась не столько от потери интереса к сему действу со стороны Сама, сколько была прервана прибытием группы высокопоставленных магов и советников из центра.

Жаркая перепалка со взаимными обвинениями в судорожной попытке назначить крайнего козла отпущения завершилась репликой Сама, который заявил о победе Совета над наследником. Палач говорил, что после этого утверждения Сама советники подавились собственными криками и слюнями. Потому как внешняя картина говорила об обратном – о разгроме Южного управления. Но Сам заявил, что раз наследник и его приспешники резво спасались бегством, то есть отступили в спешке, то они – слабы. То, что «спасающиеся бегством» собрали тела всех своих павших и всё своё имущество проигнорировали. Или сделали вид, что «упустили из вида». Версия Сама, что эта вылазка окончательно подорвала силы магов наследника, раз они не дождались лакомых целей Высшего Совета, что весьма опрометчиво заявился сюда, не опасаясь хитрой засады, коими славился наследник, принята была за официальную. И как бы само собой утвердилось, что Верховный Совет поступил опрометчиво, не опасаясь засады, а вот сам Ясам – крайне отважный типчик, что опасности презрел.

Совет тут же восстановил управление над деморализованными силами нового порядка южного направления. В этом им не откажешь. Управленцы они – высшие. Никак не получится им в этом отказать. Так что управляемость Южного округа была восстановлена экстренно быстро, пожар паники был локализован прямо в горящем зале и задавлен. А проведённая войсковая разведка показала, что наследник со своими сторонниками продолжили бегство.

Потому в Василиск Совет вернулся триумфаторами. Я, откисая в фантастических лечебных ваннах, пропустил торжественные празднования в честь доблестной победы порядка над вероломными войсками подлого наследника. О чём не жалел ни доли мгновения.

Экстренный внеочередной съезд Верховного Совета постановил «ковать железо, пока горячо» и «окончательно разобраться» с наследником, пока его папаша Император не мычит и не телится. Ясам так красноречиво описывал слабость наследника, подрыв сил его магов, полное отсутствие у юноши его легендарных Бессмертных, вероятность встретить на поле боя только пусть и многочисленное, но – ополчение. Да и то, при самом неблагоприятном стечении обстоятельств, ибо доклады Тайных Советов Прибрежных округов бодро рапортовали о феерических успехах по дестабилизации жизни в самих фамильных владениях Дома Лебедя.

Естественно, что лёгкой победы захотелось если не всем, то многим. А когда пришли вести, что наконец и Император проявился на горизонтах со своим грозным воинством, за честь добить наследника началась драка. Добивать недобитка не то же самое, что выйти против всей совокупной мощи всех знаменосцев Империи.

Тут ещё обратили на себя внимание детёныши предусмотрительно устранённого в своё время Волка, Волчата, что умудрились крепко вломить свежесформированным полкам нового порядка на западе, наглухо остановив экспансию порядка в западном направлении, применяя непривычную тактику конных налётов. Волчата даже не теснили новый порядок, а буквально вызывали панику в войсках нового порядка, появляясь неожиданно там, где их никто не ждал, сея смерть и разрушение. И столь же стремительно растворяясь в Пустошах. Новый порядок даже не отступал, а бежал. Целыми подразделениями.

Так вот сразу и вдруг образовалось целых три фронта у нового порядка. За те три дня бесконечных заседаний Высшего Совета, что я успел застать, сложились такие вот мыслеуложения у Высшего Совета. Северное направление – самое опасное. Император товарищ крайне серьёзный, как тот самый дядя, что самых честных грабил, тем уважать себя заставил. Западное направление – самое мутное. Никто не знал противоядия против такой вот партизанской волчьей тактики. Но в то же время Высший Совет особой опасности от Запада не видел. Решили, что Волчата не такая угроза новому порядку, как Лебеди на севере и юге, ибо конным налётом крепости не беруться. А если какая-то крепь по рассеянности гарнизона и будет взята врасплох, то даже и к лучшему, ведь тогда неуловимые налётчики локализуют сами себя, а малым отрядом осаду не выдержать. Потому решили все имеющиеся в оперативном ведении силы, все имеющиеся полки бросить на юг, чтобы раздавить наследника Империи ещё до того, как сам Император выйдет на угрожающие порядку рубежи. А к тому времени сформировать новые полки для боёв с императорской армадой.

Потому я шёл «по дракона» по опустевшему Василиску. Новый порядок тёк на юг во главе с самыми амбициозными и самыми юными советниками. Самые опытные, мудрые и ответственные остались на месте, готовиться к войне с Императором, пестуя новые полки, организуя их вооружение и мобилизацию населения нового порядка.

А Сам был сослан «решить недоразумение с Западом». Чего, как я подозреваю, он и добивался своей хитрой игрой.

Но до сих пор Сам всё ещё в Василиске. И ждёт не меня. Даже на летучие, и по определению – немногочисленные, отряды Волчат надо выступать полками, войском, а не голыми руками. А полки эти надо сначала сформировать.

Придётся пройтись по особенностям воинского формирования нового порядка.

Привычная Миру система наёмничества новому порядку оказалась почти недоступна. Наёмники с поразительным единодушием свалили под знамёна Императора ещё при его легендарном походе на оплот пауков-демонов. Исключения, вроде Гильдии наёмников описываемого мною ранее города Северного округа лишь подтверждают правило – та Гильдия была пустой и бессильной.

Потому у нового порядка не оставалось ничего иного, как делать войска из того, что было под рукой. Не только из добровольцев и сознательных защитников нового порядка (коих, как ни странно – хватало!), но и проводя мобилизацию. Хватая за шею и загоняя в казармы всех, у кого оказывался полный комплект конечностей и внутренних органов, а вот в занятости этих самых конечностей как раз и был недостаток. Боеспособность таких воинов против полков наёмников будет исчезающее малой, но легионам нового порядка – не будет числа. Пока не опустеют города нового порядка.

Уже сейчас – не счесть. Для многих голодранцев даже участь «мяса» – предпочтительнее бродяжничеству, попрошайничеству или потогонной работе в забое рудного или угольного разреза, где люди выгорают буквально на глазах. Но, они так же «сгорали на работе» и при старом «феодальном» укладе. А новый порядок создал им иллюзию свободы – их труд оплачивается расписками. А расписки принимаются, как деньги, то есть вполне ликвидные. И народ воспринимает это как «завоевание революции».

Так что добровольных защитников нового порядка хватает. Вот и сейчас уже сформированные войска ушли, а призывные пункты учебных полковых городков не только полны, но и обложены со всех сторон призывниками, ждущими своей очереди, ночующими прямо на земле у заборов призывного городка под открытым небом.

Это не считая давних заготовок нового порядка, типа тех же боевых тварей и мутантов, что выводила Василиска с её единомышленниками и тех особых, странных военных городков, где из детей взращивали бесстрашных мамелюков. Отмороженных и беспощадных, как боевые псы, как бездушные боевые роботы.

Конечно же, тысячи бродяг и голытьбы не смогли себя обеспечить оружием и доспехом, как это делали наёмники. Потому новый порядок стахановскими методами проводил индустриализацию. Потому-то я и бегал «до дракона». Люди гибнут за металл! Не помню откуда цитата эта. А металла надо много, чтобы армию спецназа Императора завалить трупами. И гнать на убой толпы пролетариев пулемётами заградотрядов и комиссаров в пыльных шлемах.

Город Василиск виден издалека, широко раскинувшись, заняв пригородами, заводами и военными городками всю немалую долину. Виден Василиск и из-за горизонта. По густому чёрному дыму, что поднимается над городом. И Спящий Демон, вулкан, у подножия которого и лежит город, не при делах. Дым стоит от заводов. Именно заводов, а не многочисленных кузнечных мастерских. У них тут, в самом деле ведь какая-то эрзац-индустриализация. С огромными корпусами цехов, домнами и вагранками, с прокатными станами. И не надо смеяться, серьёзно! Тут же – магия! Заводы с рабочими сменами и грязными рабочими посёлками наспех возведённых бараков-времянок вокруг цехов и заводов, вокруг угольных и рудных портов.

Всё как у людей. С повальным пролетарским пьянством и поножовщиной по ночам. Ну, это – другая история.

Город окружён этими рабочими посёлками, этими трущобами, выросшими, как грибы на трухлявом пне.

Мне ли бояться пьяных пролетариев? Нет. Но грязь и захламлённость этих трущоб меня напрягает. Особенно ночью. Пусть и багровеет уже рассвет.

Бегу прямо по тракту. Что мне скрываться? Меня тут каждая собака знает. Вот и на тракте каждые 75 метров – блокпост. Дежурный полудесяток вытягивается накараул при моём приближении. С такими скоростями тут бегает только один че… только я, одним словом. Я же не человек. Но по топоту меня уже узнают.

– «Усмешка Смерти» ночует на Северном пути! – кричит один десятник. – На рассвете будут парадом в город заходить!

Бросаю ему монетку в благодарность и за сообразительность. Золотую. Других мне недосуг носить. А парень – молодец. Прочие меня просто до икоты боятся. А этот проявил живость ума, сообразительность. Я его запомнил, я его отметил. Я ему – припомню!

Городские ворота, конечно, закрыты. Но мне они и не нужны. Мы излишними амбициями и ранее не страдали, а недавно и последнюю гордость потеряли. С последней девичьей невинностью. Когда меня собирали обратно из комплекта ЗИП, гордость прикрутить – забыли. Или – забили. Много что забыли. Амбиции, чувство юмора, оптимизм. Веру… Надю и Любу – тоже в комплект не доложили.

Стены тут каменные. Мне, что просто высокая пожарная лестница, лезу, как будто так и надо. Паркур – не, не слышали? А альпинизм? Тоже? Бывает! А вот стража на стенах уже привыкла. Двух сломанных человек хватило. Младшего советника собственной безопасности и помощника главы стражи стен хватило, чтобы они издали приказ о допуске моего подобного и круглосуточного доступа в город.

Тоже привычно – крышами, пробираюсь до дворцового комплекса Сама для доклада.

Змеюку чую издали, бегу от неё, как от огня, презрев требования долга. Пошла она, змея подколодная! К ней на глаза попади! Вдохни её запах! Будешь, как подросток перевозбуждённый, глаза выпучивать и слюни пускать, да майонезом штаны изнутри портить! Нах-нах-нах! Кашляю.

К себе! В мой закуток. Привести себя в порядок. Всё же я рад, что Утырок довёл людей до центра. И довольно споро довёл, молодец! А в каком состоянии, и в каком порядке довёл – увидим.

Глава 2

Под мотив «Имперского марша» коробки «Усмешки Смерти» входят в Северные ворота. Улыбаюсь. О том, что этот марш – «Имперский», знаю только я. Именно этот мотив звучит при пафосных проходах Дарта Вейдера. Даже Сам не догнал это культурное наследие. Как я понял, он успел поучаствовать в легендарных революционных событиях моей, якобы Родины, во всём этом кровавом бардаке и хаосе, что наступил на рубеже веков. И попал сюда сильно обиженный своими «революционными товарищами» в не менее легендарные и ещё более таинственные времена так называемых «чисток». Н, мне теперь всё это – прохладно и фиолетово. Это всё – лишь его проблемы.

Потому как я – никто. И то была не моя Родина. Уймись, слышишь! То тебе не Родина была! И сам ты – никакой не русский! И даже – не нерусский! Ты плохо склеенная куча чужого мусора! Всё это «русское» в тебе, нелепость – наведённые иллюзии, одна видимость. Вся наша жизнь – обман. И это у него, у Самого, пусть продолжается бой, его сердцу пусть будет тревожно в груди. И для него Ленин – такой молодой! А у нас – октябрь уже позади.

Улыбаюсь. Оттого, что рад. Своим ребятам рад. Оказалось, привязался я к ним. Узнаю, улыбаюсь.

По первым дудкам и барабанам я понял, что Дудочник развил бурную деятельность во вверенном подразделении. И, правда, первыми маршируют боевые барабанщики и трубачи коробки оркестра.

Я рад им. Искренне рад. Соскучился, не могу удержаться. Знаю, что этим проявлением подставляю и себя, и их. Если ты к чему-то привязан – ты уязвим, через твои привязанности тебе и будут выкручивать руки, вытягивать жилы. Но это позже я буду делать сумрачные мины на роже лица. Сейчас – отдыхаю душой! Прошли они! Все! Отдыхаю душой! Если у меня, склеенного, мусорного, она есть.

Стою на крыше Коловратной, казармы привратной стражи. «Усмешка Смерти» меня сразу срисовала, равнение – на меня. Оркестровая коробка синхронно с Дудочником и Побегом кивают шлемами. И трубами, соответственно.

Следом идёт знамённая группа прапорщиков. Несут знамёна нового порядка, Северного округа и саму «Усмешку Смерти», естественно. Как и положено знаменосцам-прапороносцам – ветераны. Мои Вещи. В лучшей броне, с гордо вскинутыми носами, с топорами палачей в вязанке розг на плечах.

За ними – Утырок, собственной персоной. С Тенью за спиной. Вскидывает голову на меня, руку – под козырёк шлема, начинает чеканить шаг, тянет носок, с такой вот вывернутой головой и вскинутой рукой и марширует.

Командиры коробок повторяют, сами бойцы только головы задрали. Шиты с оскаленным черепом и тяжёлые копья несут. Идут синхронно, как по линейке. Когда успели? Или только этому и учились, недоумки? Мне ваша маршировка – даром не нужна! Мне нужна ваша стойкость рядов и сила натиска колонн!

Но тоже приосаниваюсь, тоже вскидываю руку к шлему.

– Натешился? – звучит в моей голове.

– Есть немного, – отвечаю мысленно, – Не забавы ради, а морального климата для.

– Потому и дозволено. «Мясу» должно быть равнение на кого-то. Пусть твои и будут образцом для подражания. Почему не доложил?

– Виноват! – мысленно отвечаю, торжественно улыбаясь при этом, пожирая глазами проходящие полусотенные коробки. – Имел грех посчитать, что вы были заняты.

– Ты – туп. И считать, и решать что-либо буду я! – ревёт Сам.

– Виноват! – повторяю я. – Исправлюсь! Задание выполнено! Дракона не нашёл. Горнодобывающий комплекс неведомого происхождения был под контролем какого-то колдуна. В процессе боя колдун устранён, но комплекс самоуничтожился, выйдя из-под контроля. Долина теперь пуста. Очищена от осквернённых и полна металлолома. Рол остался присматривать. Готов понести наказание!

– Плохо! – подводит вердикт Сам. – Ты опять всё испортил! Надо было взять комплекс под контроль! Тебе только ломать! Недоразумение ходячее! Бери своих смертников, и отправляйтесь по Западной дороге. Каждый дневной переход строй укреплённый стан лагеря. В твоей бестолковой голове есть такое понятие, как «римский лагерь»?

– Имею такое понятие, – отвечаю.

– Оно самое, – подтверждает Сам, – понятие. И мости дорогу. Следом за тобой пойдут новые полки и части усиления. Приказ понятен?

– Так точно! – вытягиваюсь я.

И, расправив крылья, спрыгиваю с крыши. С искренней радостью обнимая Утырка, Кочарыша, Дудочника. Голова парадной колонны сразу смялась – народ облепил меня. Деланно строго покричал. Не особо достоверно, улыбаясь от уха до уха, встал в строй. Сразу за знамёнами, по правую руку от меня – Чижик, по левую – Тень.

Так парадным строем и под музыку и прошли город. Навылет. С радостью и без даже тени сожаления. Меня тут ничего не удерживало. Я не обрастаю вещами. Всё моё – со мной. Даже мои Вещи.

– Откуда столько народу? – спрашиваю Чижика.

– О-о! – восклицает он. – Когда глашатые возвестили, что мы набираем людей – такое началось! Ты бы знал! Тысячи! Кого только не было!

– И как проводил отбор? – улыбаюсь я.

– Просто, – пожимает плечами Чижик. – «Усмешка Смерти» побежала в Ущелье Скорби. И там уже отсчитывали тех, кто прибёг. Пока не насчитали нужное количество.

– А потом – ещё раз столько же, – вздохнул Кочарыш и воздел палец к небу. – По настоятельной просьбе Совета.

Чижик кивнул:

– Мы же хотели на каждого нашего по десятку новиков набрать. Наши, значится, десятниками. А оно – вон оно как вышло! Считай – сдвоенный полк у нас. Со всем обвесом. С лишком двадцать сотен щитоносцев, без малого пятьсот конных, три с лишним сотни лёгкой пехоты – стрелков. Обоз. Всего – за три тысячи человек.

– М-да, – покачал я головой, – и в самом деле – легион.

– Что это? – переглянулись меж собой мои командиры.

– Это наш новый работодатель так попал пальцем в небо, – отмахиваюсь я, – «Усмешка Смерти» по меркам старого мира – внушительная сила.

Чижик выглядел гордым собой, но спросил:

– А по меркам нового?

– Увидишь. Они полки будут шлёпать десятками. Рано или поздно пойдут на их сведение под крылья бригад, дивизий, корпусов и армий. То есть более крупных соединений. Иначе неразбериху наживут. Ну, да – их проблемы!

Слушают, мотают на ус.

– Да, – киваю я, – «Усмешка Смерти» – твоя, Утырок. И не надейся, что я сниму с тебя это тягло. Я лишь буду свои хотелки высказывать, а вот ты их будешь воплощать. Но утрясти организационную структуру и управляемость – помогу.

И горько усмехаюсь:

– Эхо чужих мыслей, чужих ошибок трудных – поможет.

Парни кивают. Усмехаюсь, увидев знакомое лицо в строю. Уже не в позолоченной шкурке, а в тунике с черепом, киваю ему. И ещё одно знакомое лицо, молчаливое. Этих надо в отдельное подразделение спецназа выделить. Или не надо? Пусть передают опыт молодым. Сурдопереводом, жестами и волшебными пенделями.

– А сейчас слушай мою команду! – подхватился я. – Идём отсюда и до заката! На закат, собственно. По прибытии – строим себе лагерь.

– На ночь или?.. – с серьёзным видом кивает Чижик.

– Или! – подтверждаю я. – За нами пойдут полки «мяса», на убой. Они будут ночевать в наших станах. Организуй всё. Обоз не потеряете?

– Их потеряешь! – отмахнулся Чижик.

Я не понял, к чему он это, да ещё – именно так, но уточнять не стал.

– Инструмент не забыли? – спрашиваю.

Чижик усмехается:

– Мы не забыли, что мы «бери больше – кидай дальше». Как знал, как знал! Ты же сказал: «Строй Усмешку Смерти, как башню». Ну, не так же буквально?

– Лопату, кирку и заступ наши люди освоили пока лучше, чем копьё и меч, – горько усмехается Кочарыш.

– И это – хорошо, – киваю я. – Дольше жить будут.

Смотрят внимательно. Вникают. Кланяются, расходятся. Подают коней. Улетают намётом. А я обнимаю ворчащего Харлея, тихо оправдываясь ему в ухо.

– Тень! – ворчу я. – Моё появление не отменило моего предыдущего приказа.

Тень вскинул бровь. Не понимает.

– Ты – Тень Утырка. Что в этих трёх словах тебе не понятно?

Кивает, взлетает в седло. И наконец, оставляет меня с моим другом. Единственным другом, единомышленником и соплеменником. Мы с ним – одной крови. Он такой же, как и я – не пойми что, ни живой, ни мёртвый, не конь, не человек, не тварь дрожащая, но и права не имеет. Игрушка богов. Инструмент в Большой Игре. Осёдланный и взнузданный.

Война эта для нас оказалась крайне утомительной и скучной.

Целый день идёшь скорым маршем, на закате – земляные работы до полуночи. А на утро, как день сурка, та же Пустошь, тот же ускоренный марш по старой Западной дороге, те же земляные работы вечером. Одно радует – снабжение, пока, не празднует дурака. Кормим народ, как тех гусей, которым отращивают печень для фуагры, чуть не силой кашу, приправленной жирным мясом, в зоб забиваем. До отвала. А как отвалились – ещё одна порция!

Понемногу перестраиваем структуру «Усмешки». Раз уж у нас – пехотная бригада, то надо создавать бригадное управление. С соответствующими структурами управления и обеспечения. Начиная от службы связи (вестовые), штаба, службы тыла и бригадных мастерских. Соответственно – батальонные управления. Мало ли, что появились комбаты (как они носы задрали, получив новое непонятное наименование!), к батальону прилагалась своя служба управления. Свой штаб, свой тыл.

Народ тихо обалдевал. Некоторые даже роптали, что на одного с копьём скоро будет двое захребетников. Пока я не пояснил, что все эти финтиклюшки – вне боя. А в бою у каждого имеется своё место в линии. Вестовые, в битве – конная разведка и застрельщики, штабы – резерв командования на оперативное реагирование. Боевое охранение на марше – конница и в битве. Самые опытные, соответственно и бронированные всадники – тяжёлая конница, способная как к удару, контрудару, так и затяжному бою в кровавой свалке. Разогнать конницу противника, обойти врага, ударить в тыл или в бок. Молодые – легкая конница. Разведка, охранение, беспокоящие, сковывающие действия. Ну и догнать улепётывающего врага, разогнать застрельщиков, если таковые появятся.

И, конечно же, основа нашего строя – коробки щитоносцев-копейщиков. На марше пять на двадцать, в бою двадцать на пять. Совет северян расстарался – все мои отменно одеты, обуты. У каждого крепкие копья и большие щиты, обтянутые кожей и оббитые медью краями и медными накладками для защиты кисти. А вот по доспеху не всё единообразно. Почти тысяча бойцов так и не получили даже льняных или кожаных панцирей. Естественно, они и есть лёгкая пехота и лёгкая конница. Более-менее единообразно бронированы сотни щитоносцев в кольчуги или толстые, жёсткие льняные или кожаные панцири, толстые штаны или броня для ног. У кого было своё, тот в нём и остался, лишь перекрасив или украсив черепом, содрав прошлые эмблемы и знаки. Кроме копья, имелся у бойцов и прочий «инструмент». Мечей было мало. Через одного топоры. Нож почти у каждого. Ножи – всех форм, размеров, вида и качества. В ножах никакого единообразия.

Но единообразие вооружение штука для Мира непонятная и немыслимая. Пока. Даже в Столице Империи стража на улицах только накидками своими одинаковая. А тоже снаряжена кто во что горазд. На минимально необходимом уровне защиты и вооружения.

Ну, думаю, новый мировой порядок это положение вещей изменит. Самим фактом поголовной вербовки всех подряд в полки, всех, без оглядки на имущественное положение новобранцев. И самим наличием крупных заводов, рассчитанных на выпуск тысяч одинаковых изделий в сжатые сроки. Потому как один и тот же меч или наконечник копья делать тысячами повторений – всяко проще, чем каждый раз выдумывать что-то этакое. Придут к чему-нибудь самому примитивному и простому в изготовлении, как меч римских легионеров, равнодушный к качеству стали, из которой его смастырили. Соответственно, будут сотнями выводить на поле боя одинаковых, как близнецы – мечников, копейщиков, стрелков с самострелами. Одинаковое оружие повлечёт за собой стандартизацию тактики применения оружия и бойцов. Что перерастёт в боевую тактику подразделений, потом в стратегию битвы и войны. И так далее. По списку. Тому самому, мусорному списку плохо склеенных меж собой обрывков чужих воспоминаний и утерянных в моей голове знаний.

Вернусь к моим баранам. Копают, соответственно, тоже все. Боевое охранение освобождено от трудовой повинности земляных бульдозерных нарядов, зато бдительно несёт вахту всю ночь, не смыкая глаз. Потому как они – сменные. И именно этим сегодня повезло стоять при параде, а не работать землеройками. Завтра будет наоборот. Проштрафившиеся чести стоять в охранении лишаются. И после всеобщего отбоя продолжают копать нужники на утро на все три с лишним тысячи человек.

Вместе со мной. Я, конечно же, нужники не копаю. Но сплю я мало. Так уж повелось, что быстро высыпаюсь, ведь часть меня, та, что от нежити – не потеет, не устаёт. Вот и я, частично мёртвый, долго не устаю, совсем не потею и быстро высыпаюсь. А потом, чтобы не скучать, занимаюсь «рукоделием». Как тогда, в прошлой жизни, в бане.

Силой подвластных мне, но так и неведомых физических явлений – делаю разные нужные и полезные штуки из подручного мусора. Сломанный меч «заварить», например, или нож «выплавить» из ржавых кусков металла. Иногда забавляюсь изготовлением бесполезных, но красивых безделушек. Но это всё же иногда. И всё тайком. Своим, близким, Вещам, делаю, они знают, а остальные – на гособеспечении. Им без надобности, меньше знают – спят крепче. Не хочу, чтобы «мои» подчинённые воспринимали меня как разновидность полковых мастерских. Это вам не это! Ибо здесь вам – не тут!

Через неделю таких полевых стройбатовских забав нас догнал первый «мясной» полк. С приказом «поступить в наше распоряжение».

Вот радости-то было! Восемь сотен голов свежего мяса! Да ещё и моя лёгкая конница выловила три десятка дезертиров, сбежавших от страшных неуловимых мстителей с волчьим оскалом и добежавших аж сюда! Туда же их! В вечные, щука, копатели нужников!

Наконец, смогли освободить полтысячи бойцов для проведения батальонных учений. Крайне озадачивших меня. Ругался и матерился. Да ещё как! Крыл нехорошими словами всех и каждого. Не разбирая ни слов, ни личностей.

Но, если честно, перед самим собой – горд был ребятами. Из козопасов и подмастерьев слепить хотя бы такое – уже очень и очень! Это в моей «плохо склеенной» голове стоял образ мифических образцовых подразделений, якобы мною полководимых, идеальных и недостижимых в реальности, как тот самый сферический конь в вакууме. С ним, с недостижимым идеалом и сравниваю. И сравнение со сказочно-киношными ровными, единообразными и управляемыми мыслесвязью полками эльфов, конечно же, не в пользу моих «смертников». И я прекрасно знаю, что идеал – недостижим.

А разве это значит, что к идеалу не надо стремиться?

Но, блин! Не хвалить же их? Так они и землю под ногами потеряют! А там – Волчата! И я как-то смутно догадываюсь, что это те ещё волчары. Палец, по ухо, откусят и не поперхнуться! Я же их и учил, я же их и настрополял!

