Юмэно Кюсаку

Догра Магра

Книга издана при поддержке гранта АНО «Культурная и книжная инициатива» и магазина «Подписные издания».

Благодарим Икуру Куваджиму (sic!), Екатерину Рябову, Николая Караева, Татьяну Миронову, Ольгу Дорофееву, Александру Бурыкину, Марию Прохорову, Клима Гречку, Общество исследования журнала «Синсэй-нэн» (Япония).

Имена японских персонажей в книге приводятся в традиционном порядке фамилия-имя, если речь идет о псевдонимах (ЮМЭНО Кюсаку) или действие происходит до XIX века. В остальных случаях порядок имен европейский (Кётаро ВАКАБАЯСИ).

Заглавное стихотворение

Нерожденный, нерожденный,

Отчего ты сам не свой?

Знаешь правду, что таится

В сердце матери родной?

«Бо-о-ом»…

Едва глаза мои приоткрылись, как низкое эхо отчетливо и гулко отозвалось в ушах жужжанием пчелы…

Прислушавшись, я понял, что кругом глубокая ночь. «Наверное, где-то рядом бьют настенные часы», — сообразил я и снова погрузился в дрему… Жужжание постепенно отдалялось, пока не исчезло совсем, и воцарилась мертвенная тишина.

И тут веки мои распахнулись.

С довольно высокого белого потолка свисала одинокая, покрытая тонким слоем пыли электрическая лампочка, из которой лился желто-оранжевый свет. На ее стеклянном боку застыла, как мертвая, большая муха. А прямо под ней, на твердом и холодном полу из искусственного камня, лежал раскинувшись я.

Как странно…

Не меняя позы, я широко раскрыл веки и повращал глазами: вверх, вниз, влево, вправо…

Квадратная комната с иссиня-черными бетонными стенами всего в два кэна[1] длиной. Кажется, обустраивали ее с крайней предосторожностью: с трех сторон большие вертикальные окна с матовыми стеклами, забранные черными железными решетками и затянутые в два слоя металлической сеткой.

У той стены, где окна не было, изголовьем ко входу стояла прочная железная кровать, аккуратно застеленная белоснежным бельем, — очевидно, на ней еще никто не спал.

Очень странно…

Я приподнял голову, чтобы оглядеть себя. На мне было двухслойное новое кимоно из белого накрахмаленного хлопка, высоко перевязанное коротким тюлевым поясом. Руки и ноги толстые, темные, будто покрытые грязью… Что за неаккуратность?..

Я робко прошелся по лицу правой рукой: еще удивительнее… Заостренный нос, впалые глаза, растрепанные волосы, неряшливая борода…

Вдруг я вскочил. Снова ощупал лицо. Беспокойно огляделся.

Кто же я?.. Я не знаю, кто я такой!

Сердце в груди быстро-быстро заколотилось — застучало, словно набат. Сделалось трудно дышать. Я задыхался. Я ощущал, что вот-вот умру. Но вдруг… все опять затихло.

Да что за чудо?..

Я совсем забыл, кем являюсь…

Сколько ни пытался, я ничего не мог вспомнить… В голове остался только бой часов — это звучное «бо-о-ом»… И все.

Однако я точно был в здравом уме и отчетливо ощущал безмолвный мрак. Он окутывал комнату и простирался за ее пределы — дальше и дальше…

Это не сон… Точно не сон!

Я подпрыгнул.

Подбежав к окну, я поглядел в матовое стекло. Вдруг я увижу себя и смогу… вспомнить хоть что-нибудь?!

Но нет, без толку… В стекле возникла лишь тень со всклокоченными, как у черта, волосами.

Я извернулся и, подскочив к двери с одной-единственной замочной скважиной, приблизился к медной ручке. Но и там ничего: в металле отражался лишь тусклый желтый свет…

Я обшарил пространство под кроватью, перевернул постель, развязал кимоно и вывернул наизнанку пояс, но не нашел ни имени, ни даже инициалов.

Я был ошарашен. Все так же: неведомый в неведомом мире, я совсем не понимал, кто я такой.

И в то же время я, распоясанный, будто устремился вниз — в бездонную пропасть. Изнутри поднялась дрожь, и, забыв обо всем, я заорал что есть мочи.

Но этот невыносимый, пронзительный крик с металлическим отзвуком… он пропал без следа, исчез в бетонных стенах, бессильный напомнить хоть что-нибудь о моем прошлом.

И я закричал снова. Все без толку. Недолгая громкая волна этого крика разнеслась по комнате, закрутилась спиралью и начисто исчезла. А четыре стены, три окна и дверь сделались еще тише, еще мрачнее.

Мне хотелось кричать — снова и снова. Но слова не вырывались наружу, а застревали в горле. И с каждой попыткой издать звук страшная тишина делалась все глубже.

Зубы заскрежетали. Колени задрожали. Кто? Кто я?! Не могу вспомнить! Какой ужас!..

Я снова стал задыхаться… Как же хотелось закричать, но я не мог. Как же хотелось выйти, но я не мог. Окутанный страхом, я стоял навытяжку посреди комнаты…

Где я? В тюрьме?.. В психбольнице?..

Мысли крутились в моей голове, пока я слушал собственное хриплое дыхание, что отзывалось эхом в четырех стенах, словно холодный осенний ветер.

Подступил обморок, в глазах резко потемнело. Весь в поту, прямой как струна, я зажмурился, готовый повалиться на спину, но вдруг… как заведенный, дернулся и восстановил равновесие. Глаза раскрылись, и я уставился в стену напротив кровати.

Из-за бетона послышался странный голос. Явно девичий, но такой хриплый, что едва походил на человеческий. Сквозь стену доносились чрезвычайно тоскливые, душераздирающие звуки…

— Братец… Братец. Братец, братец, братец, братец, братец… Дай же тебя услышать… Еще хоть разочек!..

Я съежился от страха и опять невольно огляделся. Но в комнате не было никого, кроме меня, и я пристально вперился в точку на стене, откуда исходил голос…

— Братец, братец, братец, братец, братец… Братец, ты же в соседней комнате! Это я. Это я. Твоя невеста… Твоя будущая жена… я… Это я. Прошу, прошу, дай услышать тебя еще раз… еще разок… Еще разочек… Братец, братец, братец, братец… Бра-а-а-атец!

Глаза мои раскрылись так, что от напряжения заболели веки. Разинув в удивлении рот, я, пошатываясь, сделал несколько шагов в направлении голоса и, крепко обхватив живот, сосредоточенно уставился в стену.

Сколько же было силы в этих чистосердечных криках! Такой силы, от которой душа слушателя словно повисала в небе. Сколько невыносимого отчаяния, пробирающего до самого нутра… Как долго он зовет меня, этот голос, полный чистой и глубокой муки?.. Может, тысячи, сотни тысяч лет… Да и меня ли зовет он, этот голос из-за ночной бетонной стены?..

— Братец, братец, братец, братец, братец… Почему… почему ты не отвечаешь? Это же я! Я, я, я! Разве мог позабыть меня, братец? Это я! Я! Твоя невеста, братец… Неужто забыл меня? В ночь перед свадьбой… прямо перед нашей свадьбой, я погибла от твоей руки… Но ожила… Я воскресла, я встала из могилы. Теперь я тут. Я не призрак, не дух. Братец, братец, братец, братец… Почему ты не отвечаешь?.. Братец, неужто забыл? Неужто ничего не помнишь?

Я бессильно пятился, продолжая глядеть в стену огромными, словно блюдца, глазами.

Что за чудеса?!

Девушка за стеной говорит, что знает меня. Говорит, что она — моя невеста… И что я собственными руками убил ее перед свадьбой… Но она ожила. День и ночь она зовет меня из соседней комнаты, выкрикивает в отчаянии непонятные, таинственные фразы, чтобы пробудить во мне воспоминания…

Сумасшедшая?..

Или она в здравом уме?..

Нет-нет! Сумасшедшая! Определенно сумасшедшая… Такие глупости… такие фантазии… А-ха-ха-ха!

Я попытался изобразить улыбку, но она не тронула застывших мышц лица… Еще один крик — отчаянный и мощный — пронзил бетонную стену. Я хотел улыбнуться, но не мог. Она точно знала: я — это я… и была абсолютно в том уверена… От этого меня продирал ужас…

— Братец, братец, братец! Почему ты не отвечаешь? Я же так страдаю… Хоть слово, хоть одно словечко! Ответь!

Я молчал.

— Словечко! Одно словечко! Прошу… прошу, ответь мне! Пожалуйста! Тогда врачи поймут, что я не сумасшедшая… Если уж братец вспомнит меня, об этом узнает и главный врач… Тогда мы, мы оба, выберемся из больницы… Братец, братец, братец! Почему?.. Почему ты не отвечаешь?!

Она ненадолго притихла.

— Разве не понимаешь, как мне больно? День за днем… ночь за ночью… я зову и зову тебя. А ты не слышишь! Ах… Братец, братец, братец, братец! Это слишком… слишком… слишком… я-а-а-а… я больше не…

До меня донеслись новые неслыханные звуки: по стене застучали. Не знаю, ладонями или кулаками, но это была мягкая человеческая плоть. Нежные женские руки колотили с такой силой, будто их владелица не знала боли от ран и ушибов. Представляя, как на стене появляются кровавые пятна, я стиснул зубы…

— Братец, братец, братец, братец… Это же я! Ты убил меня, братец, а я воскресла. Мне, твоей сестренке, не на кого больше положиться. Я здесь совершенно одна… Братец, неужели забыл меня?

Я не отзывался.

— Братец?! В мире остались только ты да я… Они считают нас безумными, и потому разлучили. Они заперли нас в больнице… Братец, ответь мне, прошу! Я не лгу! Только вспомнишь меня, они поймут, что я и ты, братец… что мы… мы не сумасшедшие! Лишь одно слово… Одно словечко… Ответь! Позови меня… позови меня, позови Моёко… Братец, братец, братец, братец, братец… а… Это я… ах… темнеет… перед глаза…

Я вскочил на кровать и приблизился к бетонной стене, откуда исходил голос. Мне так хотелось ответить, так хотелось избавить ее от страданий, так хотелось скорее узнать, кто я. Меня обуревали все эти чувства, однако… я лишь сглотнул слюну и задумался.

Вскоре я снова слез с кровати. Так же пристально глядя на стену, я стал отодвигаться от этого голоса — дальше и дальше, пока не наткнулся на окно, что было напротив.

Ответить я не мог. Нет… отвечать нельзя!

Ведь я не знаю, моя это невеста или совершенно незнакомая девушка… Я не могу вспомнить лица той, кому принадлежат эти чистосердечные крики, эти болезненные, эти мучительные вопли, которые я только что слышал. Я скован каким-то непостижимым слабоумием, и единственное мое воспоминание — это бой часов, «бо-о-ом».

А если сказать, что я ее жених?.. Предположим, я отвечу ей, получу свободу. Она сообщит мне, кто я и откуда, но как я пойму, правда это или нет? Как я узнаю, нормальная эта девушка или сумасшедшая?..

А вдруг она действительно сумасшедшая и человек, которого она так жутко зовет, лишь плод воображения? Что тогда? Неосторожный ответ повлечет за собой еще большие недоразумения… Или хуже того: она зовет кого-то реального, но не меня. Тогда по вине своего легкомыслия я завладею чужой невестой и посягну на чью-то честь…

Подобные страхи продолжали атаковать меня. Сцепив руки, я сглатывал слюну под ее крики и вопли, бесконечно доносившиеся через бетонные стены.

— Братец, братец, братец, братец! Это слишком… слишком… слишком… слишком… слишком…

Слабый… болезненный… призрачный… бесконечно чистосердечный крик…

Я вцепился в волосы, до крови царапая кожу длинными ногтями.

— Братец, братец, братец. Я же твоя! Я вся твоя! Скорее… скорее обними меня!

Я принялся ожесточенно тереть лицо ладонями.

«Нет, нет… быть не может! Быть не может! Ты не понимаешь. Я не знаю, кто ты…» — готов был закричать я, но спешно зажал себе рот. Сейчас я не мог судить, что правда, а что нет. Я не знал своего прошлого и никак не мог опровергнуть ее слова. Мало того, что я не помнил своих родителей, не помнил братьев и сестер, не помнил, откуда я… Теперь я даже не знал, человек я или свинья…

Я сжал кулаки и постучал ими по затылку, но это не помогло пробудить воспоминания.

А голос все не исчезал. Дыхание ее стало прерывистым, наконец вздохи достигли вершин страдания, и мне уже едва удавалось разобрать хоть что-нибудь.

— Братец… братец! Прошу… прошу тебя, спаси… спаси меня-а-а!

Словно ведомый голосом, я оглядел стены, окна и дверь. Я был готов бежать, но не шелохнулся.

Туда, туда, где тишина… Тело покрылось гусиной кожей. Я ринулся ко входу и со всей силы бросился на синюю крашеную дверь, но та оказалась тверда как железо. Я поглядел в мрачную замочную скважину.

Настойчивые звуки и крики не прекращались, пугая меня до оцепенения… Я ухватился за оконную решетку, принялся трясти ее и даже слегка погнул, но вряд ли кому-то удалось бы добиться большего…

Дрожа, я устало вернулся в центр комнаты и огляделся по сторонам.

А человеческий ли это мир? Быть может, я наказан и сослан в царство мертвых?

Ведь только я пришел в себя, как сразу же оказался в бескрайнем аду, терзаемый отсутствием воспоминаний. Ни малейшего отголоска, только бой часов…

И какая же эта мука — слышать голос незнакомой девушки, которая зовет тебя… Непрестанные угрызения, невозможность укрыться, спастись от печальной, трагической любви, немыслимой в мире живых.

Я затопал так сильно, что почувствовал боль в пятках… Я повалился на пол, улегся навзничь, а потом встал и осмотрелся… Я был готов на все, лишь бы не слышать этих звуков из соседней комнаты, этих неразборчивых, прерывистых всхлипов. Как можно быстрее вспомнить, кто я! Избавить себя от этих мук… Дать ей точный ответ…

Не знаю, сколько минут или часов я бродил по комнате как безумный. В голове царила пустота. Не только о ней — я не мог ничего вспомнить и о себе. Не мог ничего отыскать. Совершенно пустой, я плавал в пустоте, что вытеснила воспоминания… Под немыслимые крики, доносящиеся из-за стены, растерянный, я мучился догадками.

Через некоторое время крики стали утихать. Постепенно они сделались тонкими, как ниточки, пока от них не остались одни прерывистые всхлипы. Наконец девушка умолкла, и в ночной комнате снова воцарилась тишина.

Я устал. Устал от безумия, устал от размышлений. Слыша откуда-то из-за двери — вроде из тупика коридора — ровный и громкий бой часов, я не понимал, где я и что со мной, сижу я или стою. Я снова впал в забытье…

Что-то стукнуло…

Свесив голову на грудь и упершись взглядом в точку прямо перед собой, я сидел в углу напротив двери.

Я огляделся… Все в комнате — пол, стены, окна — окрасилось голубым.

«Чирик-чирик, чирик-чирик» — где-то вдали щебетали воробьи. Был слышен грохот трамваев…

Лампочка под потолком уже погасла.

«Рассвело», — лениво подумал я и потер глаза. Кажется, я крепко заснул…

Я потянулся, будто начисто забыв обо всех страшных и таинственных событиях ночи. Я ощущал боль в разных частях тела и уже был готов от души зевнуть, но, не успев набрать достаточно воздуха, захлопнул рот.

В двери напротив открылось окошечко. В нем показался простой деревянный поднос, на котором стояла серебристая тарелка и белые приборы.

Я крайне удивился. Моя голова невольно наполнилась ночными сомнениями… Не помня себя, я поднялся, на цыпочках подбежал к дверце и вцепился что было силы в толстые женские руки, которые держали поднос. Тосты, тарелка с салатом, бутылка молока — все повалилось на пол.

— Скажите, скажите, кто я! Как меня зовут? — хрипло закричал я со всей мочи.

Женщина не пошевелилась. Из-за моей хватки ее холодные руки, которые высовывались из белой униформы, словно толстые красные редиски, приобрели фиолетовый оттенок…

— Кто я? Как меня зовут? Я сумасшедший или…

— А-а-а-й! — раздался крик, и руки обмякли. — Кто-нибудь! Кто-нибудь, на помощь! Седьмая палата! На помощь!

— Шш! Тише, тише! Прекратите! Скажите, кто я. Где я нахожусь? Что происходит? Почему я здесь? Прошу! Скажете — отпущу.

Из-за двери доносились всхлипы. Но тут моя хватка ослабла, и я отпустил руки женщины. Всхлипы стихли. В коридоре послышались спешные шаги.

Я держал ее так крепко и отпустил так резко, что полетел на каменный пол. От серьезного падения меня спасло лишь то, что я успел выставить назад руки. Сохранив кое-как равновесие, я разочарованно огляделся.

И тут… случилось что-то неожиданное.

Когда я шлепнулся на пол, напряжение, терзавшее меня все это время, вмиг исчезло, а изнутри поднялась какая-то незнакомая, непонятная, не знающая удержу дурашливость. Я расхохотался так, что затряслись волосы на голове. Какая же глупость! Какая чушь! Я разразился неудержимым смехом. Вздымаясь откуда-то из глубин души, он сотрясал все мое тело, пока не достиг такой силы, что, казалось, еще немного — и моя плоть отделится от костей.

А-ха-ха-ха-ха! Что за глупость?! Да не все ли равно, как меня зовут? Забыл — и ладно! Я — это я! Не так ли? А-ха-ха-ха!..

Дурашливость сделалась совершенно нестерпимой, и я повалился на пол. Я скреб пальцами голову, бил себя в грудь, сучил ногами и хохотал. Хохотал… хохотал… хохотал… Глотая слезы, задыхаясь, вертясь, елозя, ворочаясь, я все хохотал.

А-ха-ха-ха-ха! Да как же это?

С неба я, что ли, свалился? Или из земли вырос?.. Стоит тут какой-то странный человек, и я понятия не имею, кто это… А-ха-ха-ха-ха!

Где он был? Чем занимался до сих пор? И что ему делать дальше? Он же ничегошеньки не понимает… И я только что с ним познакомился. А-ха-ха-ха-ха…

Что же это такое? Загадка? Нелепость? Ха-ха… ха-ха… Нелепость, нелепость! Ха-ха-ха.

Как же больно! Просто невыносимо. И чего я такой кретин? А-ха-ха-ха-ха!

Безостановочно смеясь, я все катался по полу из искусственного камня, но вот силы мои иссякли, а дурашливость куда-то подевалась. Я поднялся и протер глаза. У моих ног лежали следы недавнего буйства: три куска хлеба, тарелка салата, вилка и закупоренная бутылка молока.

Я почему-то залился краской, хотя рядом никого не было. Мне вдруг страшно захотелось есть, и, лишь поправив пояс, я схватил в одну руку еще теплую бутылку молока, а в другую — тост с маслом и принялся завтракать. Поддевая вилкой овощной салат и набивая рот невыносимо вкусной пищей, я спешно жевал, запивая жадными глотками. Наконец я откинулся на свежую простынь и, блаженно потягиваясь, закрыл глаза.

Я продремал, наверное, минут пятнадцать-двадцать. От сытости или нет, но силы меня покинули, по ладоням и ступням разлилось тепло, а в голове ощущалась темная пустота… То где-то рядом, то из самых ее глубин раздавались и стихали утренние звуки. Какая вялость… какое бессилие…

Грохот дорожного движения. Торопливый топот сапог. Важное цоканье гэта[2]. Звонки велосипедов. Где-то выбивали пыль…

Вдали каркал ворон. Кажется, рядом, на кухне, разбилась чашка. Вдруг из-за окна послышались женские крики.

— Фу, как гадко! Правда… Я перепугалась! Не ожидала… Не шути так! Ха-ха-ха.

Мой желудок отозвался радостным урчанием. Все эти звуки сливались в общий гул. Постепенно он уплывал от меня и моей приятной дремоты — дальше и дальше. Как же приятно… Как хорошо…

Откуда-то издалека отчетливо донеслось необычное «уи… уи… уи-уи-уи-уи». Так высоко и четко, словно свисток, могла звучать лишь сирена, и мне подумалось, что эта машина спешит ко мне по ужасно срочному делу. «Уи-уи-уи-уи» заглушило все звуки утренней тишины. Огибая повороты, оно свернуло в мою сторону и с удивительной скоростью помчалось к моей сонной голове, но вдруг, уже готовое врезаться в растрепанные волосы, отклонилось и описало огромную дугу, затем сбавило ход и с высоким ревом повернуло назад, проехало с квартал, и снова развернулось ко мне, приблизилось с громкой, оглушительной трелью и сразу же затихло. Больше я ничего не слышал. Весь мир замер, и я погрузился в сон.

После пяти спокойных минут в замочной скважине у изголовья что-то провернулось. Скрипнула тяжелая дверь, раздался шорох. Я рефлекторно вскочил с кровати, обернулся и… был поражен увиденным!

Прямо передо мной, у тяжелой, прикрытой двери, возникло небольшое плетеное креслице. А над ним, чуть ли не до потолка, возвышалась удивительная фигура. Она взирала на меня откуда-то сверху.

Это был великан ростом выше шести сяку[3], с вытянутым лошадиным лицом и бледной, точно фарфоровой, кожей. Под длинными, тонкими бровями поблескивали маленькие, как у кита, глазки. Взгляд был мутным и бессильным, точно у дряхлого старика или умирающего. Крупный, как у европейца, нос выдавался вперед, переносица ярко блестела. Под носом вытянулись большие, плотно сомкнутые губы, тоже бледные. «Уж не из-за тяжелой ли болезни?» — подумалось мне. Необыкновенно широкий покатый лоб, похожий на крышу храма, и огромная, как нос военного корабля, челюсть выглядели зловеще… Я был уверен: передо мной обладатель эксцентричного, сверхчеловеческого характера. Черные блестящие волосы гиганта были разделены пробором. Он стоял перед изящным плетеным креслом, которое больше подошло бы женщине. Одетый в дорогое пальто из коричневой кожи, он длинными пальцами — бледными и волосатыми — перебирал платиновую цепочку. Ну точно злой колдун, практикующий магию или нечто подобное!

Я оглядывал этого великана с трепетом: затаил дыхание, хлопал ресницами и робко шевелил языком, словно едва вылупившийся птенец. Мне стало вдруг ясно: это он ехал сюда на автомобиле! И я невольно уселся поудобнее — лицом к гостю.

В мутных глазках гиганта тут же зажегся холодный огонек достоинства. Пока он разглядывал меня свысока, я захотел сжаться в комочек и опустил голову.

Но гигант не обратил на это ни малейшего внимания. Изучив меня с предельным равнодушием, он поднял голову и перевел свой затуманенный взор на комнату. И пока он оглядывал каждый угол, мне вдруг показалось, что этот зловещий господин видит насквозь все мои позорные делишки с самого момента пробуждения. Мне захотелось съежиться еще сильней, а в душе поселился страх. Зачем же он здесь?..

Но тут случилось неожиданное. Великан вдруг сжался и наклонился вперед, будто напуганный чем-то. Он спешно сунул руку в карман пальто, вытащил белый платок, торопливо отер лицо и тут же отстранился от меня. По телу его пробежала дрожь, и он слабо откашлялся, что совсем не сочеталось с внушительным обликом. Наконец гость отдышался, успокоился и, повернувшись ко мне, с поклоном произнес:

— Очень приятно… Я не вполне здоров… Прошу прощения за верхнюю одежду…

Голос великана напоминал женский, контрастируя с обликом. Но, услышав его, я немного успокоился. Великан показался мне искренним и мягким. Со вздохом облегчения я поднял голову. Тот вновь покашлял и вежливо поднес визитную карточку прямо к моему лицу.

— Прошу… кхе-кхе… я…

С учтивым полупоклоном я принял карточку обеими руками.

ИМПЕРАТОРСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ КЮСЮ

ПРОФЕССОР СУДЕБНОЙ МЕДИЦИНЫ

ДЕКАН МЕДИЦИНСКОГО ФАКУЛЬТЕТА

КЁТАРО ВАКАБАЯСИ

Я несколько раз ошарашенно перечитал слова на карточке. Затем оглядел сверху вниз и снизу вверх этого огромного господина, который стоял передо мной, и, пытаясь сдержать кашель и невольно озираясь, едва вымолвил: «Я… в университете Кюсю?»

Под левым глазом доктора Вакабаяси нервно задрожал мускул (или же это была присущая лишь ему улыбка?). Бледные губы затрепетали:

— Так точно… вы в университете Кюсю… седьмая палата кафедры психиатрии. Прошу прощения за вторжение. Полагаю, следует доложить вам причины столь внезапного визита. Некоторое время назад вы интересовались у медсестры, которая раздает еду, своим именем. Мне сообщил об этом дежурный врач — и вот я здесь. Как поживаете? Удалось ли вспомнить, как вас зовут? Вернулась ли память?

Я не мог ничего ответить и, разинув рот и выпучив глаза, пялился как идиот на огромный подбородок, что торчал прямо перед моим носом…

Но как тут не удивиться?! Тень имени будто преследовала меня с самого утра.

С того момента, как я спросил у медсестры свое имя, прошел от силы час. Но доктор Вакабаяси успел, несмотря на болезнь, одеться и прийти сюда, чтобы узнать, не вернулась ли ко мне память. Слишком уж подозрительная поспешность, слишком таинственный интерес…

Почему этот доктор непременно желает знать, помню я свое имя или нет?..

Я больше и больше терялся и глядел то на ладонь с визитной карточкой, то на лицо доктора Вакабаяси.

К моему удивлению, доктор по-прежнему смотрел на меня свысока немигающим взглядом. Плотно сжав губы и, видимо, ожидая ответа, он изучал меня с крайним сосредоточением. И это напряжение ясно показывало, какую важность он придает моему ответу. Я понимал все ясней: в ответе на вопрос, помню ли я свое имя и прошлое, кроется нечто важное для доктора Вакабаяси. Вместе с тем росло и мое напряжение.