Потому всё плохо! Упал-отжался! Строем ходят отвратительно. Особенно боевым фронтом. Привыкли ходить узкой колонной! А надо не только широким фронтом, но и десятком коробок – враз! И вдарить, с короткого энергичного разбега. Чтобы совокупной массой тел просто пробить дыру в Стене Щитов противника. Дальше Стены Щитов тактическая массовая мысль тут недалеко зашла. Кто проломил строй и ввёл в пролом свежую сотню или даже полусотню – тот и победил. Всё!

А я ещё хочу перестроения! Повороты и развороты! И фигурное катание под музыку! Хвалить их? Да мы от хотя бы сносного уровня, как раком до Китая – в соседнюю реальность! А что получилось, когда велел прогнать сквозь свою пехоту три полусотни конницы? Куча-мала! Одни не догадались проскочить в промежутки между коробок пехоты, вторые не догадались сдвоить ряды, пропуская всадников.

«Мясные» забросили работу, рты поразевали! Ох, и показал я им особенности второго командного языка, великого и могучего, да для проникновения – переведённого, да переложенного на местные реалии! Ещё больше рты разинули. Хорошо, Кочарыш у меня сообразительный, его команда знаменосцев прошлась с розгами вдоль стройбата, рисуя на спинах, иногда на лицах, иероглифы красных рубцов ожогов от плетей. Так-то! Здесь вам не тут! А то вам – не это! Сказано же было, что копать отсюдова и до обеда, а вот варежку разевать приказа не было!

Плюнул на всё, махнул рукой. Безнадёжно. Пойду лучше что-нибудь сплавлю силой мысли и заставлю застыть в какой-либо художественной форме! Их бы, бестолочей, сплавить в фарш, да отлить заново! Но они, гляди – живые! Сложноорганизованные биологические формы жизни! Их – не переплавить! А одна рыжая певица анадысь пела, что фарш невозможно провернуть назад. И пальцы из котлет не восстановишь.

Чижик мою отмашку рукой и разочарованное фырканье воспринял по-своему. Дотемна отрабатывали двумя коробками и полусотней всадников проход коробок сквозь друг друга и пропуск конницы.

Остальные во главе комбата отправились отрабатывать построение «Пила» (что, как по мне – цепь), прочёсывая окрестности. Пехота просто ноги стаптывала, а вот конница выловила ещё двоих дезертиров и восемь голов перепуганных гражданских, спасая их от Бродяг, покрошив три самоходных скелета. Потеряв одного коня, когда вспугнули притаившуюся тварь, бросившуюся на людей, защищая детёнышей. Тварь закололи копьями, детёнышей побили, коня добили, чтоб избавить от мук – клыки твари занесли заражение в кровь животного.

Всадника, потерявшего коня, Кочарыш порол лично. С особым садизмом спуская кожу с ягодиц. Я не понял подобной предвзятости, но не стал вмешиваться. Я ведь за анархию и самоуправление. В определённых рамках. Данный случай был в рамках. Откуда мне знать, да и зачем мне знать, чем ещё и когда этот паренёк успел оттоптать мозоль моему Кочарышу? Может, у него уже было восемь «последних китайских предупреждений»?

Оказалось, что когда сбирается такая масса вооружённых людей, то бич Мира – Бродяги, становятся лакомствами для скучающих караульных и дозорных. Ломятся разваливать Бродягу чуть ли не наперегонки.

Но у тысяч людей есть и огромный недостаток – тонны съедаемой за день еды. И кормов для почитай конного полка. Если посчитать всё поголовье коней и волов в обозе. И это плечо снабжения – короткое. А дальше? Сейчас мы управляемся обычной организацией конвоев. А там, на Западе? Да под воздействием диверсионных «волчьих» отрядов «партизан» на линии снабжения?

Излагаю свою озабоченность письменно и отправляю запечатанный свиток с обратным конвоем.

И на следующий же день, следующим конвоем получаю ответ. Да-да, я и сам ошалел! Оказалось, Сам – рядом. Буквально в дне пути. Ещё больше я ошалел, что получил «говорящее письмо». Как сломал печать, так оно и заговорило голосом Самого:

– Растёшь, нелепость!

Невольно осматриваюсь. Неприятно, если мои люди будут слышать про меня подобное.

– Ты узрел саму основу воинского искусства! Именно снабжение! Уже не помню кто, но сказал, что глупый учит тактику, а умный – логистику. И ты закладываешь не просто станы для ночёвки маршевых полков, но и опорные пункты промежуточных баз снабжения. Твоя основная задача именно отмерять дневные переходы. С чем ты пока на удивление усердно справляешься. Идущие следом укрепляют твои станы-лагеря до опорных пунктов и перевалочных баз. Посмотрим, как Летучие Волки справятся с этой укреплённой сетью!

Письмо в моих руках закурилось самоуничтожением. Отбросил истончившийся и обращающийся в прах свиток. Вон оно, что ты придумал! Ну-ну! Как-то такой вариант войны я ребятам-волчатам не предлагал. В таких случаях и говорят – нашла коса на камень.

Ещё две недели дня сурка. Минуя имеющиеся города, останавливаясь строго на закате. За это время поголовье у меня выросло уже вдвое. Станы выкапываем уже на полуавтомате. Причём половиной «Усмешки Смерти». И всем «мясом».

«Массовые забавы» проводим уже двумя батальонами зараз. Не отвлекая батальон боевого охранения от службы. Что-то уже стало получаться, что-то всё ещё никак. Ребятам больше всего нравилась народная забава «стенка на стенку». Батальон с разбега, натиском, долбит в обороняющийся батальон. Грохот, шум, пыль. Все потные, грязные, красные, глаза блестят. Нравится им. Тысяча человек, сходящиеся стенку на стенку – это, скажу я вам, не кот наклал! А то ещё зрелище по эпичности и шуму!

Только вот Золотые Пики – конница. Тяжёлая ударная конница. А пропуск конницы сквозь пехоту моим не полюбился. Лошади почему-то этого сильно не любят. Кусаются и лягаются. Больно и обидно. А если лягнуть животину в ответ, то обидится прапорщик. Он – покровитель коней «Усмешки Смерти». Вот и причина пристрастия прапоров: «Сам погибай, вас, уродов – полный Мир, а коня – сбереги! Её, животину, попробуй, вырасти, выучи! У-у! Я тебя, выблевыш лиловый, на ремни распущу!»

А имитация атаки конницей строя пехоты – вообще песня. Вой стоит с обеих сторон. И какой! Будто их какой пакостник разом всех проклял! И те, и другие, по обе стороны строя, до дрожи боятся розг моих знаменосцев, боятся покалечить коней.

Наиболее отличившихся «мясных» привлекаем к нашим «забавам». Попервой, в качестве мешка для битья. Чтоб неповадно было.

Но, в конце концов, придётся и их учить, за какой конец копья держаться. Стройбаты войны не выигрывают, о чём красноречиво нам всем поведали пендосы, признанные мастера воинской логистики, быстрой переброски армий хоть на другую сторону планеты и снабжения всей этой бестолковой толпы всем не только необходимым, но и излишним. Войны выигрываются в генеральных сражениях, а в них побеждают стойкая самоотверженная пехота и бодрые ударные части. Доказано теми же юсовцами, традиционно жидкими на реально плотный, мясной бой.

А вот чтобы пехота была – стойкой, а конница – бодрой, как раз и нужны эти земляные работы. Доказано ещё той, советской армией, из другой реальности. Где стройбат – вообще звери, им даже оружие в руки не дают.

Но всё это абсурдный армийский юмор, а жестокая реальность такова, что лопата не заменит меча. Ни разу. И наоборот – ни разу. Сверхвыученный, надрюченный спецназ спецназов не выигрывает ни войн, ни битв. Победа в войне достаётся тому, у которого солдат вовремя работает мечом и лопатой, ложкой и ножкой, то есть маршем ходит далеко и бодро. Золотое сечение шага, ложки и меча вывел в своих чудо-богатырях ещё старик Суворов.

Для этого Сам и придаёт мне это «мясо». Он же так и сказал: «Мясу должно быть равнение на кого-то. Пусть твои и будут образцом для подражания».

Тем более что у моих (может, с жиру бесятся?) появилась какая-то особенность. Ухарство какое-то. Стиль какой-то. Какие-то свои манеры, свои особенности. Каждый батальон старался себя как-то выделить. Да что там батальоны! Если сотни, десятки и даже каждый отдельный боец, как цыганка – разукрашивает себя. Всякие заломы формы, особенности укладки плаща, его ношения, плюмажи на шлемах, да те же номера!

Каюсь, сам виноват. Ещё в то время, когда мы возвратились с трофеями из Ущелья Скорби, случился прискорбный инцидент – передрались мои подопечные из-за трофеев. Попутали что-то. Шлемы или щитки, не помню уже. Тогда я и ввёл римские цифры-палочки для обозначений. Потому как их на сталь наносить проще всего зубилом и молотком – насекай! Да хоть ножом царапай! Одна палочка, соответственно – я. Чижик, с тех пор и поныне, галочка V.

Тогда всех рассчитали и каждому присвоили номер. И набили его на все железки, чтобы больше не путали. Они потом и на одежде свои номера вышивали. И на щитах. Сначала царапали с внутренней стороны. А потом краской – на внешней. А череп поверх номера.

Только вот когда у тебя восемь десятков человек – одно. А когда дивизия – совсем другой эффект масштаба!

Н, и я не пальцем деланный! Давно уже сделаны комплекты клейм с цифрами, привычными мне. У каждого сотника есть такой комплект клейм. Вот и получается такие номера на затылках шлемов – XVIII76. И народ, не зная и не разбираясь в латино-арабском счёте, искренне считает это индивидуальной «руной» счастья, удачи, защиты и, возможно, мужской силы (кому чего больше желаемо). Заговорённой мною – лично! Потому с клейма эти номера перекочёвывают на вышивку плащей, курток, на чехлы щитов, на древко и наконечник копья, топора, на флажок вымпела на наконечнике копья.

И у каждого батальона – свой цвет. Опять я виноват. Не задумываясь, обозвал во время очередной «забавы» один батальон – «красными», другой – «синими». Ну, обозвали и обозвал – условно же! Да и забыл. На следующий день – по-новому «раскрашиваю». «Красных» в этот раз назвал «синими», а они орать, что они – Красные! А другой батальон назвал «красными», эти ещё пуще орать, что именно они – Красные, а банда Овчарника – уже Синие! И губы кривят, будто «синие» звучит хуже, чем «красные». А «этим» дай другой цвет! Ох, и орал я тогда!

Потом смотрю – плюмажи, фон щитов, вышивка и вымпелы на копьях – меняется. Как тут не орать? Вроде и мужики уже вполне себе половозрелые, вон ускрёбся с их рожами небритыми бороться, а как дети!

Поняли, к чему я? Дневной ускоренный марш в полной выкладке и ежедневная стройбатовская физкультура их уже настолько не напрягает, что они не только языками чешут и тешат амбиции, но и рукоблу… тьфу! Рукоделием занимаются. Впрягать и пахать! И – пороть! Может, им ещё по рюкзакам на спины приторочить, чтобы они бросили этой хренью заниматься? Да загрузить рюкзаки, как у совкового самовольного и дикого туриста!

Да, что цвета! Мои зримо стали отличаться от «мяса» сотней мелких незначительных деталей. Какой походкой ходят, каким шагом неделями отматывая километры, ногами раскручивая шарик Мира, как ставят ноги, как сидит обувь. И как отдыхают на коротких, в несколько минут, остановках. Как носят, держат и крепят снаряжение, что именно и где именно носят и крепят, как держат копьё, как им орудуют, как ворочают щитом, как несут его на переходах, как посажен шлем на голову на марше и в «забаве», чем и как повязана голова, как повязаны портянки, как и что поддето под броню, как и чем замотаны руки (перчатки и рукавицы – офицерская привилегия). Как, когда и что готовят в пищу. Как ставят лагерь и палатки. Всё же уже доведено до неосознанного автоматизма. Руки в хозяйственных делах шурудят, глаза на руки не смотрят, язык мелет о совершенно отстранённом чём-то. Головы, очевидно, тоже заняты чем-то откровенно дурацким! Попугайным, подростковым, выпендрёжным.

С грустью подумал, что батальоны так могут обернуться полками. Пора бы кое-кого из «мясных» в строй ставить. А «Усмешка Смерти» – дивизией станет. Механизированной. Как «Мёртвая голова». Осталось к черепку сдвоенную молнию добавить.

Аж самого передёрнуло от отвращения. Плююсь. И нах-нах – кашляю.

Но всё оказалось немного сложнее, чем я думал.

Нас догнал Сам со своей свитой. Унижал меня прямо при моих подчинённых. Что ещё обиднее.

Ну, это ладно! Куда ж теперь от него, Самого, деваться? Сам виноват. В том смысле, что я и виноват. Хотел найти самого тёмного из всех тёмных? Получи, распишись! Куда темнее пламенного профессионального революционера? Во второй уже итерации! Троцкистского недобитка! Скрытого меньшевика, эсэра и эсэсовца латентного! Что всех этих мифических (для меня) «вождей революции» лично знает! Лично помнит. Только спрашивать его я про это не буду. Многие знания – многие боли. И печали.

По переформированиям. «Усмешка Смерти» не разбухает, а худеет. Ровно на одну десятую часть. Забирает от меня каждое десятое подразделение. Две сотни пехоты, полусотню конных, пять десятков застрельщиков, часть обозной команды. Вместе с одним батальонным управлением. Как раз – «красных».

Причём – лучших! Я лично, своими руками указал на лучших своих офицеров и лучшие десятки и сотни. А ты попробуй соврать архимагу! Я тогда просто пошутил, а до сих пор всего от фантомных болей корёжит. А за ложь он… Что он со мной сделает – не хочу знать! Не желаю!

Вот так мы и остались стройбатовской «Усмешкой Смерти», а Красный особый полк смертников – занялся своими, особыми, красными обязанностями. Учебными.

Полк имел особую структуру. В нём мои «смертники» были «постоянным составом», и был – «переменный состав». Маршевые сотни входили в Красный Полк, и Крапива – Красный Комбат их драл, как сидоровых коз. Пока «мясо» не усваивало необходимый минимум боевых навыков до неосознанного их воспроизведения. После этого «мясо» отваливалось в полноценный полк со своим номером, Крапиве в Красный Полк давали новое «мясо» и день сурка запускался заново. Учебно-боевой конвейер Смерти.

А мы копали рвы и насыпали валы. Да строили мосты-плотины через реки и овраги. Война уже давно шла западнее нас, «Красное мясо», подученное нами, уже начало погибать в тех боях, а мы всё ещё рыли рвы да отсыпали отвалы. Рыли да отсыпали. Благодать! Ха-ха!

Но в этот раз мы застряли надолго. Вышли мы к крупному городу на берегу довольно полноводной реки под названием Перст. Палец то есть. Только вот местные, которых все именуют «змеями», как и наших противников – «волками», а Чижик презрительно «пшеками», называют город – Пешт. Чижик говорит, что это Змея подколодная ввела такую моду. Она же, ползучая, переименовала древние земли княжества в змеиное название. И по смене поколений люди не только привыкли, но и стали как-то соответствовать названию. Вот и не верь, что как называешься, тем и являешься. Лебеди, вон – гордые и самовлюблённые, возможно – верные, Волки – скорые, непоседливые, хищные и боевитые. Змеи – скользкие, хитрые, подлые и шипящие, шепелявящие. Потому – Пешт, а не Перст.

Но это так, к слову пришлось. А главное – река. Её с разбега не перемахнёшь! А единственный мост через реку был разрушен Катаклизмом. Пролёты моста лежали теперь на дне реки, этакими зелёными каменными островками, на которых бурлило и пенилось течение речных вод. Остались только фундаментальные опоры. На которые и были проложены деревянные пролёты. А Волки недавним своим налётом мост сожгли. Восстановить переправу удалось быстро, но хлипкую и временную. Люди и даже коней перевести можно, а вот грузы – понтоном. А понтон – в стороне, там, где берега менее круты и течение поспокойнее. То есть без прикрытия стен шепелявого Пальца, вне видимости городского гарнизона. Естественно, «волки» «погрызли» переправу.

Типичное узкое место снабжения. Много натаскаешь на тот берег мешками? По прогибающимся и гуляющим под ногами помосткам? И если Сам выбрал тактику удушения тотального доминирования, подразумевающую превосходство везде и во всём, то эта безотказная, как асфальтовый каток, тактика имеет ряд недостатков и уязвимостей, снабжение в котором – на первой строке, как самое очевидное уязвимое место. Доминирование как бы подразумевает нагнетание численного перевеса по всем направлениям. А «численное превосходство» имеет свойство значительно превосходить в числе тоннаж поедаемого снабжения.

Вот нам, «Усмешке Смерти», и поставлена задача соединить берега реки и создать предмостное укрепление по ту сторону реки. Чем мы и занялись. Пусть и с видимой неспешностью, но с основательностью.

Начали, конечно, с лагеря, разбив его на том, «вражеском», берегу. Хотя можно было бы базироваться и в Персте-Пеште, стоящем прямо на берегу. Но я испытывал неприязнь к странноватым жителям этого города, а Чижик их вообще истово ненавидел. И не мог скрыть своего презрения, доставая всех кругом насмешками над «змеями» и экскурсами в историю этого княжества. Так получилось, что до того, как эти земли стали княжеством Змея, оно было княжеством Совы, а ещё раньше – Царством Речного Тростника, Рогоза. Камышовым Царством. А Чижик – царевич, оказывается. Ещё и местным оказался. Это, оказывается, его родина. Кто бы мог подумать? Так вот совпало. Бывает? Бывает, как видите. Совпадение? Или – не думаю?

И плевать бы на Утырка и его вкусовые предпочтения, но люди его уважают, хотя на первый взгляд и не скажешь этого за их ироничными шуточками над ним, у Вещей граничащими с открытыми издёвками над Чижиком. Но юмор этот только для внутреннего пользования. Непонятный даже «северянам», принятым к нам в Северном округе. «Смертники» стремятся, осознанно или нет, но подражать царевичу. Неприязнь и брезгливость к «змеям» командира перешла на весь личный состав вверенного ему подразделения. Такие вот пирожки с котятами.

Потому забазировались мы по ту сторону реки. И возвели лагерь. Теперь возводим пять башен сразу. И не из прихоти. Такое ЦУ мы получили от Самого. Строим башни из камней, за которыми приходится нырять в реку, поднимая их со дна, из нанесённого ила, отчищая от водорослей и речного мха. Кроме камня в ход идёт привозной щебень на растворе из того же речного песка и цемента.

Да-да, цемента. Чижик, как оказалось, парень пусть и юный, да по-детски непосредственный, но хозяйственно-прижимистый. Вот он и «прижимил» то разомкнутое кольцо, вокруг которого мы в прошлый раз построили печь. Потому печь – есть. Материал под ногами валяется. Маги имеются. Силу им магическую регулярно поставляют две особые повозки в нашем обозе, с которыми передвигаются семнадцать особых «бойцов» банно-прачечного разгрузочного «батальона». Отсюда презрение Чижика к «обозникам». Народ с регулярной очерёдностью ныряет в палатки этого особого, «глядского» подразделения и похотью своей заряжает камни-уловители. Маги мои к этой дармовой глядской силе уже привыкли, «раскачали» полупроводниковые силовые и магические каналы. И работа с печью и кольцом для них – будничная повинность.

Кстати, про будничность. С каменными башнями лагерь – крепость. А у крепости должно быть имя. И когда я услышал слово «Пешт», то строящийся лагерь на ассоциациях назвал – Будда. Чтобы стало, со временем – Будапешт. Только народ не принял бессмысленного для них названия и сначала за моими глазами называли лагерь «Будним», а потом и в глаза – так же, привычно, для них опять же. Искренне удивляясь, если я поправлял. Вот я и махнул рукой ну, Будний, так Будний. Хоть Будущий! Будний Пешт. Рабочий Палец. Пролетарский. Бывает!

Севернее города была небольшая горная гряда, южнее болота. С гор нам возили камень и щебень, но мало и медленно, потому как гужевым двуногим транспортом – рабами, грузоподъёмность коих весьма-весьма ограниченна, да ещё и караванным методом, когда охраны рабов больше самих рабов, Волки себя уважать заставили. Потому мы и занялись подъёмом камня с реки, не в силах ни стерпеть перебоев снабжения, но и не желая самим таскать камень из-за горизонта. С реки же брали глину и песок, а с болот добывали тростник и немного забавлялись истреблением болотных тварей. Потому как лесов тут нет, строительные деревянные конструкции и опалубки строить просто не с чего. Плели камышовые циновки, корзины и прочие формы, обмазывали их глиной – готовая заливочная форма для бетона. После засыхания глины. Из глины же лепили и прочие формы, и даже кирпичи формовали. Кирпич такой, высыхающий самостоятельно на ветру и осеннем Светиле, был, естественно, просто никакой. Без отжига-то? Но как временное явление – пойдёть! Нам тут не детей собственных поднимать, а «сдать объект», да и валить дальше!

Вот и поднимались башни из кирпича-сырца, матов, плетённых из камыша, обмазанных глиной, и мегалитов бетонных. Печь и бетономешалку сделали быстро, кран-журавль, один, потом второй – тоже быстро. Один кран – в Буднем, второй – посреди реки, на опоре моста. Им поднимали камни с воды, зачаленные нашими «боевыми ныряльщиками».

Работа шла с некоторым весёлым ажиотажем, чётко, споро, весело, посменно, со взрывами смеха то на одном фронте работ, то на другом.

Сам нас не забывал. Присылал помощников. Так как Перст был полупустым – народ, излишний, да и вообще какой попался под пылесос мобилизации, новый порядок отсюда выгреб ещё по весне. А сейчас зима на носу. Потому ещё на стадии котлованов под башни к нам прибыл маршевый «мясной» полк, сразу же попавший как раз на рытьё этих ям, под стадию заливки фундаментов пришли ещё четыре сотни. И потом каждые день-два подтягивались по полторы-две сотни человек. Вместе с караванами снабжения. Только караваны и конвой уходили, а новобранцы оставались в нашем ведении. Вооружали мы их заступом, и – аля-улю! Бери больше, кидай дальше! С такой прорвой народа работа шла просто магическими темпами! Всё кипело и бурлило.

И подобной движухой заинтересовались товарищи. Да-да, те самые, которым волк тамбовский – друг, товарищ и флаг. Когда из-за гребня вылетели десятка три всадников неизвестной принадлежности, мои конные разъезды устремились к ним, с ажиотажем нагоняя коней. Ну, скучно же в карауле! А тут что-то новенькое!

Но, когда через гребень перевалили остальные, мои разъезды поняли, что это всё это «жу-жу» – неспроста. Потому как под три сотни всадников, характерных для Егерей Запада силуэтов и экипировки, тонов и цветов одежды, да под знаменем с летящим в прыжке волком на красном фоне – не могли быть не чем иным, кроме Волчат, что уже заставили уважать себя даже в тыловых городах Змей, коим значится Пролетарский Палец. И с ещё большим ажиотажем мои дозорные полетели в наступление. Назад, в тыл, к строящимся коробкам пехоты караульного батальона.

Народ массово бросает инструмент, забыв и забив на одежду и броню, как были полуголые и грязные, так и бежали к пирамидам с щитами и копьями, стекаясь к гребням шлемов десятников и к вымпелам сотников.

Волки развернулись широкой лавой и с дикими криками полетели догонять моих конников.

Что это – дерзость или глупость? Почему они проигнорировали тысячи вооружённых людей и пошли в атаку?!

Бегу к Плетёному, «зелёному» комбату, сегодня на карауле как раз они, «зелёные». Переживаю же. Сколько ни тренируйся, а бой идёт всегда поперёк любой теории, против любого, самого умного и продуманного плана.

Плетёный кивает мне с видимым облегчением. Он не из «моих», из «новеньких». Не моя Вещь, без метки. Уже из набора Чижика. Но столь ярко проявил свои недюжинные командирские таланты, доселе дремлющие в нём, что пробежал широкими прыжками нашу нехитрую иерархию – десятник, сотник, комбат. Причем вижу, что Плетёный дергается не от страха перед противником, а передо мной трусит. За своих ребят переживает. Потому орёт, кричит. Ловлю его за наплечник, придавливаю, затыкаю.

– Теперь орать – только людей с толку сбивать! – говорю ему. – Возьми себя в руки, комбат! Ты должен быть примером стойкости и монолитической незыблемости! Теперь – уж чему успели научить!

Смотрю на летящую на нас конницу. Эпично так идут. Аж дух захватывает! Красиво и страшно. Широкой лавой, волной прибоя. Чудится – не остановить их! Стопчут, пролетят прямо по нам, не заметив! Что им наши коробочки в двадцать шагов шириной? Кажется, щиты пехоты – листочки фиговые, копья – зубочистки. А Егеря – эпические исполины. И копья их длиннее, и сами они мясистее и более прокачанные, ловкие, бесстрашные и явно – бессмертные.

Вижу, что не только у меня такое смятение в голове. Вон, народ оглядывается, осматривается, как будто проверяя – на месте ли соратники? Не разбежались ли, оставив тебя один на один перед устрашающей волной волчьих Егерей? Гонящих перед собой не только волну ужаса, но и ужасающего грохота копыт, воинственных криков. Как будто мало этого сама земля боится Волков – трусит мелкой испуганной дрожью под твоими ногами, идёт волной ужаса. Оглядываются поглядеть, не уменьшились ли до пигмеев твои соратники перед исполинскими великанами Скверного леса?

Только у таких, как я, стукнутых, в голове может родиться мысль, что отчаянная атака трёх сотен всадников на десятикратно превосходящего вооружённого и изготовившегося к бою противника не уверенность в собственном бессмертии и не отчаянная смелость, а – отмороженность!

– Не ссы, народ! – кричу я. – Я и сам – боюсь! А как им страшно скакать на ряды ваших крепких щитов и на ваши длинные и острые копья! Да на наших магов, маменькиных сынков!

Вижу колыхание рядов щитов и волну колебаний копейного частокола. Нехитрая и не особо смешная шутка муссирующихся в «Усмешке Смерти» слухов про источник звания наших магов – зашла. Именно своей неожиданностью – страшно же, не время вроде бы для «гы-гы»! Страх в сердцах моих копейщиках обратился пусть и в мимолётную, но – в усмешку. А когда смешно – не так страшно. Так ведь?