Некоторое время мы неотрывно глядели друг на друга, но, догадавшись, что ответа не будет, доктор Вакабаяси разочарованно прикрыл глаза. Однако, когда его веки снова распахнулись, мускул под левым глазом задрожал еще сильнее и губы растянулись в улыбке. Наверное, он расценил мое удивление по-своему.

Несколько раз кивнув, доктор Вакабаяси зашевелил губами:

— Само собой. Возможно, это прозвучит нелепо, но так и должно быть. Вероятно, вам покажется странным, что, будучи прежде строгим приверженцем принципов судебной медицины, я начал работу в области психиатрии… Однако меня вынудили некоторые серьезные обстоятельства…

Казалось, доктор Вакабаяси вот-вот закашляется, но на этот раз обошлось. Прикрывшись платком, он проморгался и, тяжело дыша, продолжил:

— Да… Не знаю, как сказать иначе… До недавнего времени кафедру психиатрии возглавлял известный профессор Кэйси Масаки.

— Кэйси Масаки?..

— Так точно… Великий Кэйси Масаки, ученый не только национального, но и мирового уровня, автор новой «Психиатрической теории», которая вскоре произведет переворот в сфере психиатрии, где до недавнего времени царил застой… Конечно, я должен сразу уточнить: речь не идет о лженаучных явлениях вроде спиритизма или ясновидения, которые еще вчера изучались совершенно серьезно. При этом можно уверенно утверждать: перед нами эпохальная теория, которая базируется на строго научных принципах. Собственно, ради сбора доказательной базы доктор Масаки и организовал при факультете единственную в своем роде лечебницу. Излишне уточнять, что вам выпала честь оказаться в числе пациентов, которых лечат в полном соответствии с этой новой теорией…

— Я… болен психически?.. Меня лечат?..

— Так точно… Конечно, ваши подозрения уместны. Нельзя не отметить явную несообразность, ведь вместо лечащего врача, доктора Масаки, справиться о вас пришел я, специалист по судебной медицине, однако… С большим сожалением я должен сообщить, что примерно месяц назад доктор Масаки скоропостижно скончался, успев все же передать дела и полномочия мне. Более того, по причине отсутствия на кафедре подходящего ассистента преемник покойного так и не определен. Поэтому приказом ректора я был назначен временным совместителем… Перед кончиной доктор Масаки поручил мне с особым тщанием заботиться об одном из пациентов — о вас! Иными словами, на карту поставлена честь нашей кафедры психиатрии. Нет! Честь всего медицинского факультета, даже всего университета Кюсю! Важно лишь одно — чтобы к вам вернулась память!

Доктор Вакабаяси закончил свою речь. Я захлопал ресницами, и все вокруг словно озарилось ослепительной вспышкой. Где-то будто бы промелькнул отблеск моего имени, и показалось, что вот-вот оно придет мне на ум, но вдруг…

Вдруг я испытал такое чувство собственной ничтожности, что не смог посмотреть на доктора и склонил голову еще сильнее.

Значит, это кафедра психиатрии Императорского университета Кюсю? А я всего лишь психически больной человек где-то… Где? В седьмой палате?

С самого утра, как только я проснулся, мой разум находился в каком-то ненормальном состоянии. Наверное, из-за того, что я был нездоров… Нет, я и сейчас… Точно! Я самый обычный психический больной.

Ах… Жалкий я, сумасшедший!..

Я осознал это благодаря уж очень обходительным выражениям доктора Вакабаяси и застыдился. Сердце бешено застучало — я едва мог дышать. Меня охватили стыд, страх, печаль и другие, непонятные, чувства. Лицо мое, включая шею и мочки ушей, обдало жаром, в глазах защипало, и мне страшно захотелось спрятаться в постель, но я лишь уныло уткнул лицо в ладони и принялся отчаянно тереть глаза.

Смотря на меня сверху вниз, доктор Вакабаяси дважды звучно сглотнул слюну. Потом сложил ладони как перед высокопоставленным лицом и еще более нежным тоном, словно поглаживая кошку, начал утешать:

— Разумеется. Весьма и разумеется. Любой, обнаружив себя в больничной палате, испытал бы схожее потрясение и оказался близок к отчаянию… Впрочем, не стоит волноваться. Ведь, должен заметить, вы находитесь тут совершенно по иной причине, нежели другие пациенты…

— Я… отличаюсь от других?

— Так точно. Вы — ценнейший исследовательский материал для эпохального психиатрического эксперимента под названием «Свободное лечение сумасшедших», который проводится на кафедре психиатрии уже упомянутым доктором Масаки…

— Я… я… исследовательский материал… для свободного лечения сумасшедших?..

Доктор Вакабаяси чуть наклонился вперед и старательно закивал, будто бы отдавая дань уважения самим словам «свободное лечение сумасшедших».

— Так точно, так точно. Все именно так. Полагаю, вскоре вы окончательно поймете, насколько эпохальны и характер доктора Масаки, автора «Свободного лечения сумасшедших», и созданная им теория… Более того, благодаря четкой работе мозга вы уже показали на удивление хорошие результаты и прославили наш университет на весь мир. Однако из-за серьезного нервного потрясения, вызванного экспериментом, вы полностью утратили память. Но я вижу, что сейчас вы находитесь на пути к уверенному выздоровлению. Поэтому вы не только… скажем так, главный образец в этом удивительном эксперименте по свободному лечению, вы в то же время хранитель чести нашего университета — университета Кюсю!

— Но… но почему я… главный… в этом страшном эксперименте?.. — невольно пробормотал я, переместившись на край кровати… Мне сделалось страшно от вихря загадочных новостей, что вились вокруг.

Поглядывая свысока, Доктор Вакабаяси закивал еще хладнокровнее:

— Ваши подозрения вполне естественны. Но… к сожалению, пока — прежде чем рано или поздно к вам не вернется память — я не вправе давать пояснения.

— Нужно вспомнить, кто я?.. Но как? — с нарастающим беспокойством спросил я.

Тон доктора Вакабаяси заставил меня ощутить в полной мере ничтожество сумасшедших.

Однако доктор оставался бесстрастным. Будто желая остановить меня, он спокойно поднял руку.

— Ну, ну… не торопитесь, не торопитесь. Понимаете ли, дело в том… Честно говоря, своему помещению в «Клинику свободного лечения» вы обязаны чрезвычайно серьезным, запутанным и крайне таинственным обстоятельствам, суть которых я не смогу изложить кратко. Более того, боюсь, если я попытаюсь собрать их воедино, вся эта конструкция окажется абсолютной ложью… И в конце концов, кто же в это поверит, если уж вы, так сказать, непосредственный участник этих таинственных и загадочных событий, ничего не можете вспомнить… Вот сколь невероятные вещи таит ваша память! Однако… ради вашего спокойствия я все же могу кое-что пояснить. Итак, относительно «Свободного лечения сумасшедших». В феврале этого года, как только доктор Масаки получил назначение в нашем университете, начались работы над проектом лечебницы. К июлю они завершились, а затем начался сам эксперимент, который длился всего четыре месяца… Ровно месяц назад, 20 октября — в день кончины доктора Масаки — лечебница была закрыта.

Не стану скрывать, все эксперименты, которые проводил доктор Масаки на протяжении этих четырех месяцев, были направлены на восстановление вашей памяти. Более того, он спрогнозировал, когда именно вы начнете приходить в себя и окажетесь в вашем нынешнем состоянии.

— Покойный доктор Масаки… предсказал мое нынешнее состояние?..

— Так точно, так точно. Поскольку вы, величайшее сокровище университета, находитесь у нас под крылом, несомненно, вы придете в себя. Доктор Масаки был твердо убежден, что вы продемонстрируете последствия опытов и послужите таким образом доказательством главных принципов его великой теории! По его же словам, когда память вернется, вы неизбежно вспомните во всех подробностях и те беспримерные, душераздирающие преступления, в которых были замешаны. Сейчас, конечно, я и сам твердо в этом уверен.

— Беспримерные… душераздирающее преступления… в которых я был замешан?!

— Так точно. Я назвал их беспримерными, и, пожалуй, подобных преступлений не будет и впредь, настолько они ненормальны…

— Что, что это за преступления?! — вырвалось у меня, и я подался вперед.

Но доктор Вакабаяси оставался невозмутимым. Неподвижно взирая на меня своим мутным взглядом откуда-то сверху, он продолжил:

— Это именно преступления… Но чего таить… Говоря о работе доктора Масаки в области психиатрии, я должен упомянуть, что сам долгое время пользовался его руководством и продолжаю исследовать методы психической преступности.

— Психической преступности…

— Так точно… Тема эта еще никем не изучалась, и я опасаюсь, что, исходя из одного названия, вы не сможете понять, о чем идет речь. Поэтому, с вашего позволения, слегка в нее углублюсь, чтобы обеспечить вам общее представление… На изучение данного вопроса меня сподвигли многочисленные устрашающие принципы и теории психиатрической науки, провозглашенной доктором Масаки. Например, один из принципов психопатологии, которая является разделом этой психиатрической науки, гласит, что психическое состояние человека может быть изменено на прямо противоположное путем определенных внушений. Текущее умонастроение исчезает в один момент и замещается сознанием давних предков, которое таилось до сего времени где-то в глубинах психики. И таких ужасающих теорий и примеров из практики в трудах Масаки предостаточно… И хотя сама теория научно точна, а результаты экспериментов значимы и перспективны, механизмы ее заурядны и далеки от науки… Да и саму теорию можно весело и занимательно объяснить даже детям и женщинам. Но, с другой стороны, вряд ли найдутся более опасные исследования и опыты, чем те, что в ее арсенале… Впрочем, вы очень скоро ознакомитесь с этим во всех подробностях, так что, с вашего позволения, не буду углубляться…

— То есть… я ознакомлюсь… с этой… страшной теорией?!

Доктор Вакабаяси важно кивнул:

— Так точно, так точно. Ведь вы доказали ее собственным примером и у вас выработался своеобразный иммунитет к ужасам и страху, которые содержатся в принципах этой теории… Более того, в недалеком будущем — конечно, если к вам вернется память, — вы поймете, что вправе заняться изучением этих принципов. Однако, если содержание секретных исследований вдруг станет достоянием общественности, я и предсказать не возьмусь, к каким ужасающим последствиям это приведет…

Положим, вы обнаружили наследственное психическое расстройство, дремлющее в глубине души некоего человека… Единственное должное внушение мгновенно сведет его с ума! И в то же время представьте, что воспоминание о том, кто сделал это внушение, будет начисто стерто! Чего тогда ожидать?.. Возможный вред не идет ни в какое сравнение с тем, к чему привело изобретение Нобеля — динамит, а он послужил причиной мировой войны!

Поэтому с точки зрения моей специальности, судебной медицины, нет ничего страшнее повсеместного распространения подобных психиатрических теорий и признания их наравне с господствующими ныне материалистическими учениями.

Уже сейчас мы должны быть готовы к тому, что однажды распространенная ныне материалистическая преступность сменится психиатрической и события не удастся повернуть вспять. Известно, что подобные преступления, в отличие от так называемых материалистических, не поддаются ни анализу, ни расследованию, поэтому мы должны тщательнейшим образом следить за тем, чтобы теория доктора Масаки осталась в тайне. И в то же время — да, это звучит самонадеянно — нам следует заранее изучить способы предотвращения и расследования подобных преступлений на случай возникновения обстоятельств непреодолимой силы… Поэтому я уже долгое время под руководством доктора Масаки изучаю различные аспекты «Психической преступности и методов ее расследования». Разумеется, в строгой секретности! Можно сказать, это наш совместный труд.

Но все же где-то мы с доктором Масаки промахнулись… Вероятно, несмотря на все предосторожности, некто смог выкрасть материалы исследований. Неподалеку от университета было совершено таинственное преступление, метод которого опирался на самые важные принципы психиатрической теории доктора Масаки! В общем, в центре этой истории скрывается череда хладнокровных и жестоких злодеяний: мужчины и женщины — все из одного зажиточного рода — без видимой причины убивали и сводили друг друга с ума. Более того, трагедия, случившаяся с одаренным и спокойным юношей, последним представителем этой семьи, служит неопровержимым доказательством: между методами, при помощи которых совершались преступления, и принципами, что изучаем мы, существует связь! Чтобы род не прервался, этот молодой человек должен был сочетаться браком со своей любимой кузиной. Однако в ночь перед свадьбой с ним случился внезапный приступ сомнамбулизма, и он задушил невесту. Затем, расположившись рядом с ее трупом, принялся хладнокровно делать наброски на листе бумаги…

Когда это необыкновенное и таинственное преступление стало известным, о нем много судачили. Но главный вопрос относительно печальной судьбы рода и юноши до сих пор остается без ответа. Кто и зачем довел его до такого? Вот насколько это происшествие загадочно, таинственно и ужасающе!

В то же время правоохранительные органы префектуры Фукуока, а именно так называемое Главное полицейское управление Кюсю, смотрят на это дело сквозь пальцы. И я, хоть и бросил все силы на расследование под руководством доктора Масаки, до сего дня блуждаю в потемках, не зная истинных обстоятельств происшествия…

Поэтому в сложившейся ситуации я располагаю единственным способом расследования. Иными словами, вы, как человек, который находился в центре событий, просто обязаны благодаря наследию доктора Масаки вспомнить свое прошлое, прямо указать на преступника и описать его мотивы. Иной дороги нет, ведь этот монстр сумел неким таинственным способом замести следы.

Теперь, полагаю, вам все ясно. Я не могу дать конкретных объяснений, поскольку и сам мало что знаю. К тому же… я, человек, чье поприще далеко от психиатрии, взял вас на попечение, чтобы предотвратить утечку важных, секретных сведений! В то же время я надеюсь, что в случае, если к вам вдруг вернется память, я сразу же, в любой момент смогу прийти сюда и услышать правду об этом преступлении. Надеюсь, вы прольете свет на личность таинственного монстра… Вдобавок, когда вы вспомните все и обстоятельства этого события станут ясны, мы обязательно сделаем важные… нет! наиважнейшие доклады для научного сообщества и для простой публики. Это будет всемирная сенсация! То есть… не просто доказательства теории доктора Масаки под рабочим названием «Свободное лечение сумасшедших»… Нет! Это послужит обоснованием важнейших фактов, которые увенчают великий эксперимент! Одним махом он обратит нынешнюю культуру материализма в культуру духа! Более того, я получу самое главное доказательство для своей диссертации на тему «Психиатрическая преступность и методы ее расследования», которую я пишу под руководством того же доктора Масаки, и смогу завершить ее. Так мы оба получим возможность опубликовать результаты наших психиатрических исследований, которыми столь усердно занимались на протяжении последних двух десятков лет.

Вспомните ли вы свое имя? Сможете ли пролить свет на истинные обстоятельства этого дела? Ответы столь важны, что за процессом внимательно следит и университет, и правоохранительные органы префектуры Фукуока, и, собственно, весь мир! Однако же…

Выпалив эти объяснения, доктор Вакабаяси на мгновение впился в меня своим жутким мутным взглядом, затем отвернулся, отер лицо платком и прокашлялся.

Словно одураченный, я в изумлении глядел на его морщинистый, будто сведенный судорогой профиль. Каждое из событий, что происходили с самого утра, наполняли меня то тревогой, то удивлением… Да еще и рассказы доктора Вакабаяси приняли уж слишком масштабный и сверхъестественный характер. Я им не верил… Речь будто бы шла обо мне, но они казались сказками, не имеющими ко мне ни малейшего отношения…

Справившись с кашлем, доктор Вакабаяси снова пронзительно посмотрел на меня:

— Прошу прощения… я устал… — и, повернувшись к изящному плетеному креслу, медленно опустился в него.

Я не мог отвести глаз от того, как он это проделывал.

Поначалу, когда я только увидел плетеное кресло за спиной доктора Вакабаяси, мне показалось, что оно сразу же сломается, если в него усядется кто-нибудь тяжелый. Я даже подумал, что к нам присоединится какая-нибудь женщина. Но длинное туловище доктора Вакабаяси без видимых усилий пролезло между узких подлокотников. Затем он сложился пополам, и его лицо — платок скрывал все, кроме глаз, — оказалось примерно на уровне колен… Наконец он съежился, будто показывая всем видом, что это я — монстр, который утаивает следы преступления, и уселся в кресле. Размер его тела словно сократился вдвое. Вряд ли обычному человеку удалось бы проделать подобный трюк, каким бы худым тот ни оказался и какой бы тонкой ни была кожа его пальто. Голос доктора, кажется, остался прежним… Впрочем, нет, он сделался еще холоднее. Может, потому что теперь доктор сидел… Такие мысли проносились в моей голове.

— Прошу прощения… Теперь, когда я навестил вас и проверил ваше состояние, даже мне — человеку, далекому от психиатрии, — стало ясно, с какой точностью подтвердился прогноз доктора Масаки. Сейчас вам нелегко, вы стараетесь вспомнить прошлое, но ничего не получается. Однако это всего лишь один из этапов возвращения к здоровому психическому состоянию, которое наблюдалось у вас до эксперимента. Согласно исследованиям доктора Масаки, в отделе вашего мозга, который занимается рефлекторно-симпатической обработкой воспоминаний, а точнее, в той его части, что управляет подсознанием и самыми старыми воспоминаниями, находится участок, унаследовавший некоторую уязвимость. Проще говоря, это место отличается крайней чувствительностью.

Впрочем, таинственный некто знал об этом заранее и прибегнул к стимуляции чувствительного и слабого участка путем активного психического внушения. В результате возникло крайнее напряжение, и унаследованные вами латентные воспоминания о необыкновенной и загадочной любви ваших предков, живших примерно тысячу лет назад, оказались на поверхности сознания. Это повергло вас в глубочайшее сомнамбулическое состояние… Однако на данный момент сомнамбулический эпизод, спровоцированный вашим подсознанием, полностью исчерпал себя. Правда, вследствие долговременного напряжения часть вашего подсознания — та, что демонстрировала необычайную активность, — и отдел вашего мозга, который занимается рефлекторно-симпатической обработкой воспоминаний, пребывают в состоянии крайней усталости и не могут полноценно функционировать. Поэтому вы ничего и не помните из своего прошлого. Пока что активен лишь тот отдел мозга, который занимается рефлекторно-симпатической обработкой недавних воспоминаний и событий. Поэтому, несмотря на усилия, вы не можете ничего вспомнить… Таково ваше психическое состояние. Доктор Масаки окрестил его стадией самозабвения.

— Стадия… самозабвения?

— Так точно… Монстр, что стоит за этим чудовищным преступлением, применил к вам ряд психических манипуляций, вследствие которых вы несколько месяцев были совершенно иным человеком и находились в состоянии сомнамбулы. Конечно, подобные тяжелые случаи сомнамбулизма или же серьезного раздвоения личности чрезвычайно редки по сравнению с более легкими отклонениями вроде сонного бреда или опьянения сном, которые встречаются у обычных людей. Однако примеры, подобные вашему, зафиксированы в древних письменных источниках. Например: «Старик, вспомнивший на пятидесятом году родные места», или же «Размышления джентльмена, осознавшего под бременем доказательств совершенное им убийство», или «Исповедь одинокой старой девы, которая встретилась с ребенком, рождения которого не помнит», «Записки бедного юноши, который из-за амнезии, вызванной крушением поезда, забыл, как превратился в лысого богача», «История молодой женщины, которая после проведенной с кем-то ночи проснулась наутро старухой», «Покаяние священника, который совершал преступления, путая сон и явь».

Подобных странных случаев, способных вызвать сумятицу в людских умах, описано множество, но в свете оригинальной теории доктора Масаки, о которой я вам уже рассказывал, любые сомнения исчезают! Причем подобные случаи не просто получают научное, обоснование и ясное подтверждение. Уже доказано — и в теории, и на практике, что возвращению подобных людей в нормальное психическое состояние предшествует стадия самозабвения… Строго говоря, в повседневной жизни наше душевное состояние непрерывно меняется под воздействием увиденного и услышанного. Злоба, грусть, улыбка — тоже своего рода сомнамбулические припадки, во время которых человек проходит стадии сомнамбулического приступа, самозабвения и самовспоминания. Но каждая из этих стадий длится очень недолго и не осознается обычными людьми, что также было доказано доктором Масаки… Поэтому он ясно спрогнозировал, что вы пройдете все эти стадии и вернетесь в нормальное состояние. А все остальное — вопрос времени… — Доктор Вакабаяси запнулся и облизнул губы.

Не знаю, с каким выражением лица я слушал все это… но мудреные объяснения доктора Вакабаяси, каждое слово которого было исполнено научной значительности, будто вонзались в меня как острые стрелы. Я застыл как громом пораженный. Выходит, я действительно замешан в этом чудовищном преступлении?! И должен во что бы то ни стало вспомнить его обстоятельства и свое имя… От невыразимого страха под мышками у меня выступили капли холодного пота, а внимание всецело сконцентрировалось на бледном длинном лице, что было перед моими глазами.

Доктор Вакабаяси отвел мутный взгляд в сторону и продолжил еще более низким голосом:

— Повторюсь, до сего дня все прогнозы доктора Масаки сбывались с идеальной точностью. Сегодня утром вы вышли из состояния сомнамбулического припадка, в котором пребывали до этого момента, и сейчас находитесь в шаге от возвращения воспоминаний. Поэтому я тотчас же пришел сюда. Пришел, чтобы помочь вспомнить то, чем вы недавно интересовались у медсестры, — ваше имя!

— Имя! — воскликнул я, дыхание мое перехватило…

А что, если… если в этом чудовищном преступлении виноват я?! Отсюда и напряженный интерес, который доктор Вакабаяси проявляет к моему имени… Такие мысли мелькали в моей голове. Но доктор Вакабаяси бесстрастно добавил:

— Так точно. Если вспомните свое имя, то к вам вернутся и остальные воспоминания. Вы тут же осознаете весь ужас главных принципов психиатрической науки, которые стоят за этим преступлением, и поймете мотивы монстра, толкнувшие его на вопиющее злодейство… Вам станет ясно, что за чудовище замешано в этом убийстве. Потому главнейшая обязанность, порученная мне доктором Масаки, — вернуть вам память.

Я снова содрогнулся от неописуемого, ужасного предчувствия и невольно выпрямился на кровати.

— Так скажите наконец, как меня зовут! — дико воскликнул я.

Доктор Вакабаяси как-то машинально поджал губы и пристально посмотрел на меня. В глазах его светился мрачный огонек, будто он искал что-то в глубине моей души… будто хотел намекнуть на что-то серьезное.

Позже я пришел к выводу, что попался на какую-то невычислимую уловку доктора Вакабаяси. Его наукообразная, переполненная сенсациями речь вовсе не была лишена смысла. Определенно, доктор Вакабаяси применил один из способов психической стимуляции: он максимально задействовал мое внимание, настраивая его на мое имя и делая все, чтобы я просто не мог не вспомнить его… И потому, когда я забылся и спросил, как меня зовут, доктор поджал губы, чтобы своим молчанием довести мое нетерпение до предела… Тем самым он желал породить острый импульс, который пробудил бы дремлющие воспоминания.

Однако тогда я понятия не имел об этой тонкой схеме. Я был убежден, что вот-вот доктор Вакабаяси скажет, как меня зовут, и пристально смотрел на его бледные поджатые губы.

Но доктор, внимательно следивший за мной, опять разочарованно закрыл глаза. Он помотал головой и тихонько вздохнул, затем спокойно открыл глаза и еще более холодным, более высоким и хрипловатым голосом произнес:

— Нет, увы. Я не могу вам этого сказать. Если не вспомните сами, толку не будет. Вы должны прийти к этому естественным образом.

Мне вдруг сделалось спокойно и в то же время грустно:

— А я смогу… вспомнить?

— Сможете, — четко ответил доктор Вакабаяси. — Непременно сможете. И тогда вы не только поймете, что все мои рассказы отнюдь не фантазия, но и полностью излечитесь и будете выписаны из больницы. Вы получите все, что причитается по закону — юридическому и нравственному… Уже долгое время мы готовимся к передаче вам дома и состояния… Иными словами, вторая обязанность, порученная мне доктором Масаки, заключается в улаживании ваших дел.

Доктор Вакабаяси уверенно оглядел меня холодным мутным взглядом, и под его натиском я опустил голову… Внезапно я устал от этих загадочных и странных историй, не имевших ко мне никакого отношения, устал от того, что не понимаю происходящего…

Однако, не обращая внимания на мои муки, доктор Вакабаяси откашлялся и продолжил.

— Итак… Я намереваюсь провести эксперимент, который поможет вам вспомнить свое имя… Мы с доктором Масаки… хотели бы проверить, вернется ли к вам память при виде различных предметов, которые, как нам кажется, имеют непосредственное отношение к вашему прошлому. — Он оперся на спинку плетеного кресла и вдруг вытянулся.

Глядя ему в лицо, я слегка кивнул: да все равно, пусть делают что хотят… Однако в глубине души я колебался. Нет, я даже испытывал какое-то глупое чувство.

Та девушка из шестой палаты, что звала меня сегодня утром, и доктор Вакабаяси, который стоял сейчас передо мной… А что, если они приняли меня за другого?

Они с неподдельным жаром взывали ко мне, так меня обвиняли. А вдруг они ошиблись? И потому, сколько бы ни прошло времени, я не сумею вспомнить ни одного якобы совершенного деяния…

А предметы из «моего» прошлого, которые станут демонстрировать?.. Быть может, это вещи другого человека, который не имеет ко мне никакого отношения… Таинственного, хладнокровного и кровожадного сумасшедшего… Напоминания о его странном и жестоком преступлении… Уж не будут ли показывать их одну за другой, чтобы я вспомнил все?

Мучимый подобными догадками, невозможными и немыслимыми, я невольно втянул шею и съежился, чтобы стать как можно меньше.

Доктор Вакабаяси, сохранявший до последнего достоинство и такт ученого, поднялся с кресла, поклонился мне и спокойно открыл дверь. В комнату поспешно вошел человек — казалось, он ждал момента.