«Выхожу из себя» и всматриваюсь в накатывающую волну тёмно-зелёных всадников. И готовлю Щит своей «немагии».

Вон они, маги противника! Трое! У меня на всю «Усмешку Смерти» – столько. Не считая меня. А у них – на малый диверсионный отряд – трое! Да – каких! Двое из магов – огненные. Мощью – боевые маги, может и – магистры! Самоходки магические! Мста, гля, Эс! Саушка двуногая!

Ослепительно сияет росчерк стремительно приближающейся от Волков к нам кометы. Эпический такой заряд Огненного Шара, ярко сияющий мощью вложенного заклинания. Говорю же, самоходка. С такой огневой мощью им и в самом деле трёх сотен «гусар летучих» хватит для слома любого сопротивления. Как говорится, против танка нет приёма, окромя другого танка. Или грамотно организованной системы ПТО. Только вот, их есть у нас!

Ловлю Шар Огня ещё издали, впитываю в себя вложенную в него мощь заклинания и по «вкусу» магии узнаю мага. Ну, привет, пасынок! Как дела? Вижу, что жив и здоров. И в мощи магической изрядно прирос. Рад за тебя! За подарок тоже спасибо. Зарядил пустующие «батарейки».

– Стрелки! Залп! – ревёт Плетёный.

Вскинулся было остановить эту команду, но задавил сам себя. Комбат «зелёных» всё сделал верно – дистанция оптимальна для первого залпа. А откуда ему знать, что атакующих прикрывает маг воздуха высокой мощи? Если я до него не довёл? А? Рассопливился, узнав Сируса. Дальше я догадался, кто именно маг воздуха. Понял, что на знамени не волк, а волчица. И почему фон стяга именно красный. Не кровавый он, не пролетарский, а огненно-медный. Порадовался за них. Гадал, кто второй маг огня, красноголовый брат или сестра? И всё это молча! Сам и виноват. Потому не роняй авторитет комбата в глазах его же людей!

Болты самострелов и тяжёлые пули, свинцовые и чугунные, пращников бессильно скатились по проявившемуся Щиту Воздуха. Да-да, мои пращники больше не метают подобранные камни. Пули для них поставляют централизованно. Это помогло сильно поднять эффективность этого вида оружия. Пули были почти одновесные, ну, плюс-минус, что изрядно повышало точность стрельбы. А набравшая обороты металлургия нового порядка гнала боеприпасы мощным потоком. Но камни всё одно собирают. Пращникам всё ещё кажется, что этот аттракцион невиданной щедрости временное явление. Что ящиков чугунных катышков больше не будет. И не поспоришь! А вдруг?

По команде Плетёного, первый ряд пехоты грохнул, одновременно, потому эпично, нижними срезами щитов о землю, ставя их, опускаясь на колено за щитами, выставляя копья. Второй ряд накрыл первый своими щитами. Коробки ощетинились копьями на всадников.

А с тыла, от лагеря, накатывало наводнение бегущих «смертников». Впереди, естественно, Утырок. Верхом, с мечом, но голый. Почти. Он совсем не стремается не только раздеться при подчинённых, но и взяться за любую работу. В том числе и за лопату с киркой землекопа. Работая, он потеет. А перегрева юноша не любит. Потому в работе он почти всегда голый. Лишь в коротких подштанниках, как в шортах.

И всё это происходит почти одновременно, почти синхронно – краткий и бессильный полёт кометы, столь же бесплодный залп «Усмешки Смерти», волна подкрепления из лагеря. И резкая команда, мощный волчий вой, прокатившийся по конной лаве.

Решив, что это боевой клич Летучих Волков, коробки пехоты «Усмешки Смерти» сжали «бубенцы», напрягшись и стиснув оружие, многие зажмурившись и задержав дыхание в ожидании сокрушающего многотонного удара разогнавшейся конницы в ряды нашей пехоты.

Но удара не последовало. Прямо перед ощетинившимся копьями строем щитов конница Запада дружно осаживала коней и разворачивалась, набирая разбег для спешного отступления.

Дружный выдох облегчения и недоумения пехоты придал Летучим Волкам дополнительное ускорение попутного ветра в спину.

– Что это было? – взревел Утырок, блестящий от пота, покрывающего его полностью, доскакав, наконец.

Качаю головой:

– Что же ты натворил, Утырок? – сокрушённо кричу я.

– Я? – изумился Чижик, крутясь на разгорячённом коне. – А чё я-то?

– Ну, зачем ты их так напугал? – качаю я головой. – Нехорошо!

– Я? – кричит юноша, окончательно сбитый с толка. – Я? Чем?

– Голой своей натурой! – захлёбываясь от сдерживаемого смеха, кричу я. – Ну, где мы теперь их будем всех искать? Они до самого Скверного леса теперь улепётывать будут, обгоняя собственный визг! От обнажённого блеска твоего великолепия!

Взрыв смеха испугал коней. Шутка удалась.

Одно плохо – пока проржались, пока стрелки вспомнили, что они стрелки, пока совладали с собой, выбежав из строя, праща не самострел, на метание пуль требует некоего «мёртвого» радиуса, пока конница совладала с конями, Волки были уже далече. Сначала для обстрела, а потом и для стремительной контратаки. Как оказалось, «летучими» их прозвали весьма метко – мы и оглянуться не успели, как конница противника растаяла в тучах пыли Пустошей, поднятых ими же.

А спешную погоню организовывать мы «постеснялись». Опасаясь засады. Я же сам этих юнцов, красноголовых, и учил особенностям «скифской войны». Заманить врага в хорошо подготовленную засаду видом собственной улепётывающей спины. Потому мы свою конницу сначала собрали в кулак, выстроили, неспешно и основательно инструктировали и мотивировали, толкая пламенные речи, а уж потом направили в неспешное преследование плотной конной колонной. Четвероногие воины «Усмешки Смерти» прогулялись по следам Летучих Волков и на закате развернули коней.

Вот такая «битва» у нас получилась. Весёлая и шумная. И без убитых.

Только без потерь всё одно не обошлось. Правда, я так и не понял, откуда взялись почти три десятка раненых? Недоумков! Следующим же караваном пойдут догонять «красное мясо». Нам такой сорт «рыбы второй свежести» без надобности. Дурак и трус за твоей спиной – хуже приставленного к пояснице кинжала.

С шумом и смехом народ расходился по рабочим местам, расставляя копья и щиты в пирамиды, обратно перевооружаясь киркой, заступом и лопатой.

Глава 3

Эта бескровная стычка Летучих Волков и «Усмешки Смерти» имела множество последствий. Как прямых, так и косвенных, разносящихся окружностями и эхом возвращающихся к нам.

К прямым последствиям относилось повышение морального духа вверенных в руки Утырка подразделений, повышение их веры в себя, в своих командиров. Иногда – до самоуверенности. Ну, это пройдёт. А вот авторитет «Усмешки Смерти» взлетел просто до небес. Не только отразить налёт, как оказалось, легендарного и устрашающего отряда Летучей Огненной Волчицы, чем мало кто мог похвастать, но и сделать это не только без потерь, а даже без боя! Что большинству людей просто выносило мозг! Ну, не понимают люди – как так-то?!!

Если честно, то и мы, отцы-командиры «Усмешки Смерти» не особо поняли – как так-то? И почему Волки развернули коней?

Кстати, красиво они это сделали, мастерски избежав массовой свалки и нагромождения задних на передних. Но это так, попутная заметка. И повод потыкать мою конницу носом в конские плюшки.

Главное – почему всё же они отвернули? Привыкшие побеждать нахрапом, их не испугала бы беспорядочная толпа спешащих от лагеря полуголых людей. Наоборот, для всадника такая разреженная толпа – забава! Руби направо и налево на полном скаку, пока рука не устанет, сбивай людей конём, топчи копытами! Разбить Зелёный Батальон им тоже было по силам. Или хотя бы блокировать его, обойти, перемахнуть. Таким опытным налётчикам наш жидкий заборчик в шахматном порядке выстроенных коробок не преграда. Проскочили бы между коробок, обтекли бы по флангам. Конный всяко манёвреннее пешего.

Обстрела они тоже не боялись. Могло их испугать исчезновение Шара Огня? Одного? Так у них было три мага! Три, Карл, три! Боевых магов! Урождённых Благородных! Что с колыбели тискают меч в руках и культивируют браваду и презрение к страху!

Засада? Единственное объяснение. Но неспешный поршень нашей конницы не обнаружил не только засады, но даже следа организации и снятия засады.

Осталось только развести руками. Ну, не узнали же они меня, в конце концов? Как, гля? Я, Мрачный Весельчак, и то убогое недоразумение, каким я был до Чаши Погибели Богов – совершенно разные… Хотя оба – не люди. Нет, не верю. Что-то другое.

Вот и разводим руками и пожимаем плечами. Единственное более-менее годное объяснение, что отрядом руководила Волчица. Тем дав нам списать эту непонятку на пресловутую «женскую логику» и специфический женский синдром.

Вторым прямым последствием оказалось оживление окрестностей Пальца. Сами себя посадившие в режим осады жители обрели веру в нас, в нашу выдуманную ими самими неимоверную крутизну и, наконец, настежь отворили ворота города, сняв осаду с самих себя. Город вернулся к своим трудам и заботам. Спешили туда-сюда люди, повозки, верховые. Все уважительно кланялись нашим патрулям.

Особенно возрос поток движения по дороге от города в болота. Оказалось, город большей частью с этих болот, называющихся, конечно же, Гиблыми болотами, и жил. Там они добывали крицу железа, охотились на разных болотных тварей, пресмыкающихся и не очень пресмыкающихся, за что Чижик их презрительно называл «жабоедами», ловили рыбу и ряску, собирали тростник и водоросли для прокорма домашнего скота, материалы для рукоделья и для топки печей. Хотя ходил слушок, что шепелявящие жабоеды и сами эту болотную тухлую растительность поедают. Когда никто не видит, ночами. Запершись в своём мрачном городишке.

Ещё последствием странного неслучившегося боя было полное отсутствие в округе налётчиков Волков. Ну, совсем! Мы их даже искали! Взамен нашей конницы нам был придан конный полк угрюмых шепелявящих Змей, что носился по пустошам, как настоящие кочевники. Но даже они никого не смогли увидеть. А они старались. Очень старались. Их кто-то довольно дельно мотивировал. Накрутил хвосты непоседливым шепелявым конникам так, что они сутками с седла не слезали.

Следующим прямым последствие стало появление в Рабочем Пальце Самого. И как бы мне ни было стыдно и прискорбно, но с моей выволочкой, прилюдно, с его стороны. Ох, сколько я о себе всего выслушал! Не нового, не запоминающегося. В голове в это время пульсировала только одна мысль: «Только бы не рвал меня! Только не рви!»

Я – трус. Да, я – трус! Я до неконтролируемых панических атак боюсь этого… человека. Самого Ясамого! Как же я его боюсь!

И да, я – трус! Именно поэтому, из-за моей трусости, тщательно скрываемой за дешёвой бравадой и таинственностью, «Усмешка Смерти» и упустила возможность одним ударом поставить точку на истории Летучей Волчицы. На этой занозе, постоянно колющей новый порядок, пускающей нам кровь и подрезающей жилы. Именно из-за моей трусливости, недальновидности, да что там! Тупости! И нерасторопности «Усмешка Смерти» протянула время, упустив уникальную возможность для решительной атаки, и не проявила достаточной решимости и настойчивости в преследовании и изничтожении партизан.

Вот так вот! Это я цитировал. В вольном переложении, но – цитировал.

Слушая все эти «уникальную возможность», «недостаточную решимость», «недальновидность», «одним ударом поставить точку», почему-то представил себе Ясамого лысеющим, в пиджаке и кепке, наклонённым вперёд с броневика, с газетой в руке, а другая держит самого себя за отворот пиджака.

Верной дорогой идём, товарищи! Как завещал Великий Нетленный!

И тут же гоню эти видения! От себя! Чур меня, чур! Ясамого злить – себе дороже! И так мои жалкие лепетания про возможную засаду чуть не закончились для меня невидимой дыбой! Он меня уже поднял в воздух и уже схватился за мои невидимые крылья своими невидимыми, но безжалостными пальцами, но на что-то отвлёкся, бросил меня, как надоевшую игрушку, потеряв интерес.

Переговорив по невидимому внутричерепному магическому «скайпу», Сам вновь продолжил распекать меня, но не пытать. Пока. Против отрывания от меня моей плоти, наживо, слоями и без анестезии, его брехня – прямо легкие предварительные ласки его же сожительницы и любовницы. Тьфу-тьфу-тьфу! Да что такое! Зараза! Он же, Сам, мысли читает так же легко, как и дышит! А дышит он – часто! Вон, даже не запыхался орать второй час подряд! Без перерыва и перекура. Стахановец!

Да, гля!

Прав, начальника, во всё прав! Тупой я, тупой! И ещё какой тупой! Тупой и ещё тупее! Да-да! Киваю, киваю! Ещё и трус, каких Мир и не видывал! Боюсь я, прямо до уссачки! Особенно тебя, о мой Великий Господин! Демон Революции!

Гля! Сорвалось! Говорю же, тупой!

– Совсем нюх потерял! – орёт.

А я киваю. А ведь так и есть! Хрень всякая провокационная, предательско мелкобуржуазная, в голову так и лезет!

– Удельным князьком себя тут возомнил? – орёт.

Яростно мотаю головой. Не возомнил. Какой я удельный? Если подо мной целые царевичи-королевичи «ходят». Какая это «удельность»! Бери выше! Наполеоном и д'Артаньяном себя возомнил! Я на белом коне, а все вокруг – пи…

Да что такое! Ну, гля, зачем? Ну, вот! Дозвездился!

Опять под ногами нет точки опоры. А моя же собственная броня начинает сепаратистские выступления против меня же, своей метрополии! Захлёбываюсь от крика. И цепенею от ужаса – чудо-капсулы регенерации неведомых высокоразвитых существ, тайных покровителей и идейных вдохновителей нового порядка – нет в зоне доступа! Мне – конец!

Видимо Сам пришёл к таким же выводам. Пытка меня, видимо, была им расценена равной моей порче. Это если без эмоций, здраво мыслить. А попробуй здраво мыслить, если твоё же мясо с твоих же рёбер слазит слоями!

Хорошо Сам здравомыслящий… козёл! Но здравомыслящий! Потому я очутился на полу, а боль исчезла.

– Со мной отправляешься! – жёстко велел Сам. – А то у тебя местячковость стала проявляться. Пора тебе вернуться на своё место. Палача. При мне.

Вперёд, неожиданно для всех, возможно и для него самого, судя по его бледному виду, выходит Утырок.

– Позволено ли мне говорить, о Великий? – заикаясь от волнения, выдавил из себя Чижик.

– Рогоз? – удивился Сам. И усмехнулся, мотнув удивлённо головой. – Живой, оказывается.

Чижик ещё больше растерялся. Видимо, жалеет, что оказался без шлема под проникновенным взглядом Ясама. Чижик вообще замкнулся, отступив. Удивлённо зыркнув на «сдувшегося» Утырка, вперёд решительно выступил знаменосец Кочарыш, но тоже растерялся под взглядом Сама.

– Верховный советник, ваше величие! Мы не сделаем мост без Мрачного Весельчака, – всё же выдавил из себя Кочарыш. На этом его решимость иссякла. Его ноги стали подрагивать, да так, что он проседает на месте, как китайский болванчик – вверх-вниз, а в лице растерянность. Не знает, как бы «потеряться» тут же, провалившись сквозь землю.

– Великий! – прокашлялся Чижик, видимо, собрав волю в кулак. – Нам нужен Весельчак. Мы задумали ставить бетонные арки на пролёты. Без него – никак.

– Вон даже как? – удивился Сам. – Каменный мост? Интересно-интересно!

– Ну, дерева строительного мы как-то тут не наблюдаем, – хриплю я с пола. Ковыряюсь, кувыркаюсь на ватных, подкашивающихся руках и ногах, пытаясь встать. Хватит уже ребятам «принимать на себя огонь» за меня. Я им, конечно, благодарен, но среди них нет бессмертной нежити. А среди нас, осколков чужих личностей – есть. Потому собираю волю всех этих осколков разных сущностей, и собственные «бубенцы», в кулак, поднимаюсь-поднимаюсь, но вновь валюсь. Получилось только подняться на четвереньки, как собаке. Говорю:

– А из болотной жижи мост не сделать. Негорючий. Нам не помешала бы стальная арматура и маги, способные к телекинезу. Или кран. Грузоподъёмный.

Сам думал не долго.

– Сколько времени вам надо?

Только вот тут до меня, да и до остальных – тоже, дошло, какие же мы тупые лохи! На такой простой вопрос ответить не можем! Потому как план у нас и не план вовсе, а так, фантазия на заданную тему. Без какой-либо конкретики. Особенно конкретики временных отсечек. А нужен ведь детально проработанный план, с разбивкой на кварталы, месяцы и декады, с детальной проработкой каждого пункта, с чётким балансом бухгалтерского отчёта и точными финансовыми отчётами, в которых обязаны быть заложены «представительские» расходы и распил откатов. Или откат бюджетов? Я опять запутался. Сложно, когда забудешь то, чего и не знал никогда.

Ну так вот, возвращаясь к нам, баранам, у нас сплошь импровизация. Ну, тупы-ы-ые! Такие же, как янки, но – ещё тупее!

А вот Сам изначально знал, что мы – деревенские дурачки.

– Рогоз! – палец Сама указывает на Чижика.

– Утырок! – мотает головой Чижик – Вы, возможно, обознались, ваше величие! Моё имя – Утырок.

– Пусть так! – легко соглашается Сам. – Без тебя мост может быть завершён?

– Легко! – уверенно кивнул Утырок, тут же сконфузившись, поправился. – Так точно, верховный советник!

– Тогда тебе будет отдельная боевая задача. Отбери из своих людей наиболее боеспособных и умелых. Тысячу пехоты, пять сотен конных и всех стрелков. Ну и части обеспечения, само собой. Отбирай тщательней. Твоя жизнь будет зависеть от твоего выбора! И не смотри на него! Он не будет вам нянькой постоянно! Давно пора бы уже обрести самостоятельность! Для твоего возраста и происхождения подобное поведение просто неприлично и постыдно! И… Иди! Обдумай состав полка. Можешь с этим недоумком придурковатым посоветоваться, раз тебе так невтерпёж. Вечером придёшь ко мне за боевой задачей на эту компанию. Сейчас – все вон!

Выходим. В немалом замешательстве. И опять развели руками. Что это было? Махнул рукой – пох! Проскочили же! Все живы. И даже целы. А что я порван? Так на то я и нежить. Что само заживёт.

Как ни странно, арматура прибыла. Представляете какой шок вызвали эти железные ребристые прутки? Это в то время, когда космические корабли даже не мечтают бороздить просторы вселенной, а простой человек-обыватель обнаружение на дороге стёртой оторванной от копыта подковы считал невероятной удачей! Будто подкова была золотая! Даже более ценная, чем золотая! Золотую подкову кузнец тебе не перекуёт в нож или серп. Да, за золото перекуёт. Но что перекуёт?

Тут люди по болотам плавают на плоскодонках, голыми руками соскребая с корней болотных растений крупицы оседающей на корнях железосодержащей крицы. Ползают по болотам в ужасе, рискуя быть утащенными в бездонную топь неведомыми болотными тварями, схватить Скверну, быть ужаленными ядовитыми тварями или не менее агрессивными растениями. Но ползают по болотам. И как величайшее сокровище несут кузнецу эти крохи паутинообразного железа.

Стальной нож тут признак богатства, а топор – кормилец. Полукилограммовая полоска стали на боку – символ знати. И реальная заявка отжать себе место в тесном ряду знатных господ! По праву сильного. Кольчужная рубаха и стальной шлем дают право именоваться Бессмертным, то есть неубиваемым, неуязвимым. А тут прутки железа просто топятся в сером цементном растворе! Какие глаза были у людей! Сотни прутков!

Каждый, кто видел это кощунство, мысленно посчитал сколько наконечников копейных, стрелочных, сколько мечей, топоров и кольчуг нами было просто похоронено в камне?

Но всё это лирика. А меж тем после ухода Первого Ударного полка «Усмешки Смерти» (пришлось придумать такое обозначение, ведь 1000 пехоты это уже полк не из последних, 500 конных – ещё полк, не считая обязательных стрелков, штабов, обозов) мы продолжили нашу «войну».

Так как людей у нас хватало, то работали не только сразу широким фронтом и на многих направлениях, но и в смену. Правда, так и не разработав плана. Ничему жизнь, и Сам, нас не учат! А и верно, дураков учить – только портить! Так и работаем «на глазок», да экспромтом! Сразу на всех направлениях. Разом и добывали мы сами себе материалы, заготавливали оснастку и строительные полуфабрикаты, строили предмостья и укрепляли берега, расчищали опоры моста от пришедшего в негодность верхнего слоя камня, пока не продолбились до достаточно прочной основы. И вот на неё и стали надстраивать «пятки», куда встанут наши арки.

Работа, разделённая на отрезки, разбитая на бригады, смены – кипела, вошла в какой-то привычно-высокий ритм. И Будний – преображался. Местность неуловимо, день за днём, по чуть, но из дикой и запущенной Пустоши (будто и не стоял на том берегу довольно крупный для Мира город) оборачивалась промышленным ландшафтом. Дымили трубы, мазанные из сырой глины, всё покрылось паутиной дорог и троп, часто бетонированных, нам так тележки удобнее катать. Над уровнем горизонта вознеслись башни Буднего, переведя зримость из горизонта – в вертикаль, тем изрядно занижая видимость высоты стен, хотя они были не маленькими. С трёхэтажку. Больше всего облик местности изменили закатанные в кубики бетона берега предмостья – глаза за них цеплялись даже больше, чем за серые монолиты башен. Потому как тут так не строили. Никто. Не то, что я не видел, так и остальные говорят, что не видели подобного. Чтобы берега в камень закатывать? Зачем?

Ну, что ж! И пусть и дальше считают это излишеством. А мне вот так удобнее! Не хватало только, чтобы по мере возрастания нагрузки на берега при установке мостовых конструкций, которые по определению будут чудовищно тяжёлыми, всё это великолепие раздавило бы землю. И что мне потом делать? Всё хрень, Миша, давай сначала? Не, это не по-нашему!

И вот снимаем опалубку с мостовых опор. Проверяем застывание и качество получившейся опоры. Вроде нормально. Возводим на обновлённых опорах наши краны-журавли. Теперь можно и изогнутые, как дуги самострелов, узкие арочные пролёты ставить. Узкие, потому как только их шириной и можно пожертвовать. Ни толщиной нельзя поступиться, ни длиной, что вообще лишает изделие смысла.

Арки эти заливаем в глиняные формы. Сначала лепим и сушим формы, потом прокладываем в них гнутую в нужные габариты арматуру. Да, скрепя зубами от жадности! Но укладываем! И увязываем проволокой. Потом заливаем раствором.

У нас появилось много новых, невиданных доселе профессий. Например, тыкальщик жижи. Самоназвание. При заливке раствора эти бравые ребята штырями, черенками и мётлами распределяют раствор по форме равномерно, изгоняют из формы пузыри воздуха и долго-долго тыкают в неспешно застывающий раствор своим нехитрым инструментом. А входящие в бригаду барабанщики из банды Дудочника монотонно долбят в свои большие барабаны. Ну не по глиняной же форме долбить? Развалится же!

Вот такой геополимерный вибробетон. А как мне ещё в данных условиях добиться качества литых изделий?

Первую «стыковку» контролирую своим странным даром. Встала! Стоит! Мы не ошиблись в размерах!

Вот радости-то! Аж вся работа встала до следующего утра. Праздник первой «брачной» ночи получился. Мы же «поженили» правый берег и правую опору! Обручили. Надеюсь – надолго.

Хоть бы до зимы бы простояла эта наша кустарщина! Тьфу-тьфу! Кочарыш, дай по твоей кочарышке постучу, чтобы не сглазить! Завалиться мост до победы Порядка над Западом – он, Сам, мне прямую кишку через гланды выдернет! Да-да, умозрительная абстракция (порядок) просто обязана победить сторону света (запад)! Иначе больно будет. Как кому? Всем! Потому копаем отсюда и до обеда!

Точнее, бухаем! Отсюда и – до обеда! И танцуем! И забываем обо всём!

Бухаем! Сегодня мы с тобой – бухаем!

И – забываем обо всём!

И пусть весь Мир – подождёт! И так, как Павки Корчарышкины, не разгибаясь, как в забое! По КЗОТу положено – взъекнул, как истинный коммунар, бухни, как истинный колхозник – до полного растворения в нарзане! Или в нирване? А-а-а! Не суть!

– Нет! Не суть тут! Вон яма, туда иди! Бескультурье! Прокляну – корешок отсохнет!

Да-да! Вот такое у нас грубейшее нарушение воинского устава и чрезвычайного положения! Всем подразделением, во главе с самими главами – в пыль, в дым и в хлам! Потому как, если не можешь предотвратить – возглавь! Тем паче, если рыба гниёт с головы, а с командования загул и начался! А совсем детально, то с отцов-основателей. С меня!

И в данном случае «Усмешка Смерти» с удовольствием, повизгивая и похрюкивая, проявила полную преданность и управляемость своему командованию. В хлам – мгновенно! Единым порывом! Рывком! Как на штурм Зимнего! Где и в тот раз как раз были симпотные медсестрички и склад спиртного. Под полупопиями Временного Оккупационного Правительства. А вот где мои добыли столько выпивки – теряюсь в догадках!

Трибунала реввоенсовета и чрезвычайки на нас нет! Совсем распоясались! Мало, что тысячами ушли в запой, забили пролетарский болт «рабоче-крестьянского» презрения на работу, бросив все техпроцессы в том состоянии, в каком они находились в момент «стыковки берегов». Так ещё и на собственную безопасность поклали тот же болт! Даже караульный батальон – гудел! Ни дозоров, ни боевого охранения!

А вот с боевитостью по мере массового опьянения как раз наоборот дела обстояли ужасно. Просто чудовищно! За неимением Волков, под раздачу попали… Все остальные! Кто не считался «нашими».

Конница Змей проявила солидарную боевитость и сознательность – ушла в дальние дозоры. Кто успел. Почти полтора десятка не успели. Были люто биты. За что? Да, почти ни за что! За шепелявость, за интуитивно ощутимую подлость натур, за уклончивость, суетливость взглядов, за бегающие глазки, за змеиную плавность движений, явно скрывающую злонамеренность и вороватость.

И их Пешт был взят штурмом. А что они ворота закрыли? Что нам эти ворота и стены, да против злых ветеранов заступа и лопаты? А лестницы у нас на что? А тонны верёвок? Привыкшие туда-сюда лазать по опорам моста «смертники» тараканами вскарабкивались по стенам, занося наверх конец верёвки, закрепляя их наверху. А уж по верёвке влезть – что пешком по стене пройти!

Ишь, удумали! Гнилые водоросли свои жрать по подвалам и баб своих змеиных прятать от «слегка» разгорячённых бравых ветеранов, полстраны прошедших ускоренными маршами! Без женской ласки! «Банно-прачечный батальон» – не считается! Там их так мало, что каждый боец знает каждую родинку каждой сотрудницы! Тем более что пойди, найди теперь этих сотрудниц! А горячительные возлияния кипятили бурлящую кровь прямо сейчас, требуя выплеска давно накопленных эмоций немедленно!

Да и по вселенской справедливости нехорошо изготовившимся к подвигам ратным «смертникам» так и не дать возможности проявить себя, подвиг воинский совершить. Конечно же виноваты Волки! Но, Волков тех было только двое, а это так мало, так мало! Самому Мрачному Весельчаку мало! А вот остальным эти двое пойманных Змеями Волков были как красная тряпка для быка – детонатором.

И «Усмешка Смерти» взорвалась! Как противотанковый ядерный фугас. А так как при этом подрыве причины детонации так и не оказалось в зоне сплошного поражения, то взрывная волна, тепловое излучение и радиус сплошного разлёта осколков накрыл вовсе случайных участников – всех, кто оказался рядом. Не разбирая. Кто пошустрее, да верхом – скрылся в Пустошах, а вот жителям многострадального города Перста в очередной раз не повезло. Быть битыми и изнасилованными. Вой и стон стоял над городом до рассвета.

Тилли-бом, тилли-бом, загорелся кошкин дом!

Стоит дым столбом, бегут кошки за ведром!

Это я пел, смотря, с апатией, как полыхают палатки «банно-прачечного» подразделения. Какая противопожарная безопасность, я тебя умоляю! Откуда? Палатка – ткане-коже-древесное, каркасное сооружение. Освещение – масляные лампы, свечи. Там же, внутри – печи, и это в лучшем случае, обычно же очаг с открытым огнём, коим и согреваются, и воду кипятят для постирушек и омовений (удалось приучить данное подразделение хоть к этому аспекту личной гигиены). И пищу приготовляют там же. Рано или поздно, по закону подлости, кто-то что-то уронит в огонь. Или прольёт что-то горючее и резко вспыхивающие, то же масло, например. Или кто-то голой кормой своей сядет на раскалённые угли, в ослеплении боли, взбрыкивая, раскидает угли вокруг.

Пожар вызвал не суету пожаротушения, а лишь вопли ликования. Будто так и было задумано. Как фейерверк на День города. Вот и я махнул рукой. Что ж теперь? Пусть уж догорает!

И возвращаюсь за стол. Напротив меня сидят оба пленных. Отжали мы их у Змей. Жаль, что только двоих. Семерых Змеи порубали. Насколько я догадался, не от своей змеиной жестокости, а от неожиданности. Есть такое свойство у человека с копьём – с испуга тычет им куда ни попадя. По показаниям командира того дозора Змей два противоборствующих конных отряда, скрываясь от собственных теней в складках местности, столкнулись нос к носу. Супрайз, маза-фака! И давай кромсать друг друга почём зря! Только вот Змей, с присущей им подлой сущностью, было больше, чем быстроногих и осторожных хищников. Десятками Змеи даже у нас на виду не передвигаются. Только полусотнями. Или ещё более крупными бандами. Вот и Волков задавили числом. Да так резко, что эти двое не смогли дорого продать свои жизни, как хотели. «Языками» стали.

Вот теперь и сидят у нас тут, за нашим столом, дуются, как «буки».

– Думаете, пытать будем? – смеюсь я.

Один из пленных совсем юный. Глаза испуганно-растерянные. Второй тёртый волчара. Взгляд твердый. С тлеющей яростью в глубине.

– Дайте слово, что не попытаетесь бежать – развяжем. Нехорошо за столом со скованными руками. Пить неудобно. Слово от вас и угощайтесь. Чем бог нового порядка послал.

Волчара смотрит с любопытством, молодой с удивлением.

– Зачем мне вас пытать? – продолжаю я, отпив кислого пойла, что нам поставляют снабженцы новопорядка. – Я и так про вас всё знаю. Ты – Егерь из Скверного леса. Тут, в Пустошах камуфляж «берёзка» – нелепость. Но ты десяток лет уже проходил в нём. В твоём возрасте менять что-то – неприятно. Ходишь в том, к чему привык. Ешь только то, что привык. По бабам уже не бегаешь. Привык к жене. И мечтаешь скорее перебить всех врагов и быстрее окунуться в Скверну своего родного леса. Бесконечные просторы Пустошей тебя нервируют. Будь гостем за моим столом, Егерь!

Волчара усмехается в усы.

– Слово Егеря! – кивает он. Руки его тут же освобождают. Егерь их растирает, с любопытством оглядываясь по сторонам.

– Ну, с вами, юноша восторженный, ещё проще! – отмахнулся я. – Наслушался старых баек отцов и дядек, тех ещё вояк, по костяку твоему вижу породу твою бойцовскую. А как только Волк бросил зов сбора Знамён, так и достал ты сбрую своих предков, стряхнул пыль. Как же! Не посрамим! То-сё! Тары-бары! За Свет! На Тьму! Иду на Вы! Только вот деды твои были малость помясистее тебя, не успел ты ещё мяса наесть на себе. Иначе бы ты не запутался в их броне, не угодил бы по нелепости в полон. Теперь кусай, не кусай губы, а поздно. Война не вечерняя байка выживших о легендарных походах. Война – кровь, грязь, вонь. Плен, пытка, казнь. М-да! Как-то так.

Юношу уже трясло. Нет, он не был трусом. Иначе не пошёл бы на войну, тем более в дозор. Видно, что род его богат только доблестью мужчин рода. Ничего больше, кроме копья, да сынов и не нажили. Но сынов воспитали как надо. Только вот то, что с ним сейчас происходило – было остро, жгуче, невыносимо страшно. И – впервые. Что добавляло остроты ощущений к его юношескому максимализму и идеализму. И его же юношескому бездонному разочарованию в том, что война – не бесконечная слава, а, внезапно, штука крайне неприятная своей непредсказуемостью. Он, конечно же, старался сдержать себя. Но, стараться и сдержать себя иногда очень разные штуки.

– Зачем мне вас пытать? – отмахнулся я. – Что мне от вас выпытывать? Что вы, гончие, можете знать?

Переглядываюсь с моими. Улыбаются. Им нравится эта игра. Развлечение. Много интереснее простой тупой пытки.

– Где стоянка ваших главарей? – размышляем мы вслух, перекидываясь предположениями, сами же и отвечаем: – А она есть?

– Там ли она, где была, когда эти в дозор уходили? – задумчиво тянет один комбат.

– А нам какое дело до их главарей? – морщится Кочарыш. – Наше дело – бери больше, кидай дальше!

– Устройство крепостей? – спрашивает другой комбат, сам же отвечая, – А они, беговые, в них были? Волка ноги кормят.

И так по кругу.

– Нам вас пытать незачем, – поднимая руку, завершаю я игру, – ешьте, пейте. Нам пытки удовольствия не приносят. Сейчас вы – гости наши. А вот потом мы вас сдадим нашим главарям. Они-то пытки любят. Как и все Тёмные. Так ведь вы нас называете? Да не маши ты головой, всё я знаю!

– И какой тебе, старшой, интерес в нас? – спрашивает волчара.

Пожимаю плечами.

– Интерес. Просто интерес. Какой может быть интерес людей из разных сторон Мира друг к другу. Просто разговор. Простое любопытство. Вы ешьте, ешьте! Пустое брюхо к разговору глухо.

Волки будто нехотя взялись за миски, за кружки. Мы, будто забыв про них, продолжили свои разговоры. Шутки, прибаутки, байки. Обсуждения, какие возникают под рюмочку хорошего дешёвого кислого винца у коллег по работе. Видя, что про них «забыли», егеря насыщались, не морщась заглатывая кислятину в кружках.

– Как продвигается заселение Соляных Столбов? – вдруг спрашиваю я Волков.

Они в оторопи переглядываются. Отставляют кружки, отодвигают миски. Молодой побледнел. Волчара лучше владеет собой. Разговоры вокруг стихают – моим «штабным» тоже любопытно.

– Продвигается, – кивает он, – не без труда. И не без сложностей.

– Согласен, – киваю я, – Западу нынче достаётся. То ревнители Веры огнём и мечом по вашим землям прошлись, то Император прочёсывает воинство под свои знамёна, то эта война! М-да! А у Скверного леса одним трудом, без меча и топора себе надел не прирежешь! Да!

Бока бороды волчары ходят ходуном. Ненавидит меня. Это нормально. Я бы тоже ненавидел всех, кто мешает заниматься мне моим плановым хозяйством и постройкой моего «светлого будущего».

– Как здоровье Старой Волчицы? Разрешилась от бремени? – продолжаю сыпать вопросами. Вижу – набычились. – Да, ладно, что вы кукситись, как болотная рохля? Это разве допрос? Это мы и так узнаем! Мир слухами полнится, а ветер слухи эти по Пустошам гонит. Что тут тайного? Что тут скрытного? Простое любопытство. Просто разговор. Я же тут давеча в Столице был. Зажигал там с одной вдовушкой из ваших мест. Вот она мне и рассказывала, что да как там у вас. Как беды одна за другой наведывались в ваши края. Как осиротели Дома Запада. Вот и всё! Не хотите говорить и не надо!

И я махнул на них рукой. Но не отстал, повторил:

– Просто любопытно. Сказки про ваш Запад ходят по Миру. Про Скверный лес, про Медного Богоборца, про Белую Башню.

– Про Чёрное Братство и Поводырей нежити, – подхватил один комбат.

– Про Личей и Лесных Драконов, – усмехается другой.

– Про несметные допотопные богатства, сказочные, что в вашем лесу прямо под ногами валяются, – басит Кочарыш.

Волки удивлены. Волчара откидывается назад. Задумался. Даже бороду гладит рукой, не замечая. Видимо привычный жест.

– Под ногами валяются? – задумчиво говорит он. – Не валяются. Не больше, чем тут, например. Если как следует тут пороетесь, тоже найдёте. Богатство нашего леса не артефакты. А почва. Живая, хоть и осквернённая. Только чтобы на ней хлеб высеять, её сначала костями засеешь. И кровью зальёшь. Своей и порождений Скверного леса. И лишь затем…

Волчара тяжело махнул рукой. Отпил вина, вытер бороду жёсткой ладонью.

– Лич у нас был только один, – продолжил он. – И как раз Белая Башня его и извёл. Лесные Драконы к нам, слава богам, не наведываются, только слухи долетают. Поводырей нежити вроде как повывели. Бродяги сами по себе бродят. Как и тут. А Старая Волчица – здравствует! Да ниспошлют ей боги долгие лета и здравия Белому Волчонку!

Закончил волчара гордо вскинутой бородой, с вызовом.

– Дай-то божок, – кивнул я, вскидывая кубок с ответной здравницей. – Здравия! А как владения царя Гороха? Нашлись наследники? А удел Медного Богоборца? Прирастает?

Моя покладистость смутила егеря. Он ожидал гневной реакции на пожелания здравия Дому Волка? Почему? Сильного и здорового врага одолеть много больше чести, чем подло обезглавить Княжеский Дом, как делают некоторые бесчестные шепелявые выродки. Настолько оказался обескуражен Егерь, что на полуавтомате ответил:

– Земли Светогора обрели руку… – поняв, что взболтнул, волчара – затворился.

– Сирус Красногорый всё же взял наследственное тягло, – кивнул я и, будто провозглашая тост, поднял свою вновь наполненную кружку. – Ну, пусть ноша эта не окажется для него непомерной, деяния его будут величественны, а решения – мудрыми! Думаю, Летучая Волчица ему в этом поможет. Да и многочисленные его братья и сёстры тоже в жилах несут не гнилую водицу, а кровь самого Красного Богоборца! Там в кого не ткни – достойный отпрыск. Соль Мира!

Молодой и старый Волки переглянулись. И поклонились мне. Благодаря.

– Мы тут и сами имели честь чуть не познакомиться с этими славными молодыми людьми, – усмехнулся я.

– Но! – воскликнул Кочарыш, разводя руками. – Не судьба! Игра богов!

И все вскричали:

– Хой! – и вскинули кубки. Пленные наши, кстати, тоже.

И тогда я и задал самый для меня животрепещущий вопрос:

– А как вдова Медного Всадника? Вышла за мужа?

Волчара не услышал моего вопроса. Его отвлёк один из комбатов, которому всё не давали успокоиться «лесные драконы». Ответил юноша. Видя, что волчара без утайки отвечает на все вопросы, что были заданы, юноша мотает головой:

– Не слышал подобного. Чтобы Цвет Медной Горы под венец пошла? – удивляется окосевший с хорошего дешёвого вина юноша, повторил: – Не слышал. Говорят, наоборот, так в трауре и ходит. В чёрном вся. Стен детинца не покидает. Досталась ей доля… Врагу не пожелаешь! Изрядно подкосило её горе. Даже вот в поход наш не смогла…

Поняв, что спьяну взболтнул лишка, юноша смутился, испуганно спрятал глаза.

Но я его больше не пытал. Нахлынувшие воспоминания, эмоции растереблённой, так и не зажившей, не зарубцевавшейся раны, так долго гонимые мною, накрыли меня. Вокруг разгорался стихийный, неудержимый, как лесной пожар, накал пьянки. А мне настолько всё стало тоскливо…

Ушёл в себя. Вернуться не обещал. Не удалось мне убить в самом себе – самого себя. Я всё ещё люблю. Зачем? Чтобы было больнее? Мне и так – хоть в петлю лезь! Боги! За что, гля?

Глава 4

Весело веселье – тяжело похмелье.

К сожалению, понимаешь это слишком поздно. Когда уже так паршиво, что топор палача кажется благом, а не карой!

Про топор палача я не для красного словца. Топор на моей шее самое меньшее, что мне светит. И будет это – благо. Потому как все остальные альтернативы – хуже. А мне и так паршиво, а от мысли об нём, о Самом, ломает нестерпимыми фантомными болями.

И есть за что отделить мою бестолковую голову от всего остального бесполезного мяса. И есть изрядно. Весьма изрядно. Накосячили мы – косак на косяке! Не разгрести! Пожалуй, даже лесной пожар не натворил бы дел больше, чем наворотила «Усмешка Смерти» в винном угаре.

Начнём с самого малого – непосредственно с пожара. Самое меньшее. Подумаешь, сгорели палатки и тряпьё глядушек полковых! Да пусть вместе с самими потаскушками!

Сгорели, говоришь? Ага! Почти так и было! Не знаю, почему и как так получилось, но до пожара у меня в этом подразделении числилось семнадцать бойцов пошлого фронта, а вот после пожара на довольствии стояли уже 63 «прачки», мастерицы «постирушек». Как так-то? Может, они в огне размножаются? Самокопированием? Как те самые демонические сущности, духи-воплощения пошлости и разврата – суккубы?

Вот и чешу репу в раздумьях. Решая, как поступить, как правильно или как хочется? Хочется их ещё раз сжечь. Но боюсь, что тогда их опять станет много больше. Если тенденция сохранится, то из огня выйдет батальон суккубов. Хотя… тогда их можно будет гнать перед строем. Они Волков если и не убьют, то до смерти залюбят точно. Потому надо делать как правильно – вводить противопожарную безопасность. Огнетушители, датчики огня и дыма, красные щиты с конусным ведром, ломо-топором, кривой штыко-совковой лопатой и кучей песка. И самое главное – противопожарные инструктажи! Годовые, полугодовые, квартальные, ежедневные, целевые. Заинтруктировать их до полного заёб… до невозможности им выполнять свои обязанности!

Неприятность № 2. А именно разорённая, покорённая, оттра… униженная округа. И забить бы болт, но ведь по законам Вселенской Справедливости получается, что мы в ответе за тех, кого полюбили. И теперь этот долбаный и отлюбленный Пешт как бы наш город. Завоёванный, покорённый, демократизированный и глобализированный. Со всеми втёкшими в его обитательниц сопутствующими обстоятельствами. Вот как хочешь, а бери в расчёт!

И со всеми вытекающими обстоятельствами, а не только втекающими – толпой пар, коих так же толпами родичей тащат ко мне, как к высшей судебно-административной инстанции в округе. Вот, гля, мне только сотен единовременных свадебных церемоний и не хватало! Это замужние женщины – утёрлись, подтёрлись и ладно. А вот остальные повисли на моих бойцах, как репьи. Про бесчинства что-то воют. Девки, вдовушки и прочие разновидности женского поголовья. Хорошо хоть ослицы, козы и мужики, униженные по пьяни, не вешались на мою больную голову. А что? Куда боевая пьянь только не заводила? Война, гля! На войне мозги у всех по определению набекрень! На то она и война. С пьянством, будь она неладна.

Но! На всё это и болт забить же можно, правильно? А то!

Гораздо хуже те самые остановленные техпроцессы. Наш «бетоносмесительный комплекс» приказал долго жить. Или долго долбить самого себя, выколачивая застывший раствор. А раствор, как назло, отменный вышел! Хрен расковыряешь с похмелья!

Ведь мы его, «комплекс», делали «на коленке». На той же коленке и не подразумевалось, что вся эта куча движущихся и перетекающих друг в друга «техпроцессов» – остановится. И что делать? Выкидывать всё и городить огород – заново? А время? Упускаем время.

Но всё это лишь потери времени. А есть потери и более тяжёлые! Невосполнимые! Погибшие в драках с шепелявыми, побившиеся, упавшие с моста, со стен, башен, крыш, поломавшиеся, упившиеся вусмерть, утопшие, сгоревшие.

И пропавшие. Без вести пропавшие. И ладно бы Волки. На то они и волки – недоглядели. Волка же сколько ни корми, а он всё на Скверный лес смотрит! Одним словом, мы проикали пленных, что воспользовались бардаком и сделали ноги. Чисто по-волчьи. Не по-волчьи было тырить своих же лошадей! Кони-то – наши! По-любому! Грабители, гляди!

Или простые, рядовые бойцы недавних пополнений. С ними тоже как-то понятно. Кто-то сквозанул в «самоволку», кто просто и тупо где-то застрял. Может, блукают меж женских грудей, бёдер и половин, напевая: «Мало, мало половин!» Они или найдутся, или патрули выловят, либо сами придут. Либо тела найдём.

А вот куда делась сладкая музыкальная парочка? Дудочник пропал! Вместе с Побегом! Что уже вообще ни в какие ворота не лезет! Устроили, гля, Побег из Шоушенка, да под дудку! Нелегалы, туевы! Позор на мою седую голову! Офицерьё – разбегается! Прикормленное, обласканное утекает! Как крысы с тонущего корабля!

Да ещё с особой дерзостью – с грабежом! И не кого-нибудь, а меня! Меня! Пригревшего этих подонков на груди! И ведь знали, свистуны, что свистнуть! Я ведь не обрастаю вещами. Все мои накопления – накопители и красивые безделушки, изготовлением коих я забавляюсь иногда! Считай, догола раздели!

Ну, вот как так-то? Куда глядели мои (бесстыжие) глаза? В никуда? В прошлое? В пиз… в звезду этого прошлого? Пусть и в столь манящую звезду! Пленительного счастья! Пленительного, но несостоятельного же «щастья» же! Но к ней нет, и не может быть возврата! Как нет пути во вчерашнее утро! Как бы это и не было мучительно больно!

Было-было-было, но – прошло!

О-о-о! Было! Но – прошло!

Тогда зачем ты, ничтожество, слюнями истекаешь по тому, что твоим быть не может по-определению?! Незачем! Слышишь, проклятое сердце! Незачем! Томиться незачем! Страдать незачем! Всё – незачем!

И уж кому-кому, а мне-то, нежити, лучше знать, что весь Мир – тлен! И всё лишь отражения игры теней на миазмах испарений гниющего компоста!

И будто мало всего этого – вторая арка, застывшая за ночь до готовности, причём бетон вышел – просто заглядение! Только вот, при попытке её установить – рухнула в реку. Утащив с собой оба крана и всех наших стропалей. Опять потери! Погибшие, поломанные! Ни одного боя на этой глупой войне, а у меня груда павших! Толпа побитых! И ни одного госпиталя на всём фронте! Ни одного санитарного поезда!

И почему? Почему она упала-то? Потому как вторая арка всего-то на три пальца оказалась короче первой! При её общей линейной геометрии – сущий пустяк, совершенно незаметный. Вот тебе и «кустарщина», да – «на коленке», да измерение узелками на верёвочках! А верёвочки отмокают, подсыхают, скручиваются, гуляют их размеры. Проклятие!

Арка же встала! И даже постояла. А как начали её увязывать с первой – ухнула в воду, соскочив с «пятки». Утащив с собой оба «журавля», всех ребят, что ползали по ней. И чуть не утащив в реку и первую арку. Но наша первая арка, вчерашняя, наш «первенец», успела схватиться, укорениться раствором в «гнезде» крепче, чем те верёвки, которыми успели их увязать меж собой.

Вот тогда я и схватился за голову. Когда познал причины случившегося. Про те самые «три пальца». Только тогда я и понял, насколько Сам прав! И придётся всё же более серьёзно подходить к работе. Как-то более основательно, более технологично, а не тяп-ляп – готово! И придётся ведь начинать всё заново!

После череды свадеб.

Ох, и будет мне на орехи! Как только Сам узнает, что у нас тут началось сразу за его отъездом – порвёт меня на тысячу маленьких, но мрачных весельчаков!

* * *

Но, оказалось, что это ещё не всё! Народная молва верно учит, уж коли пришла беда – отворяй ширше ворота! Или ширее? Не суть!

– Не суть тут! Вон яма, туда иди! Выкопай новую! У-у, засранцы! Загадили уже! Или самого по шею в яму загоню! Бегом, тля!

А-а! Беда! Да! Приползла беда откуда не ждали! Вот уж реально, отворяй ворота и ширше, да и ширее заодно! Потому как многоуважаемая Матерь Драконов, она же змея подколодная, не ползает малым числом! Обязательно с полной свитой! Так что ворота ширее, потому как я хирею! Прямо на глазах! Утопиться, что ли? Лопнувшую злосчастную вторую арку на шею, обернув вокруг воротника на погнутой арматуре и в омут! К полоскухам болотным! Тоже говоришь заебу… залюбят? И куда нам, простым смертникам податься? На тот свет?

Смотрю на небо. Зимой почему-то даже не пахнет. А я что-то так зажился на этом свете, что ажно тошнит!

– Мрачный Весельчак! – слышу.

Не успел! Блин!

– К Госпоже! – кричит посыльный. И я его посылаю. Тоже. Не идёт. Мои приказы против её, что выдох кишечника. Придётся идти мне. Её, подколодную, злить опасно.

Она привела с собой своих питомцев. Невообразимо жутких тварей. Тех самых! Я одного такого урода, когда увидел во дворе Старой Волчицы чуть, не окочурился от карачуна кондратыча. А эта… Повелительница Химерологии, привела в бедный, несчастный Пешт целый выводок. Счётом не на штуки, а на десятки! Идут, аж земля трясётся, звеня цепями с руку толщиной, коими скованы в одну вязанку, пыхают Тьмой, смердят ужасом. Закованные по макушку в танковую броню. По самую трёхметровую макушку! Спустит эта одержимая похотью тварь этих безумных созданий на моих пацанов – только клочки полетят по закоулочкам от «Усмешки Смерти»!

Бронекавалерийская, щука, дивизия! Танковый, гля, корпус! СС «Рейх»! Такие же безумные и устрашающие! И такие же чуждые Жизни! Чуждые Миру! Ненавижу!

Ох, гля! Куда я попал? Где мои Вещи? Остановите этот Мир, я сойду! С ума!

Сойти с ума! Хотя бы на час!

Сойти с ума! Вспоминайте о нас!

* * *

– Сдаётся мне, что ты меня избегаешь, а, Весельчак? – будоражащим низким грудным голосом говорит она, вызывая у меня забег мурашей сразу по всему телу. Эта её легкая шепелявость – врождённая, оттого как-то особенно умиляющая, не бесящая, как у её поклонников и почитателей.

– Отнюдь! – мужественно отрицаю я очевидное. Подчёркнуто твёрдо и чётко, в пику её шепелявящему окружению.

– Так ты ещё и лжец! – притопнув ногой, Змея надула губки бантиком, на мгновение показав кончик своего раздвоенного языка, уперев руки в боки так, что её обворожительная грудь чуть не выпрыгнула из выреза её платья мне в лицо.

Чую, как вспыхнула моя физиономия. И волосы встали дыбом. Не только на голове. И не только волосы. Это не осталось незамеченным. Лицо Змеи разгладилось, стало довольным произведённым на меня эффектом.

– Следуй за мной, Мрачный Весельчак! – велела она, махнув своей точёной ручкой, другой рукой занося подол своего шикарного платья. – Доложишь мне все подробности строительства.

Все присутствующие склонились в низких подобострастных поклонах, как и положено, когда госпожа покидает место своего присутствия, испепеляя меня уничтожающими взглядами. Едва сдерживаюсь, чтобы не пожать плечами. Если бы их взгляды были пулями – меня бы разорвало, как капля никотина хомячка. А так пусть зенки свои бесстыжие ломают. У меня броня два пальца толщиной! И на сердце, и на душе. Причём многослойная, композитная. Палец цинизма, ещё палец пофигизма.

Потому следую за миниатюрной фигуркой Змеи, за её широченным подолом с гордо поднятой головой и расправленными плечами. Докладывать, так докладывать! Тем более что я уже давно ни в кого ничего не «докладывал». А в этом теле этот аспект хуже, чем в том теле кастрата, поддавливает. Давление. Кровяное. На черепную коробку, изнутри. Надо бы это давление из себя стравить.