Это был коренастый мужчина с ежиком на голове и черными подстриженными усиками. Наряд его выглядел непривычно: белая рубашка с воротником-стойкой, черные брюки и тапки, переделанные из старой обуви. В одной руке он держал прямоугольный черный портфель, а в другой — скамеечку с засаленной циновкой. Вслед за ним вошла медсестра. Она поставила посреди комнаты пышущий паром таз и живо водрузила рядом скамеечку. Мужчина опустил на пол портфель, раскрыл его и, выудив из беспорядочной груды инструментов парикмахерские ножницы и расческу, поглядел на меня и неожиданно поклонился, будто предлагая усесться.

Придвинув свое плетеное кресло поближе к кровати, доктор Вакабаяси тоже сделал мне приглашающий знак.

«Видимо, будут стричь», — решил я, затем спустил ноги с кровати и, не обуваясь, уселся на табуретку.

Усатый тут же обернул вокруг моей шеи белую ткань. Обматывая горячим от кипятка полотенцем мою голову, он повернулся к доктору Вакабаяси.

— Стрижем как раньше?

Кажется, доктор Вакабаяси встретил этот вопрос с удивлением. Он искоса посмотрел на меня и без особого участия бросил:

— Да, разумеется. Вы не забыли, как тогда стригли?

— Нет конечно! Я хорошо запомнил, ведь месяц назад были особые пожелания. На макушке подлиннее, чтобы лицо казалось овальным, как яйцо… А с висков покороче — как у столичного студента…

— Да-да. Именно так, пожалуйста.

— Будет сделано!

У моей головы защелкали ножницы. Доктор Вакабаяси устроился в кресле у кровати и вытащил из кармана пальто иностранную книгу в красном переплете.

Я закрыл глаза и задумался.

Так или иначе, мое прошлое стало несколько яснее. Даже если причудливые россказни доктора Вакабаяси не имели ко мне никакого отношения, я мог сделать определенные выводы из единственного несомненного факта.

Видимо, с пятнадцатого года Тайсё[4] (я не понимал, какой теперь год) я был пациентом на кафедре психиатрии Императорского университета Кюсю и до вчерашнего дня находился в сомнамбулическом приступе, как сумасшедший. Кстати, не знаю, во время приступа или раньше, но месяц назад меня уже стригли по студенческой моде… Видимо, они хотят, чтобы я выглядел, как прежде…

Но… Не маловато ли для человеческой памяти?.. Тем более все это я слышал от доктора Вакабаяси и парикмахера — совершенно чужих мне людей… Однако в голове так и не появилось ровным счетом никаких воспоминании о событиях до утреннего «бо-о-ом». Там царила такая пустота, что было неясно, жил ли я вообще…

Однако я, несомненно, где-то родился и как-то вырос. Да и способность к суждению, умение отличать одно от другого, другое от третьего… Знания, образование, которые позволили мне проникнуться до дрожи рассказами доктора Вакабаяси… Откуда все это? И почему в моей голове не осталось ни одного из многочисленных воспоминаний?..

Я размышлял закрыв глаза. Я пытался всмотреться в пустоту, что была в голове. И вот мне показалось, что душа моя сжалась до предела и превратилась в атом, странствующий по бескрайней Вселенной… Так одиноко… так тоскливо… так печально… В глазах защипало от слез.

Вдруг что-то холодное коснулось кожи: закончив стрижку, парикмахер намылил мне шею, чтобы приступить к бритью.

Я печально понурился.

Что ж… Раз доктор Вакабаяси решил придать мне такой же вид, как прежде… Быть может, месяц назад со мной случились нечто, столь же страшное, как сегодня. Да и, судя по интонации доктора, «как и раньше» относится не только к парикмахеру. Наверное, и в прошлый, и в позапрошлый раз, и до того все было точно так же. А я — несчастный сомнамбула, обреченный на бесконечное движение по кругу…

Разве профессор Вакабаяси не хладнокровный и безжалостный ученый, занятый опытами?! А что, если все события этого утра лишь галлюцинация пациента психбольницы, пребывающего в сомнамбулическом припадке?! То есть моя собственная галлюцинация… Кажется, что я сижу в палате, парикмахер делает мне модную стрижку, подравнивает волосы от бакенбард до бровей… а в реальности… мое тело находится не здесь. Я где-то очень далеко, неведомо где, в загадочной лунатической грезе…

Я вдруг вскочил со стула и опрометью побежал, не снимая белой ткани, которой был обернут…

Нет. Лишь показалось.

Вдруг над головой что-то застучало, да так громко, что я зажмурился, невольно забился в кресло и вжал голову в плечи. Оказывается, по моей голове прошлись две цилиндрические расчески — так быстро, что я едва перевел дух… Стало приятно… и на миг я даже прекратил гадать, являюсь ли сумасшедшим. Лишенный радости и печали, страха и жалости, прошлого и настоящего — лишенный всего на свете, я, словно мертвый, обмяк на скамейке. Всепроникающее, безграничное удовольствие от расчесывания зудящей кожи наполнило мое существо. Просачиваясь через поры, оно достигло мозга костей. Да будь что будет… Я ничего не знаю. Я готов слушаться доктора Вакабаяси… Неважно, что дальше…

Я ощутил себя обреченным.

— Пройдемте-ка, — сказал женский голос у моего уха.

Я удивленно открыл глаза: медсестры — одна справа, другая слева — крепко схватили меня за руки, словно преступника. Парикмахер, оказывается, уже снял белую ткань с моей шеи и теперь вытряхивал ее за дверью.

Только что увлеченный чтением книги в красной обложке, доктор Вакабаяси, не закрывая, отложил ее корешком кверху и резко поднялся. Он откашлялся — при этом лицо его вытянулось еще больше — и замахал руками в сторону двери, будто выпроваживая меня.

Я с трудом разлепил веки, усыпанные волосками и перхотью. Поддерживаемый медсестрами, я ступил босыми ногами на холодный пол и вышел (в первый ли раз?) наружу…

Доктор Вакабаяси проводил меня до двери, а затем куда-то скрылся.

Я оказался в широком коридоре, пол которого был выложен искусственным камнем. На каждую сторону выходило по пять дверей одинакового цвета. В конце коридора — в темной нише — стояли огромные, в человеческий рост, часы. Они были затянуты такой же металлической сеткой, что и окна в моей палате. Наверное, это их «бо-о-ом» разбудило меня утром… Я не мог даже вообразить, как их заводят… Украшенные старинным узором причудливые стрелки показывали шесть часов четыре минуты. Медный маятник метался из стороны в сторону, словно преступник, обреченный на вечные скитания.

Моя палата находилась слева от часов. Рядом с дверью была прибита выкрашенная в белый цвет табличка в сяку длиной. На ней мелкими иероглифами было написано следующее: «Псих.; восточн.; флиг. № 1». И чуть покрупнее: «Палата № 7». Имени пациента я не увидел.

Влекомый медсестрами, которые держали меня под руки, я вынужденно поплелся дальше. Вскоре мы вышли в ярко освещенный внешний коридор, в конце которого виднелось двухэтажное деревянное здание. Оно было построено в западном стиле и выкрашено в синий цвет. На белоснежном песке по обе стороны от коридора виднелись красные как кровь хризантемы, белые как грезы космеи и желто-алые, похожие на вывернутые внутренности целозии. За ними простирался сосновый лес. По небу бежали чуть позолоченные утренним солнцем тучки, вдалеке слышался плеск волн, и настроение создавалось самое радостное.

«Сейчас осень…» — подумалось мне.

Я разглядывал пейзаж, глубоко вдыхая свежий, прохладный воздух, но стоило мне притормозить, как медсестры принимались тянуть меня вперед. Наконец я попал в темный коридор синего здания. Мы остановились перед первой дверью справа. Там нас поджидала еще одна медсестра. Она открыла дверь и вошла с нами внутрь.

За дверью оказалась довольно большая и светлая ванная комната. В углу напротив входа стояла каменная ванна, над которой поднимался пар. Запотевшие окна, выходившие на разные стороны, были усеяны маленькими капельками. Три румяные медсестры — как на подбор с круглыми красными руками и ногами — закатали рукава, схватили меня, вмиг раздели и усадили в ванну. Едва я успел согреться, они поставили меня на деревянный поддон и принялись безжалостно тереть прохладными губками. Затем стали мусолить куском мыла мою голову, пока не взбили огромную гору пены. С жестокостью, не характерной для женщин, они намыливали мое тело, без предупреждения поливали меня горячей водой, а когда я жмурился, бесцеремонно хватали за руки.

Послышалось резкое «сюда!», и меня снова швырнули в ванну. Медсестры действовали так грубо, будто среди них была та, с которой я обошелся отнюдь не ласково утром, и она решила отомстить. Но, чуть поразмыслив, я пришел к выводу, что ровно так они обращаются со всеми душевнобольными, и это повергло меня в отчаяние…

Однако ближе к концу мытья, когда мне подстригли ногти на руках и ногах, почистили зубы бамбуковой щеточкой с солью, вытерли меня свежим теплым полотенцем и причесали новой желтой расческой, я будто заново родился. Мне вдруг стало так приятно, что я даже удивился, почему, несмотря на чистоту и легкость, ничего не могу вспомнить.

— Наденьте это, — сказала одна из медсестер.

Оглянувшись, вместо больничной одежды я увидел на полу бледно-желтый узелок. Внутри обнаружилась белая картонная коробка, в которой была сложена студенческая форма — фуражка, серая в белую крапинку накидка, шерстяная рубашка, брюки, светло-коричневые гетры и завернутые в газету сапоги на шнуровке… Сверху в маленьком кожаном мешочке лежали серебряные наручные часы.

Ничего не подозревая, я спешно надевал вещи — медсестры четко вручали их мне одну за другой. Внезапно я осознал: на одежде нет ничего, что бы указывало на ее принадлежность. Однако стрелки на ткани были там, где надо, словно костюм только что вышел из-под иглы портного, и, двигаясь, я ощущал себя комфортно и привычно. Лишь воротник накидки был чересчур твердым, а вот черная фуражка, блестящие сапоги и часы, которые показывали шесть часов двадцать три минуты, подходили на удивление хорошо. Чрезвычайно странно. Я сунул руки в карманы накидки: в правом обнаружился свернутый вчетверо платок и бумажные салфетки, а в левом — гладкий, туго набитый кошелек для мелочи.

Совершенно растерявшись, я озирался в поисках хотя бы небольшого зеркальца, но — вот незадача! — нигде не было и осколка. Медсестры, оглядываясь на меня, направились к выходу.

В дверях они встретились с доктором Вакабаяси, который медленно зашел в ванную, наклонив голову под низкой притолокой. Он оценивающие оглядел меня, затем молча провел в угол и снял со стены поблекшую от стирок юкату[5]. Под ней обнаружилось огромное зеркало!

Я невольно отшатнулся: как же молодо было мое отражение!

Утром, ощупывая собственное лицо в полумраке палаты номер семь, я заключил, что являюсь уродливым бородачом лет тридцати. И даже после всех процедур я не догадывался, насколько отличаются от реальности мои недавние предположения.

В зеркале предстал в полный рост молодой человек лет двадцати. Выпуклый лоб, узкий подбородок, большие глаза. На лице застыло изумление. Если б не студенческая форма, меня можно было бы принять за школьника. И только я понял, что этот молодой человек — я, как напряжение, мучившее меня с самого утра, куда-то делось. Меня охватили странные чувства: неловкие, печальные, радостные — невыразимые.

Вдруг сзади послышался требовательный голос доктора Вакабаяси:

— Ну? Вспомнили, как вас зовут?

Я смущенно стянул фуражку и обернулся. Сглатывая холодную слюну, я наконец понял, с какой целью доктор Вакабаяси подверг меня этим испытаниям. Он обещал показать мне разные вещи из моего прошлого и первым делом показал меня самого. Иными словами, доктор Вакабаяси воссоздал в мельчайших подробностях мой облик — каким тот был до поступления в больницу. Видимо, он решил, что подобный эксперимент поможет вернуть мне память… Да, так я и должен был выглядеть. И этот облик явно как-то перекликался с моим прошлым. Пускай остальное — полнейшая ложь, но насчет внешности сомнений быть не может: это я!

Однако все усилия доктора, увы, оказались тщетны. Несмотря на волнение при виде своего отражения, я так ничего и не вспомнил. Осознав, что на самом деле еще молод, я испытал странное чувство стыда и неопределенный страх — как если бы надо мной издевались…

Не в силах ничего сказать, я машинально отер пот со лба и потупился.

Все так же безучастно поглядывая то на меня, то на отражение в зеркале, доктор Вакабаяси многозначительно кивнул.

— Разумеется, за время пребывания в клинике вы утратили загар и поправились, потому и выглядите не так, как раньше… Пройдемте со мной. Попробуем другой способ… Вдруг он поможет вам вспомнить…

Ощущая немоту в лодыжках и коленях из-за новых шнурованных сапог, я проследовал за доктором Вакабаяси по внешней галерее, вдоль которой цвели целозии. Я думал, что мы вернемся в седьмую палату, но доктор Вакабаяси остановился чуть раньше, перед дверью с табличкой «Палата № 6», постучал и повернул большую медную ручку. Из приоткрывшейся двери с вежливым поклоном вышла пожилая прислужница в бледно-желтом фартуке.

— Она крепко спит, — доложила женщина, почтительно глядя на доктора Вакабаяси, а затем отправилась к зданию, где мы только что были.

Доктор Вакабаяси аккуратно наклонился и шагнул в палату. Осторожно взяв меня за руку, он закрыл дверь и на цыпочках приблизился к железной кровати, которая стояла у противоположной стены. Затем он так же осторожно отпустил мою руку, повернулся ко мне и указал волосатым пальцем на девушку, которая лежала на кровати.

Я обеими руками схватился за края фуражки и, пристально вглядываясь в ее лицо, несколько раз моргнул.

Она оказалась настоящей красавицей!

Волосы девушки разметались по белому полотенцу изголовья. Роскошные и блестящие, они были завязаны странным узлом и напоминали лепестки огромного черного цветка. Одета она была в ту же больничную хлопковую одежду, что я утром. На белом одеяле, натянутом до груди, я увидел замотанные свежими бинтами руки. Значит, это она колотила утром в стену и звала, разрывая мне сердце…

Конечно, на стене не оказалось ни одного кровавого пятна, которые я так живо представлял, а девушка, кричавшая громко и жутко, сейчас невинно и спокойно спала…

Тонкие изогнутые брови, длинные густые ресницы, высокий благородной нос, легкий румянец, пухлые сжатые губки, изящный, чистый подбородок с ямочкой… Она была до того красива, что я невольно задумался: уж не кукла ли это?! Забывшись, я все разглядывал ее прекрасное лицо, едва заметный пушок на ушах и пышные ресницы…

И тут… прямо на моих глазах с этой кукольной головкой, что покоилась на большой, покрытой свежим полотенцем подушке, стали происходить загадочные метаморфозы.

Вдруг радостное лицо молодой девушки начало еле заметно грустнеть. Однако изогнутые брови, густые ресницы и губы оставались по-прежнему неподвижными. Лишь невинный персиковый румянец вдруг принял тоскливо-розовый оттенок, и от этого семнадцатилетняя девушка стала походить на барышню лет двадцати трех с аристократическими чертами лица. Внезапно, будто всплыв откуда-то из глубины, на этом лице установилось выражение торжественной печали…

Я не верил увиденному… Не в силах даже вздохнуть, не то что протереть глаза, я следил зачарованным, немигающим взглядом, как из-под ее изящных двойных век медленно появляются капельки… Вот они заблестели на ресницах, как росинки в траве. Вот потекли двумя тонкими струйками… Маленькие губки затрепетали, и послышались воздушные, сонные слова:

— Сестрица… милая сестрица… прости меня… Я… я так люблю братца… Всей своей душой. Я знаю, он дорог, дорог тебе… Я так давно люблю его… Что поделать… Ах, прости, прости меня… Прости меня, сестрица…

Голос девушки был настолько слаб, что понять ее слова удавалось лишь благодаря движениям дрожащих губ. Слезы же текли и текли: спускались по длинным ресницам к уголкам глаз, затем омывали бледные виски и скрывались в густых волосах.

Наконец она перестала плакать. Тоскливо-розовый, рассветный цвет обернулся персиковым, и лицо, все так же по-кукольному неподвижное, снова сделалось лицом здоровой семнадцатилетней девушки. Казалось, печаль, что охватила девушку во сне, состарила ее на несколько лет. Но теперь она помолодела, и уголки рта приподнялись в мягкой улыбке.

Из глубины моей души вырвался вздох. Чувствуя, что сам еще сплю, я нервно оглянулся.

Доктор Вакабаяси, стоявший позади, заложил руки за спину и бесстрастно осмотрел меня. Кажется, он был очень напряжен — я понял это по его длинному и твердому, словно мрамор, лицу. Глядя на меня, он слегка облизнул бледные губы и спросил незнакомым голосом, абсолютно лишенным эмоций:

— Вы помните… как ее зовут?

Я повернулся, снова посмотрел на лицо спящей, чуть помедлил и молча помотал головой.

Доктор Вакабаяси опять зашептал низким тоном, словно пытаясь подловить меня:

— Тогда, быть может… вы хотя бы помните ее лицо?

Я снова оглянулся на доктора и несколько раз моргнул, будто говоря: «Исключено… я и себя-то не помню, а уж других…»

На лице доктора Вакабаяси мелькнула тень невыносимого отчаяния. Он уставился на меня пустым взглядом, но вскоре лицо его снова сделалось печальным. Несколько раз кивнув, он, как и я, повернулся к девушке.

Сделав несколько шагов крайне торжественной походкой, он снова молитвенно сложил руки, оглядел меня и многозначительно продолжил:

— Тогда уж позвольте… Эта девушка — ваша единственная кузина и в то же время невеста.

— А! — вырвалось у меня.

Я схватился за голову и, пошатываясь, отступил, а затем, не в силах поверить в увиденное и услышанное, хрипло пробормотал:

— Такая… такая красивая?

— Так точно. Именно эта сказочная красавица. Все верно. Это ваша единственная кузина, с которой вы должны были сочетаться браком 26 апреля 15-го года Тайсё, то есть ровно шесть месяцев назад. Однако из-за таинственных событий в ночь перед вашей свадьбой она оказалась в столь печальном положении и пребывает в нем по сей день.

Я не нашелся, что ответить.

— Поэтому… доктор Масаки возложил на меня колоссальную ношу: я отвечаю за то, чтобы вы оба исцелились и смогли вступить в счастливую семейную жизнь.

Голос доктора Вакабаяси сделался чинным и спокойным — похоже, он старался убедить меня.

Я же, совершенно растерянный, вновь повернулся к кровати… Невообразимо, ангельски красивая девушка ни с того ни с сего станет моей?! В этом было нечто зловещее… сомнительное… абсурдное.

— Моя единственная кузина… Но… она говорила про сестру…

— Сейчас ей снится сон. Я уже упоминал, что у этой девушки нет родных братьев и сестер. Она единственный ребенок в семье… Однако у ее дальней родственницы, жившей более тысячи лет назад, действительно была старшая сестра — этот факт подтвержден документально. И сейчас ей снится эта сестра…

— Откуда… вы знаете? — мой голос дрожал.

Я невольно отстранился от доктора Вакабаяси и поглядел на него снизу вверх, как если бы вдруг усомнился в его рассудке… Кто, если не волшебник, может знать, что снится другому? Догадки тут бесполезны… С каким жутким спокойствием, словно нечто обыденное, он приводит факты тысячелетней давности! Уж очень непрост этот Вакабаяси!.. А что, если он сам — один из пациентов психиатрической больницы?..

Однако доктор нимало не удивился и ответил как обычно бесстрастно и четко:

— Даже бодрствуя, девушка говорит и ведет себя специфически, из чего мы сделали соответствующие выводы… Поглядите на этот удивительный узел: такую прическу носили замужние дамы тысячу лет назад, то есть в эпоху, когда жила ее родственница. Видимо, поэтому барышня и причесывается так время от времени. Разумеется, в действительности она чистое, невинное создание, однако, когда волосы убраны таким образом, она демонстрирует привычки, воспоминания и характер замужней дамы, жившей тысячу лет назад. Поэтому ее облик и манеры не соответствуют возрасту. Она предстает молодой, грациозной и не по годам умудренной женщиной. Конечно, когда она забывает об этом сне, помощница причесывает ее на современный манер, как и остальных пациенток.

Открыв от удивления рот, я отупело глядел то на странную прическу, то на торжествующего доктора Вакабаяси.

— Но… «братец»?

— Это, конечно же, о вашем предке, который жил тысячу лет назад. Тогда он женился на «сестрице». Иными словами, этой девушке снится ее зять, и в мире иллюзий она живет с ним как наложница.

— Но… это же низко! Это разврат! — выпалил я.

Доктор Вакабаяси тут же мягко ухватил меня своими бледными руками.

— Тсс! Тише! Что угодно, только вспомните имя… — он запнулся.

Мы оглянулись на девушку, но было уже поздно: она нас услышала… Алые губки вздрогнули, веки распахнулись, и, заметив меня, она несколько раз моргнула. Глаза ее заблестели, и на лице появилось крайнее удивление. Она вмиг побледнела. Влажный взгляд темных глаз вдруг засиял невиданной, неописуемой красотой, щеки зарделись до самых ушей, и девушка прерывисто воскликнула: «А… братец! Почему ты здесь?!» Босая, она спрыгнула с кровати и, даже не оправив подол кимоно, попыталась заключить меня в объятья.

Я был потрясен. Невольно отстранив ее руки, я сделал несколько шагов в сторону и сердито посмотрел на нее, не понимая, что происходит.

Девушка вмиг окаменела с протянутыми ко мне руками. Лицо — и даже губы — побледнело, глаза широко распахнулись. Не отводя от меня взгляда, она пошатываясь отступила и оперлась руками на кровать… Губы ее задрожали, она снова выразительно посмотрела на меня, затем — с опаской на доктора Вакабаяси и оглядела палату…

Из глаз хлынул поток слез. Она поникла и, прикрывая лицо белыми рукавами больничной одежды, рухнула коленями прямо на каменный пол, а затем с криком бросилась на кровать.

Я все больше недоумевал и, вытирая пот со лба, смотрел то на девушку, которая рыдала и горько всхлипывала, то на доктора Вакабаяси.

Однако на лице доктора не дрогнул ни один мускул. Он лишь окинул меня холодным взглядом и подошел к девушке. Приблизившись, он сказал ей на ухо:

— Помните его имя? Или, быть может, свое?

Услышав эти слова, я оказался поражен сильнее, чем девушка. Неужели она вышла, как и я, из сомнамбулического состояния и находится теперь на стадии самозабвения? Неужели сейчас доктор Вакабаяси проводит над ней тот же эксперимент, что надо мной?.. Я так напряженно ждал ее ответа, что зазвенело в ушах.

Однако девушка молчала. Спустя некоторое время она перестала плакать, еще глубже зарылась в постель и помотала головой.

— Скажите, вы помните этого человека, вашего жениха, которого называете «братцем»?

Девушка закивала и принялась рыдать громче прежнего.

Даже тому, кто не знал причины этих слез, ее плач показался бы невыносимо печальным и жутким! Стон безумной грусти, вопль девушки, брошенной среди душевнобольных, вдали от возлюбленного, чье имя ей никак не вспомнить… И вот, внезапно встретившись с ним, она пытается припасть к его груди, но тот грубо ее отталкивает! Теперь же она все это осознала…

Несмотря на естественную разницу между мужчиной и женщиной, я — такой же пациент, испытывающий те же страдания, — оказался тронут ее хриплым плачем до глубины души. Теперь все было иначе, не как в утреннем мраке: она звала меня. И сейчас в ее стоне было куда больше страдания и муки. Я не помнил ни ее имени, ни лица, но в это мгновение, глядя на дрожащую фигурку, что распростерлась в отчаянных рыданиях на белой простыне, я понял, что вся ответственность лежит на мне. Я должен это сделать! Вспомнить во что бы то ни стало!

По телу заструился холодный пот. Я закрыл лицо руками, пошатнулся и чуть не упал в обморок…

Не знаю, догадывался ли доктор Вакабаяси о моих страданиях, но он наклонился и нежно погладил девушку по плечу.

— Что вы, что вы, милая… не плачьте, довольно. Он скоро вспомнит. Этот юноша… ваш братец… просто забыл ваше лицо. Но вскоре обязательно вспомнит! И мы сразу же расскажем вам об этом. Тогда вы оба выпишетесь из больницы… Тише, тише, успокойтесь! Потерпите чуточку, осталось немного.

Успокаивая так девушку, доктор Вакабаяси поднял голову. Удивленный и обессиленный, я утирал украдкой непрошеные слезы. Доктор взял меня за руку и решительно вывел из палаты, а затем бесстрастно закрыл тяжелую дверь. Подозвав знаком прислужницу, которая стояла в коридоре с целозией в руках, он провел меня, все еще растерянного, в палату номер семь.

Прислушавшись, я понял, что всхлипы девушки стали тише. Кажется, в паузах между ними прислужница что-то ей говорила.

Стоя на полу из искусственного камня, я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я ждал объяснений доктора Вакабаяси.

Девушка умопомрачительной, кукольной красоты, какая мне и не снилась, заперта в соседней палате, будто жалкая сумасшедшая! Мало того, эта красавица не только моя единственная кузина и невеста, но, если верить ее невообразимой фантазии, еще и наложница, жившая тысячу лет назад, а я — муж ее сестры!

Но, лишь проснувшись и завидев меня, она воскликнула «братец» и попыталась обнять. Когда же я отстранил ее, упала на колени и зарыдала так, что у меня свело внутренности…

Сердце мое бешено колотилось. Я ждал, когда доктор Вакабаяси объяснит эти таинственные, странные факты.

Однако тот сжал губы, будто лишившись дара речи. Затем он смерил меня холодным, мутным взором, все так же молча пошарил в левом нагрудном кармане, достал оттуда большие серебряные часы и проверил время. Потом положил пальцы правой руки на запястье левой и, глядя на циферблат (стрелки показывали семь тридцать), начал считать пульс.

Видимо, слабый здоровьем доктор имел привычку ежедневно измерять пульс в это время. Да и вся его манера держаться не позволяла заподозрить ни малейшую раздраженность.

Доктор Вакабаяси был невозмутим, как случайный прохожий. Вся его наружность — маленькие потупленные, словно у призрака, глазки; вытянутые в линию, плотно сомкнутые бледные губы; средний палец, которым он щупал пульс на левом запястье… казалось, все это призывало меня умерить возбуждение, вызванное таинственными событиями в соседней палате.

Вот девушка, которая страдает от своей безграничной любви в таинственном мире. Там, где смешались фантазия и реальность, где прошлое, настоящее и будущее сплелись в причудливый орнамент измен и обмана… Но в то же время она совершенно невинна… То ли невеста, то ли жена… То ли здоровая, то ли сумасшедшая…

Нет, не просто так доктор Вакабаяси представил эту невыразимой и таинственной красоты девушку как мою кузину и невесту. Не просто так он игнорировал мои вопросы о столь странном факте, предъявляя в то же время его доказательства!

Недовольный, я опустил голову и от нечего делать принялся вертеть в руках фуражку. Я чуял: доктор держит меня за дурака!

Но зачем?! Похоже, пользуясь моим нездоровьем, доктор Вакабаяси рассказывал мне всякие небылицы и заставлял в них поверить. Действительно, не научный ли это эксперимент?!

Не успела подобная догадка зародиться в моей голове, как я почувствовал, что иначе и быть не может!

Уж очень экстравагантными были его методы. Взял человека, который ничего не помнит, без предупреждения нарядил в студенческую форму, представил ему красавицу — якобы невесту… Да еще, пока я блуждал между реальностью и сном, не поленился подогнать одежду по моей фигуре! А эта девушка… Быть может, она вообще душевнобольная нимфоманка, которая охотно разыгрывает такие сцены перед всяким, кого увидит. И больница эта, возможно, вовсе не в Императорском университете Кюсю. А доктор Вакабаяси, что стоит сейчас передо мной, — величайший мошенник! Преследуя непонятные цели, он отыскал где-то сумасшедшего, чья память начисто испарилась, то есть меня, и погрузил в какие-то бредовые иллюзии!

Иначе почему при виде этой красавицы — якобы моей невесты — я ничего не вспомнил и не испытал никаких эмоций, ни радости, ни тоски?..

Да уж, знатно меня одурачили!

Внезапно все, что наполняло мою голову, — недоумение, вопросы, сомнения, — исчезло. В душе вновь воцарилось блаженное безразличие: никаких забот, никаких тревог.

Однако вместе с ним пришло ощущение неприкаянности. Пытаясь побороть одиночество, я со вздохом поднял голову. Доктор Вакабаяси закончил измерять пульс и, кладя карманные часы на место, заговорил так же вежливо, как при первом знакомстве:

— Как вы? Не устали?

Я снова немного смутился, но, понимая, что непоколебимое спокойствие доктора Вакабаяси лишь уловка, призванная одурачить меня еще сильней, ответил так же бесстрастно:

— Не устал. Ничуточки.

— Что ж… тогда позвольте предложить вам опыт, демонстрирующий предметы из прошлого.

Я снова кивнул, на этот раз с чувством «будь что будет». Доктор Вакабаяси кивнул в ответ.

— Тогда мы с вами направимся в главное здание кафедры психиатрии университета Кюсю… Я покажу вам кабинет профессора Масаки, который тот занимал вплоть до кончины. Уверен, если увидите выставленные там вещи из своего прошлого, то обязательно со временем раскроете его тайны и к вам в полном объеме вернется память. Более того, я полагаю, что правда о таинственном преступлении, в котором замешана и эта девушка, вмиг станет явной!

Кроме железной уверенности в словах доктора Вакабаяси звучал таинственный намек. Однако, не обратив на это внимания, я снова опустил голову. Да ведите куда угодно: чему быть, того не миновать. Меня охватило равнодушие, но в то же время было любопытно: какие загадочные вещицы я там увижу?..

Доктор Вакабаяси удовлетворенно кивнул:

— Тогда прошу.

Главным зданием кафедры психиатрии медицинского факультета Императорского университета Кюсю оказался тот самый двухэтажный синий дом, где находилась ванная комната.

Длинный больничный коридор соединялся с внешней галереей, по обеим сторонам которой находились клумбы, мы были там совсем недавно. Дойдя до конца коридора, мы уперлись в тяжелую, словно тюремную, дверь, забранную решеткой. Ее тут же открыл сторож — видимо, он ждал нас, и мы вошли в мрачный вестибюль.

За нами плотно затворили дверь — может, потому что было раннее утро. Полагаясь на бледные солнечные лучи, что проникали через слуховое окошко над дверью, мы взобрались по одной из двух крутых лестниц, ведущих на второй этаж, и свернули направо — в светлое южное крыло здания. По правую руку находились кабинеты с деревянными табличками «Лаборатория» и «Библиотека». А в конце коридора виднелась коричневая дверь с белой бумажкой, надпись на которой гласила: «Декан медицинского факультета. Вход воспрещен!»

Шедший впереди доктор Вакабаяси достал из внутреннего кармана ключ с большим деревянным брелоком и открыл дверь. Войдя внутрь, он пригласил меня, аккуратно разделся и оставил пальто на вешалке рядом с дверью. Я последовал его примеру, сняв серую накидку и фуражку. На полу оставались следы — приглядевшись, я увидел тонкий слой пыли.

Мы находились в очень просторной и светлой комнате с двенадцатью окнами — по четыре с северной, западной и южной сторон. В те, что выходили на север и запад, были видны лишь темно-зеленые сосновые ветви, а в южные врывалась ослепительная голубизна утреннего неба. Вместе с далеким шумом волн она ошеломляла и кружила голову…

Доктор Вакабаяси возвышался посреди кабинета. Его чрезмерно длинная визитка контрастировала с моей скромной студенческой формой. И, сам не знаю почему, я ощутил себя где-то вдали от реального мира…

Доктор Вакабаяси вытянул длинную руку и принялся поочередно указывать на предметы в комнате. Его слабый голос отзывался в каждом углу, будто доносясь откуда-то сверху:

— Ранее в этом кабинете размещались библиотека кафедры психиатрии и хранилище образцов. Среди собранных предметов и документов можно найти исследования и материалы о психических расстройствах, справочники, творения наших пациентов, а также вещи и документы, имеющие непосредственное отношение к их жизни. Эта коллекция была собрана благодаря титаническому труду предыдущего главы кафедры — профессора Дзюхати Сайто. И в ней немало артефактов мирового значения! Однако в феврале этого года, когда профессор Сайто почил, на его место был назначен доктор Масаки. Он заявил, что это помещение светлое и хорошее, и перенес все материалы и образцы из восточной половины данной комнаты в преподавательскую, а здесь, как видите, устроил приемную и даже установил эту великолепную огромную печку. Обнаружив подобное самоуправство, совершенное вопреки стандартным процедурам и без разрешения ректора, секретарь университета, господин Цукаэ, пришел в ужас. В самых почтительных выражениях он стал просить доктора Масаки подать докладную записку, как предписывал регламент. И вот какой ответ он получил: «Спокойно! Скажите-ка господину ректору, что я лишь поменял образцы местами. Чего тут скрывать?! Да, я работаю в этом замечательном университете, но, поразмыслив, я вывел, что являюсь типичным безумным ученым с манией величия! Более того, я диагностировал у себя достаточно симптомов, чтобы считаться материалом для психиатрических исследований! Но посудите сами: не могу же я предложить, чтобы меня на ровном месте отправили в больницу, которой я сам и заведую?! Так что, увы, остается одно: выставить свой мозг в этом кабинете в качестве живого образца для исследований! Конечно, терапевтам и хирургам от этого никакого проку, а вот психиатрам не повредит поизучать мозг главы кафедры и провести всеобъемлющее исследование! Вот это настоящая наука! Уверен, профессор Сайто, который так тщательно собирал эту коллекцию, был бы обеими руками за!»

После этих слов доктор Масаки расхохотался, да так, что даже бывалый секретарь Цукаэ ушел в крайнем смущении.

Тон доктора Вакабаяси был крайне спокойным, но содержание его рассказа потрясало. Мне сделалось жутко. Вся личность доктора Масаки, о которой я мог догадываться лишь из эпитетов, вдруг ярко раскрылась благодаря этой пустячной шутке. Не только ум доктора выходил за рамки обыденного, этот человек с легкостью пренебрегал общепринятыми правилами и обладал редким остроумием. Так, бросив колкое заявление о том, что сам может пополнить ряды сумасшедших, он посмеялся и над университетским сообществом, и над учеными всего мира!

Ощутив всю горечь и силу его иронии, я снова от удивления разинул рот. Однако доктор Вакабаяси продолжал, не обращая внимания на мои эмоции:

— Должен пояснить, зачем я пригласил вас сюда. Как и говорил ранее, в палате номер семь, прежде всего мне хотелось бы провести эксперимент и выяснить, какой из самых разнообразных предметов в наибольшей степени привлечет ваше внимание. Это один из способов выудить недоступные обычной памяти сведения, которые таятся в глубинах подсознания… Есть масса доказательств, что работа подсознания протекает вне поля нашего восприятия, и тем не менее оно имеет большое влияние на жизнедеятельность человека. Несомненно, образы, запертые в подсознании, приведут вас к вещам из прошлого, которые находятся в этой комнате, что поспособствует восстановлению памяти. Доктор Масаки заимствовал этот метод у гадалки по имени Исмела, когда путешествовал по Балканскому полуострову, и затем провел множество успешных экспериментов. Конечно, если вдруг окажется, что вы не имеете никакого отношения к той девушке, опыт не увенчается успехом и ни один из предметов в этой комнате не напомнит вам о прошлом… Но за дело! Осмотритесь и задайте вопросы о тех вещах, которые привлекут внимание. Представьте, что занимаетесь исследованием психических болезней… и, возможно, один из этих предметов послужит так называемой вспышкой молнии… Он станет подсказкой, которая поможет воскресить воспоминания. И я уверен, память вернется к вам моментально и в полном объеме.

Речь доктора Вакабаяси звучала на удивление естественно и плавно. Он говорил легко и добродушно — как взрослый с ребенком… Но из глубин моей души поднималась неведомая дрожь, и совладать с ней я был не в силах.

Все давешние ощущения («Да не чушь ли это?»), все сомнения были разбиты в пух и прах доводами доктора Вакабаяси.

Определенно, этот человек — авторитетный знаток судебной медицины. И похоже, он уверен, что девушка из палаты номер шесть — моя невеста… Однако он не стал насильственно внушать мне эту мысль. Он действует иначе — посредством как бы прямых, но в то же время завуалированных научных методов. Он будто гипнотизирует меня, искореняя малейшие сомнения… Какая глубокая убежденность! Какой хладнокровный план! Какая проработка…

Быть может, все, что я видел и слышал в последнее время, действительно связано со мной?.. А эта девушка и впрямь моя кузина и невеста?..

Тогда ради нее я во что бы то ни стало должен найти в этом кабинете вещь из прошлого! Потому я здесь! Мне предначертано судьбой спасти эту девушку от безумия, вернув прежде свою память…

Эх… Я обречен искать свое прошлое в кабинете образцов психической больницы среди поделок и справочников… Я должен доказать, что красавица из соседней палаты — моя невеста… Как абсурдно мое положение… Как постыдна, как страшна и как загадочна моя судьба…

Пока в моей голове крутились подобные мысли, я машинально вытащил из кармана новый платок и вытер пот со лба. Терзаемый жуткими призраками таинственного прошлого, что скрывались где-то рядом, я принялся напряженно оглядывать комнату.

Кабинет был разделен на две части. В западной половине, где выстроились многочисленные шкафчики со стеклянными дверцами (видимо, там хранились образцы), пол был обычный, деревянный, а другую, восточную, покрывал запылившийся линолеум. Посередине, между двумя вращающимися креслами, стоял большой, обтянутый зеленым сукном стол шириной в четыре-пять сяку и длиной почти в два кэна. Яркие солнечные лучи, падающие на его пыльную поверхность, делали комнату еще торжественней… В центре этого зеленого великолепия чинно и аккуратно лежали переплетенные в картон и обтянутые холстом томики, а еще что-то квадратное, завернутое в голубой муслиновый узелок. Завидев на нем такой же слой серой пыли, как на столе, я догадался, что его давно не трогали. Перед этими предметами была фарфоровая пепельница-дарума[6], тоже сизая. Казалось, ее нарочно поставили спиной к документам, и теперь дарума стоял, заложив волосатые руки за голову и разинув в вечном зевке рот. Его вид меня взбудоражил.

Восточная стена, в которую глядел дарума, была яркого желточного цвета, словно ее только что покрасили. Посередине стояла большая печка с квадратной черной крышкой, внутрь которой мог бы легко поместиться и человек. Примерно в двух сяку над печкой висели круглые часы, они показывали семь часов сорок две минуты, но я не слышал тиканья… Возможно, в них был электрический механизм. Справа находилась огромная, написанная маслом картина в золотой раме, а слева — портрет в черной раме и календарь.

Еще левее обнаружилась дверь — кажется, она вела в соседнюю комнату. И пока я оглядывал профессорский кабинет — тихий, торжественный, залитый ясным, а местами даже ослепительным утренним светом, мне захотелось принять достойный, подобающий вид.

Меня будто бы охватило сдержанное вдохновение. И безразличие к собственной участи, и любопытство по отношению к судьбе девушки пропали. «Все предначертано свыше!» — преисполненный этого священного чувства, я обеими руками поправил воротник и, словно движимый незримой дланью паломник, направился к шкафчикам с материалами.

Я подошел к наиболее освещенным полкам, что находились у окна на южной стороне. За стеклянными дверцами лежали странные документы и свитки, снабженные пояснительными ярлычками. По словам доктора Вакабаяси, все это были просьбы наподобие «Я вылечился, пожалуйста, выпишите меня из больницы», адресованные главе кафедры.

Изображение кукол праздника Хинамацури[7], выполненное кровью из десен на свитке (работа выпускницы женского колледжа).

Меморандум о покорении Марса (составлен учителем начальных классов).

Китайское стихотворение «Беседка в бамбуковой роще»[8], написанное официальным шрифтом лишу (работа неграмотного фермера, в подсознании которого возник вследствие припадка пращур — доктор китайской медицины).

Выдержки из Большой Британской энциклопедии, записанные по памяти (работа студента, провалившего экзамен на госслужбу, несколько десятков линованных листов).

Тетради, исписанные фразой «Милая Катюша, как горько расставание»[9] («произведение искусства» безработной киноактрисы, которая считала себя великой).

Карманные солнечные часы, сделанные из бумаги (работа пожилого парикмахера).

Статуя Девы Марии, вытесанная из красного кирпича при помощи бамбуковых обрезков (работа директора начальной школы, католика).

Статуя богини Каннон[10], выполненная из застывшей носовой слизи (работа монаха-миссионера секты Сото, хранится в стеклянном ящичке).

Я хотел было отстраниться от всех этих болезненных объектов, что являлись один за другим, но вдруг мое внимание привлек экспонат в самом углу полки, за сколом стеклянной двери. Этот предмет не бросался в глаза, но, благодаря разбитому стеклу, я смог разглядеть его. И чем больше я присматривался, тем удивительнее он казался.

Передо мной лежала переплетенная рукопись толщиной примерно в пять сунов[11], верхние страницы которой были потрепаны — видимо, ее читали не раз. Аккуратно, чтобы не порезаться, я просунул руку в дыру. Рукопись оказалась разделена на пять тетрадей, на первых страницах которых стояли римские цифры: I, II, III, IV, V. Открыв наполовину оторванную страницу первой тетради, я увидел выведенные красными чернилами строки, напоминающие танка:

Заглавное стихотворение

Нерожденный, нерожденный,

отчего ты сам не свой?

Знаешь правду, что таится

в сердце матери родной?

На следующей странице крупными черными буквами было написано «Догра Магра». Имя автора не упоминалось.

Начиналось повествование с удара часов: «Бо-о-ом…» и заканчивалось оно тем же. Тогда я подумал: уж не литературное ли это произведение? От увесистой рукописи веяло безумием: казалось, ее создали для того, чтобы вводить людей в заблуждение…

— Профессор… а что это такое, «Догра Магра»?

Стоявший за моей спиной доктор Вакабаяси закивал с невиданной ранее живостью.

— О… Это интересная, причудливая работа, демонстрирующая все загадки психического состояния душевнобольных. Когда доктор Масаки, глава кафедры, скончался, наш пациент — молодой студент — написал эту работу в один присест и тут же представил ее мне…

— Молодой студент?

— Так точно.

— Но… он, вероятно, желал заявить, что с ним все в порядке, и поскорее выписаться из больницы?

— Нет. Честно говоря, не знаю… Мне трудно сделать однозначный вывод, но, судя по содержанию, это какая-то научно-фантастическая повесть, прототипами героев которой послужили мы с доктором Масаки.

— Научно-фантастическая повесть… А прототипы — вы и доктор Масаки?..

— Так точно…

— Но это не диссертация?

— Как бы сказать… Пациентам психиатрических клиник свойственно писать наукообразные тексты… Но это произведение стоит особняком. В целом его можно рассматривать как монографию, но по прочтении вам покажется, что это детективный роман совершенно беспрецедентной формы и содержания! Можно, конечно, счесть его бредом, написанным ради издевательства и насмешки надо мной и доктором Масаки… Однако на деле это чрезвычайно странное сочинение! Содержание его безумно, а композиция головокружительна! Оно исполнено манией к науке и жаждой крови, чувственным влечением и детективной страстью, мистикой и абсурдом… Если вы вдумчиво возьметесь за это повествование, то сразу же прочувствуете зловещую и таинственную атмосферу, которую мог создать лишь сумасшедший! Разумеется, это нечто в корне отличное от «Меморандума о покорении Марса». Полагаю, это самый причудливый образец среди тех, что хранятся в данной комнате. Нет! Это самый причудливый образец из тех, что хранятся в подобных комнатах по всему миру!

Похоже, своим красноречием доктор Вакабаяси надеялся пробудить во мне интерес к рукописи. Правда, от напора, с которым он взялся за дело, я лишь невольно заморгал.

— Но… Как же удалось сумасшедшему юнцу написать столь сложную и запутанную книгу?..

— Понимаете, дело вот в чем… Этот молодой человек был лучшим из лучших начиная со школьной скамьи и вплоть до начала учебы в нашем университете. Он являлся страстным поклонником детективов и полагал, что будущее этого жанра неразрывно связано с психологией, психиатрией и психоанализом. Вероятно, данное обстоятельство способствовало прогрессированию его душевной болезни. А позже, под воздействием иллюзий и галлюцинаций, он сделался участником ужасной трагедии. Видимо, как только молодой человек оказался в больнице, он пожелал написать леденящую кровь вещицу — разумеется, с собой в главной роли… И хотя я уже говорил, что у этого романа крайне сложный и детализованный сюжет, основная линия на удивление проста. Этот юноша рассказывает, как сделался пленником больницы по нашей с доктором Масаки вине, и в красках описывает свои мучения из-за серии невообразимых психических экспериментов.

— Ого… Так вы, доктор, и впрямь к этому причастны?

На лице доктора Вакабаяси появились горько-иронические морщины, но тут его щек коснулся луч света, и улыбка вдруг побелела и задергалась.

— Все совершенно не так!

— То есть это полная чепуха?

— Ознакомившись с данным трудом, вы сами поймете, что далеко не все там чепуха…

— Хм… Странно… Возможно ли такое?

— Как сказать… Возможно или нет, я и сам не знаю. Если дочитаете рукопись до конца, сами решите…

— Не уверен… А рукопись-то интересная?

— Ну… мне трудно об этом судить, но для ученых она не просто «интересная»… Этот документ наделен глубочайшим смыслом. Даже если вы не специалист, а просто интересуетесь загадками мозга, природой психических расстройств или наукой о них, то, вероятно, это сочинение станет для вас объектом чрезвычайного внимания. Ученые из нашего университета перечитывали его минимум по два-три раза. И они утверждают, что, осознав замысел автора, испытали нечто сродни помешательству. Один из них утратил интерес к изучению психических расстройств и перешел под мое начало на кафедру судебной медицины. Другой же понял, что больше не может доверять собственному разуму, и бросился под поезд.

— Ого! Какая жуткая история. Выходит, этот сумасшедший одержал верх над нормальными людьми… Воистину безумная книга!

— Но содержание рукописи отличается сдержанным слогом и выверенным логическим построением. В данном аспекте она превосходит рядовой научный труд или роман. Более того, меня и поныне поражает блестящая память этого безумца, который запомнил все виденное и слышанное! Она лишь немного уступает способностям сумасшедшего, который пытался выучить наизусть Большую Британскую энциклопедию, — плоды его трудов вы только что видели… Должен отметить еще одно обстоятельство: концепция этой книги настолько странная, что противоречит логике и не поддается пониманию обычных людей. В процессе чтения может показаться, что вас втягивают в мир иллюзий, извращенных идей и фантазий… Я думаю, об этом говорит само заглавие…

— Хм… автор назвал ее «Догра Магра»?

— Так точно… Воистину странный выбор!

— А что значит «Догра Магра»? Это, вообще, на японском?

— Как сказать… Я изрядно поломал голову над этим вопросом и наконец пришел к выводу, что книга — от заглавия до последнего предложения — написана с одной целью: ввести людей в заблуждение! Находясь под таинственным впечатлением от нее, я стал размышлять: уж не скрывается ли в заглавии ключ к тайнам повествования? Я полагал, что сами слова «Догра Магра» — некий шифр. Должен отметить, этот молодой человек оказался наделен выносливостью, присущей лишь сумасшедшим. Работая и день и ночь, он закончил свой труд всего за одну неделю, затем свалился от усталости и спал сутки напролет. Потому выяснить у него смысл заглавия не представлялось возможным… Этих таинственных слов нет ни в одном словаре, и, пытаясь определить их этимологию, я оказался в тупике. Но вскоре я заметил кое-что любопытное! В диалекте Кюсю осталось много старинных слов европейского происхождения: «гэрэн»[12], «хараисо»[13], «банко»[14], «донтаку»[15], «тэрэн-парэн[16] и т. п. Я предположил, что «догра магра» может быть одним из них, и обратился к специалисту по местному диалекту. Проведя соответствующие изыскания, он сообщил следующее: вероятно, слова «догра магра» принадлежат к диалекту Нагасаки, они использовались христианскими священниками во время ритуалов в период Реставрации Мэйдзи. Сейчас же слова «догра магра» практически вышли из употребления и обозначают лишь своего рода фокус или трюк. Этимология и родственные связи все еще неясны, но предположу, что в современном японском схожий смысл имеют выражения «домэгури мэкурами» — «головокружение от хождения кругами» или же «томадой мэнкураи» — «смущен и ошарашен». Полагаю, эта рукопись называется «Догра Магра» потому, что ее содержание — в высшей степени гротескное, эротичное и детективное — сплошь пронизано нонсенсом. Это ад для мозга… полный ловушек психологический лабиринт…

— Ад для мозга… Догра Магра… Не понимаю… Что же это такое?

— Полагаю, станет яснее, если я приоткрою сюжет произведения. Все вопросы, поднятые в «Догре Магре», находятся в рамках здравого смысла. Дополненные любопытными фактами, они просты и понятны. Вопросы эти базируются на принципах, которые… скажем так, более здравы, чем сам здравый смысл, и куда более научны, чем собственно наука… Таким образом, в «Догре Магре» можно найти:

пародию на буддийские сутры, которая провозглашает истину о психиатрических больницах — преисподней на земле;

запись беседы с психиатром, где доказывается, что все люди на земле без исключения — сумасшедшие;

научную работу об эмбрионе, который видит во сне кошмар эволюции жизни на планете;

речь (стенограмму) психически больного пациента, утверждающего, что «человеческий мозг лишь телефонный коммутатор»;

завещание, написанное не слишком серьезно; картину мастера эпохи Тан, изображающую стадии разложения трупа красавицы;

материалы расследования жестокостей, прелюбодеяний, немыслимых телесных повреждений и убийств, совершенных в состоянии беспамятства прекрасным молодым человеком, который влюбился в привлекательную девушку, как две капли воды похожую на эту самую мертвую красавицу…

И все это кружится, будто в калейдоскопе, рядом с другими загадочными событиями, которые, казалось бы, не имеют никакого отношения к сюжету. Но, дочитав книгу до конца, вы поймете, что каждое предложение в ней наделено смыслом и нет ни одного лишнего слова! Более того, «Догра Магра» начинается с ночного боя часов, а затем, страница за страницей, вы приближаетесь к финалу — воспоминанию героя о ночном бое часов же… Панорама адских мук закольцовывается, лишая вас шанса сбежать и обрекая на непрестанные страдания и ужас… Но все эти события — лишь мимолетный сон сумасшедшего, который услышал, как бьют часы среди ночи. И в этом кратком сне ему показалось, что прошло двадцать часов. С научной точки зрения подобное вполне возможно — в начале и в конце слышны одинаковые удары одних и тех же часов… Этот феномен объясняется принципами психиатрической науки, а вся «Догра Магра», в свою очередь, служит доказательством этих принципов… Вот почему книга так загадочна и таинственна. Но лучше прочтите сами… Попробуйте — и вы сразу все поймете! — с этими словами доктор Вакабаяси протянул мне верхнюю тетрадь.

Но я смущенно возразил:

— Пожалуй, нет! — и энергично замахал руками.