* * *

Стравил, называется! До полного опустошения. До звенящего вакуума! В голове, в чреслах, в сердце. Пусто, как в казне «Усмешки Смерти».

– Так почему же ты меня избегаешь, Весельчак? – тихо спрашивает Змея, от окна, через которое она любовалась «стройплощадкой». Из этого окна «объект» выглядел макетом самого себя – изумительная обзорность! При свете двух лун, возможно, нагромождение объектов и материалов казались её чем-то необычным, красивым? Или просто любопытным? Ты не утратила любопытство за эти бесконечные века своей жизни?

– Не молчи! – просит она.

Не требует. Просит. Жалостливо так. Спина её напряжена. Сейчас она не выглядит величественной, божественной Матерью Драконов. Сейчас она маленькая девочка. Которую так хочется пожалеть, утешить, прижать к себе, уверить её, что рядом с тобой, таким сильным и крепким, бесстрашным и решительным ей, ну совершенно, ничего не угрожает. Что ей не надо ничего бояться, ни о чём не надо беспокоиться. Ведь я уже здесь, я всё решу, горы для неё сверну. Вместе с шеями этих гор. И к её точённым, идеальным ножкам будут сложены знамёна поверженных полков вместе с головами казнённых правителей неподвластных ей земель.

Гоню от себя это наваждение. Именно наваждение. Она может быть какой угодно. Может из себя показать кого угодно. На меня всё это, конечно, действует, она же гений. Но мозги у меня всё чуть, но фурычат. И я уже знаю, как и каким местом, какими умениями она пробивалась из рабынь, из постельных шлюх в богини этого не самого лучшего из Миров. Сейчас уже половина Империи пресмыкается у её ног. Ещё и я?

– Почему я? – хрипло спрашиваю я. Да-да! Я как загнанная лошадь. Как тот самый Стаханов, что дал стране легендарную выработку угля за смену.

Её плечи ещё больше опустились. Поняла, что я вижу её манипуляции. Но я продолжаю мыслить.

– Вот поэтому, – тихо выдохнула она.

Она грациозно приподнялась на носочки, повернулась, присела на подоконник, припадая к холодному стеклу виском. Каждое микродвижение её, каждую микросекунду было до крайнего предела переполнено нестерпимой сексуальностью, желанностью. И если бы я уже не был опустошён сверх всяких пределов, то гормональный взрыв бы мне точно оторвал бы голову, к хренам вышвырнув из меня любую мыслительную активность.

– Ты похож на него. Каким он был когда-то, – тихо пела она своим мелодичным голосочком, водя пальчиком по стеклу, выписывая на вспотевшей матовости затейливые вензеля.

Хотел спросить – на кого? Но промолчал. Мне фиолетово.

– Я лишь похож, – вздыхаю я, садясь на скомканной постели, пытаясь высмотреть свои вещи. – Я – не он. И не буду.

И усмехаюсь:

– Не можешь понять, почему нам не следует заниматься этим? Причин против много больше, чем за! Кто ты – не забыла? А вот я не забыл. И кто я не забыл. И что со мной будет, когда кое-кто решит, что, то волшебство, что подарила мне ты…

– Ты так мил! – пропела она.

Я не смотрел на неё в это время, штаны натягивал. Но перед моим мысленным взором проигралась анимация в её исполнении, соответствующая произнесённому. Бросил косой взгляд за подтверждением моей прозорливости. Но оказалось вдруг для меня, что она всё ещё привалилась к холодному стеклу, на лице её грусть, пальчик всё ещё выводит кренделя.

Мотнул головой – это тоже игра. Вся её жизнь – театр. И она актриса, прима этого театра.

– Я ему уже не нужна больше. Что я есть, что нет. Смотрит, не видя. Будто нет меня. Хуже, я лишь мешаю ему, – жалится мне она.

Встаю, цапаю саблю, куртку.

– Останься! – просит она. – Просто поспи рядом со мной. Прошу!

Взгляд её умоляющий. С болью где-то глубоко в этих бездонных глазах, за этими чарующими ресницами, за этой непокорной чёрной прядью, что сбилась на лоб. Задавленной, тайной, но острой, резкой болью, будто она только что сломала сама себя.

Поморщился, вздохнул:

– Понимаешь… – и спешно накидываю куртку на плечи, кивнув на окно. – У нас там всё пошло малёхо не по плану. Да что там! Всё там наперекосяк раскорячилось. Дел невпроворот. А время не ждёт.

– Я же не только беды могу множить, но и помочь! – тихо пропела она. – Я ведь привезла сюда первый выпуск новой школы. Не помню, как именно… какой-то строительной. А мои детки могут и кранами поработать.

От её слов «мои детки» меня пробил озноб. Бежать!

– Останься! Не уходи!

В другой раз, ладно? Как у меня подожмёт давление, как начнут срываться клапана, а болтовые соединения погонят стружку – приезжай! Отдраю тебя с полной самоотдачей. Обещаю. С твоими чарами иначе не выйдет.

– Я расскажу тебе о его уязвимости! – летит мне в спину убийственный довод.

Замедляюсь, запинаюсь на идеально ровном полу, как от выстрела под левую лопатку.

– Займи его место во мне! – частит она, отчаянным голосом бросает слова мне в спину, как пулемёт обжигающую очередь в половину ленты. – В моей жизни! В моей постели! В Совете! В Державе нашей! Вернись!

Убила меня! Навылет! Аж ноги подкосились, голова кругом пошла, как от ураганной кровопотери, тело деревянно-ватное, как от болевого шока смертельно раненного, сердце бухнуло и встало. Смертная тишина.

Точка схождения вероятностей. Критическая точка! Тот исчезающе редкий случай, когда взмах крыла бабочки может перевернуть планету. Перекрёсток судеб. И я – на нём! В тот самый миг, когда от моего решения зависит – ВСЁ!

Мысли – ураганом! Сметающим всё на своём пути смерчем.

Соблазнительно? Конечно же! Соблазнительно. Кому, как не ей знать его изъян? Не бывает систем без изъяна! Не бывает! В любой системе есть явные или скрытые уязвимости. Таков закон Мироздания. И в его защите просто обязан быть изъян. Тщательно скрытый и тайный, естественно, засекреченный по высшей категории. Но он должен быть. И она его знает. Никого к себе ОН не подпускает. Никого. Кроме неё. Ведь она не только сама себя сделала тем, кто она сейчас, но и его. Вместе они взлетали ракетоносителями, первой и второй ступенями, в заоблачные выси!

И да, вполне реально. Не звездёшь! Грохнуть самого главного Тёмного? Самого мощного! Ах, какая манящая цель для самонаводящейся торпеды. Главная миссия. Ах, какая цель! Темнее тёмного.

Обладать ею. Всегда. В единоличное пользование. Навсегда. Её! Идеальную, соблазнительную, томную, нежную, сладкую, неутомимую, кончающую, как станковый пулемёт – часто, ярко, потрясающе. Даже сейчас, опустошенный, а всё одно, от этой мысли, аж капает с краника.

Стать высшим советником? Как сладко для ЧСВ. Что мне поставить этот долбаный Совет на четыре кости? Прижать к ногтю? Несогласных в распыл. Из соображений революционной целесообразности. Запросто! Обрести абсолютную власть?

Уж я-то развернусь. Я-то точно знаю, как надо. Уникальный шанс! Стать Сталиным! Развернуть новый порядок в правильную сторону, в нужную. Против врага. Обратить оружие противника против него самого. Использовать мощности нового порядка, его более прогрессивного общественного устройства во благо этого несчастного Мира, во благо страждущих людей.

– Не интересует! – буркнул я, вылетая за дверь.

* * *

– Как? – спрашиваю, смахивая пот со лба.

– Не видать! – весело отзывается Кочарыш.

Его изрядно веселит то, что я, такой великий и ужасный, как Гудвин, прячусь от потрахушек. Дурень! Не от этого я бегу. Но даже объясни я ему – не поймёт, не поверит. Посчитает оправданиями.

Что ещё раз говорит, что как маг я – пустое место. Нелепость. Тут Ясам прав на триста процентов. Подконтрольная марионетка из Кочарыша никакая. А ведь он марионетка. Что это за кукла, что надсмехается над собственным манипулятором? Этак они об меня ноги начнут вытирать и сморкаться в мои косы.

Ну, вот! Сам себя развеселил! Зримо представив этот процесс – Вещей, унижающих меня. Смешно!

Так вот, на знамённую группу моих прапорщиков возложена новая, сверхважная задача – контрразведка и дозор. При приближении ко мне в пределы видимости прислужников Змеи упреждать меня. Чтобы я успел накрыться скрытами и исчезнуть. Сбежать. Потому как я вовсе не уверен, что Змея меня не почует и сквозь маскировку. С неё станется!

А работа меж тем кипит.

Естественно, что в ту ночь, после моего бегства из спальни Змеи мне было не до сна. А так как я был в особом состоянии сознания, то меня пёрло буквально во все стороны! На краткий миг у меня включился «режим бога». Столько новых идей пришло в мою многострадальную голову! Столько неразрешимых проблем, безнадёжно взаимноувязавшихся, запутавшихся в глухой клубок противоречий, оказались до смешного легкоразрешимыми. Почему-то я увидел простые и изящные выходы и безвыходных тупиков.

Зачем увязывать проволоку, зачем рисковать исполнением столь ответственной работы неквалифицированным персоналом, когда можно использовать сварку? Нет сварки? Неразрешимая проблема? А я? На мгновение раскалить концы контактируемых поверхностей и вдавить их друг в друга даром. Как два пальца об асфальт! Вообще не сложно в исполнении. А сварка получается диффузорная, когда материалы взаимопроникают друг в друга, сцепляясь так, будто так «и було усегда»!

Тем более на кой, спрашивается, баян связывать балки на мосту меж собой верёвкой? Если уже есть сварка!

Я тут всю голову сломал, как отливать арки в размер? Да чтобы крепкие получались, не крошились и не лопались? Сделать многоразовую заливочную форму? Из чего? Из бетона? А как изделие из неё извлекать? Переворачиванием? А чем эту неподъёмность, собственно, поднимать и опрокидывать? А раскорячиться? Если арка залипнет в форму? Бетон же не эластичный, выкрашивается, в образовавшиеся со временем каверны прольётся жидкий раствор, расклинивая арку в форме. Из металла заливочную форму делать? Не смешно. И гидравлика тут даже не фантастика, не магия. Даже не мечта.

А тут, когда голова блаженно пуста, вспомнил, как сами же надстраивали опалубку на опорах, заливая опорные пятки. И что нам мешает повторить? Что мешает, кроме узости мышления? То-то, тля!

Тупой! Ну, какой же я тупой! Как я сразу не догадался?!

Да и сам подход к заготовке смесей, к замешиванию бетона надо менять! Вот так, так и… так! Так же будет много проще и быстрее!

Ну, куда мои глаза глядели?! В звезду? То-то и оно, что давно надо было в звезду окунуться. Как говорится, за неимением самок Самого, надо было бы возлюбить и ближних своих.

Кстати, раз уж вспомнил про них, про это, то и эти естественные потребности моих же подопечных надо как-то организовать, систематизировать и упорядочить. Строим же мы туалеты, типа сортир. Для гигиены. А тут на самотёк? А дармовая сила утекает. Они же как кошки, где поймали, там и дерут. Тем более, что «кошкин дом» сгорел. Тут или завязывай узлом естественные потребности сотням страждущих, либо строй специализированное здание. На сотню «рабочих мест». На вырост, так сказать. Силы магической много не бывает. Или сразу на две сотни? Гля! Это какого линейного размера будет сооружение? Ага! Этот бордель? С офисный центр? Если каждой жрице любви надо по отдельному «кабинету»? Не будут же они вповалку? То-то же! А может им вон ту башню в пользование выделить? Всё одно же пустует. Пусть так и будет Кошкиной Башней.

Тилли-бом, тилли-бом, мы откроем кошкин дом!

Стоит он столбом, бегут шлюшки в кошкин дом!

И будет там вестись круглосуточная вахта бдительности. Ха! ТЭЦ! Теплоэнергоцентраль. По генерации энергии трением.

Давай, давай, Дуся! Ты, Дуся, агрегат!

Давай, давай, Дуся! На сто киловатт!

Ну, хватит о низком. О высоком нужно. Про мост.

Сварщик у нас работа уникальная. Не только высотный сварщик, а вообще. Пока в единственном лице. Надо ли говорить, в каком?

В усталом и озлобленном, в каком же ещё! А озлобленном, потому как некоторые тут не оставляют упорных попыток уникального специалиста поэксплуатировать не по специальности и не по назначению. Не имея ни письменного приказа, ни согласия выборного профсоюзного органа на подобное непрофильное использование уникального специалиста.

Но выглядело это потрясающе! Тонкая изящная фигурка, чуть поджав одну ногу и раскинув руки, соблазнительно выгнувшись, летела прямо по воздуху без какого-либо летающего устройства, с того берега прямо сюда, на паутину свариваемых арматурных конструкций. Подол её платья, как у Мерлин, что не Мендсен, а та, что доктрина Монро, и её шикарная грива иссиня-чёрных волос плавали в воздухе сами по себе, как будто воздух был водой. Оголяя на долю мгновения девичьи колени и умопомрачительный изгиб бёдер.

Выглядело это великолепно. Волшебно. Поразительно. Настолько сногсшибающе, что я не только зазевался и чуть не попался в её цепкие и влажные объятия, но и чуть не свергнулся с высоты прямо на притопленные пролёты моста. А ведь я не обладаю подобным навыком воздухоплавания, в отличие от этого Воздушного Змея.

И хотя я всё же сообразил стать невидимым и не свергся вниз, не размазал собственные внутренности по камням, но попотеть пришлось изрядно. То ли арматура меня выдавала, прогибаясь подо мной, то ли она сама как-то каким-то ненасытным местом чуяла моё местонахождение, но момент тот был весьма волнительным.

И не только для меня. Тысячи пар глаз, затаив дыхание, следили за этой сценой. За этой игрой в салочки невидимого Мрачного Весельчака и летающей Матери Драконов.

Естественно, я победил в этой игре. В тот раз. Змея улетела ни с чем. А это был урон её авторитету. Потому ночью сам влез в её окна. Извиняться. Обиженная баба обязательно ответит агрессией на урон себе. И она нанесёт мне урон больнее, чем я даже мог подумать. С её женским коварством-то? И пресловутыми женскими и змеиными логикой и обидчивостью?

Хорошо хоть взяла на себя всю эту канитель с сотнями свадеб, что последствия половых бесчинств моих подчинённых. Ну, ей и по должности положено. Она же, ёпта, княгиня. Мать её Драконов! А я… Так, на подачках. Подай, принеси, того вон убей, иди накуй, мост построй! Поручик. Делаю то, что поручили. Поручик Ржевский. И да! Поржать я люблю. И моим ближним анекдоты про данного персонажа заходят. А что нет-то? Ситуации там приводятся простые, пошлые. Ну, это так, лирика.

Помощь Змеи этим не закончилась. Она взяла на себя… Ну, как на себя? На свою свиту. Короля же играет свита? Так вот, все административно-хозяйственные вопросы по ту, шепелявую сторону реки и до самого Василиска на них. Удалось перевалить. И они довольно грамотно сработали. Порядок, ёпта! Новый, тем более. Так вот порядок в тылах они всё же навели. И это хорошо!

А когда возводили пролёты той, Пештовой, стороны моста, её ужасающие «детки» помогали. Работая домкратами. Силищи в них! Правда, невероятная сила этих гигантов компенсируется их невообразимой тупостью.

– Ну, а что ты хотел, мой сладкий? – поёт она мне. – Они же так и остались разумом младенцами.

Меня передёрнуло всем телом. До меня только сейчас и дошло, зачем новый порядок собирает подкидышей повсюду. У-у-у! Уроды!

А она заливается звонким чистым смехом, журчащим, как ручеёк, звенящим как колокольчики под дугой тройки удалой. Невозможно не умилиться, не очароваться.

– Какой ты милый, дурашка! – льнёт она ко мне. – Как ты остался таким хорошим при всём этом? Ты же демон! Повелитель Смерти и Разрушения! Ты же Тёмный!

Пожимаю плечами, отстраняюсь. Надо одеваться, идти.

– Останься же! Хоть раз! – просит она, умоляюще вытягиваясь ко мне.

– Некогда! – взрыкиваю я от задавленной в себя ярости. – Работы много.

– Не понимаю тебя, – тихо поёт она. Её выговор такой милый! Не могу не наклониться, не поцеловать. Тут же и жалею об этом – впилась в меня, как пиявка. Ненасытная! Шесть часов же подряд!

– Ты такой весь правильный, – продолжает она, наблюдая за моими сборами и руками расчёсывая растрёпанные, спутавшиеся космы. – Так выкладываешься в этой своей работе!

– Что в этом такого? – удивляюсь. – Каждый должен так же.

– Должен каждый, – охотно соглашается она, – делает… никто. Даже самые одержимые нашим новым порядком адепты не вкладываются в него так, как ты. А ведь ты ненавидишь новый порядок.

– Ты ошибаешься, – усмехаюсь я.

– В чём?

– В моей ненависти к новому порядку, – отвечаю я. – То, что вы строите не зло. Ну, не большее зло, чем любое другое общественное устройство. Ваше ещё и более прогрессивное.

«Из имеющихся».

– Ваше… – подтверждающее кивнула она. – Не твоё. Наше. Зачем же ты тогда так яро утверждаешь новый порядок, если он не твой?

И что ей ответить? Пожимаю плечами.

– Вот и я о том же! – вздыхает она, откидывается, выгибаясь соблазнительно, демонстрируя всю прелесть своей груди, ложбинки животика, манящих впадин и расщелин. – Останься! Ну, хоть на часок!

– Пора мне. Засиделись мы в этом Будапеште. Дальше пора двигаться. Зима близко, как говорил один старый, лютый волк. А мост не готов. Ты же своих уродов в воду так и не смогла загнать? А их туши только каменный мост и может выдержать. А на фронте без твоей бронекавалирийской дивизии тяжко. И кроваво.

– Не понимаю я тебя! – вновь качает она головой. – Тебе-то что с этого? Пройдут ли мои «детки» дальше или нет? Ты же к Западу не испытываешь неприязни. Вон, докладывают твои злопыхатели, что миловался с пленными Волками и даже погром затеял, чтобы дать им сбежать.

– Даже так? Так весь тот бардак был умышленным? – качаю я головой. – Вон как всё повернулось. Вот недоумки.

– А ты думал? – усмехается она. – Ты хоть понимаешь, что между тобой и палачом – только я.

– Бывает! – пожимаю я плечами.

– Понимаешь, что ты у меня вот где?! – и демонстрирует мне свой кулачок.

Я накрываю её кулачок своим, накрывая другой рукой место схождения её бёдер.

– Я у тебя там!

Жадно целую её, ухожу. Прямо в окно. Так ближе, так быстрее. Работы много. Даже спать некогда. Ещё и эта допнагрузка на мой консольный кран. Да, пусть и приятная допнагрузка, но насколько же опустошающая!

И опять, как и в прошлый раз, я в особом состоянии. Многое, скрытое за тёмной занавесью непостижимого, стало простым и понятным. Думать мне легко и приятно. Доселе скрытые причинно-следственные связи перед моим мысленным взором проявились, многое объясняя. В происходящем, во мне самом.

Например, почему она не понимает, зачем и почему любую работу надо делать хорошо? Тёмная! Что с них, тёмных, взять?! Тёмные, невежественные. Оперирующие только примитивными материями: потребности, удовольствия, жажда золота, алчность, упоение властью и торжеством над нижестоящими в этом «курятнике» (подвинь ближнего, нагадь на нижнего). Никаких «высоких материй», никакой «метафизичности»! Тьфу, невежды!

И не объяснить. Потому как сам лишь смутно чувствовал, где-то глубоко-глубоко в душе чуял. И только сейчас сам себе и смог аргументировать данное уложение, данный мой нравственный устой. Что вообще-то души наши вкладываются в тела немного для другого, а не нагадить на нижнего.

Как ей объяснить, что большая часть осколков личностей, спаявшихся во мне в меня – «пламенные коммунары»? Альтруисты и аскеты? С религиозной точки зрения почти святые. Сподвижники. Некоторые ещё и великомученики. И если для меня это само собой подразумевающееся, априори и не обсуждаемо, что дело надо делать не только хорошо, но и с полным вложением и погружением, вкладывая всего себя, без остатка, всю свою душу в то, над чем ты работаешь. Мост это, башня, либо просто печка, воспитание ли это заблудших царевичей, либо вовсе доставка оргазмов до места назначения – не важно. Делай, что должен. Делай лучше, чем можешь. И воздастся тебе по вложенным усилиям! Прописные же истины. Древние, как законы мироздания. Всем же известные.

Как ей, тёмной, это объяснить? Что и так никем не скрывается? Что это и есть Лестница в Небо? Что душу, «искру Божию» в тебе невозможно растратить. Но можно потерять. Легко! И незаметно. Погасить. А вот вложенная в работу душа не тратится, а делает круг и возвращается к тебе же. Обогащая тебя же! Это и есть – стяжание Бога. Бога-тырь – не вор, что «тырит» у Бога. А носитель, стяжатель Бога. Бога в себе, «тарит» Бога, стал для него вместилищем, тарой, как полулитровый пузырь для водки. Носитель, несущий огонь и свет Слова и Дела Божия всем заблудшим. Поэтому богатыри и бродят по землям, при этом бесплатно, безвозмездно, но не безнаказанно – «творят добро на всей земле». И там, где они прошли, добро всё же одолело зло. Тем богатырь взбирается на очередную перекладину бесконечной божественной лестницы Совершенства, Богоподобия.

Они-то не забыли, что они «по образу и подобию», что они не рабы (рабы – немы!), а отроки Божия, читай – потомки. Дети Бога, внуки Божии. Не важно в каком колене, в каком поколении. Всё одно же дети Божии, потому, потенциально, каждый – Бог. Вообще каждый. Кто не погасил в себе «искру Божию», а терпеливо и настойчиво скармливает ей топливо творимого добра, богоугодных деяний, щедро тратя нерастрачиваемую душу.

Не поймёт же. Она этой лестницы не только не видит, а наоборот – она на вершинах обратной структуры, обратной пирамиды. И вовсе не случайно она, Матерь Драконов и Змея. Королева пресмыкающихся, скользких приспособленцев. Императрица Уробороса. Змеи, пожирающей саму себя. Зримое, материальное воплощение надличности всех недоумков, составляющих это сообщество, этот Уроборос.

Почти богиня. Или не почти. Но с обратно заряженным символом. Хотя тоже вариант! Если есть боги, то должны же быть и их зеркальные, обратные, отвратные противоположности? А почему нет? Если есть святые, должны быть и демоны. Так ведь? И наоборот, если полно чертей, то обязательно откуда-нибудь вывалится свой Илья Муромский, святой праведник, что чертей этих гонять будет.

Именно этим и тянет её ко мне. Разнонаправленные противоположности же притягиваются. Таков закон мироздания. А понять меня она не сможет. И чем больше будет проникаться, чем больше будет пытаться понять, тем неистовее будет ненавидеть.

Противоположности притягиваются. Но при контакте выделяется изрядный выплеск энергии. Вот и у нас так. Меж нами, как раз «искра пробежала». А иногда, при тесном соприкосновении душ, энергия выделяется вспышкой, взрывом. Иногда взаимным уничтожением. Потому надо «контакты разрывать» как можно резче, чтобы дуги коротыша не возникало. Ведь именно при моих уходах от неё и случаются самые острые разговоры, подозрения и прозрения.

А «соединять» эти «контакты» надо как можно реже и на максимально короткий срок. Пока короткого замыкания, расплавления токонесущих частей или неконтролируемого деления ядер не началось.

Но я буду думать об этом завтра. А сейчас надо бы соединить сваркой вон тот ряд ажурных конструкций, чтобы поутру приступить к заливки её жидким камнем. Работать, негр! Солнце ещё даже не встало! Более того, оно и не встанет. Солнце – это не в этой жизни. Возможно, вообще никогда. Потому, пахать, раб! И не звездить! Раб не забыл, что он чернёная белая ворона в стае серых ворон, диверсант в тылу врага, окружённый врагами. И меня, врага, терпят лишь до тех пор, пока я нужен. Если я незаменим, то и живу дальше. Хочешь быть жив – будь полезен.

Потому, арбайтен, шнеля! На том свете выспимся. Недолго осталось. Дембель – неизбежен. Как рассвет мировой революции.

Глава 5

Мост уже поражает воображение. Тонкие арочные переходы, как дуги самострела, перекинуты меж берегами и стянуты меж собой, как стрелы того же лука, уложенные в колчан. И народ уже массово бегает по этим переходам. Устанавливая арматуру, опалубку. Нам начали завозить не только арматуру в промышленных масштабах, но и строительный лес. Который у нас используется очень бережно. Лес же! Тут не 7 раз, а 77 раз всё отмерят, только потом «портят» доску или брусок. Привезли нам и огромную бетономешалку заводского изготовления и промышленного объёма выработки смеси. Попёрли дела!

Поверх арочных дуг будет залито основное «тело» пролётов. И мост будет ровным и прямым переходом между берегами, а не как сейчас, аттракцион «смертельных горок».

Меж тем дела на фронтах этой войны обстоят крайне напряжённо. И кроваво. Новый порядок умывается кровавыми соплями на всех направлениях, не добившись значительных успехов ни на одном участке. Меняя кровь новобранцев на боевой навык выживших. Маршевые сотни проходят сквозь нас прямо по деревянным настилам, под которыми мы всё ещё устанавливаем несущую арматуру. Поэтому нам и усилили снабжение, что мост нужен позарез! А орать? Ну, наорал Сам на нас в прошлый раз. Так мы, саботажники, вообще парализовали работу! Болтаться бы нам на реях… Только вот, это крайне полезное профилактическое мероприятие мост не построит.

Потихоньку проводим работу по превращению новобранцев нового порядка в «смертников». Рядовые бойцы-ветераны, смертники – становятся помощниками десятников и десятниками, десятники – полусотенными и сотниками, сотники – комбатами. А новики занимают опустевшие сдвигом вверх пустоты в рядах «смертников». Пополняем структуру, опустошённую уходом из наших рядов «Красных» и Утырка с Ударным Полком Смерти. Благо, снабжение по эту сторону реки хорошее. Линии снабжения пролегают по хорошим дорогам, опираются на возведённые нами же опорные пункты. Специально для нас изготавливают комплекты брони, шлемы, щиты и оружие именно по нашим лекалам, щиты окованные и в чехлах. И уже с черепами. Нанесёнными краской через шаблон. Потому черепа одинаковые на сотнях щитов. С одними и теми же изъянами шаблона.