Одних объяснений доктора Вакабаяси хватило, чтобы я ощутил магию «Догры Магры», но…

Рукопись сумасшедшего наверняка является бредом! Такой же экспонат, как «Британская энциклопедия наизусть», «Милая Катюша» и «Меморандум о покорении Марса»… Мне и своей собственной «догры магры» хватало с избытком, а если возьмусь еще за чужую, точно свихнусь… Надо бы забыть об этом скорее…

Так я думал, сунув руки в карманы и отчаянно мотая головой. Затем я подошел к полке у окна и, увидев там ряд фотографий и таблиц, спросил о них доктора Вакабаяси. Тот принялся называть предметы:

— фотокарточки пациентов до и во время болезни;

— сравнительный анализ питания и испражнений тех же больных до и во время болезни;

«Какие-то чудные исследования…» — подумал я.

— рисунки по мотивам галлюцинаций;

— всевозможные фотографии истерических припадков и конвульсий;

— рассортированные по видам фотографии переодетых в разные костюмы и загримированных пациентов.

Все эти болезненные вещи, теснившиеся на полках, походили на экспонаты гротескной выставки, очень странной и запутанной. Кроме того, за стеклянными дверцами шкафчиков стояли:

— три мозга в формалине — нормальный, маленький и гигантский (гигантский был в два раза больше обычного, а маленький — в три раза меньше);

— мозги нимфоманки, серийного убийцы, паралитика, карлика и других людей — с явными опухолями, поражениями, кровоизлияниями, следами сифилиса и тому подобное;

— изображение призрака кисти Окё[17] — сокровище рода, уничтоженного психической болезнью;

— меч Мурамасы[18], полируя который глава семейства лишился рассудка;

— фрагменты китовых костей, которыми сумасшедший торговал вразнос, выдавая их за скелет русалки;

— голова черной кошки с голубым и золотистым глазами, сваренная сумасшедшим с целью отравить семью;

— пять пальцев, отрезанные с помощью выставленного тут же ножа для соломы;

— потрескавшийся череп пациента, который покончил с собой, бросившись вниз головой с кровати;

— кукла из подушки и одеяла — имитация жены для ласк;

— медная трубка, проглоченная в ходе якобы магического фокуса;

— жестяной лист, разорванный голыми руками;

— прут из железной клетки, скрученный пациенткой…

Эти жуткие вещички валялись среди искусных поделок, которые смастерили больные, — красивого вязанья, вышивок, искусственных цветов…

С содроганием я выслушивал комментарии доктора Вакабаяси, гадая, не относится ли тот или иной предмет ко мне. Я беспокойно озирался, мучительно рассуждая, что делать, если какая-то из этих чудовищных вещей окажется моей. Но — к счастью или нет — ни один из предметов не находил в моей душе отклика. Напротив, я лишь ощущал, что прямота и открытость, с которыми сумасшедшие выражают свои чувства, вызывают во мне беспокойство и наполняют все мое существо тягостной печалью.

Стараясь изо всех сил подавить тревогу и ощущая в то же время груз ответственности, я осматривал полки. Наконец закончив, я вернулся к столу и невольно издал вздох облегчения. Я вытер платком пот, который снова потек по лицу, и, спешно сделав полуоборот на каблуках, направился в западную половину комнаты.

Предметы, находившиеся в поле моего зрения, тоже описали дугу, и картина, висевшая справа от входа, будто перелетев через стол, оказалась прямо передо мной — словно сама судьба желала нашей встречи.

Я выпрямился и с глубоким вздохом стал наслаждаться сочетанием цветов — желтого, коричневого и тускло-зеленого.

На картине было изображено сожжение заживо.

К верхушке среднего из трех толстых бревен был привязан седой бородатый старец, сохранявший спокойствие. Справа находился бледный худощавый юноша. А слева — растрепанная женщина, на голову которой был надет венок. Обнаженные, они задыхались в дыму, а из хвороста, которым были обложены столбы, поднимались языки пламени.

С правой стороны картины, в золотом паланкине и окруженная богато одетыми слугами, на сцену сожжения взирала — хладнокровно и вместе с тем заинтересованно — пара аристократов. А с левой, крича, протягивал руки ребенок — очевидно, к матери, горевшей на костре. Крепкий мужчина и старик — похоже, отец и дед — зажимали ему рот и со страхом оглядывались на знать. Все они были как живые!

Посреди площади стояла гордая старуха в черном плаще, красном треугольном капюшоне и с посохом в руках. Обнажив в ухмылке кривые зубы, она указывала торжествующим жестом на трех мучеников.

И чем дольше я смотрел на полотно, тем более жуткой и более правдоподобной казалась мне эта сцена.

— Что это за картина? — спросил я.

Сунув руки в карманы брюк, доктор Вакабаяси ответил как обычно спокойным тоном:

— Сюжет рассказывает о предрассудках, которые имели место в средневековой Европе, видимо, во Франции. Тогда душевнобольных считали вместилищем дьявола и, как правило, приговаривали к сожжению. Старуха в красном капюшоне и черном плаще — одна из знахарок, которые в те времена и лечили, и гадали. Я слышал, что доктор Масаки приобрел эту картину у антиквара в Янагаве в качестве иллюстрации жестокого обращения с психически больными в средневековье. Некоторые считают, что полотно принадлежит кисти Рембрандта… Если это правда, картина бесценна.

— Значит… в то время сумасшедших сжигали заживо?

— Так точно, так точно… Лекарств для лечения непонятных психических болезней не было, поэтому общество выбирало… скажем так, радикальные методы.

Я впал в ступор и не мог ни смеяться, ни плакать.

Отвечая на вопрос, доктор Вакабаяси осматривал меня мутным взглядом, в котором таилась жестокость. Казалось, он и сам не прочь сжечь меня заживо во имя науки…

Я потер ладонями лицо и заметил:

— Какое же счастье сойти с ума в нынешнее время!

Эти слова вызвали на лице доктора Вакабаяси легкую улыбку, которая мгновенно исчезла.

— Не факт… Быть может, те, кого сжигали заживо, были счастливее…

Я пожал плечами, сожалея о своей неуместной ремарке. Старательно избегая неприятного взгляда доктора Вакабаяси, я отирал лицо платком и вдруг обратил внимание на фотопортрет в большой черной раме — он висел слева от меня.

С фотографии добродушно улыбался импозантный господин лет шестидесяти в парадном платье с гербами. У него были усы с проседью и залысины на лбу. Я сразу же подумал: «Уж не доктор ли Масаки это?» — и даже встал напротив портрета, чтобы как следует его рассмотреть. Вскоре мне показалось, что это определенно кто-то другой. Я снова обернулся к доктору Вакабаяси.

— А кто это на фотографии?

Услышав мой вопрос, доктор Вакабаяси заметно смягчился. Я не понял, почему он взглянул на меня с неожиданным удовлетворением, и склонил голову.

— На этой фотографии, да? Это профессор Дзюхати Сайто. Как я и говорил, он возглавлял кафедру психиатрии до доктора Масаки. Это наш учитель. — Доктор Вакабаяси сентиментально вздохнул и неторопливо приблизился ко мне.

На его длинном лице отобразилась гамма глубоких чувств.

— Наконец-то вы обратили внимание…

— Что? — я с удивлением посмотрел на доктора, не понимая, что тот имеет в виду.

Не реагируя на мое недоумение, Вакабаяси придвинулся ближе, чуть наклонился и, будто сравнивая меня с фотопортретом, заговорил еще серьезнее и вежливее:

— Наконец-то вы обратили внимание на это изображение! А ведь оно имеет серьезное и таинственное отношение к вашему прошлому.

И правда, я совершенно забыл, зачем я здесь! В глубине души я почувствовал легкий, но в то же время явно ощутимый трепет.

Однако не могу сказать, чтобы ко мне вернулось хоть одно воспоминание. Я пожал плечами с некоторой смесью спокойствия, разочарования и облегчения.

Вновь опустив голову, я выслушивал объяснения доктора Вакабаяси:

— Полагаю, воспоминания, которые дремлют в вашей памяти, наконец-то, хоть и еле заметно, стали пробуждаться. Возможно, пока вы рассматривали рукопись «Догры Магры» и сцену сожжения, подсознание уже готовилось привести вас к этому портрету. Кто же, по-вашему, мог разместить портрет профессора Сайто рядом с картиной казни? Разумеется, только доктор Масаки — исследователь вашего психического состояния. Он был крайне возмущен тем фактом, что даже в нашем, двадцатом, веке душевнобольные вынуждены терпеть жестокое обращение, и решил посвятить свою жизнь психиатрии. Благодаря же руководству и поддержке профессора Сайто доктор Масаки смог достичь больших высот на своем пути.

— Жестокое обращение… То есть сумасшедших и сейчас пытают и убивают?.. — пробормотал я, будто говоря сам с собой.

Меня охватил бескрайний страх, но доктор Вакабаяси лишь спокойно кивнул:

— Да. Конечно же пытают и убивают, как раньше. Что уж там, в психиатрических больницах творятся вещи куда более жуткие, чем пытки и сожжения заживо. Даже сейчас…

— Но… это немыслимо! — перебил я и задумался.

До чего же страшными были слова доктора Вакабаяси! Однако тот и бровью не повел. Стоя плечом к плечу со мной, он попеременно смотрел то на картину, то на портрет доктора Сайто и бесстрастно продолжал:

— Ошибаетесь, это суровый и непреложный факт. Полагаю, со временем вы его осознаете и поймете, сколько усилий приложил доктор Масаки, чтобы разработать революционную психиатрическую теорию и спасти тем самым огромное количество безвинно мучимых пациентов! Мне уже доводилось упоминать о том, что принципы этой изумительной теории настолько любопытны и просты, что их могут понять даже дети и женщины. И для того чтобы доказать эти принципы, был проведен эксперимент по свободному лечению сумасшедших. Скажу больше: вы непосредственный участник данного эксперимента и он уже практически завершен! Осталось только дождаться, когда к вам вернется память, и поставить подпись на рапорте об окончании опыта.

Вновь ошарашенный, я смотрел на профиль доктора Вакабаяси разинув рот. Казалось, меня привел сюда слепой и мрачный рок и, не ослабляя железной хватки, поставил перед двумя картинами, от которых зависела моя судьба…

Но доктор Вакабаяси, не обращая, как обычно, на меня внимания, продолжал:

— Пожалуй, я расскажу вам о связи доктора Масаки и профессора Сайто с данной картиной. Надеюсь, это постепенно пробудит ваши воспоминания. Вы узнаете, как доктор Масаки оказался в университете Кюсю, какой путь ему пришлось пройти, чтобы сейчас вы находились здесь, каких титанических трудов стоил поставленный на вас опыт свободного лечения… и какие усилия он приложил к исследованиям и подготовке эксперимента.

— Что? Что?! Титанические труды… чтобы поставить на мне опыт?!

— Так точно. На этот эксперимент доктор Масаки потратил долгих двадцать лет.

«Двадцать лет?» — чуть не выпалил я, но слова застряли в горле и наружу прорвался лишь стон, будто тяжкие труды доктора Масаки обвились вокруг моей шеи.

Но тут доктор Вакабаяси, кажется, обратил на меня внимание и успокаивающе закивал:

— Именно! Доктор Масаки начал подготовку к эксперименту еще до вашего рождения.

— До моего рождения?..

— Так точно. Вам может показаться, что я делаю эксцентричные заявления ради красного словца, но это не так. Доктор Масаки задумал свой эксперимент еще до вашего рождения и рассчитал все вплоть до сего дня. Как только к вам вернутся воспоминания о прошлом… Нет… даже если они к вам не вернутся, из моего рассказа вы легко догадаетесь, как вас зовут. Потом, сопоставив факты, вы поймете, что я ни в коем разе не преувеличивал. И вдобавок… я верю, что для вас это лучший… точнее, единственный способ вспомнить собственное имя!

Доктор Вакабаяси подошел к большому столу и, указывая на компактное вращающееся кресло у печки, повернулся ко мне. Будто ожидая какой-то хирургической операции, я нервно уселся. Тревоги и тайны сдавили мне грудь, и я лишь нервно сглатывал слюну.

Доктор Вакабаяси обошел стол и уселся в большое крутящееся кресло напротив. Как и недавно в палате, он согнулся и съежился. Однако теперь, когда на нем не было пальто, я воочию видел, как поджимаются и складываются торчащие из визитки руки и ноги, как втягиваются и подбираются длинная шея и худое, туловище. Неизменным осталось одно лицо: оно покоилось в центре, придавая ужаса этой картине. Казалось, откуда-то из-за печки выполз на охоту огромный, бледный паук с человеческим лицом.

Ощущая себя его добычей, я невольно вытянулся в кресле. Огромный доктор-паук подтащил к себе длинной рукой тетради, положил их на колени, стряхнул пыль и дважды негромко откашлялся.

— Мне весьма неудобно упоминать о своей роли в подготовке эксперимента, ради которого доктор Масаки рисковал жизнью, но все же придется это сделать… Мы оба из префектуры Тиба. В 1903 году мы оказались среди студентов первого набора этого университета. Его предшественница — больница префектуры Фукуока — была преобразована в Фукуокский медицинский колледж Императорского университета Киото. Мы оба — я и доктор Масаки — окончили университет в 1907 году, поэтому нас определенно можно назвать однокашниками. Более того, мы оба остались холостяками и посвятили жизнь науке. Поэтому мы так похожи… Однако доктор Масаки существенно превосходил всех нас в двух вещах: в самобытности дарования и в масштабах достатка. Избрав стезю, мы, студенты, были вынуждены идти на разные ухищрения, ведь в то время иностранные исследования были не так доступны, как сейчас. Мы брали книги из университетской библиотеки, чтобы переписывать их от руки днем и ночью. Один лишь доктор Масаки мог с легкостью заказать все, что нужно, из-за границы и, полистав, отдать без сожаления другим. Поэтому у него находилось время и на коллекционирование ископаемых, и на занятия, не связанные с медициной, вроде изучения истории храмов и святилищ… Конечно, и палеонтологические опыты, и исторические изыскания были вовсе не пустым времяпрепровождением… Эта систематическая работа сыграла значительную роль при подготовке «Свободного лечения сумасшедших». Я осознал это лишь теперь, спустя двадцать лет, и не перестаю удивляться интеллекту и глубине познаний доктора Масаки! Разумеется, из-за эксцентричного характера он всегда был в центре внимания и студентов, и профессоров. Но первым, кто отметил блестящие способности доктора Масаки, стал профессор Дзюхати Сайто — он изображен на портрете.

А случилось это вот как. Профессор Сайто работал в университете с самого основания и благодаря своей страсти к знаниям собрал обширную коллекцию — практически все экспонаты, которые представлены в этом помещении. Кроме того, он был блестящим оратором…

Позволю себе в качестве отступления рассказать небольшой анекдот. Однажды во время празднования по случаю трехлетней годовщины со дня основания нашего университета (проходило оно в актовом зале) доктор Масаки выступил от лица студентов с такими словами:

«В последнее время газетчики наперебой ругают наших студентов и профессоров — мол, те ходят по гейшам и дуются в карты! Но разве это причина для беспокойства? Пусть играют и пьют саке, сколько душе угодно! Что в этом дурного? Куда хуже, если кто-то получит степень бакалавра или кандидата и сразу позабудет о науке. Вот это настоящий позор для японского студенчества!»

Вся публика — преподаватели и студенты — вмиг переменилась в лице. Но помню как сейчас: единственным, кто поднялся с места с громкими криками «Браво!» был профессор Сайто. И это дает некоторое представление о его характере…

Когда профессор (тогда еще приват-доцент) Сайто только начинал работать в университете Кюсю, там не было кафедры психиатрии. Являясь единственным специалистом в этой области, он читал мало курсов и был не особо доволен своим положением. Нам с доктором Масаки — любимчиком профессора — частенько приходилось выслушивать, как он порицает во время лекций торжество материализма и сциентизма и печалится о судьбах родины. В таких случаях я понятия не имел, что тут ответить, а у доктора Масаки всегда находились совершенно фантастические контраргументы, которые лишали профессора Сайто дара речи. Помню один из подобных споров, тогда доктор Масаки высказался следующим образом:

«Опять вы, профессор, затянули свою песню! Вы ж не дешевая шарманка, пора бы сменить мотивчик. Общество поклоняется Западу, все без исключения отравлены духом материализма, и сколько ни ставь им инъекции жалоб, их это не исцелит… Но не волнуйтесь, профессор, подождите еще лет двадцать. Быть может, за это время в Японии появится один гениальный безумец. Он сделает доклад, в котором старательно распишет и причины своего помешательства, и процесс лечения. И такая это будет сенсация, что обомлеет весь ученый свет! Тогда в придачу к натурализмам, нигилизмам, анархизмам и другим материалистическим теченьицам пойдут прахом ненаглядные религии, мораль, искусства, законы и науки! А на освободившемся месте возникнет великолепная духовная культура, способная полностью раскрепостить человеческую душу! И когда эта сенсация нашего уважаемого профессора-безумца обернется головокружительным успехом, психиатрия сделается главной наукой на земле — чего и вы, профессор, желаете. А университеты вроде нашего, где психиатрии отведена роль бедной родственницы, мигом утратят всякий авторитет… Желаю вам дожить до этого дня, ведь ученые не выходят на пенсию!»

Насколько помню, от этих слов даже профессор Сайто испытал шок, а уж я и вовсе был потрясен. Но тогда я не мог и представить, что доктор Масаки делает подобные пророчества сколько-нибудь серьезно. Да и откуда мне было знать, что он задумал вырастить такого безумца и перевернуть мир науки?..

Замечу, что в те годы доктор Масаки нередко шокировал публику подобными высказываниями, поэтому ни я, ни профессор Сайто не стали с ним спорить или задавать серьезные вопросы.

Однако вскоре недовольство профессора Сайто, который был нашим руководителем, помноженное на одаренность доктора Масаки, вызвало сумятицу в университете.

Тогда мы оба заканчивали обучение, и в качестве выпускной работы доктор Масаки представил таинственное исследование под названием: «Сновидение эмбриона».

— Что вы сказали?! Сновидение эмбриона?.. — вдруг оживился я.

Слова «сновидение эмбриона» отозвались во мне странным эхом. Но доктор Вакабаяси нисколечко не удивился. Он лишь кивнул, как будто моя реакция была естественной, и стал аккуратно — один за другим — вытаскивать, раскладывать и разглаживать документы, осматривая их мутным взором…

— Так точно… Я думаю, вы вскоре познакомитесь со «Сновидением эмбриона», но уже из названия очевидно, что это весьма необычный труд. Мы до сих пор не понимаем, что есть обычный сон обычного человека, но двадцать лет назад… примерно когда вы должны были родиться… появилось научное исследование с таким заглавием!

Собственно, уже тогда доктор Масаки обрел репутацию человека незаурядного, так что тема его диссертации была у всех на слуху и каждый член университетского сообщества жаждал ознакомиться с ее содержанием.

В соответствии с правилами, диссертация отправилась на рецензию в университетскую коллегию, и содержание ее, шедшее вразрез с какими бы то ни было условностями, повергло всех в ужас!

Надо бы упомянуть, что доктор Масаки обладал блестящими способностями к языкам: он спокойно читал сложные тексты вне сферы своих интересов на английском, немецком и французском, чем даже снискал некоторую славу среди студентов. Все ожидали, что его выпускная работа будет на немецком (тогда он являлся языком науки), но Масаки написал ее на разговорном японском, который еще не получил широкого распространения в научной среде, не избегая притом вульгаризмов и диалектных слов! Сама же суть тезисов настолько выходила за общепринятые рамки, что вся работа, начиная с заглавия, выглядела по-издевательски. И даже профессора нового университета, знающие предмет на высочайшем уровне, пришли в замешательство. Среди них, как потом рассказывали студенты, нашелся один ворчун, который возмущенно заявил: «Господин ректор страшно ошибся, поручив нам читать явную бессмыслицу! И как еще этот самонадеянный юнец Масаки решился представить такое?! Один глупый молокосос ославит весь первый выпуск нашего университета! Его следует исключить, чтобы другим неповадно было!» И никто уже не сомневался, что так оно и произойдет…

Весь университет с явным нетерпением ждал заседания, по итогам которого студентов допускали к защите диссертаций. Уж не знаю, шла ли речь об исключении, но к этому дню профессора сошлись на том, что принять такую работу не представляется возможным. Консенсус был достигнут, но вдруг самый молодой из них — профессор Сайто — встал с кресла и выступил с обстоятельной речью, которая не оставила от их решения камня на камне:

«Господа, пожалуйста, повремените! Заранее прошу прощения за то, что, будучи самым молодым, взял на себя смелость высказаться, однако я должен выступить ради науки, ибо мое мнение об этой диссертации диаметрально противоположно вашему. Позвольте пояснить.

Прежде всего, господа, вы критикуете эту работу за ее стиль. Вы подчеркиваете, что он якобы не соответствует правилам, но этот факт не может являться предметом спора и не нуждается в опровержении! Академическая монография — это не заявление в деканат с просьбой выпуститься или получить звание доктора. Здесь нет ни установленных правил, ни предписанного стиля… И полагаю, этого достаточно.

Далее. Сама работа подверглась вашим нападкам из-за своей “легкомысленности”, но это суждение в корне ошибочно! Вы не можете понять ее ценности, поскольку нынешние доктора тратят слишком много времени на научно-материалистические исследования тела. Что же касается психиатрии, то есть научного подхода к человеческой душе, — здесь им недостает знаний. Вы, господа, не имеете представления о том, как долго и мучительно ученые всего мира искали основные законы и методы исследования души, жизни и наследственности! И ровно об этих методах идет речь в данной работе! Клянусь честью ученого, вы не понимаете истинного масштаба этой диссертации!

Как мы знаем, работа посвящена невообразимому сну, который видит человек на протяжении девяти месяцев в материнской утробе. Этот сон, субъектом которого является эмбрион, — своего рода кинематографическая картина, охватывающая сотни миллионов… точнее, миллиарды лет! Картина эта, которую можно было бы озаглавить “Жизнь Вселенной”, абсолютно достоверно, без малейшего отступления от действительности, демонстрирует и доисторических (ныне окаменелых) диковинных представителей флоры и фауны, и природные катаклизмы, приведшие их к трагической гибели. Продолжается “кинолента” появлением первобытных людей — дальних предков эмбриона. Он видит бесконечные злодеяния, которые все они, вплоть до родителей эмбриона, творили в ходе яростной борьбы за выживание.

В работе утверждается, что анатомические исследования психики и тела помогут в будущем выдвинуть ряд прямых и косвенных гипотез об этом величайшем, ошеломляющем кошмаре, субъектом которого является эмбрион. О кошмаре, где живо и ярко предстают бесконечные злодеяния его предков, постоянно творивших недоброе. Предположительно, эти злодеяния и формируют определенное психическое состояние эмбриона…

Однако изложенное лишь гипотеза, ибо ни ребенок, ни взрослый человек этих снов не помнит. Тут, господа, я, казалось бы, должен согласиться с вами и заключить, что научная ценность этой диссертации — ноль, однако… Заранее простите мне дерзость, но я хотел бы задать один-единственный вопрос. Наверняка, учась в средней школе, вы хотя бы раз открывали учебник всемирной истории… А всемирная история, прежде всего, — это память о прошлом человечества. Ровно как память отдельно взятого индивида — его личная история. И все это настолько очевидно, что даже неловко пускаться в объяснения. И вы не станете этого отрицать, если только начисто не лишены и памяти, и прошлого…

Но тогда что есть религия, искусство, общественный строй первобытных людей, которые не оставили после себя исторических свидетельств? Разве это не те же сновидения? И разве науки, которые строят гипотезы о прошлом, опираясь на следы тех времен, когда мы, люди, уже видели сны, но еще не умели их записывать, — науки вроде культурной антропологии или доисторической и первобытной археологии — неужто они не имеют никакой ценности?! Скажете, они не научны?.. Я уж не говорю о дисциплинах, которые изучают жизнь на земле до появления людей! Кто видел, как менялся рельеф? Кто следил за взлетами и падениями угаснувших ныне биологических видов? Кто это описывал? Неужели геологи и палеонтологи, которые строят гипотезы, изучая следы на породе, — сплошь фантазеры?! Неужели они все не ученые?!

А веду я к тому, что работа “Сновидения эмбриона” — росток оригинального учения. На основании бесчисленных следов, сохранившихся в теле и психике человека, оно будет изучать сны, виденные им во время эмбрионального развития. Это самое современное, самое тщательное и самое радикальное исследование! Действительно, объяснение структуры психики с позиций анатомии абсолютно беспрецедентно! И если исследования, начатые в “Сновидении эмбриона”, будут продолжены, они создадут почву для возникновения новых наук: психоанатомии, психофизиологии, психопатологии и психогенетики. То есть родятся дисциплины, сама возможность существования которых яростно отрицается психиатрами всего мира, но появления которых они страстно ждут, ведь это приведет к настоящей революции в науке и в культуре как таковой! Лично я, как специалист в своей области, еще раз хочу подчеркнуть: эта работа открывает двери для новой, строго научной психиатрии будущего, совершенно отличной от феноменов вроде привидений, месмеризма, телекинеза и телепатии, которые сделались нашим проклятьем.

И я убежден, что диссертация “Сновидение эмбриона”, которая была представлена в качестве выпускной работы, на самом деле принадлежит к более высокому классу и обладает куда большей ценностью, чем даже обычные — докторские — диссертации. И разумеется, она должна занять почетное первое место среди работ студентов первого выпуска! Вне всяких сомнений, впоследствии она составит честь и славу нашего факультета! А те мужи, что отказывают ей в научной ценности, по всей видимости, забыли, что многие великие идеи и принципы опережали свое время и поначалу считались пустыми выдумками!»

Такова была речь профессора Сайто, позже он передал мне ее содержание.

Конечно, эти слова не могли не вызвать резкой реакции собравшихся. Профессор Сайто мигом сделался мишенью для критики всей коллегии, однако от своих слов не отказался и благодаря веским и основательным доводам блестяще парировал возражения, которые сыпались одно за другим. Собрание, начавшееся в три часа дня, продолжалось вплоть до самой ночи. Вопрос этот был крайне чувствительным, потому что на кону стояли честь и миссия нового медицинскою факультета. Из-за дискуссии, которая завершилась при свете электрических ламп, рассмотрение других работ пришлось перенести на следующий день. Наконец, в девять часов вечера, собрание закончилось тем, что тогдашний декан Морияма, позже известный ректор, вынес решение и объявил, что «Сновидение эмбриона» является академической работой, на чем споры и прекратились. После рассмотрения остальных шестнадцати работ, которое заняло два следующих дня, по настоянию профессора Сайто «Сновидение эмбриона» Кэйси Масаки было отмечено как первое выпускное сочинение.

Однако… Слухи ширились, и в день выпускной церемонии медицинского факультета, ко всеобщему удивлению, внезапно обнаружилось, что бакалавр медицины Кэйси Масаки, который должен был за успехи в учебе получить серебряные часы от императора, исчез.

— Ого! Исчез в день выпускной церемонии? Невероятно! — вырвалось у меня.

Доктор Вакабаяси почему-то умолк. Он пристально посмотрел на меня, будто собираясь сказать нечто еще более важное, и наконец продолжил глубоким тоном:

— До сего дня, думаю, никто не догадывается, почему доктор Масаки исчез ровно перед тем, как получить причитающиеся почести. Даже я не знаю, что именно тогда случилось, но уверен: таинственное исчезновение доктора Масаки связано с его диссертацией. Скажем так, доктора Масаки мог напугать главный герой «Сновидения эмбриона» и он не знал, что делать…

— Главный герой?! Эмбрион, что ли?.. Я не понимаю…

— И хорошо, что сейчас вы этого не понимаете!

Доктор Вакабаяси поднял правую руку, будто успокаивая меня. И со странной ухмылкой, от которой нервически задергался его левый глаз, не менее торжественно заговорил:

— Полагаю, хорошо, что вы сейчас этого не понимаете. Прошу прощения за такие слова, но, когда память вернется к вам в полном объеме, вы тут же разгадаете все тайны главного героя из фильма ужасов под названием «Сновидение эмбриона». А сейчас я просто упомяну некоторые факты, чтобы вы понимали, что к чему… На первой выпускной церемонии кресло доктора Масаки пустовало, но на следующий день декану факультета, профессору Морияме, пришло письмо следующего содержания:

«Вот уж не думал, что кто-либо из нынешних ученых окажется способен оценить мою диссертацию про сновидения эмбриона. В полной уверенности, что таких не найдется, я представил эту работу и был готов к провалу. Но, узнав, что ваше превосходительство и профессор Сайто отметили мою диссертацию, я был обескуражен. Ясно как день: если ценность моих трудов видна невооруженным глазом, то они по определению лишены глубины. Поэтому я считаю, что моя деятельность не может послужить чести и славе университета Фукуоки.

Не имея мужества показаться на глаза вашему превосходительству и профессору Сайто, я вынужден скрыться. Прошу вас сохранить императорский дар, которого я удостоился, — те серебряные часы. Я приду за ними, когда мои исследования перестанут быть понятными». И так далее и тому подобное.

Декан Морияма показал это письмо профессору Сайто со словами «Что за нахальный мальчишка!», и они оба рассмеялись. А потом…

Целых восемь лет доктор Масаки путешествовал по Европе. Он получил научные степени в Австрии, Германии и Франции, а в 1915 году тайно вернулся на родину и стал вести жизнь бродячего ученого, нигде не останавливаясь надолго. Он собирал истории, легенды, свидетельства и биографические сведения о сумасшедших, посещая психиатрические больницы в разных префектурах, сочинил небольшую книжку под названием «Еретическая проповедь об Аде умалишенных» и стал распространять ее на улицах.

— «Еретическая проповедь… об Аде умалишенных»?.. Что же там написано?

— Вы скоро с ней ознакомитесь, как и со «Сновидением эмбриона», о котором я вам уже поведал. В этой книге описываются страшные умалчиваемые факты. Могу лишь сказать, что речь идет о жутких пытках, насилии над сумасшедшими и мошеннических методах лечения, которые процветают в современном обществе. Увы, психиатрические лечебницы часто страшнее, чем тюрьмы… В общем, этот труд — своего рода манифест или письменная декларация о чудовищных «темных веках душевнобольных», изнанке современной культуры. Доктор Масаки не только распространял копии «Проповеди» по присутственным местам, учреждениям и школам, но и лично исполнял ее на улицах под аккомпанемент деревянной рыбы — барабана мокугё и раздавал брошюры с текстом всем желающим.

— Исполнял на улицах?!

— Так точно… я позволил себе отвлечься от темы, но сам доктор Масаки относился к этому крайне серьезно… Однако имеются свидетельства, что его наставник, профессор Сайто, всячески пытался связаться с доктором Масаки и предлагал ему поддержку, рискуя своим положением и репутацией. Но, к большому сожалению, в этой «Проповеди» упоминались настолько жестокие факты, что вся она казалась полным бредом, — увы, бывает и такое. Поэтому общество ее проигнорировало и никто всерьез не посочувствовал душевнобольным. Конечно, если бы публика отнеслась достаточно серьезно к случаям пыток, о которых идет речь в «Проповеди», то по всему свету стали бы закрываться психиатрические больницы и мир наполнился бы умалишенными… Впрочем, доктор Масаки не видел в том ни малейшей проблемы. Я даже полагаю, что распевание «Проповеди» под барабан мокугё было своеобразной подготовкой к свободному лечению сумасшедших, которым он предполагал заняться в будущем…

— И действительно… — перебил я доктора и невольно выпрямился в кресле. Сглатывая слюну, я бормотал: — И действительно… действительно… Он готовил эксперимент надо мной?

— Так точно, — немедля кивнул доктор Вакабаяси. — Как я и говорил, доктор Масаки обладал поистине выдающимся интеллектом, а его эксцентричные и сумасбродные выходки были на самом деле подготовительным этапом к открытию больницы для свободного лечения сумасшедших. Каждое из его причудливых и непонятных деяний служило этой цели. Иными словами, половину своей жизни доктор Масаки всецело посвятил вам… — Доктор Вакабаяси холодно уставился на меня своим бессильным и мутным взглядом.

Он пристально наблюдал, как я, пытаясь успокоиться, ерзаю в кресле. Убедившись в моей неспособности не только ответить, но даже приподняться, доктор Вакабаяси утерся платком, слегка откашлялся и размеренно продолжил:

— В конце марта позапрошлого, 1924 года… — я помню точное время, это было в час дня двадцать шестого марта — через восемнадцать лет после выпуска, — доктор Масаки наконец объявился. Давно пропавший без вести, он неожиданно постучал в кабинет кафедры судебной медицины нашего университета. Я встретил его как громом пораженный — казалось, передо мной привидение! Однако я поздравил доктора Масаки с возвращением и спросил о причинах его прибытия. На что он искренне и открыто заявил: «Да вот случился тут один досадный казус. Пару дней назад на станции Модзи у меня стащили золотые часы. “Мовадо” под заказ стоят около тысячи иен, и очень жаль было с ними расставаться… Но тут я вспомнил, что восемнадцать лет назад меня наградили серебряными часами, вот и пришел за ними. Кстати, надеялся принести вам впечатляющий подарочек, но не нашел ничего подходящего, и потому, сидя на втором этаже гостиницы “Исэгэн” в Модзи, быстренько накатал пустяшное исследованьице. Сначала я хотел показать его ректору и пошел к профессору Сайто, но тот сказал, что лучше сделать это через доктора Вакабаяси, поскольку он теперь декан медицинского факультета. Так я оказался тут. Извини уж, что свалился как снег на голову, но прошу…»

Я сразу же достал хранившиеся у меня часы и вручил их доктору Масаки. Работа, которую он принес, по значимости была сопоставима с «Происхождением видов» Дарвина или «Теорией относительности» Эйнштейна. Она называлась «О мозге» и, по мнению профессора Сайто, должна была потрясти весь научный мир…

— О мозге…

— Так точно. Это был труд объемом примерно в тридцать тысяч знаков, крайне научный и серьезный, в отличие от «Сновидения эмбриона». Работа оказалась написана на немецком и латыни, что исключало недопонимание. И должен сказать, сам факт ее сочинения за пару недель на втором этаже гостиницы — вне доступа к источникам — свидетельствует о невероятной силе интеллекта доктора Масаки… Более того, в этом труде он раскрыл загадочные, необъяснимые прежде функции мозга и доказал свои гипотезы так ясно, будто осветил их факелом. В то же время он просто и доходчиво объяснил суть многочисленных таинственных феноменов, которые до того находились под покровом тайны…

Разумеется, увидев эту работу, профессор Сайто испытал крайнее удивление и весь следующий год, забывая о пище и сне, занимался ее изучением. И в результате… в конце февраля 1925 года он со слезами на глазах явился к нынешнему ректору Мацубаре и заявил: «Я оставляю пост профессора кафедры психиатрии университета Кюсю и в качестве преемника рекомендую господина Масаки. Если же его переманит какой-нибудь другой университет, для нас это будет страшным бесчестьем!»

Однако доктор Масаки пропал сразу же после нашей встречи, и нынешний ректор университета, профессор Мацубара, будучи под впечатлением от поступка профессора Сайто, все-таки упросил его не принимать поспешных решений. В то же время он неофициально согласился присудить доктору Масаки ученую степень за этот труд…

Вот такие эмоциональные истории бытовали в научном мире. Однажды, по всей видимости, кто-то проговорился, и заметку об этом даже напечатали в газете. Но лично я по своей рассеянности не обратил на нее внимания, — доктор Вакабаяси закрыл глаза, будто на него нахлынули сентиментальные воспоминания.

Я же почтительно взирал на портрет профессора Сайто и, приняв достойный вид, словно находился перед божеством, с легким вздохом пробормотал:

— То есть профессор Сайто умер, чтобы передать пост доктору Масаки?

Морщинка между бровями доктора Вакабаяси — он все еще стоял с закрытыми глазами — сделалась глубже. Кажется, его потряс мой вопрос. Он глубоко вздохнул, будто собираясь откашляться, затем открыл глаза, вперился в меня своим мутным взглядом и сказал чуть более высоким тоном:

— Так точно. В прошлом году… 19 октября 1925 года… сразу же после того как доктору Масаки была присуждена ученая степень, профессор Сайто внезапно погиб. И смерть эта была странной.

— Как это… странной? — безжизненно перебил я.

Меня удивила столь внезапная перемена темы. Я сравнивал бледное лицо доктора Вакабаяси с улыбкой профессора Сайто на фотопортрете… Неужели такой благородный человек умер странной смертью?..

Доктор Вакабаяси спокойно смотрел на меня, будто подтверждая мои мысли. Затем, чуть повысив голос, продолжил:

— Так точно… Смерть профессора Сайто была очень странной. 18 октября прошлого, 1925 года… то есть за день до этого… он, как обычно, закончил работу в пять, отдал несколько поручений коллегам и вышел из кабинета. Однако до дома он так и не добрался. Профессор жил в Хакодзаки, квартале Амия. На следующее утро уборщица обнаружила его тело на берегу моря, за публичным аквариумом. Благодаря ей мы вместе с полицией сразу же начали расследование. Оно показало, что профессор много выпил — возможно, по дороге домой он встретился с кем-то из близких и впервые за долгое время решил покутить, а на обратном пути заблудился и упал с парапета… Однако если вы окажетесь в том районе, где нашли тело, то увидите обычные для окраин кучи мусора, травяные луга да поля… Вряд ли кто-то в здравом уме захочет там прогуляться. Поэтому у нас имелось достаточно оснований, чтобы заподозрить убийство. Но, исследовав личные вещи профессора, мы убедились, что грабежа не было. Более того, по воспоминаниям семьи и близких, выпивал профессор Сайто только в компании друзей и товарищей по университету, которых мы прекрасно знали. Можно сказать, что в одиночку он не пил никогда, разве что дома за ужином… К тому же если кто-то из коллег напивался поздно вечером, то его непременно провожали до дома. Поэтому смерть профессора казалась чрезвычайно таинственной.

Мы всячески изучали это дело, выдвигая разные гипотезы, и в конце концов выяснили, что профессор свалился в воду с длинного волнолома, который тянется из самого Тиёмати. Но, как он там оказался, остается загадкой. Мы даже не знаем, был ли он один в момент гибели, и потому нет смысла рассуждать о подозреваемых… Да и трудно представить, чтобы у такого человека, как профессор Сайто, были враги. Скорее всего, он умер по неосторожности. Он редко выпивал, но, когда пьянел, забывал обо всем. Похоже, этот единственный недостаток его и погубил…

— И до сих пор неизвестно, с кем он пил?..

— Нет… Какой смысл признаваться в подобном? Разве что под влиянием мук совести…

— Но… но… Он же будет страдать всю жизнь!

— С точки зрения современных людей, столь щепетильный подход совершенно ни к чему. Даже если этот человек признается, покроет свое имя позором и подвергнется суду, профессора Сайто это не вернет. Таким образом, вред, нанесенный обществу, лишь умножится… Какой же прок? Полагаю, тот человек уже обо всем забыл…

— Но разве это не подлость?!

— Ответ очевиден…

— Да как, вообще, о таком забыть?..

— Это интересный вопрос, непосредственно связанный с темой памяти и совести, которой занимался покойный профессор Масаки.

— То есть на этом все и кончилось?..

— Так точно. На этом все и кончилось. Неутешительный финал! Однако, как потом стало ясно, он сыграл крайне важную роль, ведь прямым следствием гибели профессора Сайто стало назначение доктора Масаки на пост заведующего кафедрой психиатрии, а косвенным — появление здесь вас и девушки из шестой палаты… Таковы итоги. Но, пока к вам не вернется память, мы не можем точно сказать, являются эти следствия делом рук человеческих или же капризом провидения…

— То есть… я должен вспомнить и это?..

— Все так. В вашей памяти хранятся ключи, которые помогут разрешить наши сомнения.

Я словно оказался под ледяным градом вопросов: они сыпались и сыпались, пока не погребли меня целиком. Невольно зажмурившись, я замотал головой, однако ни одно воспоминание так и не всплыло на поверхность. Постепенно мне стало казаться, что и эта ужасная картина с сожжением сумасшедших, и портрет улыбающегося профессора Сайто, и бледный, серьезный доктор Вакабаяси, и большой стол, затянутый зеленым сукном, и красная пепельница, распахнувшая в зевке свой рот… будто все это глубоко связано с моими воспоминаниями. Но в то же время я ощутил пустоту своего разума, неспособного вспомнить ровным счетом ничего в окружении этих что-то да значащих предметов. Мне сделалось страшно тоскливо. Я впал в прострацию и лишь хлопал глазами. Наконец я спросил:

— А как же доктор Масаки вновь оказался в университете?

— А вот как, — доктор Вакабаяси спрятал в карман вытащенные ранее часы, слабо откашлялся и продолжил: — Доктор Масаки пришел на похороны профессора Сайто — вероятно, увидел объявление в газете… А после похорон ректор Мацубара остановил его и сразу же назначил преемником профессора. Это была чрезвычайно необычная церемония, но, поскольку волю благородного профессора Сайто исполнил сам ректор, никто не счел ее странной. Напротив, назначение встретили бурными овациями. Если вы просмотрите газетные вырезки, то найдете самое подробное описание тех событий. Крайне смущенный доктор Масаки в поношенном кимоно с гербами и в хакама[19] растерянно попытался возразить под аплодисменты профессоров: «Куда уж мне, я привык работать в одиночку. Где это видано, чтобы университетский профессор ходил с барабаном и распевал песни. Значит, я больше не смогу быть бродягой…»

Однако ректор Мацубара прервал его: «Жалуйтесь сколько душе угодно, но отменить вашего назначения я не в состоянии. Смиритесь, ведь такова воля покойного профессора. Бейте в свою деревянную рыбу хоть дни напролет, но прежде пожалуйте-ка под наше университетское крыло!» — все присутствующие расхохотались, будто забыв, где находятся.

Доктор Масаки получил назначение в университет и тут же приступил к работе над своим экспериментом по свободному лечению сумасшедших, о котором пел на улицах под аккомпанемент деревянной рыбы, чем вызвал крайнее удивление публики.

Начало эксперимента и послужило тому, что со временем ваша судьба оказалась крепко связана с судьбами девушки из шестой палаты и самого доктора Масаки. Полагаю, это было предопределено свыше… Но, как ни крути, именно благодаря воле покойного профессора Сайто великий доктор Масаки смог заниматься своими исследованиями в нашем университете. Скорее всего, поэтому он и повесил здесь портрет учителя…

С тяжким вздохом я взглянул на портрет профессора Сайто и задумался о таинственной нити судьбы, которая связала нас: благородного и великого доктора Масаки, доктора Вакабаяси, что сидел напротив, девушку из шестой палаты и пустоголового меня…

В комнате повисло тягостное молчание, но вскоре я прервал его вопросом:

— На календаре под его портретом — 19 октября 1926 года… Так значит… сегодня ровно год со дня смерти профессора Сайто?

На лице доктора Вакабаяси тут же, буквально вмиг, отобразился ужас. Большие бледные губы сжались, подбородок приподнялся, и он смерил меня мутным взглядом, будто пронзая насквозь… Все это случилось столь внезапно, что я невольно принял такой же вид. Потрясенные, мы смотрели друг на друга. Постепенно доктор Вакабаяси успокоился, морщины на его лбу разгладились, и он закивал, будто не мог сдержать радости.

— Вы совершенно правы! Ваши воспоминания начинают потихоньку пробуждаться, с них словно сходит пелена… Признаться, услышав ваш вопрос, я было подумал, что к вам уже вернулась память… и заволновался, не зная, как себя вести… Но, что уж скрывать, дата на этом календаре отстает от сего дня на месяц. Сейчас 20 ноября 1926 года.

— Да? Но почему же…

Доктор Вакабаяси величественно склонил голову, а затем молитвенно сложил руки у груди — как тогда, в шестой палате перед девушкой, — и наклонился вперед.

— Я подозреваю, что в этом вопросе кроется ключ к разгадке тайн вашего прошлого. Доктор Масаки оставил календарь в таком виде и больше не отрывал листочков…

— И… почему же?

— Он скончался. Ровно через год после смерти профессора Сайто. Его нашли там же — у публичного аквариума Хакодзаки. Он покончил с собой.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба! Я словно лишился дара речи и был готов застонать… Чуть успокоившись, я выдал бессвязное:

— Доктор Масаки… покончил с собой?..

И даже услышав собственный голос, я не поверил ушам. Чтобы такой великий человек, как доктор Масаки, взял и покончил с собой? Вообразимо ли?!

Двое глав одной и той же кафедры умирают подозрительной смертью — якобы бросаются с пирса, и происходит это в одном и том же месте, с разницей ровно в год… Разве бывают такие совпадения? Потрясенный, я смотрел на бледного доктора Вакабаяси. Внезапно он приосанился, оглядел меня, а затем почтительно, словно читая молитву, продолжил:

— Повторю: доктор Масаки покончил с собой. После долгих двадцати лет тщательнейшей подготовки, прямо перед беспрецедентным экспериментом, доктор Масаки, как говорится, сломал меч и разметал последние стрелы… Увы, ему ничего не оставалось, как покончить с собой… Наверное, вы еще не поняли, но уникальный психиатрический эксперимент доктора Масаки должен был завершиться возвращением памяти к вам и к девушке из шестой палаты, выпиской из больницы и началом счастливой семейной жизни. Однако… из-за непредвиденных трагических событий все застопорилось… Никто не знает, в чем причина произошедшего и виноват ли доктор Масаки… Но именно в годовщину гибели профессора Сайто — случайно или по воле злого рока — доктор Масаки почувствовал то, что зовется бренностью бытия… И ощутив на своих плечах неподъемный груз ответственности, он покинул наш мир. Что же касается забот о вас и девушке из шестой палаты, ведения документации и прочих обязанностей, теперь это все на мне…

— Но… — перебил я доктора и запнулся. На меня нахлынуло неясное возбуждение, я побледнел и зашевелил губами: — А вдруг… вдруг это я… проклял доктора Масаки?

— Нет, все ровно наоборот! — торжественно проговорил доктор Вакабаяси, смерил меня взглядом, как делал не раз, и спокойно помотал головой. — Начиная эксперимент, доктор Масаки прекрасно понимал, какие беды на себя навлечет. Иными словами, он был готов к последствиям эксперимента еще за двадцать лет до его начала и продолжал трудиться, следуя разработанным правилам. Он составил четкий план и посредством исследований находил в вашей судьбе доказательства принципов своей великой теории.

Мне это объяснение показалось жутким. Борясь с нехваткой воздуха, я положил руку на грудь и прохрипел:

— Каких еще… принципов?

— Ознакомьтесь с этими текстами — и все поймете. — Доктор Вакабаяси спешно захлопнул переплетенные документы — они были под его рукой на протяжении всего разговора — и вежливо протянул их.

Я понял, что мне вручают нечто важное, и аккуратно принял стопку. В моих руках среди прочего оказались красная брошюрка и неозаглавленный альбом, картонная обложка которого была обтянута холстом. На плотных бархатных страницах белели газетные вырезки и листы западной линованной бумаги. Устав держать увесистый альбом, я закрыл его и положил на стол.

Доктор Вакабаяси снова посмотрел мне в глаза мутным взглядом.

— Эти документы — наследство доктора Масаки, если угодно. И лишь благодаря им вы можете составить представление о его теории. Дело в том, что перед смертью доктор Масаки сжег все свои значимые труды (я упоминал о них раньше) по психоанатомии, психофизиологии, психопатологии и — вероятно, самые весомые — по психической наследственности. Также не избежала огня копия его диссертации «О мозге».

Документы, которые я вам передал, находятся не в хронологическом порядке, а в том, какой придал им доктор Масаки перед смертью. Поэтому, углубившись в чтение, вы непременно поймете суть его теорий и ход мысли.

Первое, брошюра в красной обложке, — это сочиненная доктором Масаки пародия на буддийские сутры под названием «Еретическая проповедь об Аде умалишенных». Ее-то он и декламировал на площадях во время своих странствий по Японии. В «Проповеди» рассказывается о том, что сподвигло доктора Масаки на исследования, то есть о муках, которые претерпевают сумасшедшие в наше время. Также в ней говорится о необходимых мерах для их спасения.

А в альбоме, на бархатных листах, приклеены вырезки из местных газет, которым доктор Масаки давал интервью. По-видимому, он собирал их собственноручно. Первая статья называется «Вся земля — огромная клиника свободного лечения сумасшедших». Это поданный с горьким юмором рассказ о мотивах, которые побудили доктора Масаки создать психиатрическую больницу. Он весьма подробно и предельно честно объясняет журналисту основной принцип психопатологии — на планете нет людей без психических расстройств.

Далее «Мозг не есть средоточие мышления» — простое и понятное изложение работы «О мозге». В этой статье доктор Масаки рассказывает об истинных функциях мозга, которые традиционно считались не поддающимися изучению. Также в данном тексте вы найдете объяснения различных феноменов, связанных с психическими расстройствами, и ответы на другие вопросы, которые ставят традиционную науку в тупик.

После, на листах японской бумаги, вы увидите переписанные кистью «Сновидения эмбриона». Эта работа доказывает от обратного тезисы труда «О мозге». Речь тут пойдет о «психической наследственности» эмбриона, которая является сочетанием психической наследственности родителей и совокупности душевных качеств и привычек предков. «Сновидения эмбриона» — та самая работа, что произвела фурор на первом отборе диссертаций нашего университета. И в то же время послужила причиной самоубийства столь одаренного ученого, как доктор Масаки…

Затем, на линованных листах формата «фулскап»[20], завещание доктора Масаки, которое можно озаглавить как «Доклад об опыте свободного лечения». Это своеобразный итог.

Если вы ознакомитесь с документами в обозначенном порядке, то непременно поймете, почему, открывая новый путь в психиатрии, доктор Масаки пожертвовал ради науки жизнью… Вы сможете рассмотреть сияющий, стремительный калейдоскоп немыслимых законов, которые тайно управляли вами и в результате привели сюда.

Но я уже не слышал доктора Вакабаяси. Спокойно открыв брошюру в красной обложке, я проглядел заглавие на первой странице и погрузился в чтение…

ЕРЕТИЧЕСКАЯ ПРОПОВЕДЬ ОБ АДЕ УМАЛИШЕННЫХ, ИЛИ ТЕМНЫЕ ВЕКА СУМАСШЕДШИХ

Сочинил Мэнкуроо Мандзи,

доктор наук (Австрия),

доктор философии (Германия),

доктор искусств (Франция)

▼ А-а-а-а-а-а! Господа и с левой, и с правой стороны! / Хозяева и хозяюшки, судари и сударыни! / И стар и млад! И все остальные! / Почтеннейшая публика, что здесь собралась! / Давненько, давненько мы с вами не виделись… / и прочая, и прочая… Чего диву даваться? / Когда мир зародился, тогда только и виделись. / А с тех пор я вам ни словечка, ни буковки. / Но сегодня, впервые на этой улице, / выступает умалишенный бонза! Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

Подходите, подходите, ближе подходите! / Слушайте да внемлите моим словам. / Денег с вас не возьму, да и мне их не надобно. / Подходите сюда, не буду удерживать! / Тякапоко, тякапоко…

Подходите, подходите, / смотрите да дивитесь! Сутярака, тякапоко, тятярака, тякапоко…

▼ А-а-а-а-а! Вот перед вами умалишенный бонза, / росточком пять сяку да сун в придачу, / годков тридцать пять, тридцать шесть, может. / А череп-то лысый, начисто выбрит, / глаза внутрь запали, зубы вставные, / ребра торчат, что доска для стирки. / В лохмотьях, словно садовое пугало! / А сандалии! Гляньте, как ноги волочит! / Грязи на них, что гора Кати-Кати, / хоть горстью хватай и лодку делай! / Лживый бонза притворяется нищим! / В скольких-то землях он побывал? / Весь от ветра иссох и на солнце выгорел! / А небо над ним все такое же синее! / У дороги суму свою бросил! Скарака / Тякапоко, бонза стучит по рыбе! / Она расскажет о прошлом, о будущем, / об известиях разных, лишь стучи да постукивай. Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Об известиях разных, лишь стучи да постукивай. / Ни отца, ни матери, ни детей, ни близких, / ни жены, ни любовницы, никого-никогошеньки, / ни кола ни двора у нашего бонзы. / Одно скарака, одно тякапоко, / только сума, только кожа и кости. / Перекати-поле наш бонза: / куда ветер подует, туда и направится. / По всему миру поколесил, постранствовал. / И в Пекине, и в Харбине, и в Петербурге, / в красной Москве и квадратном Берлине, / в оперной Вене, в Мюнхене пьяном, / в Париже, где пляшут, и в Лондоне сонном. / И за морями, в свободной Америке, / где в Нью-Йорке торгуют женщинами, / а в Сан-Франциско в карты играют. / В Чикаго, где пей сколько хочешь, хоть спейся… / Все ходил, шатался, как истинный янки. / Десять лет целых шалил и дурачился, / все видел, все слышал, да привез сувенирчик: / то жуткая Проповедь о страшном Аде! Скарака, покупоку… тятярака, покупоку.