А вот нашу «упряжь» набор ремней сбруи на пехотинца-всадника почти без изменений (с упрощением) приняли на вооружение всех Вооружённых Сил нового порядка (ВСНП). И, как я и ванговал – на вооружение принят короткий широкий пехотный меч, подозрительно похожий на «испанский гладиус».

Из римского наследия нам достались не только полевые работы по возведению римских военных стоянок, не только «гладиус», но и метательное копьё – пилум. Короткое метра полтора, с длинным в половину длинны копья, железным наконечником. С надетым на него методом горячего обжима зубчатым наконечником из высокоуглеродистой стали, жёстким, острым. Наконечник тяжёлого копья легко пробивал не только щит, а и доспех. И застревал обратным «ласточкиным» хвостом. Вырвать его из раны или из щита довольно проблематично. Срубить тоже – длинное железное жало гнулось, не срубалось. А когда у тебя несколько таких «заноз» в щите повисло или бросай щит, или терпи дополнительную тяжесть, что осушает руку, не давая с требуемой скоростью и ловкостью отражать угрозы щитом.

И это притом, что это метательное копьё не требует для эффективного своего использования какого-либо сложного навыка. В отличие от тех же лука или меча. Да и пращи. Праща не приживается. Только у нас, в «Усмешке Смерти» имеются отдельные подразделения пращников. Остальные стрелковые сотни вооружают дуговыми самострелами. Обычными или новыми, маленькими, с короткими цельножелезными стрелками.

Нам пригоняют табуны боевых кобыл. Чтобы мы обратно делали из щитоносцев ударную, и не очень ударную, но конницу. Изыскивая внутренние резервы. Наверное, верхи нового порядка решили, что конницы много не бывает. И похожих на степняков-кочевников конных Змей не хватает новому порядку. Вот мои и учатся. С переменным успехом. Пока гоним «через стремя» всех поголовно. А там проведём селекцию. Кто у нас будет «гусаром летучим», кто – «лыцарем», кто – «четвероногой пехотой», что на марше верхом, а в бою пешком.

Корма для коней поставляются тоже «новые». Не стога сена, не мешки овса, а брикетированные комбикорма. Там сено запрессовано с мукой зерновых первичного, самого грубого помола, с рыбной и костной мукой, с попадающимися кусочками сушённых фруктов, овощей и корнеплодов. Потрошишь этот тюк, который места в обозе занимает не очень и много, а кони всё это трескают с превеликим удовольствием. И не только кони. Те же тяговые быки, основная тяговая сила «службы тыла» нового порядка, не брезгуют.

Кстати, про комбикорма. Трехметровые порождения Змеи, оказывается, кормятся только каким-то особым видом комбикорма. Какие-то мясные брикеты. Ну, и в лучших традициях любой армии, особенно прогрессивно-революционной, снабжаемой безлико-централизованно, если у кого-то что-то особенное стоит на довольствии, а у остальных – нет, то рано или поздно эта диковинка будет в котлах и остальных. Если что-то стоящее. А мясной рацион разве не стоящее?

А вот с «Усмешкой Смерти» осечка случилась у обычных причинно-следственных связей. Кочарыш по-прежнему бдил за дисциплиной во вверенном нам подразделении, потому с первой же «утечкой» этих мясных брикетов от снабженцев этих боевых сущностей, этих уродов, арестовал всю попавшую в Усмешку Смерти партию мясных брикетов, весь заплечный мешок разом, и принёс мне. С тем самым философским вопросом: «Эта жрачка – хорошо? Или, как обычно, плохо?»

– Смотри, что ребята добыли! Мясо какое-то, – хвалится Кочарыш, крутя надкусанный брикет в руке. – Не пойму только, что за мясо. Я всяко едал, даже крыс. А вот такого как-то не припомню. Вкус незнакомый. Может, это из Скверных тварей наварили? Им-то, демонам, что? А вот мне бы не хотелось оскверниться. Глянь! Мясо же! Сладкое какое-то. Сластят его, что ли? Так, конечно, жёсткое. Как вяленое. Но разварить – самое оно будет.

Закончив сварку очередных прутков, я сдвигаю свой шлем, исполняющий обязанности маски сварщика, на затылок, и внимательно всматриваюсь в брусок мясных консервов.

– Скверны не чую. Остаточную магию чую. Слушай, брат, они используют какую-то разновидность стазиса. Нам бы тоже не помешало такое. Продукты храниться будут дольше, портиться меньше. Маги у нас есть, силу народ в «кошкином доме» исправно вырабатывает.

– Понял тебя, Батя! – кивает Кочарыш, тыкая мне в лицо бруском. – Попробуй. Так-то мне понравилось. Всяко лучше старой конины!

Откусываю. Пытаюсь понять, что это? Как приготовлено, что можно из этого использо…

Глаза мои вылезают на лоб. Яростно, в крайнем отвращении, плююсь. Меня тошнит. Кочарыш смотрит на меня с ужасом, в спешке суёт пальцы в рот, тоже срыгивает в реку. Я прополаскиваю рот водой из фляги, но не помогает. Кочарыш тянет бурдюк с вином, вытирая усы и бороду рукавом, забыв о всяких нормах приличия.

– Это человечина! – с крайней мерзостью сплёвываю я.

– И всё? – удивляется Кочарыш. – И всего-то? И чё?

– Ты не понимаешь? – изумляюсь я.

Кочарыш пожимает плечами, пряча глаза.

И тут я призадумался. Крепко призадумался. Если сам Кочарыш, больше всего «пропитавшийся мною», не понимает, от остальных требовать что-либо вообще глупо.

Как оградить мне моих людей от поедания хорошего, дешёвого, но человеческого мяса? Карательными мерами? Если сами «каратели» не будут понимать обоснованности карательных мер, то всё это обернётся пустым «пуком». Уговорами? Смотри выше. Сотни лет людей уговаривают, что пить, курит – нехорошо. Помогло? Тысячу лет часть человечества убеждают, что свинину есть – «харам!». Категорически нельзя! Святотатство! А они сало ночами точат. «Аллах спит! Аллах не видит!» И водяру с русскими жрут, потому как «в чужой монастырь со своим Кораном – не лезь!».

Что же делать? Делать-то что? Что же придумать? Как их убедить? Что-то в голову ничего дельного не приходит. И прибегать к мерам по стимулированию мысленной активности не хочется. Каждый раз после этого как-то мерзостно. Чужая же жена!

– Так, дорогой мой! – говорю я Кочарышу, с омерзением спихивая застрявший меж прутков арматуры брусок человечины в реку. – Есть это нельзя. Это проклято. Всех, кто будет жрать эту проклятую, отравленную еду, ждёт ужасный конец. Смерть их будет не мгновенной. И не скорой. Но будет она жестокой, долгой и мучительной.

– А зачем же этих демонов этим кормят? – изумляется Кочарыш. Вроде поверил.

– Так вот ты сам и ответил. Они же демоны. Не люди. Что можно демонам, то людям нежелательно. Кроме того, их всё равно на убой гонят. Ты так же хочешь? И концы им не нужны. Отсохнут и ладно. А тебе?

Кочарыш схватился за штаны.

– Пригодится, – отвечает он. Но в его глазах я вижу сомнение. И это приговор всем моим словам.

– Давай так. Я выведаю, что за хрень эта вот хрень? – говорю я, отбирая мешок у Кочарыша и вытрясаю его содержимое в реку. – И всем вам доведу. А пока поверь на слово. Кто меня ослушается – прокляну! Надеюсь, помнишь, как я умею проклинать?

Кочарыш уверенно кивнул. И махнул рукой:

– Ну и хрен с ним, с этим мясом! Авось, не одичали ещё настолько, чтоб людей жрать!

– То-то же! – уверенным кивком подтвердил я, этим возвращая шлем с его светофильтром на место, работы полно.

Только вот в душе моей поселился червячок, что стал тут же грызть меня поедом. Потому не было у меня уверенности, что этого разговора достаточно. Надо было что-то предпринять! И дельное, а не простые словесные припарки дубовым троглодитам, что готовы сожрать всё подряд. Даже друг друга. Чтобы оградить моих людей от такого подлого их обращения во Тьму. А по максимуму – наказать всех, кто подобным промышляет.

Уму непостижимо! Есть себе подобных! Да на «промышленные рельсы» поставить производство этого мяса! Что вообще выносит мне мозг! У них под это целая промышленность имеется? Мясные породы людей? Откормочные комплексы и мясные фермы? Ремонтное поголовье? Люди самцы-производители и люди самки-роженицы, что будут поточным методом приносить откормочное поголовье? Молочное стадо людей, для выкорма молодняка и «парных» людей для производства «молочного» и «парного» мяса? Тьфу! Мясозаготовительные бойни? Мясоперерабатывающие заводы? Склады стратегического человеческого мяса в вечной мерзлоте?

Меня опять стошнило. Прямо в шлем. Поработай тут! Да ещё и в реку я упал прямо с моста.

У-у-у! Демоны! Живьём не брать демонов!

Хорошо я не человек. Не бьюсь, не дохну, не промокаю, не простываю. В огне не горю, в воде не тону! Полное описание говна.

* * *

– Ты сам пришёл! – В экстазе шепчет она.

Как же мне доставляет её пришепелявливание! Как же она мне доставляет! Я её почти люблю. В глубине души. Где-то очень глубоко. Да-да! Где-то вот так глубоко!

– Значит, я тебе нравлюсь! – млеет она.

– Ты прекрасна, спору нет. Ты, конечно, всех милее, всех румяней и белее. Божественно стройна, чиста. И умом, и все взяла, – речитативом, в такт движениям своим зачитываю я.

– Стихи? – взвизгнула она. – Мне? Ты?

– А то! Но зато горда, ломлива, своенравна и ревнива! – продолжаю я.

– Да-а-а-а! – кричит она, закатывая глаза. Ну, чисто пулемёт. Безотказный и скорострельный. Только что не ручной. Такую приручишь!

* * *

– Так зачем же ты пришёл? – спрашивает, разметавшись, в бессилии. Наконец-то не пытается меня оставить подле своей юбки. Я не пёсик, и даже не нихуяхуа. Меня не надо пытаться посадить подле своих ног на коротком поводке и в наморднике. Ну, по крайней мере, не тебе.

Ты прекрасна, спору нет;

Но ведь есть уже и всех милее,

И всех румяней и белее.

Конечно же мысленно. Ну, другую я люблю! Ну, такой вот я, ущербный! Она меня – на убой, а я сохну по ней. По изменщице и предательнице, использующей меня в своих корыстных целях! Но! Люблю – не могу, асисяй!

– Помощь твоя нужна, – говорю я.

– Даже интересно, – говорит она, поднимаясь. Но она была бы не она, если бы просто поднялась. Нет, она при этом простом действии проводит ритуально-акробатический танец соблазнения. Остаётся только закатить глаза – горбатого лишь могила исправит. – Что же такого можешь ты попросить? Такой весь гордый и независимый.

– Да, сущий пустяк, – отмахнулся я рукой, – с которым сам справиться не могу. Не мастер я подобных тонких умений.

– Надо же! – изумилась она. – Где-то старые боги в могильниках своих перевернулись. Дважды! Не только помощь попросил, но и признал себя ничтожным! Вот это событие!

И хлопнула в ладони, крикнув громогласно:

– Вина! Лучшего!

И куда только делать тихая мелодичная девочка-припевочка? Никуда! А и не было никогда. Лишь набор масок и образов. А за ними – тот самый «человек без лица».

– Не томи, рассказывай! – ёрзает она по мне, кошкой метнувшись, свалив меня и взгромоздившись сверху.

В это время зашла прислуга, пряча глаза, пришибленно скукожившись, поставили поднос с кубками и тонкий серебряный резной и чеканный кувшин на тумбочку, пятясь задом, удалились.

– Да рассказывать особо и нечего. По большому счёту это придурь моя. Ну, и повод с тобой увидеться.

– Врёшь! – томно выдыхает она. – Всё врёшь!

– Ну, я как бы, – сбиваясь, лепечу я, – как бы, не могу так. Говорить. В это… при этом.

– Врёшь! – возражает, мотнув головой, накрывает меня своими волосами, их ароматом. – Всё – врёшь!

Ну, вру, так – вру! Продолжим, значит, в антракте.

– Так в чём эта твоя придурь выражается? – спрашивает она меня, при этом поглаживая себя. Ну, любит она себя, что ж теперь? Что в этом плохого? Вот и я о том. Эгоизм и самовлюблённость – не грех же? А для Тёмных, вообще – неотъемлемое свойство.

– В коровьем молоке, – отвечаю я. А сам думаю, пора ли собирать манатки, или ещё парочку подходов повторить с эти тренажёром?

– И что ты в этом нашёл? – спрашивает она, явно теряя интерес.

– Нашёл в нём вкус и пользу, – отвечаю я, протягиваю руку к штанам. Но она тут же хлопнула по этой руке плетью своей ладошки, для гарантии хватая меня за концевой рукав.

– А вот люди мои не нашли в молоке ни вкуса, ни пользы. Лишь расстройство животов. А это напрасно. А сколько корова даёт молока? Да мы молока не видали пока? Так вот, довожу для тебя, что корова может дать от ведра до 4 ведер молока в день. Зависит от самой коровы и кормёжки. Представляешь, 4 ведра еды в день!

– Фу, какой ты скучный! – Сморщилась она. – Что, нам уже есть нечего стало? Ты голодный? Сейчас шумну!

Накрываю её рот ладонью, чтобы не шумела. И она тут же пробегает по моей ладони своим раздвоенным языком. Меня передёргивает, кожа покрывается мурашами.

– Не шуми! Кроме чисто прагматичных целей расширения кормовой базы для моих смертников, мне ещё и в чисто познавательных целях интересно – чем я другой? Почему я могу молоко коров потреблять, а прочие – портеблятели – нет. А ещё интереснее, можно ли мою особенность как-то привить всем остальным, что самое важное и интересное!

Она села. На лице – никакой похотливости и игривости.

– Вон куда ты махнул! В удел крови и химерологов! Да уж, Весельчак, ты умеешь сам себе найти задачу не по шапке! Теперь и мне стало любопытно. Сама сделаю.

Кашлянул:

– Я бы хотел тоже научиться. Не прогонишь?

Долго смотрит на меня.

– Ты? – недоверчиво спрашивает: – Что ты знаешь о нашей силе?

– Ну, многое, – усмехнувшись, откидываюсь я на подушки, закинув руки за голову. – Что кровь состоит из мельчайших частиц, почему кровь до лёгких тёмная и из них светлая. Знаю, что всё живое состоит из живых клеток, в каждой из которых содержится полный набор сведений об организме полностью. И мельчайшие, невидимые глазу кусочки живых тел влияют на всё в этом теле. На его размер, вес, форму, поведение, цвет, характер.

Она напряжена.

– И я даже знаю, что именно такая вот мельчайшая частица, изменившись по какой-то причине, и дала мне возможность использовать коровье молоко с пользой для себя. Научила мой живот перерабатывать и молочную лактозу, и молочные кислоты, и жиры молока.

– Вот даже как! – ахнула она. – И при этом ты месишь глину и бетон, как мужик?

– Так ведь я и есть мужик! – смеюсь я. – Не баба точно!

И тут же ей демонстрирую возведение ствола в зенит.

– Успеем, – оттянула и отпустила она упругое тело. Вот теперь точно кто-то где-то перевернулся, дважды, в своих могильниках! – Одевайся, пошли! Ты меня заинтересовал.

– Вот даже как! – усмехаюсь я. – Ну, пошли! Тебе, наверное, кровь моя нужна? Или что-то иное?

– Думаешь, у меня нет? – отмахнулась она. – Во мне…

Но осеклась. М-да! Прямо в ней. Есть. Полный генный набор. Дважды. Только за сегодня.

Несмотря на глубокую ночь по её первому зову явились её помощники и подручные. И начался «научный совет». Стою, глазами хлопаю. Чувствую себя токарем шестого разряда на университетском академическом совете по вопросам высшей биологии и высшей органической химии – ничего не понимаю. И говорят вроде бы на том же языке, что и все меня обмануть интегрированный УМник не даст, а кроме междометий нет знакомых слов. Беда! И кто тут – тёмный? Кто тут невежда? То-то! А то нос задрал!

На рассвете покинул это высоконаучное, магическое собрание. Кстати, никто этого и не заметил. Вот это арбуз я им закатил!

И тут же пожалел об этом. А как они сейчас там боевой вирус изобретут? Лихорадку Эболы или бубликовую чуму? Схватился за голову, это же Тёмные! У них же мозги наперекосяк развёрнуты! Да копотью проконопачены! Нашёл к кому пойти! Бактериологического оружия в этом многострадальном Мире только и не хватало! Проклятие! Чума на мою бестолковую голову!

Весь день работаю на нервяке, дергаясь и срываясь невпопад. На Кочарыша наорал, как на врага народа. Хорошо тут тачанок и «стенки» нет, а то бы привёл в исполнение!

К посыльному от неё сам вышел. Чуть не побежал навстречу. И в Пешт. Чуть не бегом.

– Сделали! – широко улыбается магистр крови и мастер химерологии.

Самой нет. Видимо притомилась. Не дождалась. Надо же, она устаёт? Как живая? Как человек? Или не думаю?

И от этого противно. От их радостных морд особенно. Потому не могу себе отказать в удовольствии обломать чужую радость! Я Тёмный – или где?

– Это вы, конечно, молодцы, что сделали! – с очень значимым видом киваю я. – Только ведь мне ваше «сделали» – совершенно по барабану! Мне надо, чтобы я сделал! Понял? Кто не понял, тому в печень постучу. Кулаком. Не дойдёт – ногой. Совсем тупым – острым топором. Показывай, как и что сделали? С исчерпывающими пояснениями и нормальным языком!

– Да как же… – задохнулся маг.

– А вот так же! – оскалился я. – Какой ты, на хрен, маг, да ещё и магистр, если не можешь пояснить свою работу простым человеческим матом?

Парень оказался с юмором – глаза прищурились, в бороде прячет сдержанную улыбку:

– Это как это так? – спрашивает.

– Ну, смотри! – говорю я ему, обнимая его за плечи, начинаю доверительно рассказывать, жестикулируя. – Слышал, как у нас «кошкин дом» сгорел?

– И не только это случилось, – гоготнул он.

– И не только это приключилось, – согласился я. – Вот и смотрю я – стоят двое моих. В хламину уже! Но пыжатся, тачку толкают. Один говорит: «До хера нахерачили!», а второй ему: «Нихера! Похерачили!», падают оба, встают, дружно решают, что: «На хера? Расхерачимся! К херам! Завтра, на хрен!»

Ржёт.

– Понял? – спрашиваю.

– Не особо, – мотает он головой.

– Ну, давай тебе на другом примере. Вот смотри! Если я тебя сейчас схвачу за эту вот хрень и поверну вот так вот, да дёрну вот так вот, то та хрень, что ещё называется позвоночником – высыпется, к тебе же в штаны. А если я ткну тебя вот сюда, то ты не сможешь двигаться часов… до хрена! Но ты будешь всё чувствовать. Мы будем тебя иметь вот в эту вот хрень всей вот этой вот толпой, ты насладишься всей полнотой чувств, но даже «мяу!» сказать не сможешь. Как тебе? Или если я тебе вот тут вот этим вот ноготком вот так вот секану, то… Не-не-не! Даже крови будет, чуть совсем, если только. И жив ты будешь. Только вот язык твой вот так вот я достану, и вот таким вот галстуком он тут вот повиснет! Может, тогда тебе придётся научиться объяснять даже самые сложные понятия – на пальцах?

Парень сглотнул. Замотал головой, попытался вырваться из моих объятий. Ага! Щаз! Интеллигент вшивый! Против меня?

– Я-а-а! Попробую! – заикаясь, отвечает он, часто кивая.

– Вот! А я и знал, что вы умные и сообразительные ребята. Ну, приступим! Да не трусись ты так! Я не самое страшное, что есть на свете! И не самое тупое! Я сообразительный! И даже кое-что в вашей работе секу. Только мы с вами одни и те же понятия и явления именуем разными словами. Поэтому и надо на пальцах! Я понятно объясняю?

В этот раз китайскими болванчиками дружно и часто кивают все.

– Тогда, приступим, помолясь! – хлопаю я в ладони, потирая их.

Я вам привью условный рвотный рефлекс к бактериологическому оружию, щуки! Или зачищу! С меня станется! Я же всё одно – Тёмный! Темнее тёмного!

А когда с них сошло семь холодных потов, и они уже были на грани обморока, я наконец соизволил процедить пренебрежительно, с британской негнущейся губой:

– Ну, вот! Видите, как просто! Я всё понял!

И тут же махнул рукой, отпуская их. Радуются, как дети, которые узнали, что учительница заболела и урока не будет! Ну, как не обломать людям кайф?! Грех это! Не обламывать! Так я Тёмным быть перестану. А как тогда себя уважать? Как на себя в зеркало смотреть? Не улыбаясь?

– А вас, Штырлиц, – хватаю я за шею того же молодого уникума, кровника и химеролога, – я попрошу остаться!

Не смешно? Вот и ему не смешно. И мне не смешно. Подбираюсь к основной цели всего этого мероприятия.

– Пусть ребята отдыхают, а вот нам с тобой ещё поработать надо. Ничего страшного, не закатывай глаз! Я вот, вообще не сплю. Обыкновенно, я же немножко нежить. Хочешь, и тебя таким сделаю? Ну, как знаешь! Я два раза такую услугу предлагать не буду! Вот! Видишь! Я же не только пот гнать могу, но и взбодрить немного. Так вот! Мы тут с тобой обсуждали – как мои всем составом упились хорошим дешёвым вином до потери человеческого облика. Да-да, до полного свинства, до полного скотства. И мне за это влетело так, что ты и представить себе не сможешь! И вот я подошёл к главной моей мысли – надо теперь сделать такую же хрень, как с молоком, но наоборот. Чтобы от глотка вина они дристали дальше, чем видели! Понял? Смешно? А то! Вот и я хочу посмеяться. Ну, работаем?

И роняю ему на руки тяжёлый кошель. Говорю же, умный парень! Мгновенно сопоставил линейные размеры объекта и его ощущаемый вес, со скоростью баллистического компьютера высчитал плотность вещества и сопоставил его с периодической таблицей элементов, нашёл тождественность вычислений и удельной плотности золота, хотя в физике – ни бум-бум. Гений! И он к тому же маг самый настоящий, кошель исчез прямо в его руках.

– Только! – тихо шиплю я, озираясь, как вор. – Давай это будет нашей маленькой тайной?! Идёт? Ну, какая это шутка, если все о ней знают, и никакой неожиданности нет? А? Тут же вся соль юмора – в недоумении! Выпил – пронесло. Выпил – опять пронесло. И так каждый раз! Друзья и знакомые – страдают, дристают, а ты ржёшь! И опять ржёшь! И снова ржёшь. Кайф же! Долгоиграющая шутка! Всяко лучше одноразовой! Согласен? Ну, тем более! Вот! Наш человек! Я в тебе и не сомневался!

– Какой-то… особый у вас юмор, – качает головой маг.

– Так потому я и Мрачный Весельчак! – весело отзываюсь я, – что только мне и смешно! А вот остальным – не особо!

Скоро сказка сказывается, а вот способы воздействия на функционирование такой сложноорганизованной системы, как человек, скоро и быстро не получаются. Упреешь!

И я злился бы на медлительность процесса и нашу с магом низкую производительность труда. Только вот мне как-то смутно помнится, что где-то в далёкой-далёкой галактике, вокруг звезды по имени Солнце вертится небольшая планета с нелепым названием Земля, тоже населённая людьми, разделёнными на государства, расы и народы. Некоторые народы и суперэтносы, объединённые в государства, находятся в постиндустриальной стадии общественного развития. Они имеют чрезвычайно сложное общественное устройство, высокий уровень разделения труда и высокий уровень развития технологий. В том числе и биологических. Только вот я не слышал, чтобы даже в самых развитых из этих конгломератов имелась технология искусственного внедрения, извне, способа заставить организм перерабатывать ту же лактозу, например. Жёлтая раса молоко почти не потребляет. Органически не приемлет. Или народы Урала, которые лишь в двадцатом веке приобрели генную способность русских ускоренного расщепления этилового спирта, а вот для чукчи этиловый спирт и двадцать первом веке – яд. Привыкание и зависимость с первой капли. И я не слышал, чтобы ревнители учения Мухаммеда, но не Али, а другого, не применили бы такого простого способа, как прививка органического неприятия свинины и бекона у своих прихожан. А ведь среди них есть и весьма отчаянные, до фанатизма, проповедники, что не только себя не жалеют, но и «неверных» готовы истреблять массово во имя своих идеалов. Что им перейти от увещеваний о неприятии Аллахом – спиртного, наркотического и свиного, к прямому, органическому запрещению? Но как-то не дошло до такого.

А я вот тут, в Пустошах, в Мире, разорённом Потопом, Катаклизмом и демонами, сотрясаемом бесконечной, бессмысленной и беспощадной войной всех против всех – собрался такой финт ушами провернуть? Доли процентов на успех? И то, только потому, что в Мире есть магия. Потому пробуем. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, не трахает самых величайших женщин Мира. И вообще был бы унылым Бродягой. Где наша не пропадала?

И вдруг:

– Вот! Вроде бы получилось. Только вот я не уверен, что действие будет сколько-нибудь продолжительным. Не дольше обычного поветрия. Или обычного поноса.

– Да ты что! – воскликнул я. – Я накануне только и думал, о том, что подобное не удавалось – никому и никогда! И тут вдруг! Ты понимаешь, насколько ты, щука, гений!

И в избытке чувств хватаю молодого человека и смачно целую его. И не надо никаких оттенков голубого! Иначе придётся многоуважаемого, многократно героического, бесконечно мудрого Леонида Ильича, с долгими и продолжительными аплодисментами, переходящими в овации, заодно уж и с Никитой Сергеевичем, с кукурузой в мешковатых штанах – перекрашивать в голубой цвет.