▼ А-а-а-а! Жуткая Проповедь о страшном Аде! Вся моя проповедь — чистая правда, / все это глаза мои впалые видели. / Сегодня премьера, денег ваших не надо, / не нужны мне деньги, только книжку возьмите! / По ней петь буду, там все напечатано. / Думаете, я вас потом одурачу? / Денег, мол, не возьмет, а сам обманет? / Вижу, вижу такие сомнения! / Но пустые все ваши тревоги! / Это делаю я из удовольствия, / чтоб цивилизация процветала! / Расскажу кой о чем, а вы дома подумайте. / Подходите, подходите! Слушайте да смотрите! Ерети-и-и-ическая! Про-о-о-оповедь! Об А-а-а-аде! Ума-алише-о-о-онных! Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

1

▼ А-а-а-а! Еретическая проповедь об Аде умалишенных. / Но что же такое ад, вы спросите? / Наш бренный мир называется Сяба[21], / за прегрешения, в нем совершенные, / в самом конце человека встречает / огненная колесница. Она вниз помчится, / закрутит, завертит и прямиком в ад, / мимо уделов асуров, зверей и претов, — / прямо в самую бездну человек будет ввержен. / Где гора Шипов и озеро Крови, / холодные ады и горячие ады, / ад деревьев-мечей и дождей из камней, / ад огненных мук, ад кипящей воды, / ад, где за ноги вниз головой подвешивают. / Все расплата за прегрешения в Сяба. / Там и колют, и режут, в масле заживо жарят! / Крики, стоны из Аби[22], величайшие муки / ощущают грешники, а помереть не могут. / Только вопль их услышишь — сразу же крышка! / Голова лопнет, и прямо в могилу! / Так настоятель вещает с кафедры. Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Так настоятель вещает с кафедры. / Но ему-то верить совсем не стоит. / Побасенки об аде, не умрешь — не проверишь. / Это жадные бонзы хотят денег побольше, / вот и брешут о том, что сам Будда не видел. / А я расскажу вам чистейшую правду. / Этот ад совершенно другое дело. / В колокола там не бьют и сутр не читают. / Чтобы попасть в рай, денег не надо, / но везде этот ад, куда ни посмотришь. / И живые, живые туда попадают! Тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Живые, живые туда попадают! / Но не ад это бедных, что без устали трудятся, / и не ад куртизанок, где страсть переменчива, / и не ад, где вбит клин между долгом и чувствами, / и не ад наказания за преступления, / где поймали, схватили, в тюрьму посадили / на несколько лет или дали пожизненное. / Нет, этот ад от других отличается, / о подобных делах в нем и не ведают. / Там вздохнуть не дают и света не видно, / не поймешь, как широк, как глубок этот ад. / Яма, царь адский, — медицины доктор. / Бакалавры-помощники — адские демоны. / И в этом аду орудия страшные! / Глаза видят, нос чует, а Яма записывает / все грехи старые! Все-все выуживают! / Душу человеческую насквозь проницают, / от края до края, как хрусталь прозрачный, / и ни малейшему грешку не скрыться. / И неважно, виновный ты или безвинный, / в здравом уме или умалишенный. / Без разницы — всех в этот ад отправляют. / От одной только мысли волосы дыбом, / что на земле такое возможно. / А снаружи — больница для сумасшедших. / Не верите? Гляньте — и сами увидите. / Там пыток достаточно, любому найдется. / О этот страшный Ад умалишенных! Тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! О этот страшный Ад умалишенных! / Жуткая больница для сумасшедших / Говорю, говорю вам, господа, / да никак, никак не могу втемяшить. / Но послушайте же мою проповедь дальше / и ужаснитесь от незнания вашего! / И тогда восемьсот тысяч пор в вашем теле / все вмиг превратятся в гусиную кожу! / Что ж, начну я рассказ об этом аде. Тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Что ж, начну я рассказ об этом аде. / Каково же его происхождение? / Начнем с буквы «аз» алфавита, значит. / Кто виноват в этом деле, спросите? / Сначала явились у нас и в Европе / Цивилизация и Просвещение. / За ними Прогресс и Уважение / к главным плодам — Научным Знаниям. / Но среди них нет науки почтенней, / чем медицина, и профессии доктора, / который лечит людские болезни. Тякапоко, тякапоко.

▼ A-a-a-a! Который лечит людские болезни. / Но врачи бывают двух разных видов. / Первые лечат болезни телесные — / это хирурги и терапевты. / Другие лечат болезни душевные / в психиатрических лечебницах. / А теперь разберемся, в чем здесь различие. / Что, напугал вас? Икота пропала? / В чем же отличие между ними? Тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! В чем же отличие между ними? / Лечат врачи эти разные вещи. / Тело человека можно увидеть, / руки и ноги можно пощупать, / органы можно прооперировать. / Постукают, выслушают, рентгеном просветят. / Проба Пирке, анализы крови, / неисчислимые методы разные. / А если болезнь врачу непонятная, / диагноз не тот и лекарство неверное?.. / Лечат, лечат, а человек умирает. / Тогда труп его вскроют, и сразу ясно, / что где не так, и к сведению примут. / Это называется медициной. / День ото дня она лучше и лучше! / Но душу-то как ты осмотришь, действительно? Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Но душу-то как ты осмотришь, действительно? / Будь ты хоть доктор стократно прославленный. / Болезни ума, болезни душевные… / Как пульс здесь прощупать, а где язык высунуть? / Куда укол ставить от тоски и печали? / Как от тревоги операцию сделать? / Нервных мурашек и в лупу не видно. / Лихорадку от страсти не измеришь градусником. / Да и как выявить сумасшедшего? / Рентгеном-то душу ты не просветишь. / Ее не видно, не слышно. / Она хуже пука, так неуловима. / Как ее изучить, как ее обследовать? / Дураком уродился — ничего не поможет! / Старая истина верна и поныне. / Выходит, эти болезни психические / никак не вылечить, никак не исследовать. / Научные знания тут бесполезны. / Понятно одно: ничего не понятно. Скарака, тякапоко, скарака, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Понятно одно: ничего не понятно. / Вот вам фактик загадочней некуда. / Тут впору задуматься, зачем все это нужно / и что это, вообще, такое. Внемлите! / Болезни ума, болезни душевные, / неизлечимы и не изучаемы, / а куда ни плюнь, попадешь стопроцентно / в больницу психическую, в клинику нервную. / Желтых домов да бедламов настроено. / Со всех сторон вывески висят роскошные, / крылечки и двери резьбою украшены. / За осмотры платишь, за лечение платишь. / За койку счета, за услуги расценки. / Врачи-психиатры горды неимоверно, / но что они тогда делают, значится? / Раз не обманщики и не жулики? / Как вам такое, непостижимое? / Погодите, погодите, я все расскажу вам. / За покровом таятся злодейства разные. / Что лечить, врачи совершенно не знают, / но большие деньги они получают. / Вот где таится настоящая ересь! Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

2

Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! В прошлом далеком, во времена древние / и еще раньше, в совсем незапамятные, / когда Науки на свете не было, / никто не понимал, отчего происходят / болезни душевные у человека / да и телесные болезни тоже. / Тогда что за хворь, решали запросто: / геомантически и астрологически. / Или, может, злой дух в человека вселился. / Лечат молитвами и заговаривают, / водой святой и талисманами разными, / амулетами всякими, такими-сякими. / Пожалуйста, пожалуйста, берите-берите. / Да только ничего не смогли так вылечить. / Принялись искать лекарства полезные: / чтобы выпьешь — и хворь как рукой сняло. / А потом начали искать, в чем дело. / Причина болезни в человеческом теле, / и корень недуга в нем же таится. / Как поняли это, началась медицина. / Анатомия, патология, медицинская химия, / бактериология и фармакология, / хирургия, терапевтика, дерматология, / отоларингология и офтальмология, / ортопедия и гинекология. / Всякими разными лечат методами, / совершенными способами, инструментами / любую хворь в человеческом теле. / Ярко сияет Наука Великая, / и день ото дня свет ее все ярче. Скарака, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! И день ото дня свет ее ярче. / А с другой стороны — болезни психические. / Врачи будто лечат болезни душевные / и деньги за это берут немалые. / Но как далеко они-то продвинулись? / Давным-давно сумасшедших считали / вместилищем богов или разных духов. / Их почитали, им поклонялись. / Другие думали, что это мертвые, / жертвы им приносили для умиротворения. / Но везде было по-разному. / Третьи считали, что в них бес вселился, / и тогда монахиня или священник / становились врачами и судьями ихними. / Одного указания было достаточно, / и власть имущие на сумасшедших / направляли мечи и острые копья, / веревки и стрелы! Черепа разбивали, / четвертовали, сжигали и сбрасывали, / под корнями деревьев несчастных закапывали, / как с псами бешеными обращались. / Вот такое бывало лечение страшное, / так относились к умалишенным прежде. / Так их лечили, так врачевали. / Вот буква «аз» Ада умалишенных. Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Вот где начало Ада умалишенных. / В мире есть такие болезни — душевные, / но причин их никто не понимает. / Так появились на свете злодеи, / которые предрассудки хладнокровно используют. / Очень уж это хитрые люди! / От зависти, ревности или злобы / к сопернику или конкуренту по делу / умысел тайный в душе их рождается. / «Дай-ка его объявлю сумасшедшим!» / И не жалея дают на лапу / чиновнику или настоятелю храма. / И вот человека совершенно безвинного / не слушают больше! Умалишенным кличут. / По законам страны казнить даже могут, / а в лучшем случае в тюрьму посадят. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! А в лучшем случае в тюрьму посадят. Гляньте на всю мировую историю. / Когда человек с высоким статусом, / с рангом иль титулом, землей иль богатством / хочет любовницу или наследство, / спор разрешить или тяжбу судебную, / то хладнокровно и без сантиментов / убирает тихонько того, кто мешает. / Примеров этому — море бескрайнее. / «А сейчас, сейчас что же в мире творится?» / «Разве по-прежнему все происходит?» / Часто такие вопросы я слышу. / Да нет же… ныне все хуже гораздо. Сутярака, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

3

Скарака, тякапоко. Тятярака, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а-а-а! Настал век Цивилизации и Просвещения, / эпоха всемогущих Научных Знаний. / Но только одни болезни душевные / все пребывают в жутком мраке невежества: / никто не знает, как диагнозы ставить! / А некоторым людям кажется даже, / что тот, кто такие слова произносит, / сам настоящий умалишенный / и шапка на нем горит, как на воре! / Я же таких люблю чрезвычайно! / С Логикой, Здравомыслием, Научными Знаниями! / Ничего-то они не забывают, / адски надежные, адски толковые! / Но хочу попросить их об одной мелочи. / В свободное время, на досуге, пожалуйста, / сходи-ка в лечебницу неподалеку, / в университет или библиотеку, / да возьми-ка книжки о душевной болезни, / написанные тысячами разных исследователей, / да пробегись-ка по их содержаниям. / Там целые перечни разных болезней / круглой латиницей, квадратными знаками. / Сотни, тысячи слов и понятий написаны / на каждой странице! Загибай-ка все пальцы — / не сосчитаешь, как ни старайся. / Будто бы нынешние умалишенные, / как пациенты терапевтов, хирургов, / просвечены насквозь светом Науки, / и диагнозы точные будто душу выявили. / Пекутся о них, уходы там разные… / Как можно больше заботы и рвения. / Но только наивный «спасибо» скажет. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Но только наивный «спасибо» скажет. Не хочу я бранить этих ученых, / но и в Японии, и в странах заморских / мудрецов пруд пруди, все прекрасные люди. / Изучают болезни, трактаты и книжки / заумные пишут, а об одном и не знают, / а именно, зачем на самом деле / существует та штука в черепе нашем, / что вьется извилинами, мозгом зовется. / Никто об этом не знает ничуточки! / Господа, те из вас, кто мне не верит, / читайте-ка книжки, что написали / ученые разных времен и народов / о мозгах человеческих, да и не только. / Смотрите на факты одни исключительно. / Когда вы поймете, то все станет ясно. / Мозг лишь хранилище знаний и опыта. / Но это вступление к нашей песенке, / спорить тут нечего, ссориться незачем. / Никто всей правды-то не понимает. Тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Никто всей правды-то не понимает… Вовсе не понимает, что даже загадочно. / Пусть говорят, что мир наш неведомый. / Но если изучен мозг по-настоящему, / то человека, что вник во все тонкости, / понял все функции мозга таинственные, / злость разбирает. Вы уж простите / бахвальство мое — я во всем разобрался! / Или вы мне сказать захотите: / «Это же твой мозг сумасшедший / день ото дня под солнцем пекся / и превратился в клубень иссохший». / А также смешки и издевки услышу. / Может, это и правда, да только / мои труды все для удовольствия. / Эти бессчетные толпы ученых / поразятся, когда работу закончу. / Два миллиарда человек на свете / вмиг переменят свое ценное мнение, / когда я труды свои обнародую / или доклад в университете сделаю. / И вы ознакомитесь — сразу поймете. / Ученые мира всего исследуют / мозг, да всей правды не знают. / Все в заблуждениях и предрассудках / погрязли но уши. И даже если / явится у них гипотеза нормальная, / иные факты с ее-то помощью / совершенно никак не объясняются, / совершенно с ней не стыкуются! / Будто в маленький домик две ширмы ставят. Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Будто в маленький домик аж две ширмы ставят. / Ведь мозг человеческий с утра до ночи, / как волшебный фонарь или калейдоскоп, / как кошачий глаз или перья павлина, / бесконечно меняется, вечно непостоянен. / То смеется, то плачет, то одно, то другое. / А душа человека, как ее ты прознаешь? / Настоящую суть? Настоящие чувства? / Как понять, почему нападает безумие? / «Где ты, милый Хансити![23] Что с тобою случилось?» / Никто совершенно не понимает. / Но доказательства перед глазами. / В любом труде о душевных болезнях / целые списки каких-то названий, / а ученые, что это понаписали, / ни шиша в деле том не понимают. / Смотрят лишь на пациента снаружи, / на то, как он движется, на то, как ведет себя. / А это брехня для невежей. / Помешалась на страсти — значит, эротоманка. / Людей убивает — значит, маньяк. / Много танцует — значит, хореоман. / Все поджигает — значит, пироман. / Да что это за наука такая? / Дают имена тому, что и так знаем. / Быть врачом для того совершенно не надо. / Все равно что, когда напиваются люди / и один лезет в драку, а второй рыдает, / третий смеется, четвертому мало, / а пятый желает обойти все таверны… / сказать, мол, это пять разных болезней! / Ох уж и странные это диагнозы! / Тякарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Ох уж и странные это диагнозы! / Вот к нам пожаловал умалишенный. / Профессора и ученые разные / ищут и смотрят, понять все пытаются, / сумасшедший он или все же здоровый. / Но удивительным это покажется / только невежде. Ведь это их дело, / дело врачебное, и бояться тут нечего! / Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Дело врачебное, и бояться тут нечего. / Всех называют они сумасшедшими. / Кого-то издалека притащили к доктору, / и сразу же ясно: они не в себе, / очень серьезно их состояние. / Но есть и другие, с виду нормальные. Вроде не буйные, но тоже хворые. / Их семья или доктор заполнили формы, / дела все уладили, чтоб признать сумасшедшими, / но это не ложное заточение. / Все по закону, все в полном порядке. / Их хладнокровно приводят к ученому, / тот без проблемы малейшей выслушивает / рассказы семьи, смотрит на пациента, / в книжке выискивает болезнь подходящую / и махом вписывает в графу «диагноз». / Так и сошлют в желтый дом незаметненько. / Полно там людей с такими историями. / Живут кое-как, да тревожиться не о чем. / А вдруг та болезнь неправильно выбрана? / Но кто их знает, эти болезни?.. / Та ли, нет ли — никто не понимает, / достаточно только, что ты «психический», / из желтого дома больше не выбраться. / Спорь сколько хочешь, этим только докажешь, / что ты сумасшедший, — такова твоя участь. / Так поджигательницей называли / Яою Осити[24], но, если посмотрим, / по всем статьям та — эротоманка. / Или вот чистейший образец клептомании: / Исикава Гоэмон[25]. В больницу отправлен, / и диагноз стоит — мегаломания. / Просто, тяп-ляп диагнозы ставить. Таким-то образом! Чего волноваться? / Даже если болезнь непонятная, / берешь диагноз любой и записываешь. / Вольно живется врачу сумасшедших… Скарака, тякапоко, тятярака, тякапоко тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Вольно живется врачу сумасшедших. / А как лечить человека-то будем? / Волнуются только дураки да невежи. / Лечение так же у них происходит, / как слепой путь во мраке ищет. / Только череп не разбивают, / за это спасибо Цивилизации. / А что говорят сами больные? / Да и неважно, все за них сказано! / Прямо перед глазами их доказательства! / Смотрите на психические больницы! / Это тюрьмы с решетками из железа! / Это темницы! Это остроги! / Там бесчисленные орудия пыток! / Железные цепи, рубашки смирительные! / Наручники и кандалы ножные! / Кровати, к которым привязывают намертво! / Из камня темницы с окошками маленькими! / Страшные зрелища друг за другом следуют! / Даже злодей самый отъявленный / устрашится орудий, что тело терзают! Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Устрашится орудий, что все тело терзают! / Но могут хотя бы пациента вылечить, / избавить от помешательства эти орудия? / А медицинские средства? Ни капельки! / Тем, кто не спит, колют снотворное. / Возбужденным дают транквилизаторы. / Тем, кто не ест, вместо питания / одни только капельницы да клизмы! / Всякий врач хуже плохого хирурга. / А если уж лечит, то редко долечит! / Ну а коль помер — что ж, не повезло тебе. / А-ха-ха! Хе-хе-хе! Все смеются. / О этот страшный Ад умалишенных! Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! О этот страшный Ад умалишенных! Но это лишь исток его самый, / лишь речка Сандзу[26], не боле, не дале. / Волосы дыбом от названия только! / Брехня эти ваши ады бесконечные! / Для дураков идиотские шутки. / Мучения разные и бесконечные / есть в психиатрических только лечебницах. / Вот где настоя-а-а-ащий А-а-а-ад умалишенных!!! Скарака, тякапоко, скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

4

▼ Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко… А-а-а-а-а! Дамы и господа, не удивляйтесь, / такие дела не в одной лишь Японии. / Они и в Китае, и даже в Индии. / У психиатров всей Цивилизации / душа совершенно сострадать не способна. / Снаружи роскошные, а внутри адские, / больницы заполнены по крыши по самые / тенями бесплотными пациентов. / Да разве, вообще, такое резонно? / Кроватей в этих адских больницах / все больше и больше — целые тысячи! / И по всему миру такое! / Как на дрожжах они появляются. / А пациентам мест не хватает. / Но их все равно затворяют в больницах. / Лишь сроки становятся дольше и дольше. / Многие даже всю жизнь не выходят. / Оно и понятно, что мест не дождешься. / Врачи же от гордости только не лопаются, / на пациента вали что угодно. / Деньги текут, и делай что хочешь. / А если плату вдруг задержали, / мигом вышвыривают из больницы. / Это зовется домашним лечением. / Кому-то спокойно удалось выписаться, / кого-то вперед ногами вынесли, / да с совершенно иным диагнозом. / А люди стремятся в больницу психическую, / толпятся, толпятся у двери, у входа… Тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а-а! Люди толпятся, толпятся у входа. / Но разве это не удивительно? / Разве это не тайна, разве не чудо? / Зачем тратить деньги на психбольницу? / Зачем туда людей помещают? / Вижу, вижу все ваши сомнения. / У вас, наверное, не было опыта / жизни с психическими больными. / Так что слушайте, слушайте, слушайте дальше. / Дальше еще удивительней будет! / Тякарака, тякапоко вам все расскажет. / Что я не знаю, то рыба знает! Тякапоко, тякапоко!

▼ А-а-а-а! Что я не знаю, то рыба знает! / Есть вещи еще удивительней этих. / И притом совершенно обыкновенные. / Те, кто в больницах психиатрических служит, / ведают это, но сидят молча. / На том печать «совершенно секретно». / Говори сколько хочешь, никто не поверит, / очень уж несообразным все кажется, / но рыба-то всю правду поведает! / Всех сумасшедших под руку приводят / к кирпичным дверям желтого дома / родители, супруги, братья и сестры. / Плачут и молят, в ноженьки кланяются! / «Помогите, пожалуйста, излечите, пожалуйста!» / И просьб таких бессчетное множество. / Но среди этих родных и близких / искренни одни исключительно матери, / что сами ребенка выносили и просят / вылечить свою родную кровиночку, / которую рожали в ужасных муках. / А другие люди — отцы, братья, сестры, / в глубине души плевать хотели. / Но хуже всех невестки, которые / в больницу являются вместе со свекрами. / Два дня посидят, а потом начинаются / вздохи у койки: истомилась вся, ждет, / пока не приедут из деревни родные. / Но это еще не так уж и страшно! Невестка дождется и, сдав пациента / на руки врачам, убегает быстро. / Говорит, позвонить или в дамскую комнату / в зеркало глянуть, носик попудрить. / И след простыл, больше не увидим. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Больше мы ее не увидим. / Она-то хочет отвязаться скорее, / ведь эта болезнь совсем не лечится, / а доктор видит исключительно тело. / Когда болезнь жить не позволяет, / семья приходит с поклонами, плачет: / «Посмотрите, посмотрите, что там такое!» / Но на самом-то деле что за этой просьбой? / «Не надо лечить, нам только хуже. / Убейте его, чтобы всем стало легче!» / Такое они подразумевают. / Пациент застрял между жизнью и смертью, / а доктор получит порядочно денег. / Что вы краснеете? Я же все вижу! / Не говорите, что нету такого. / В Японии этого сколько угодно. / В Китае, в Индии, даже на Западе. / Видите? Рыба — ни глаз, ни ушей, / ни рта! А такие вещи рассказывает! / Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Ни рта, а такие вещи рассказывает! / В Индии, в Китае и даже на Западе / безумным, мужчина то или женщина, / дозволяется делать ужасные вещи. / Ни с того ни с сего ругаться, гневиться, / нападать, убивать, совершать поджоги! / Чуть что не так или забеспокоился, / сразу досада во все стороны хлещет. / Человек превращается натурально в животное. / Другие таких за людей не считают, / могут камнями забить иль черепками. / Виноваты не будут и не вспомнят даже. / Ну а если безумный поправится, все равно, / недуг обязательно к нему вернется. / И мало того, станет хуже, / чем было в прошлом. Если кто заболеет, / скажут, мол, это такая наследственность, / или проклятие, или возмездие. / Будут пальцем показывать на сумасшедшего / или даже на семейство целое, / коли в нем умалишенный появится! Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Коли в нем умалишенный появится! / Если ты знатный, богатый, то можно / выстроить дом, заплатить много денег / и запрятать больного, как в кутузку, подальше. / Не отправлять человека в больницу, / где его все равно не смогут и вылечить. / Богатым-то просто говорить об этом, / они совершенно горя не знают. / Но если семья не такая уж знатная / и среди них появился «психический», / то все, конец, разбиты надежды. / Навек семейство проклято будет, / на многие-многие поколения. / Ни сына женить, ни дочь замуж выдать. / А соседи-то рады даром потешиться, / мол, получили за гордость возмездие, / очень хотели выделиться — нате! / Так вам и надо, треклятым выскочкам! / И пальцем в них прилюдно тычут. / Вся честь семьи под угрозой оказывается. / Поэтому втайне отправляют родного / в желтый дом, чтобы никто не узнал. / Ну а если койки там не находится, / то все хлопочут, главного умоляют. / Или же молча куда-то увозят. / В этом мире на деньгах все держится. / Дашь сколько надо — и на тебе, чудо! / Даже врач главный в облике Ямы / вмиг превращается в Дзидзо[27] милосердного / и от души пациента приветствует, / а других выгоняет к чертовой матери. / Раз уж есть деньги, такое бывает. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Раз уж есть деньги, такое бывает… Но чем внушительней статус, титулы, ранги, / честь, репутация и положение, / тем труднее лечить пациента дома. / А если не сбагрить от любопытных / в желтый дом, то покоя совсем не дождешься. / Но а что говорить о среднем классе? / О тех, кто живет на зарплату скромно? / Если кто-то — глава семьи иль домашний — / повредился умом, что ж тогда делать? / Из съемного дома вмиг к черту выгонят — / не спрячешь ты ведь человека живого. / И на расходы непредсказуемые / вмиг улетучатся все сбережения! / А ухаживать-то за больным кто будет? / Отец не может, ему на работу. / У матери тоже забот отбавляй хоть. / Уже и детей в школе дразнят. / Одноклассники хором кричат: «Поглядите! / Он из семейки умалишенного!» / И вся их жизнь сразу наполняется горем. / Так что надеяться можно только / на одного человека — директора / желтого дома. Но если без денег / к нему прийти, скажет: «Простите, все занято». / И везде все занято будет! Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! И везде все занято будет! / А что, если хуже человеку сделается? / Как же тогда на жизнь зарабатывать? / Представим семью: дома мать, дочь на фабрике, / целый день заняты, одни лишь страдания. / Тут не до заботы, тут не до лечения. / Уж проще всем вместе повеситься. / И станут злиться: да лучше бы умер / наш умалишенный! Всем легче бы стало! / А сам-то он умирать и не хочет: / жрет в три горла, и по лицу видно, / что наверняка не излечится. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Наверняка не излечится. / Бывают у людей такие болезни, / как у пшеницы или растений, / что портят изрядно фрукты и овощи. / Всегда ни с того ни с сего проявляются. / Вот так и у человека бывает. / Неисчислимые умалишенные! / Бесплатно лечиться могут исключительно / в приуниверситетских лечебницах. / Но там лишь пара сотен коек, / и то не сказать что благотворительность. / На них ставят опыты профессора да студенты. / Вот образцы каких хочешь болезней, / что ни возьми — любая отыщется. / А как надоел — гони его в шею! / В колледжах частных тоже такое, / там все основано на чистой коммерции, / и принимают только за деньги! Тякарака, тякапоко…