А придётся! Потому как именно в этот момент в это помещение влетает легконогая Змея, видит всё это непотребство, фыркает, вздёрнув нос и припечатав присутствующих презрительным взглядом, мотнув хвостом шлейфа своего платья, уходит.

– М-да! – смущённо почёсывая затылок, бормочу я. – Неудобненько получилось!

Юноша же вообще на грани обморока. Я встряхнул его.

– Эй! Очнись! Ты – гений! А такими людьми – не разбрасываются! Включи голову, ты же – маг, ёпта! Работаем! Слушай, есть одно религиозное учение, что запрещает есть свинину.

– Почему? – удивляется юноша. Но глаза его всё ещё потерянные. А чего он испугался? Что, уже каждая собака знает, куда швартуется мой хвост? И кто прочищает дымоходы хозяйской печке? И тут большая деревня? Все всё знают! Куда я попал? Как отсюда выбраться?

– Да откуда мне знать? Это же Вера! А в вопросах веры логика в обмороке! И задавать вопросы может быть опасно. Ты не пробовал спрашивать у клириков, можно ли при них сделать то, что мы с тобой этой ночью тут ворожили? А?

Маг передёргивает плечами.

– Костёр! – оскалившись, рычит он. Взгляд ненавидящий.

– Вот и я не спрашивал, – киваю я, – только вот я же Мрачный Весельчак, так? А ещё я жутко жадный тип. Не знал? До золота я жадный, аж не передать словами! Вот и представь, сколько проповедники этого учения свиноненавистников отвалят золота, если сделать так, чтобы каждый раз, как их прихожанин тайком, пока Аллах спит, затачивал свиное сало, его проносило бы жесточайшим образом?

Маг смотрит на меня с ужасом. Встряхиваю его.

– Думай, голова, шапку куплю.

– Вы же жутко жадный тип! – улыбается маг.

– Это я для чужого золота жадный. А своё мне руки жжёт, – морщусь я, – главное его у них забрать. И прогулять. Пропить, потратить. Не суть! Так как сделать такую шутку?

– Не знаю, уважаемый, – пожимает плечами маг.

– Но мы же только что сделали такое же на вино, – нахмуриваюсь я.

– Так это же вино! – удивляется Маг. – У него хороший, чёткий след. А как свинину отделить от остального мяса? В чём его след? Возможно, он и есть, но я этого не знаю. Тут больше придётся именно свинину исследовать.

– Я понял тебя, – склоняю я голову. И смотрю на высокое чёрное окно. – Ночь уже. Опять. Завозились мы с тобой! Выпить хочешь?

Колеблется.

– Да ладно, что ты? Пошли, пропьём пару золотых! Или пару десятков золотых! Я плачу!

– А как же – «жутко жадный тип»? – усмехается маг.

– А для чего быть жадным, если не для того, чтобы пропивать золото в обществе с хорошим человеком? А?

Маг кивает. То-то! Бросаю склянки с «бактериологическим оружием» в сумку, приобняв мага за плечи, в жёсткой сцепке веду его на выход. Чуя меж лопаток прожигающий взгляд её очаровательных, но сейчас гневных, глаз. Ну-ну! Покрути эту ситуёвину по своим тёмным, озабоченным, похотливым извилинам!

Глава 6

Где-то там торжественным строем проходят коробки моих ребят, надраивших металлические части оружия и доспеха до блеска, почистивших и подкрасивших парадные «мундиры», наверное, ослепительно блестят медью трубы, которые я слышу даже здесь. Там, наверное, Высший Свет (или Высшая Тьма) нового порядка принимает парад в честь открытия моста Матери Драконов и сдачу в эксплуатацию новой крепости под непритязательным названием Будняя. Ясам, наверное, столь же величественен и таинственен, как Пендальф Белый, она, небось, невероятно ослепительна. Скорее всего одела что-то бело-полупрозрачное, поражающее наповал совершенством форм, соорудила высокую причёску при высоких каблуках, компенсируя свой комплекс миниатюрности.

А я в исподнем. И без брони, её заставили снять. А я без панциря – больше чем голый. Как без кожи! И заставили сдать оружие. И саблю, и штык. И даже засопожный ножичек забрали. И ложку. Как будто она оружие.

Через узкое, высокое подслеповатое окошко слышу ритмы «Имперского марша» – визитной карточки Легиона Смерти и в такт позвякиваю кандалами. Они там парады маршируют в честь открытия МОЕГО моста, а я вот…

Вот так вот для меня закончилась та история с тем симпатичным юношей со взором горящим. Та оторванная пьянка и бесшабашный гусарский загул. Какая-то тревожная тенденция стала проявляться – как я только прибухну, так потом заскребёшься последствия разгребать! Это кто меня на таких уровнях от пьянства кодирует?

Вот! Вот нужное слово! «Кодирует»! Вот и не верь после этого в народную мудрость, что не рой другому яму, ибо сам в ней окажешься. А что я втирал тому магу? Что хочу «закодировать» некоторых личностей от спиртного и от сала? А кто меня так за пьянку возит мордой лица по наждаку?

Да, учудили мы, конечно, не по-детски! Но, когда я увидел Рола Двуликого Палача, то даже задней мысли не возникло, что он, собственно – палач, хранитель истины. Обрадовался ему, как старому другу, обнял, потискал, крича:

– Двурожий! Жив! Здоров! Рад тебя видеть? Какими судьбами?

А вот он не особо выражал радость от моего вида. Отстранился. И спрашивает меня тоном государственного обвинителя:

– Зачем ты его убил, Мрачный?

Так я узнал, что являюсь главным обвиняемым в убийстве.

– Кого? – искренне невдупляю я.

Так я узнал, что тот юный гений, что проявил недюжинные таланты в нашей с ним щекотливой шутке – убит.

– Не делай глупостей, Смертник, – тихо говорит Рол. Чувствую, как в поясницу упираются острия мечей «группы захвата». – Сдай оружие!

– Рол, дружище! – восклицаю я, но отстёгиваю перевязь с саблей и ремень со штыком. – Это какая-то ошибка!

– Разберёмся! – буркнул Рол, беря моё оружие за кожу ремней. Уже знает, что моё оружие трогать крайне нежелательно для усугубления тяжести предъявляемых мне обвинений ввиду непреднамеренной гибели неосторожных.

И вот я в этом КПЗ. Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой.

С допросами Рол почему-то не спешил. Так что у меня оказалось достаточно свободного времени и выспаться, и погонять мысли по замкнутому кругу. Неспешно так. Голова ведь болела. И не только с дикого похмелья. Но и от перенапряжения, её, головы. И думать совершенно не хотелось. Тем более, точно зная, что я это парня не убивал.

Да, подставил! Да, «заказал». Но не убивал!

Тупо не успел. Кто-то управился раньше.

Когда гул в лучшем заведении Пешта стоял уже изрядный, а пьяный пыл коромыслом, я отправился «до ветру». Естественно, покачиваясь, путаясь в ногах и задевая своими плечами и локтями всех, кто оказался между мной и точкой назначения – выходом во двор кабака. Но так как я и поил всю эту свору, весь этот сброд, то мне никто ничего не предъявил, никто не взвыл: «Да ты нарываешься, бычара!», никто не спросил, хочу ли я проблем? Наоборот, мои тычки людей вызывали у них смех и дружеские похлопывания меня по спине.

Когда я застонал от облегчения в ночной укромной тени стен кабака, над моей головой заслонила звёзды ещё более густая тень. Нет, я не дёрнулся даже. И не изменил своей позы, не прервал журчащего занятия. Свои Вещи я чую издали.

– Видел? – тихо выдохнул я.

– Угум! – прошелестела тень.

– Он не должен уйти из этого города. Но не в ближайшую седмицу. Палево!

– Угум! – шепнул ветер. Звёзды вновь проявились надо мной. Я остался один.

Никуда Дудочник с Побегом не пропадали. Ушли в тень. Как я и велел. Хочется, знаете ли, иметь под рукой неприметный и неподконтрольный никому скальпель оперативного вмешательства. И в тот момент, когда мы с тем магом направлялись пьянствовать, я и передал им просьбу «свидеться» через зов своей же метки Побега. Так что эти двое не при делах. Я только и успел им Штык передать. И защитные перчатки. И склянки. Способом – типа «выронил» по пьяни. Не зря же я тут накануне плавил собственные мозги в изготовлении точной копии Штыка?

А как я эти защитные перчатки «изготовил» – отдельная песня! Штык кому-либо голыми руками применять – равноценно самоубийству.

Неделя! Велел же – неделя! Ослушаться ребята не могли. А с магом приключились неприятности раньше отведённого мною срока.

Змея? Она? А смысл? Зачем ей? Ведь когда я и вся эта толпа бездельников вернулись триумфаторами с Гиблых болот и притащили тушу «водяного», оказавшегося каким-то болотным мутантом, она же с меня с живого не слезала, всё допытываясь у меня, чем этот юноша лучше её?

– Зачем, Весельчак? – чуть не плакала она. – Я же лучше! Хочешь, я для тебя мальчиком стану? Я так тоже люблю! Или тебе моя грудь не нравится? Или бёдра? Убрать? Буду худой и тощей, как мальчик!

– Ни в коем разе! Ты что! Такое чудо, такую красоту!

– А зачем тебе он?

– Да ты, женщина, за кого меня вообще приняла? А?

Я же пьяный, грязный, провонявший болотной тиной, куда меня эта тварь утащила, воняющий кровью и желудочными соками мутанта, уставший, потому не сразу и догнал, куда она клонит? А она, оказывается, меня унижает!

– Ты что, решила, безумная, что я любитель мальчиков? За кого посчитала? За пидорга?!! Тьфу! Аж тошнит! Да я тебя! Киркоровым меня называть?!

Бью её наотмашь. Её голова, с хрустом, резко разворачивается к плечу, взлетает фонтан волос. И что думаете? Она тут же «надевается на флагшток»!

– Да! Да! Ещё! – рычит она. С невероятной ловкостью выворачивается. И с неожиданной силой опрокидывает меня, запрыгивает сверху, сразу же попадая гайкой на болт.

– Я же грязный, вонючий! – вяло протестую я.

В ответ она вылизывает меня своим надсечённым, раздвоенным языком. Тьфу! Извращённый похотливый демон-суккуб!

Зачем ей после этого лишать саму себя столь ценного специалиста? Замедлив своё же движение к собственной мечте, к выведению химеры огнедышащей гигантской рептилии – дракона? Выяснив, что я «не по этим делам»? И цвет у меня красный. Или какой угодно, кроме пятидесяти оттенков голубого!

Или опять женская логика? Бессмысленная и беспощадная?

Да, я хотел грохнуть этого мага. Именно это подразумевал мой приказ паре музыкантов-шпионов-киллеров. Для его бесследного исчезновения и оставлял им Штык и чулком снятую со своих рук собственную кожу. Кочарыша тогда чуть кондратий не схватил, когда я надсёк кожу собственных рук и стянул её, как резиновую перчатку. Ничего, походил пару недель, не снимая наручей и боевых перчаток – новая наросла. Нежная, как у младенца. Змее даже больше понравилось. Всё удивлялась, что у такого мужлана и грубияна, как я, такая нежная кожа рук. Как у музыканта. Может, потому я ей и привиделся этюдом в голубых тонах?

Да, для этого я и подставлял юношу под ревность этой безумной бабёнки. Перестраховался. Я тупо испугался утечки в этот и без того не самый прекрасный Мир модифицированных бактерий с заданными дополнительными свойствами.

Только вот в процессе пьянки выяснилось, что мозги этого индивидуума повёрнуты не в таком направлении. И подобных мыслей в той умной, просвещённой голове балующегося запрещёнными магическими практиками юного мага просто не могло возникнуть! Он не настолько больной ублюдок, как я! Он, получив кольцо мага, взращенный в среде знати, просто не мог себе позволить подобных допущений, как травля людей невидимой смертью. Видите ли – Честь! Имеют они её! В смысле – Честь имеют!

И вообще, он оказался нормальным парнем. Приятным в общении, простым. Обычным молодым человеком. Только магом. Тёмным, использующим запрещённые подразделы магических практик. Я травил ему пошлые и простоватые солдатские байки про поручика Ржевского, бравого солдата Швейка и Штирлица, он мне травил студенческие байки и корпоративные истории из взаимоотношений их «Корпорации Зла» тёмных магов.

А когда он уже был почти на грани потери реальности, он сам же и спросил меня:

– Вот, скажи мне, Весельчак… – заплетающимся языком спросил он, тщетно ловя моё лицо своими расфокусированными глазами, с трудом удерживая свою голову от падения, вместе с телом, с лавки, – зачем мы всё это делали? Ты же Поганец, Вредитель, Мастер Проклятий! Это же ты проклял целую долину этих фанатиков Триединого! Сжигателей ненавистных! Я слышал! Ты, это, не отрицай! Зачем тебе эти глупости? Почему просто не проклял? То и так, как это тебе хочется?

Почему-почему? Тупой потому что! Вот почему! Если у него голова не повернулась, за ненадобностью, в сторону бактериологического оружия, то и у меня, больного садиста, не сработала «ру-ру» в этом направлении. Ну, тупы-ы-ые! Я же склеен из осколков личностей индустриальной эпохи, с её НТП, мне вся эта магическая муть – чужда мне. Интуитивно всё пытаюсь сделать «правильно», по науке! А про магию свою всё время забываю. Как прижмёт, тогда и хлопаю по лбу рукой – как же я забыл?! И так ведь можно! А потом опять не вспоминается. Пока не прижмёт.

Тогда я и пошёл «до ветру» снова. Отменять свой предыдущий приказ, ввиду ненужности сего действа, то есть убийства парня. Но так и не дошёл. Не отменил приказа.

Вино – виновато! Пьяный был. По дороге во двор «застрял» возле одного из столов. Где перевозбуждённый мужик, в лицах и с яростными жестами, рассказывал о своей встрече с «водяным». Заслушался!

Оказалось, что всё это наше «жу-жу» с мостом, вся эта движуха, суета, тысячи бойцов в округе вызвали те самые расходящиеся волны от упавшего в болото камня. Ведь больше бойцов не только безопасная округа, но и больше потребителей. Едоков и покупателей для местных поделок. Я и не знал, а «смертники» с удовольствием выменивали свои рукоделки на поделки «болотной экзотики». Да и тупо – мы сами же в болото это «макались» всё дальше и дальше, собирая тростник для мазаной опалубки, глину, торф.

Так вот, весь этот ажиотаж привлёк в эти края какое-то чудовище. Чудо болотное. Судя по рассказу врущего, как очевидец, мужика, монстр этот был – невероятен. Размерами, силой, ловкостью, прожорливостью. Гость прямиком из юсовских комиксов! Ага, из тех самых, где разные супергерои в трусах поверх колготок «превозмогают» разных монстров и устраивают «перемоги», борясь с негативными последствиями породившей их же общественной парадигмы, капитализма, жуткой общественной несправедливостью. Отвлёкся! Говорю же, вино виновато!

Так вот, чмо болотное. Что чудовище. Если раньше болотные старатели пропадали бесследно где-то далеко, что не особо волновало кого-то, кроме их родни, то теперь две лодки старателей были проглочены тварью прямо в непосредственной близости, в окрестных болотах. При очевидцах. И народ теперь тупо боялся выходить на промысел.

Беда! Подрыв хозяйственной деятельности! Саботаж в тылах! Диверсия!

Да я их!..

Ну, каюсь, грешен! Ведь именно так я и орал! Про саботаж и диверсию. Что глаз на корму натяну, одним словом, что вдребезги и пополам, что как пёсик подушку. Ну, и так далее, в том же духе. А самое скверное, что завершил я это поголовной мобилизацией. Тупо бросив клич:

– За мной!

Так и повёл пьянь в болота. Ведь перепотопли же люди! И тварь эта, на этот самоходный склад «корма» – сразу среагировала, нарисовалась.

Только тогда до меня дошло, что надо было не пьянь кабацкую в болото тащить, а бойцов. Ещё лучше монстров моей безумной звезды. Тех самых трёхметровых тупых демонов их Матери Драконов. Их не жалко.

Так вот! «Болотник»! Представляете себе мутанта-полукровку, смесь червяка, медузы и рака? С длинным гибким телом, покрытым хитиновым панцирем, толстым и крепким, как танковая броня, с клешнями, как у карьерного экскаватора, с зубастой пастью с двухсотлитровую бочку в поперечнике! И всё это действовало в другой от нас среде – подводной, как стратегический ракетоносец! Эта тварь вылетала, казалось бы, из прочного болотного основания со скоростью запускаемой из подводного положения баллистической ракеты, с похожими шумовыми эффектами, зараз заглатывала попавшегося на пути человека, крошила или перекусывала тех, до которых дотягивалась клещами, ударами своего тяжёлого тела вызывала гидроудары волн болотной жижи, опрокидывающих, сбивающих с ног. И змеёй ускользало в чёрное окно болотной воды, там заглатывая провалившихся, смытых в болото.

Надо было срочно прерывать этот пир разбушевавшегося мутанта. Но на штыковую дистанцию рукопашного боя я так и не смог подобраться. Самое большее, что у меня получилось – секанул саблей по ускользающему хвосту. Да, разваливая, рассекая тело, ведь сабля моя жуть как хороша, обнажив белое мясо, вызвав выплеск чёрной крови и рёв возмущения.

И шторм. Буянящая от боли тварь баламутила воду, качала зыбкие почвы, сбивая всех с ног. Почвы под нашими ногами только казались незыблемыми. А оказались плавучими островами.

Рано или поздно, но это должно было случиться, и меня смыло в топь. Хотя я и оказался в шлеме, но лишь в лёгкой интегрированной защите. Мощные и толстые бронещитки так и остались в Буднем. Что ещё раз говорит о качестве моих мыслительных способностей. Потому ни от режущих кромок клешней, ни от частых и острых зубов той бездонной глотки меня ничего не могло защитить. Но, даже если бы чудовище меня бы и не заметило я просто бы утоп.

И спастись я мог лишь при очень удачном стечении обстоятельств.

Но обстоятельства эти стеклись крайне удачно. Мутант решил не заморачиваться с разрыванием еды на куски, возможно опасаясь, что непроглоченные куски утонут так глубоко и безнадёжно, что он их не найдёт. А может просто жадность? Но тех, кто трепыхался в воде, тварь просто заглатывала. Большей частью. Только конечности отлетали.

А я тонул компактно. Скукожился, надеясь, что тварь меня не заметит и я проскочу. А там придумаю способ, как дышать под водой и как выбираться из болота. И потому проглочен я был с полным комплектом частей тела и даже с саблей, прижатой к груди. Чем я, маньяк и садист, сразу же и воспользовался. Даже не дождавшись, чтобы тварь сама соизволила бы меня вынести на поверхность. Потому как действовал я не исходя из подсказок разума, а управляемый безумием ужаса. Сабля легко пронзила мягкое, как сырое мясо омара, тело твари, но вот резала эту плоть она крайне неохотно. Я давил, пилил тело твари саблей, как пилой, изо всех сил, расширяя сквозной разрез, сосредоточённо противостоя конвульсиям мутанта, терпя, что сам себя режу об оружие ранее проглоченных моих соратников, братьев по несчастью. Терпя жгучую боль, что жгла мои раны желудочными соками мутанта. Эта же смесь кислот стремительно затупляла мою саблю. И Штыка – нет, не дотянуться уже!

И только когда боль стала невыносимой, я, наконец, понял, что мне звездец! Что всё! Отбегался, отмучился. И подвиг свой так и не совершил. И молодая так и не узнает…

И только тогда, когда паника, за ненадобностью, кончилась (всё уже, каюк, однозначно!), я и сообразил использовать магию. Я же – маг, ёпти! Вспомнил тот способ боя, что уже выручил меня один раз в бою с превосходящими силами тварей, но в другом болоте.

Тело твари вокруг меня лопнуло. Болотная вода сразу же потушила полыхание боли ран.

Но я тонул. Вместе с верхней половиной головогруди твари и её бесконечным гибким хвостом. Порвало мутанта.

Но я уже протрезвел. Как-то купание в болоте и в кислотной среде желудка неведомой твари способствует, знаете ли. И паническое отчаяние меня уже оставило, добившись своего, моей полной и гарантированной гибели. Теперь я соображал уже трезво и расчётливо. Потому жидкая грязь ниже меня смерзается, вмораживая в себя и головогрудь твари, что тонула чуть быстрее меня. И эта ледяная лифтовая платформа выносит меня на поверхность.

– Что, народ, приуныли? – реву я, выныривая из болота на льдине, со спецэффектами всплывающего атомного подводного крейсера. – Грузись на борт! Лежачих и сидячих мест, конечно, уже не осталось. Только стоячие и висячие. Смелее! «Водяной» ваш выслушал мои доводы очень внимательно и обещал больше не безобразничать. Да сколько вас просить?! Живее! «Водяному и болотному» не терпится пасть на колени перед нашей владычицей, во всём покаяться и смиренно ждать её милости!

Так на самоходной льдине и проплыли до самой незыблемой тверди. Правда, потом употели эту бронированную тушу земноводного монстра в город тащить! Маг я очень особенный. Порвать мутанта могу, льдину сморозить могу. А телекинезом тащить мутанта не могу. Тяжёлый он. Но зато какой фурор вызвало наше появление с этой тушей. Меня аж всего возлюбили. Прямо всего и полностью. И всего вылизали прямо такого, какой я был. Фу!

А саблю жалко. Разъело её кислотой. Точить её – только портить. Она же не совсем металлическая была. Броня-то, хрен с ней, вон какие космы у меня отросли, есть чем чинить и наращивать изъеденные слои композита, а вот саблю? Или так же? Вживить в себя, а потом отпочковать? Зримо представил, как меня изнутри пронзает моя же сабля и как лобзик пилит меня, как я пилил болотную тварь. Передёрнуло. От озноба по спине.

А раны на теле уже зажили. Лишь шрамы кислотные остались. Но не особо заметные. На фоне остальных шрамов.

Трубы за окном ещё звенели, когда загремели запоры моего КПЗ и вошёл двурожий Рол.

– А, дружище! – махнул я ему рукой из демонстративно расслабленной позы, что принял, заслышав шаги, утаиваемые толстыми стенами. – Что-то ты не спешил! Ни увидеть своего боевого соратника, ни восстанавливать справедливость. Проходи, что стоишь, мнёшься, как девочка-целочка на первом приёме педофила? Чувствуй себя как дома. Не трону.

– Не тронешь, – кивнул Рол, проходя.

Из ниоткуда появился складной стул, палач сел, в руках его появилась толстый гроссбух, который он принялся сосредоточённо листать.

– Как видите, мистер Андерсен, мы за вами давненько наблюдаем, – цитирую я агента Смита, – будем запугивать вас гестаповской липой.

– Всё шутишь? – горестно качает головой палач.

– А с чего мне плакать, дружище? – смеюсь я. – Немного напрягает, что МОЙ мост открыли без меня. А в остальном, что мне горевать? Я того парня не убивал. Много убивал. Всяких. Без жалости и сожаления. И ты это знаешь. А вот конкретно этого разумного – нет. Каюсь, не убивал. Потому меня не сильно заботит это временное недоразумение. И чем больше это недоразумение будет временным, тем лучше. Ты же знаешь, Рол, я человек занятой. У меня всегда много забот. Что дали мне выспаться, благодарен. Но пора бы и честь знать. Давай, заканчивай всю эту рутину, да пойдём, раздавим о кишки по литру вина…

– А если недоразумение не временное? – спрашивает Рол.

– Тогда я и сам уйду. Или ты думал, что меня эта гнилая калитка остановит? Меня?

– И всё же я бы предостерёг тебя от постановки себя в позу врага новому порядку, – покачал головой Рол.

– А-а! Вот вы и добрались до стадии «врагов народа». Ещё не вся контрреволюция додавлена, волчьи банды басмачей ещё по степям бегают, белая гвардия Белого Хвоста живее всех живых, Верховный Правитель адмирал Колчак, который Лебедь, ещё при золоте и при полках, а уже – «враги народа»! Спешите, уважаемые господа присяжные заседатели. Да! А где ещё двое? Трибунал, как бы по названию подразумевает тройку судей!

– Я не судья, ты же знаешь, – поморщился Рол. – Я – палач.

– А кто же меня приговорил? – изумился я.

– Пока никто. Потому расскажи мне, как давно ты знаешь потерпевшего.

– С этим терпилой меня познакомила владычица, когда я обратился к ней с одной просьбой магического характера.

– Что за просьба? – поднял голову Рол. Его самописное перо было до предела самописным. Буквально само бегало по листам, нанося на них текст.

– Был бы тут адвокат, он бы заорал, что вопрос не имеет отношения к сути дела, – усмехаюсь я.

– Ну, у нас нет адвокатов. А суть? А суть где попало, ты же знаешь, – тоже улыбнулся левой половиной лица Рол.

– Знаю. Я тебя этому приколу и научил, – киваю я.

– Вот и отвечай на все вопросы. Без этих своих! – и Рол покрутил пальцами в воздухе.

– Без этих вот, – я повторил жест Рола, – я не умею.

– Я думал, тебе хочется скорее завершить всё это и, наконец, прийти к какому-либо результату.

– Это – да! – не мог не согласиться я.

– Так что за вопрос? – вновь нахмурился Рол.

– Ты, возможно, заметил, что я легко и непринуждённо потребляю коровье молоко. А ты?

Рол не ответил, сосредоточённо внимая.

– Вот я и попросил помощи. Спросил можно ли сделать так, чтобы вся «Усмешка Смерти» так же легко хлестала молоко?

– Зачем? – спрашивает Рол без какого-либо интереса. Протокольное любопытство.

– А чтобы было! Молоко – это вкусно и полезно. Пейте, дети, молоко, будете здоровы! И это – здорово!

– Бред! – поджал губы Рол.

– Сколько даёт молока хорошая коза? А корова? Не сопоставлял?

– Зачем Усмешке Смерти молоко? Откуда ты его будешь брать? Стадо коров будешь гнать? В походе, в боях?

– Война же рано или поздно кончится. – Наклонившись и набычившись, стал выдавливать из себя тихие слова. – Конечно, начнётся новая, но ведь не сразу же? А я рассчитываю в этом безумии, что завертелось вокруг, сохранить жизни большей части своих людей. И хотел бы, чтобы у них народились дети. И очень рассчитываю, что способность усваивать коровье молоко перейдёт и к детям моих людей. А оно реально полезно. Сколько из рождённых детей доживает до половозрелости? Два? Три? Из десятка? А если – восемь-девять?

Глаза Рола вспыхнули. Он откинулся на спинку своего складного стульчика.

– Вон даже как! Вселенски мыслишь!

Молча склоняю голову.

– И с чего такая уверенность именно в этом числе? – недоверчиво кривит половины лиц Рол.

– Исторические сведения, дружище! Однажды, давным-давно, в одной далёкой-далёкой галактике, где ещё не бушевали звёздные войны…

– Прекрати! – сморщился Рол. – Не трать моё время на пустые байки!

– Не байки, Рол! – усмехаюсь я. – А быль. На берегах одной достаточно крупной, длинной и полноводной реки, что течёт издалека, да долго, у людей стала проявляться странная мутация. Думаю, тебе не надо пояснять, что это такое мутация?

Рол кивнул.

– Эти люди могли пить молоко и есть молочные продукты без какого-либо вреда для себя. Наоборот! С пользой. Это же очень полезный напиток. А масло, сыр, сметана, творог? Коров стали разводить не только для убоя, на мясо, а больше как дойное стадо. С каждым поколением любителей молока становилось всё больше и больше. По простой и примитивной причине, потому что дети, пьющие молоко, жующие творог, сыр и масло, были крепче прочих, росли быстрее, реже болели, вырастали более рослыми и сильными. В драках и войнах потому чаще выходили победителями и чаще возвращались домой. И не с пустыми руками. Значит, больше жён, больше детей. И так по расширяющейся воронке. Рано или поздно не осталось пустой, ничейной земли. А по их Исконному Закону всё, главным образом землю, наследует первенец. Или старший из выживших сыновей. Как и у нас. Так? И что делать остальным сынам? И старейшины им говорят: «извиняйте, парни, но земли для вас – нет. Вот вам меч, идите и заберите сами. Там, за горами, за морями!»

– И что?

– Пошли и забрали. Когда они явились к иноземцам, у тех не было никаких шансов. «Молочные дети» были на голову выше и тяжелее, руки, ноги их, мечи и копья – длиннее, сами они были вдвое сильнее, доспех могли нести вдвое тяжелее, значит толще. Кровь с молоком! И еда их шла вместе с ними. Там у них все Пустоши сплошь травой покрыты.

Рол опять откинулся, крепко зажмурившись. Потом потряс головой:

– Нет такой земли! Везде Пустоши! Опять сказки!

– Сказка ложь, – пожал я плечами, – да в ней намёк. Умному намёк. Ребёнку забава. Я умный. Может, это и сказка, может, и быль. А может, и моё воображение. Вероятного будущего. Потому я и захотел, чтобы моя «Усмешка Смерти» росла.

– И помогли тебе маги владычицы?

– А то! В моей поясной сумке скляночки.

– В поясной твоей сумке мелко перетёртый комок полужидкой болотной грязи.

– Гля! – сквозь зубы выругался я.

Потом грохнул кулаками по нарам, вскочил, заметался по камере, схватившись за голову, сквозь зубы рыча одно и то же матерное слово.

– Гля! Как переделывать?! И мага того кто-то приголубил, – ощерился я, – щуки! Когда он позарез нужен. Вот, гляди! Щуки! Тля! Порву, гля! Кто это сделал, Рол? Порву!

Я схватил палача за воротник и тряханул.

– Ты! – пожал плечами Рол.

– Дурак! – выдохнул я ему в лицо, отталкивая его, опять заметался.

– Ты ведь совсем не случайно проговорился, да, Весельчак? – усмехается палач. – Его ведь именно приголубили. Он умер от обильного внутреннего кровотечения. Должен выразить признательность в милосердии. Он был пьян настолько, что умер, наверное, безболезненно. А учитывая его пристрастия, может, и получая удовольствие от происходящего. Его лишили разом и чести, и жизни.

И тут я понял, что он имеет в виду. Рухнул на нары.

– Вот же глядь! – выдохнул я, сдуваясь.

– Вот видишь? – улыбнулся довольный собой Рол. – А я с самого начала догадался, что это твой грех. Весельчак, Весельчак! Рано или поздно твои шутки должны были завершиться крайне печально. Даже для тебя. И вот ты допрыгался! Ну что, завершаем следствие? Признаёшься в убийстве?

Я тяжело вздохнул. Сам Ясам был на параде, принимал парад, принимал сдачу моста в эксплуатацию. А сама она, Змея Искусительная, была рядом, как ей и положено. Топор или петля – лёгкий выход из ситуации. Много легче гнева этого самого больного типа за измену его самой больной зазнобы. Мне больному. Этот Мир – болен! Зря я переживал по поводу того несчастного сладенького голубка. Этому Миру нужно лекарство! Я лекарством не стал.

Потому я кивнул, прокусил палец и приложил кровью к странице гроссбуха палача.

* * *

Суд происходил, как и положено, в Зале Города. Председатель суда – Он, Сам. Присяжные заседатели – знать из его и из её свиты. Зрители – личный состав войск, «Усмешки Смерти» и шепелявые жители Пешта. Гособвинитель – двуликий Рол, как и положено, един в двух лицах. И прокурор, и палач. И следователь по особо важным делам. Тот, что упал намоченным. Не, это из другой песни. Рол – аскет. Не пьёт, щука! Ну, порядок ему – судья! И исполнитель приговора!

– Да здравствует советский суд! – завопил я, как только с моей головы сорвали мешок, и я проморгался. – Самый справедливый суд в Мире!

Сам и Рол нахмурились, она всполошилась, народ зашушукался. И никому не смешно. Плевать! Мне смешно!

А что мне ещё делать? Плакать? От отчаяния? Да ещё и этот обруч на голове давит. Венец Противодействия называется. Обычному человеку подавляет волю, магу не даёт использовать силу. А мне, по блату, по-свойски, да по-дружески, из корпоративной солидарности, Венец достался с шипами внутрь, как ошейник бешеной собаки. Потому кровь течёт мне по лицу, по носу, щекочет. А руки скованы сзади. Антимагическими кандалами, не почешешься.

Гособвинитель зачитал дело. Оказалось, что я, испытывая непреодолимое отвращение со жгучей ненавистью ко всем заднеприводным человекоподобным, по пьяни, нанял за наличные тридцать серебряников вон тех ублюдков, что болтаются на площади. Прямо там же, в кабаке, и случился предварительный сговор злоумышленников, отягчающий вину меня, обвиняемого. Ублюдки жестоко надругались, если можно такое понятие применять к этим голубям мира, в результате чего, от невыносимого наслаждения, видимо, этот сладенький маг и ушёл в Земли Вечной Охоты, где душка Чикатилов на него будет вечно охотиться. Догонять и надругаться, опять догонять и опять надругаться. И так – вечность. Как в голубом Дне Сурка.

Пытаясь сделать себе алиби, злоумышленник и организатор ОПГ и тягчайшего преступления, совершённого группой лиц по предварительному сговору, то есть я, подбил ни в чём не повинных добропорядочных пьянчуг на самоубийственный забег до ближайшего болота. Где я всех массово и угробил, опять же, по предварительному сговору со своим клешнеруким землеводным сообщником. А до этого я, редиска и Навуходоносор, пытался саботировать возведение критически важного для обороноспособности порядка стратегического объекта – путепровода «имени Лениной Матери Драконов» организацией пожаров и срыва работ путём массового спаивания персонала и приведения в негодность линии по производству бетона. На развалинах замка, которые, совершенно случайно развалили до меня, а мне забыли зачислить это в вину.

А до этого…! У-у! Уму непостижимо! Так он ещё и предатель! Не то что проявил преступную халатность и пижамность, а напрямую саботировал уничтожение самого злого и самого кусачего отряда диверсантов противника – Летучей Волчицы и её огнеголового сожителя, демона-полукровки.

Так я ещё и государственный преступник. Всё пошло в обвинительный приговор. Кроме развалин замка, коих и не было в этом кино. Как же это я не признался, что я польский и уругвайский шпион? И планирую отравить весь Верховный Совет с помощью отравы, изготовленной бедным голубком. И для заметания следов я его и «приголубил»? Нет, не докрутили. Им ещё учиться и учиться. Как завещал Великий и Лена.

Обвинение требует «высшей меры защиты порядка!».

К прению сторон не переходили. Ввиду отсутствия адвокатов. А врагам народа слово не давали. Всё одно ничего дельного не скажет. Лишь опять какую-нибудь нелепую чушь своего тупого «гы-гы!».

Лишь зрители качали головами: «Так вот он какой, оказывается!» Да-да! А казался таким порядочным Тёмным.

И вот кульминация – приговор!

– Повинен в смерти!

Улыбаюсь. Давно пора! Уже обед. А я предпочитаю, чтобы меня казнили до заката. Что день терять? А в тюрьме макароны. С котлеткой.

– Исполнить приговор путём казни без пролития крови, – громогласно возвещает Верховный Судья.

– Сука!!! – Я аж подпрыгнул! Впился взглядом в насмешливые глаза Самого. – Почему не топор? Зачем огонь? Гля, ты что творишь, беспредельщик? – ору я ему в лицо.

Он лишь улыбается. Я невольно скосил глаза на неё. Понятно! Вот вы оба твари! Больные садисты!

– Увести приговорённого! Приговор привести в исполнение на закате! – велел Сам. Лицо его опять каменно-надменное.

Урод! Ещё и пытает меня ожиданием неизбежного.

И ожиданием неизбежного не где-нибудь, а прямо на месте казни!

Причём меня, как того известного персонажа, заставили не только свою собственную «голгофу» тащить на себе, но и самого изготовить себе пыточную! От начала до самого конца. Потому как «голгофа» – мой же мост!

Красивый, крепкий, продуманный мост. С ровной и гладкой, чуть линзовидной мостовой, с пешеходными тротуарами, с водостоками, чтобы ливни смывали с линзы мостовой навоз и пыль. Вот на тумбе ограждения моста, точно посредине, над опорой, я собственноручно привариваю к собственному недоглядению торчащему штырю арматуры, ещё один штырь арматуры. И поперечную арматуру к нему, перекладиной, к которой и привязывают мои руки. Предварительно сорвав с меня последние тряпки.

Но оставив Обруч Антимагии.

К моим ногам стаскивают сухой тростник, хворост и древесные строительные отходы. А на них дрова. Сердобольный Сам не пожалел ради меня ни дефицитные дрова, ни масла, коим всё это щедро заливали.

К моменту самой казни я уже был не особо и живым. Оказалось, что висеть с вывернутыми руками – это просто абзац! Уже очень скоро дышать становиться так тяжело, что каждый вздох даётся с таким неимоверным трудом, будто я каждый раз перекидываю через себя ту пресловутую болотную тварь. В глазах уже было темно от удушья. В ушах грохот собственной крови и собственного сердца. Сознание меркнет, пульсирует. И из себя выйти не получается. Обруч этот на голове давит, ломает меня.

Потому я не увидел, как начался рёв пламени. Почувствовал.

Это больно, скажу я вам. Поверьте на слово. Уж я-то в боли разбираюсь. Это непередаваемо больно.

И вдруг я понял, что это – ВСЁ!

Мне почему-то казалось, что всё, что было до этого, фарс, извращённая комедия абсурда. Что Ясам решил меня в очередной раз проучить, наказать, поиздеваться, пытать. Не верил, что меня, такого уникального, такого незаменимого, такой универсальный инструмент, можно просто выкинуть. Без сожаления, безжалостно. Не верилось. Я всё ждал, что огонь подо мной угаснет, Сам толкнёт очередную пафосную мудрачью заумь, меня сунут в реаниматор, да я опять займусь стройбатовскими буднями.

Но! Я сгорал. Сгорал заживо! А самое хреновое, что моя человеко-мертвяцко-небожительская сущность сделала казнь много более мучительной, много более ужасной. Чудовищной!

Любой человек бы уже отмучился. От болевого шока обрушившегося массива боли сгорающих ног, от разрыва сердца, гоняющего закипающую кровь, от свернувшихся лёгких, вдохнув пламя, от смерти мозга, в котором закипает, сворачиваясь и разлагаясь, серое вещество. Любой бы отмучился!

Я не любой. Я все эти прелести сжигания заживо уже испытал. Уже познал. Но я не умер. Я продолжал страдать. Продолжая жизнь. Совершенно ненужную в данном случаи. Сгорая заживо. Мучительно долго сгорая и всё заживо.

Но, услышав «Имперский марш» собираю всю волю в кулак, вытягиваюсь, тщательно собираю силы в кучку и кричу:

– Не посрамите! Братцы! Во имя Смерти!

– Хой! – грохнул Мир вокруг, ураганом прорываясь сквозь ревущее пламя, сквозь треск сгораемых волос, шипение и скрежет горящего тела.

Оказалось, что жгучая боль ненадолго. Потом сгорели нервные окончания и боль притупилась. Остался лишь прилив нестерпимой тёмной тошноты. Лёгкие мои коллапсировали ещё раньше.

Лишь темень тошноты.

И ужаса! Смертного ужаса!

И отчаяния. Обидного отчаяния! За что? Почему? Как так-то? Почему всё закончилось именно так? Да, я знал, что зимы мне не видать, как своих ушей, но – так? И сейчас? Против всех моих планов, против всякой логики, вопреки выгоде и той пользе, что я старался приносить этой власти?! Как же так?!!

Скоро сгорели глаза, и я ослеп.

И только тогда до меня дошло. Возможно, в тот момент я просто сошёл с ума. От невыносимости оставаться в уме. Но до меня дошло. Я понял! Сойдя с ума – понял, наконец! Только тогда, в очередной вспышке боли и тьмы, я понял, почему я на костре!

Потому что я исходил, как всегда, из неверных предпосылок. Потому что все логические построения были верными, логичными, но неверными! Опирающимися, как в том болоте, только на видимость незыблемого основания. А оказалось, там бездна, лишь накрытая наносным мусором. Неверные исходные! Потому я и не смог бы решить этой задачи! Никак!

А верным были другие исходные! Я нужен был Ясаму не как полководец, не как военный инженер и даже не как палач. Для всего этого у него были отдельные люди. Даже набор таких людей. Более простых, без двойного дна, без амбиций и закидонов, послушных и исполнительных. Но у него была одна проблема, решить которую мог только я.

И проблема эта – ОНА!

Именно поэтому Ясам и свёл нас с ней.

Это мне казалось, что вот так вот случилось. Само.

Ни фига не само! Свёл нас как кобеля и сучку.

Именно поэтому он и потерял интерес к ней, что ослабла её сила, как Королевы Низов, Матери выродков. Какое половое влечение? У Самого, возможно, к этому и интерес давно пропал. К простому и приятному процессу совокупления, я имею в виду. Да и сама Змея о том же говорит, что игнорит он её, как женщину.

Но не для этого Змея нужна была Ясаму. Не как баба, не как женщина. А именно как Императрица, как Матка Улья Проклятых, воплощение и точка фокуса их мерзкой Тёмной общественной структуры.

И эта её функция ослабла. Вот и понадобился – я.

А ведь я почти потемнел! Сам себя уверил, что я – Темнее Тёмного! Что все эти души, изжитые мною со света, все эти смертные грехи, наматывающиеся на меня, на мою душу, как на веретено, пропитали меня, осквернили, опорочили меня.

А ещё я считал себя таким умным, таким скрытным, таким загадочным. Дятел!

Но это я так думал. Что я засекречен и тёмен, а миссия моя тайная. А Сам не так думал. Видел меня – насквозь!

И даже немного лестно, что САМ, «Демон Революции» столь высоко оценил прогресс моего душевного развития!

Вот он, как конезаводчик, и свёл единственного Светлого необходимого уровня развития и Чистоты, что был в его доступе, с переставшей прогрессировать в своём грехопадении предводительницей шлюх, с Королевой Бала Сатаны. Ну, не Паладинов же ему ей связанными приводить? Хотя, может, так и было, почём мне знать? Может, не выгорело? А возможно, что всё должно происходить «естественно» и подопытные кролики не должны знать, что «они – счастливы!». Что они уже в шоу «Дом-2» и в «Шоу Трумена».

В результате взаимосвязи этой парочки «Инны и Яна» потемневший светлый, покрывший свою бессмертную душу толстым слоем сажи, грязи и копоти – отчищается. В том числе и отчищающим огнём костра. А облегчив душу, с которой огонь выжег всю грязь – вдруг оказывается на следующей ступени, познав сущность Уробороса. И побочно сущность падшей женщины.

А Змея-искусительница, соответственно, оскверняется. Совершив очередные грехопадения, в очередной раз предав. На очередном уровне подлости, предав разом и своего покровителя, и тёмного учителя – Сама (предлагая мне убить его, указывая на уязвимости его защиты), мимоходом и беспричинно, лишь капризом своим – убив невинного голубоватого юношу. И предав любовь, уничтожив любимого – меня, причём хитро, подло, безжалостно и без тени сожалений подставив под трибунал, под сожжение заживо! Из прихоти? Из ревности? Тем возведя подлость и низость этого проступка в филигранность мастерской обработки чёрного алмаза.

Она преодолела очередную фазовую стадию помутнения собственной души, извращённости собственного разума. Разрушая в своей душе, в своём сознании очередные табу, очередные моральные запреты. Падая, либо с их, Тёмной, оборотной, зеркальной точки зрения, возносясь на очередные уровни грехопадения, низменности. Завоёвывая очередные грани и рубежи свободы. Той, их «свободы», что разумными людьми признаются беспредельной отмороженностью.

Одолевая очередную ступень «пирамиды управления» толпо-элитарной моделью устройства общества, возможно, и не одну. И весь уроборос, в целом, расширяется, усложняя своё состояние, разветвляясь. Так же рывком и фазово. Прыжком расширяясь, как ввысь, вширь, так и структурно, качественно. Пирамида же! Власть Змеи – растёт, ширится, усложняется. И крепчает «вертикаль власти».

И власть эта, невидимая, неощутимая, логически не прослеживаемая, крепка, как половое влечение. Именно поэтому тысячи вооружённых людей, считавших себя верными мне «до смерти», даже не рыпнулись, даже не подумали вызволить своего «отца-основателя», отбить, спасти от ужасной участи. Маршируют парадным строем, смотря на казнь своего прежнего кумира. Ни одного шевеления в душе против тотального доминирования накрывшей их Пиз… «звезды пленительного счастья». Люди как в мороке. Как в наркотическом трансе, во сне, в лабиринте отражений зазеркалья.

И я был в этом мороке. Зарекался же – ни-ни! Чуя, чем эта «зда-3,14» пахнет, какой пушной зверь ей кровный родич! Избегал же её! И бегал к ней! Сам же! Своими ножками! А писец, как всегда, подкрался незаметно.

Осуждаю ли я их, людей? Мне ли осуждать их?

А Матка Улья вышла на очередную ступень. Её возможности фазово возросли. Новый порядок на порядок окреп. А значит, и Пастух возвысился.

Катализатор, слишком хитрого засланца Сил Света, можно списать, как выполнившего целевую функцию. Не раскрывая непосвящённым обывателям секретности его сущности. Им ни к чему такие метафизические заморочки. Закричат: «Сложно, гля, сложно!» Обыватель и рад прозябать в счастливом неведении.

Тем более, когда уровень секретности «Перед прочтением – сжечь!» Так, на всякий пожарный случай, вешаем такой ярлык. А вдруг какой-то баран всё же задерёт голову, оторвавшись от кормушки и его, барана, остригания? Его простое сознание возмутится рябью грозящего усложнения осознанности бытия. Буянить будет! Баран! Взбаламутит стадо. Всё одно не поймёт же ничего, но графики приростов живой биомассы, стрижки бабла и планового забоя нарушатся. А некоторые козлы, типа Германского Графа, что считают себя «пастухами», даже обеспокоятся: «А как управлять стадом, если „они“ всё будут знать? Их же не получится наёживать!» Успокойся, козёл, не хотят они правды! Им нужна лишь кормушка высокого уровня потребления, твёрдость и преемственность стабильности плети пастуха и «звезда пленительного счастья» наркотического транса зазеркалья. Но штамп секретности поставить надо. На всякий пожарный: «Перед прочтением – сжечь!»

Исполнено! Горю! И плавлюсь!

И всё! Сгорел!

Мир стал бордово-чёрной горошиной пульсирующей боли. Настолько невыносимой, что…

Завершающее отступление

По мосту шли ряды «Усмешки Смерти». Гордо вскинув голову, с равнением на казнённого, корчащегося на огне. Специально чеканя шаг. Словно надеясь сломать мост, вызвав амплитудные его колебания. Но коробка за коробкой проходили, а мост держался, гудя, как от боли.

Верёвки, удерживающие сжигаемое тело, прогорели. Но не одновременно. Сначала одна. И тело нелепо вытянулось. Вот не выдержала и вторая верёвка. Неуклюжей куклой тело сползло на угли, как-то спружинило, перевернулось, перевалилось, продолжило сползать. И соскользнуло с моста.

Прохождение «Усмешки Смерти» было сорвано. А парадный строй нарушился. Вся многотысячная людская масса воинов и собравшихся зрителей качнулась к воде. Но лишь немногие видели, как сожжённые останки рухнули в воду. Некоторые потом утверждали, что воды реки даже один раз вынесли тело на поверхность, словно отторгая что-то чужеродное. Но остальные ничего не увидели. Останки казнённого отступника река похоронила, как каменную глыбу.

Именно как глыбу. Как камень. Камнем сожжённый ушёл на дно. И видимо погрузился в ил. Потому как этой же ночью нашлось немало ныряльщиков, желающих выловить тело. Или хотя бы отсечь себе кусочек, на память. Как амулет. Только останков этих никто так и не нашёл. Ни под мостом, ни ниже по течению.

Ну, пропало и пропало! Что ж теперь? Жизнь-то продолжается. Тем более война. Как-то всем было не до подобных отвлечённых обстоятельств. Продолжающееся течение событий полностью поглощало собой всех живущих, трудящихся, сражающихся. Своя рубашка завсегда ближе к телу. А своя шкура теплее, роднее, уютнее. И не подпалена.

А однажды ночью, вместо ржавого, искривлённого креста на чёрной тумбе, настолько прокопчённой, что ливни так и не могли отмыть этой черноты, явилось пересекающим реку путникам чудо.

Ладная, лёгкая, хотя и сделанная из тяжелого, твёрдого камня, воздушная фигурка, стоящая на чёрном кубе тумбы, на самых пальчиках одной изящной ножки. Чуть поджав вторую ножку, раскинув руки, с парящими волосами и лентами подола, она, казалось, парила над рекой, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза на легкоузнаваемом лице утончённой красоты.

– Матерь! – шептали люди, склоняя головы, некоторые преклоняя колени. – Матерь Драконов!

А позже, сплёвывая, украдкой, когда никто не видит:

– Убийца! Ведьма!

Хотя некоторые, явно неизжитые злопыхатели утверждали, что люди оговаривались и вместо Матери Драконов именовали статую Матерью Смерти! Что вообще уже ни в какие ворота!

Но с годами и первое, и второе становилось всё реже. Спадал накал и восхищения, и ненависти. Людям как-то не хотелось поминать произошедшее, ещё меньше им хотелось рассказывать об этом. Почему-то людям было не то чтобы совестно (для этого совесть надо иметь), а стало как-то неприятно об этом вспоминать.

И, казалось бы, что такого? Каждый день вокруг происходили и более безумные, более массовые и более жестокие события. Люди и до, и после сжигались живьём. С них сдирали шкуры заживо, сотнями распинали на перекладинах вдоль дорог, сотнями приносили в жертвы. Мир жесток. И населён людьми с ожесточёнными, до кремниевой жёсткости, сердцами. Но вот этот конкретный случай людям был неприятен для поминания. И никто не пытался рефлексировать по поводу причин этой неприязни. Не вспоминали и всё! Так легче. Так проще.

Потому события эти быстро выветрились из памяти людской.

А вот восхищение ладной фигуркой, парящей в восходящих от реки воздушных потоках, сверкающая в лучах Светила чудесным, гладким, как стекло, и прочным, как сталь, покрытием осталось. Только самой статуей, без контекстов. Красиво же!

И спустя буквально одно поколение эту фигурку называли просто Дева Реки. А путепровод именовали Мост Летящей Девы. И это название люди знали больше, чем официальное, написанное на картах и в государственных грамотах.

Тем более что к тому времени уже мало кто мог поведать о перипетиях случившего здесь, даже если бы возжелал этого. Мало кто помнил не то что имена, но и самих действующих лиц этой драмы и трагедии, настолько всем хотелось забыть всё это. Некоторые из этих действующих лиц были в своё время столь могущественны, что не только способны решать судьбы целых стран, сдвигать с места целые народы и бросать на смерть целые армии, стирая в пыль целые города и даже государства, но и на момент свершившегося были неуязвимыми и бессмертными. То есть вечными. И им в тот момент уже поклонялись, как богам.

И вот никто не помнит их имён. Их время ушло. Наступили новые времена. На слуху были другие имена Великих, гремели их свершения. И их восхождения, их падения, ошибки и свершения, взлёты и низвержения. И эти новые герои тоже думают, что они бессмертные боги.

И лишь чернота тумбы и взлетающая с неё каменная фигурка намекают на историю создания этого моста. Намекают внимательным путникам на ту истину, что ничто не вечно в этом Мире. Что всё тлен. И тщетность. Особенно тщетны амбиции живущих, считающих себя Потрясателями Вселенных и Покорителями Миров. Что всё течёт, всё меняется. Кто был никем, станет ничем. Кто был всем и тот тоже станет прахом. Всё – ничто. А ничто – не вечно. Всё пройдёт. Пройдёт по этому мосту и этот, что ныне велик, да затеряется в реке времён. И следы его смоет дождём.

Ничего нет постоянного, всё изменится. Кроме черноты тумбы под ногами Девы, которая изо всех сил хотела улететь прочь, но так и не смогла сделать этого.

Примечания

1

Павел Пламенев «Путь Воина».

Content

Виталий Храмов
По ту сторону жизни, по ту сторону света

Пролог

Часть первая. Дороги Смерти Режим сложности: Смерть – не преграда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Отступление 1

Часть вторая. Новый мировой порядок Режим сложности: Свой среди чужих, чужой для всех

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья. Стройбатя. Будни и пламя Режим сложности: В боль! Беспросветную

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Завершающее отступление

Примечания