▼ А-а-а-а! И принимают только за деньги! / А что с бесчисленными сумасшедшими, / которых уже чересчур много сделалось? / Как же с ними теперь обращаться? / Этим вопросом задался я сразу, / как только увидел их, а теперь слушайте, / слушайте мою деревянную рыбу! / Рыбу-калеку без глаз, без ушей. / Рот ее даже не открывается, / жрать ей не надо, поэтому честная. / Сутру дурацкую я все выстукиваю, / об Аде умалишенных рассказываю. / Готовы спуститься еще, еще ниже? / Подходите, подходите, расскажу вам истории. / Денег с вас не возьму! Слушайте и дивитесь! Скарака, скарака, тякапоко, тякапоко… Тятярака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

5

▼ Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко… А-а-а-а-а-а-а! Э-эй! И теперь, дамы и господа, смотрите! / Стоит перед вами умалишенный, / он — пораженный болезнью психической, / а другие члены семьи, нормальные, / страдают, терзаются, но больше не в силах / дома держать его и не знают, что делать. / Деться куда и как обойтись с ним? / Ответа простого вовсе не видно, / и денег нет, и работать не могут. / Вся семья скоро от голода вымрет. / Мука-мученическая, печаль да несчастья! Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Мука-мученическая, печаль да несчастья! / Неужто придется сумасшедшего ради, / пока он окружающих не стал беспокоить, / всей семье — и старым, и малым — работать? / Больной — он как на шее удавка, / всю свою семью доведет до ручки. / Чем же мы, бедные, заслужили такое? / Все эти слезы, все эти страдания? / А умалишенный сидит да поглядывает. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Только сидит да вокруг поглядывает. / Снаружи хранит человеческий облик, / а внутри — пустота, ничего не осталось, / словно какая-то марионетка. / Даже собаки и кошки отзывчивей. / «Жалко, конечно, да что уж поделать?» / Так рассуждает его семейство / и от безысходности соглашается / на откровеннейшее преступление. Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! На откровеннейшее преступление. Сделаем вид, будто мы уезжаем / в провинцию дальнюю, где больница психическая, / о которой никто ничего не слыхивал. / Так порешив, с плачем и муками / уезжают, чтобы оставить больного / в диких горах, в непролазных чащах. / Да только несчастный уже не ребенок, / никто милосердный его не пригреет! / Станут гонять но деревням, мучить, / морить голодом да держать в черном теле. / Будет питаться только корою, / травой и корнями и даже навозом. / Знают близкие, но оставляют! / Злые демоны, что родных бросили / под сенью деревьев, в местах удаленных. / Те ищут их взглядом и озираются / на фигуры печальные, на следы расставания, / руки сложив в молитвенной просьбе… Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Руки сложив в молитвенной просьбе. / Есть и история стародавняя / про Сэмимару и Сакагами[28] — / принца слепого и сестру сумасшедшую. / Отец-император приказал их оставить / далеко-далеко от Цветочной Столицы. / И потом они встретились на горе Осака. / Скажете, это легенда трагическая? / Но в нашем мире так и бывает. / Неважно, в прошлом или в настоящем. / Неважно, на Востоке или на Западе. / Неважно, богач ты или бедняк, / простолюдин ты или же знатный. / Со всеми, со всеми так обращаются. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Со всеми, со всеми так обращаются. И у подножья гор высоких / толпятся бедные умалишенные. / Но если в больном есть хоть капля разума, / то он сразу же отправляется / к мусорной куче искать пропитание. / А если он целиком выздоравливает, / трудности, горести этого мира / так глубоко к нему проникают / в душу, что он сам не знает, что дальше. / Стыдится себя, в мир не возвращается, / думает: «Ради семьи терпеть буду!» / И слезы текут у него, у бедного. / Выплачет все, и тут начинается / путешествие в мир утех и радостей. / Так появляются известные нищие, / монахи странствующие, кочевники горные, / у храмов которые, у рощ священных, / в маленьких хижинках у подножий мостов / сидят, друг у друга вшей выбирают… / Таких людей толпы по миру ходят, / но общество наше или правительство / об этом совсем знать не желает, / глаза на этих бедняков закрывает, / на смерть их обрекает запросто. / Или смотрит на них с холодным презрением. / И то поглядит на них один или двое / из сотен и тысяч… Тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Из сотен и тысяч. Что скажете? Слушаю! / Будь это болезнь совершенно обычная, / к пациентам относились бы уважительно: / постели стелили, кормили бы вкусно / и навещали б их разные люди. / Так иногда и о животных заботятся / или о птицах, золотых рыбках. / Но сумасшедшие совершенно иное! / Никто не знает, чем те болеют. / Поэтому на долю их достаются / в желтых домах, в лесах и в горах / невыразимые истязания и неизбежные адские муки. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! И неизбежные адские муки. Слушайте, дамы и господа! / До сей поры деревянная рыба / об Аде ужасном вам все вещала, / об Аде в больницах, об Аде в горах. / И это все истина, печатью скрепленная. / Обыкновеннейший Ад умалишенных, / обычнейший Ад больницы психической, / но дальше будет еще кромешнее! / Возвышаю я голос свой непочтительный, / взываю с историей страшной об Аде, / жутчайшей, чудовищной, ужасающей! / Туда попадают люди простые — / мужчины и женщины совершенно обычные, / совершенно безвинные, совершенно нормальные, / свободы своей драгоценной лишаются. / Без малейшей возможности выбраться / сразу туда бывают заперты, / словно явные умалишенные. / Видел таких я страшное множество. / В Китае, в Индии и даже на Западе! / Выстроены для них дома роскошные. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Выстроены для них дома роскошные. / А на стенах блестят вывески металлические. / Объявленья пестрят на страницах газетных. / Такая-то клиника, метод такого-то. / А шрифт-то какой — каллиграфический! / Но слова «ад» нигде не написано! / Полиция, следователи, газетчики разные / знают, что там, но смотреть не желают, / ведь у докторов есть лицензии всякие. / Раз попадешь туда — все, с концами! / Плачь сколько хочешь, кричи сколько хочешь. / Корчись ты в муках — не выйдешь из Ада! / Будто такого места и нету / в Цивилизации двадцатого века, / в эпоху Науки и в мире Знания, / в царстве Морали, Законности, Этики! / Мы все гордимся, да только не знаем: / завтра сами попадем в это место, / прямиком на дно Ада умалишенных! Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

6

▼ Тякапоко, тякапоко, тякарака, тякапоко. А-а-а-а! Есть вещи, в Японии пока что немыслимые: / пистолеты, кинжалы, яды, наркотики, / удавки шелковые, платки носовые, / бесчисленные средства человекоубийства. / Много их в Цивилизованных Странах! / В Первейшей из них, в стране Настоящей, / в одной из столиц, в большом Диво-городе, / я новый способ убийства видел, / утонченный, легкий и высокотехничный, / даже средь белого дня возможный, / если рядом стоит врач или полицейский! / Нет ни следов, ни отпечатков. / И прокуроры, и детективы / расследуют дело в недоумении, / но этот способ нераскрываемый! / Впрочем, он требует значительных денег, / да деньги эти сразу окупятся. / Деньги ведь главный злодей в этом мире… / Тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Деньги ведь главный злодей в этом мире. / Возьмем, например, вопросы наследства / или политики, войн, дипломатии… / Допустим, есть шанс заработать неплохо, / но нам кое-кто постоянно мешает. / Давайте-ка выследим, узнаем, прощупаем, / куда он втайне один захаживает. / В дом ли разврата, в игорный притон / или на место тайных собраний, / куда он идет, куда собирается. / Определяем его маршруты, / а сами звоним заранее доктору, / который охвачен такой же алчностью, / или же полицейских упрашиваем. / Говорим: «Вот мой друг с недавнего времени / стал проявлять признаки помешательства. / Дома ждут его — не возвращается, / ходит все где-то, бродит, погуливает. / Уж объяснял ему: “Обратись к доктору”, / а он отвечает: “Я в полном порядке!” / Кричать начинает, пистолетом машет! / Выбора нет, остается прибегнуть / к методам самым чрезвычайным. / Знаю я, часто он здесь бывает. / Уж помогите схватить его под руки, / устроить засаду, задержать и отправить / в больницу. Денег дам, сколько потребуется. / И вам, доктор, и вам, начальник». / И все проходит в соответствии с планом. / Один удар — и жертва повержена, / брошена заживо в Ад умалишенных, / откуда еще никто не возвращался… Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Откуда еще никто не возвращался. А если в семье вдруг возникли проблемы / и жертва еще совершенно наивная, / сын или дочь? Тогда еще проще, / особенно если те напитались / современных идей или очень уж нервные. / С ума их свести — это просто раз плюнуть. / Немного иронии, немного сарказма, / немного насмешки, немного критики — / и сразу же приступы неврастении. / Щеки бледнеют, глаза блистают, / жесты, слова — все как в лихорадке. / А доктор-то рядом, уже наготове. / Юную жертву быстро осматривает, / диагноз ставит — и дело в шляпе. / Так почку, раскрыться еще не успевшую, / под предлогом покоя и нужного отдыха / ссылают в ужасный ад безграничный! Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Ссылают в ужасный ад безграничный. / А в одной из дальних стран Настоящих / есть знаменитый профессор Всезнайка, / который такими больными занят. / Он начинал как доктор обычный, / но за подобных платить ему стали, / сперва немножко, потом — больше и больше. / Так он и продолжил с ними возиться, / славу обрел, знаменитым сделался. / Чего не встретишь в Диво-городе! / Снаружи роскошную видишь больницу, / а внутри наиновейшие орудия пыток, / великолепнейшие устройства, / что незаметно людей убивают. / На дворе стоит вроде жаркое лето, / ну а внутри — ад холоднющий / с температурою отрицательной. / Перед входом в больницу выстроились / ряды новейших автомобилей — / на них приезжают богатые, знатные. / И доктор ведает все их секреты! / Чуть поднажмет — денег получит. / Но если трюк такой не срабатывает, / то человека, безвинно посаженного / в эту психическую больницу, / сразу же из нее выписывает. / Говорит, мол, была ошибка в диагнозе. / Либо же, другом его притворившись, / страшный секрет всем раскрывает. / Так что всегда найдется решение. / Ну а если денег и не предвидится, / стал банкротом вдруг клиент обозначенный, / либо же схема вся под угрозой / наипозорнейшего раскрытия, / то пара инъекций — и шито-крыто! / Пусть тело вскрывают сколько угодно, / следа от лекарств никто не увидит./ А был ли тот пациент так опасен? / Никакая наука нам это не скажет. / Такая работа Всезнайки-профессора, / ловкие фокусы психиатров! Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Ловкие фокусы психиатров. / И это загадка не единственная, / ведь хозяин Ада умалишенных / в стране Настоящей, в славном Диво-городе, / профессор Всезнайка промышляет делами / храбро и смело, без малейшей опаски / и без капли хоть какой-нибудь критики. / Даже намека нет, даже указания / со стороны других докторов. / Что уж полиция, что уж газетчики, / что уж правительство и чиновники. / Всех в руках держит он, всех переплюнул! Сутярака, тякапоко, тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Всех в руках держит он, всех переплюнул! / Вот что за секрет в стране Настоящей! / Платят за эти услуги тайные / огромные суммы, миллионы долларов! / Тихонько в карманы профессора Всезнайки / они стекаются, шума не делая. / И на широкой груди его выстроились / ряды орденов и медалей разных. / Это все почести государственные / от правительства и от чиновников, / которыми мало кого награждают. / В России, Германии, Франции, Англии / и даже в Японии подобного нет еще. / Но за какие такие заслуги / профессор Всезнайка получил все эти / ордена, медали и разные почести? / Тут уж любому удивиться впору… Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко.

7

▼ Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко. А-а-а-а! Заскучали, заскучали, господа и дамы? / Но я-то не могу здесь остановиться. / Все равно что статую Будды высечь! / А души в нее не вложить, не добавить. / Ужасные тайны, что открываются / одна за другой перед глазами вашими, — / это чудовища Ада Цивилизации, / который прямо у вас разверзается / весь целиком, вплоть до самого донышка. / Вот настоящее Диво дивное! / То, что разоблачить необходимо. / Так что простите, но рыба продолжит / вещать, пока не дойдет до последней / неслыханной вести об этом Аде! Скарака, тякапоко, тякапоко, тякопоко!

▼ А-а-а-а! Неслыханной вести об этом Аде! / Вот продолжается сутра дурацкая / рыбы немой и деревянной. / Скарака, тякапоко! Скарака, тякапоко! / В Настоящих Штатах Соединенных, / величайшей стране, что себя почитает / первой в мире и этим кичится сильно, / на родине гордой Либерализма, / где соблюдаются Права Человека, / в стране Идеала и Демократии, / которая в этом совсем не Япония, / где любой может стать главой государства, / зависит все лишь от богатства и власти. / И слова «честь» в словаре не ищите. / Все в стране этой — одни только деньги. / Законы, суды за них покупают! / И совесть, и верность, конечно, конечно. / Не слыхать разговоров о свободе и честности / от миллиардеров, которые крепко / вцепились в богатство когтями орлиными / и национальные интересы / своими желаниями подменяют. / Сколько правительства бы ни менялись, / миллиардеры остаются у власти / и контролируют всех/ от президента до полицейских! / Держат в руках всех, манипулируя / под маской законности и правопорядка, / попирают нравственность и свободы, / долг и гуманность. Людей обычных / и людей слабых сметают начисто! / А профессора и пасторы достойные, / возмущенные подобным гнусным бесчестием, / пользуются правом свободы слова: / с трибун обличают миллиардеров / и пишут про них памфлеты гневливые. / Народу простому это все нравится, / и он собирается в толпы с криками: / «Долой богатых! Долой правительство!» Скарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! «Долой богатых! Долой правительство!» / Это уж злит миллиардера. / Газету, которая такое печатает, / швыряет на стол он и орет «Что это?!» / В другой руке у него сигара, / он призывает власти к ответу. / Власти находятся в страшной растерянности, / но среди них есть и пешки богатеньких. / Если теперь ничего не сделать, / средств не будет на кампанию новую. / Как же свобода, права человека, / законы страны и все остальное? / Посадишь пастора или профессора, / от буйства толпы покою не будет. / Думают, думают и решают / лидера взять, объявить сумасшедшим, / сгноить в Аду умалишенных! / Самые хваткие детективы / ждут, когда одинокая жертва / пойдет куда-то, не подозревая / ни о чем, и тут ее с ног сшибают. / И не успеет она оглянуться, / как на руках и ногах наручники, / в рот платок с хлороформом засунут, / а в тени поджидает профессор Всезнайка. / Скорая помощь в клинику мчится. / А остальное уже понятно… Тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Ну остальное уже понятно. / И в других местах, где царит Просвещение, / злоумышленники, которые решились на страшное, / будь государства то или частные лица, / считают это весьма удобным / и обращаются с просьбами тайными. / Так и становятся пациентами / политики, ученые и даже военные, / и детективы, и просветители. / Богатые и аристократичные. / И даже звезды киноэкрана! / Кому-то, значит, они помешали, / чьим-то амбициям, чьим-то желаниям / или же делу какому-то тайному. / А может, что-то сказал не совсем ты приятное. / Так без суда и без следствия сразу же / в Ад запирают на срок или навсегда. / Эта казнь проще, чем стул электрический. / Если захочешь, все сразу сделают. / Теперь в аду, в аду обретаются… Тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Теперь в аду, в аду обретаются. / Там-то, конечно, много умалишенных, / безумных, сумасшедших, еще каких хочешь. / Но большая часть-то — достойные люди. / Герои, воины, гении разные, / в белых одеждах церемониальных. / Вносят их, держа за руки, за ноги, / демоны Ада умалишенных, / а с высоты медалей и почестей / доктор Всезнайка улыбается ласково… Тякапоко, тякапоко, сутярка, тякапоко, тякапоко, тякапоко…

8

▼ Тятярака, тякапоко, тякапоко, тятяпоко. А-а-а-а! Ну что, ну что, господа и дамы / и все остальные, почтенная публика? / Вот сувенир мой из путешествия! / Мрачное чрево Цивилизации, / ад, который на земле существует, / где птички чирикают, трава зеленеет, / цветы цветут и кленовые листья… / И по этой Стране беззаветно-блаженной / блуждают стайками умалишенные, / семьей отринутые, одни оставленные, / без вины виноватые, совершенно невинные. / Плакать хотят, а расплакаться не могут, / они становятся жалкими нищими, / этот в деревне, а другой в городе. / День ото дня их гоняют безжалостно, / камни кидают, черепки разные, / дождь поливает их, ветер хлещет, / снег и лед покой отнимают. / Как может Господь лицо отворачивать / от этого ада, людьми созданного, / говорить, я, мол, ничего не знаю. Какая же наглая насмешка! Тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Какая же наглая насмешка! / Но это все равно ад приятный. / Электрические лампы, фонари газовые / днем и ночью на улицах сияют. / Озаряет все свет материализма, / но культура духа пребывает во мраке! / Деньги и женщины, права и ответственность — / все тем, кто в борьбе за существование / выбирает самые жесткие методы. / Поезда, самолеты и автомобили / во все направления путешествуют, / а печальный удел человеческий / остается тайной за семью печатями. / Мужчин и женщин, молодых и старых, / неважно, нормальных или умалишенных, / умных, дураков, без разбору всякого / приводят ко входу, внутрь заталкивают / и дверь закрывают. За нею пространство, / где мрак и нет ни звуков, ни запахов. / Жалуйся, хочешь? Никто не услышит! / Нет в этом темном, сумрачном мире / ни логики Сябы, ни чувств человеческих, / ведь это железобетонокирпичный / кошмарный и страшный ад Знаний Научных, / и в нем есть Ады умалишенных! / Сначала Ад искренности и доброты. / Затем Ад презрения и холодных насмешек. / Под ним Ад пыток и убийств тайных. / А еще ниже Ад непознаваемый. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! А еще ниже Ад непознаваемый. / Но под ним Ад и того страшнее! / Это Ад Полного Понимания. / Не ввергнут ли туда меня эти чудовища, / хотя я же совершенно нормален? / И чем крепче зубы я горестно стискивал, / чем сильнее корчился и ногами топал, / тем ниже и ниже в Ад опускался. / Сквозь Ад искренности и доброты, / сквозь Ад ужасающих пыток, / сквозь Ад белоснежных останков… / А там уж Нарака, мир демонов страшных. / Чем ни обернись, не выйдешь оттуда. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Чем ни обернись, не выйдешь оттуда. / Ну и представьте, почтенная публика, / вот двери в Нараку пред вами раскрылись. / Что делать бы стали? Вошли бы вы внутрь? / А ведь правительство, мужи ученые, / интеллигенция, прочие люди, / у кого и кровь, и слезы имеются, / не должны это оставлять без внимания. / Как говорилось когда-то в Эдо / в старом сэнрю[29], мол, даже под арестом, / когда пьешь лекарства, будь осторожен! (Примечание: «Даже под арестом не теряй бдительности, принимая лекарства» — «Янагидару»[30]). / Даже теперь в современном мире / при Прогрессе Науки и Знаний Научных / до сих пор повсеместно не могут / изучать мозг и дух человека. / Потому никто и не понимает. / Нет способа четко отличить настоящих / от ненастоящих умалишенных. / Психиатры берут медицину телесную, / диагнозы и лечение оттуда заимствуют. / Везде выстраивают больницы психические / за высокими стенами, на тюрьмы похожие. / Орудия и образцы в ряд выстраивают, / гордятся лекарствами и сочинениями. / Конечно, из этого Ад и рождается, / и с этим бороться — наша обязанность. / Только увидишь больницу психическую, / сразу сломай ее стены ужасные! Скарака, тякопоко, тякарака, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко, тякапоко.

9

▼ Тятярака, покопоко, скарака, покопоко. Чтобы таких якобы клиник, / адов сумасшедших, не появлялось, / есть один способ, верный и правильный, / но требует он огромных усилий. / Где-нибудь в месте с хорошим климатом / дайте-ка мне островок отдаленный, / но чтобы туда легко добираться. / Еще миллионов десять иен выдайте. / И я совершенно новую выстрою / психиатрическую больницу! / И пристрою к ней лабораторию. / И начну проводить там исследования. / Буду бесплатно принимать сумасшедших, / чтобы никакого ада не возникало. / Стану устраивать эксперименты / по лечению больных свободному. / Мой наиновейший метод! / Вот это — истинная психиатрия! / Истинный, верный способ лечения / умалишенных и сумасшедших / без кандалов и рубашек смирительных, / без железных и каменных ящиков. / Я соберу в пространстве свободном / наиразнообразнейших сумасшедших / и буду с ними обращаться естественно. / В чем заключается суть лечения / сумасшедших несчастных свободным методом. / Огромное пастбище для нездоровых! / Рай умалишенных, обитель Амиды[31]! / Первая и в мире единственная / психиатрическая больница такая! / Конечно, любой приехать сможет / и посмотреть на это зрелище! / Пока не начнем, даже не представляю, / насколько чудесное сделал открытие! / Скарака, тякапоко, скарака, тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Насколько чудесное сделал открытие. / Когда-нибудь я его обнародую / и главные принципы моей теории / о сумасшедших и их болезнях, / которые еще ни один ученый / не знает, но запросто сможет понять, / такие они простые и легкие! / На этом острове я их опробую. / Тогда будет возможным ставить / диагнозы и подбирать лечение / болезней психических. Ну а пока что / не знаем мы, ни как предотвратить их, / ни уж тем более как их все вылечить! / И тогда Японская Раса станет / величайшей расой на всем белом свете, / а Япония сделается наипервейшей / страной во всем мире и в целой Вселенной. / Главнейшей в области психиатрии! / Таково мое желание тайное. Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Таково мое желание тайное. / Но пока мне нужно достать кучу денег — / целых десять миллионов иен. / Я продал все, что сам унаследовал. / Все поля и все луга, мне доставшиеся. / Все вклады и все облигации. / Даже фундоси[32] превратил в монету, / но собрана все равно половина. / Так что я обратился к правительству. / И к вам тоже, почтенная публика, / я обращаюсь с просьбой горячей! / Хоть пять ринов, хоть сэн, хоть соломинку дайте / от души на мои исследования новые! / Прошу вас о помощи, всему я рад буду. / Земной вам поклон за монетку мельчайшую! Тякапоко, тякапоко…

▼ А-а-а-а! Земной вам поклон за монетку малейшую! / Так говорит бонза бродячий, / явно один из сумасшедших. / Выглядит странно, ведет себя странно, / не уступает обычным нищим. / Суму раскрыл у края дороги, / песни горланит, известия разные, / при свете дня по рыбе выстукивает. / Явно эксцентрик, совсем ненормальный. / Просит аж десять миллионов в иенах / на исследование душевных болезней, / никому не ведомых, никому не знакомых, / глазу невидимых, уху неслышимых. / А еще говорит вещи абсурдные. / Да и бонза ли он вообще-то? / Надо ль давать ему подаяние? / А не обманет ли он нас случайно? / Вижу и знаю, что вы так думаете. / И это вполне разумное мнение. / Скарака, тякапоко, скарака, тякапоко! / Уж извините, прошу я прощения, / головой своей горестно в землю уткнувшись. Тякапоко, тякапоко.

▼ А-а-а-а! Головой своей горестно в землю уткнувшись. / Головой пустой — одно скарака, / как же я денег соберу достаточно? / Как же найду себе я помощников, / просто стуча в деревянную рыбу, / если меня никто слушать не будет? / Лишь опозорюсь средь бела дня. / Всему виной только Ад умалишенных, / мрачное чрево Цивилизации, / бездонный ад варварства и жестокости. / Ни кистью, ни словом его не опишешь, / а уж тем более в рыбу постукивая. / Жестокость, мучения, пытки, страдания / до края ад тот собою наполнили. / Потому я немного сам тронулся / и не в силах это просто оставить. / Возможно, планида моя такова! / Первым делом, чтоб помогать сумасшедшим, / чтобы мой план драгоценный исполнить / и вылечивать их бесплатно / в огромной лечебнице на дальнем острове, / деньги нужны, еще много денег. / Вам же, дражайшая, бесценная публика, / я обещаю, что ни рина малейшего / не потрачу зря из ваших пожертвований! / Простите за облик нищего бонзы, / который глаза мусолит нещадно. / В знак извинения хочу подарить вам / печатные книжки моего сочинения — / об Аде умалишенных проповедь. / Берите даром те, кому надо. / Денег все это никаких не стоит. / Возьмите с собой, дома перечитайте. / А если слова мои правдой покажутся / и кто-то захочет средства пожертвовать / или узнать обо мне побольше, / о моих исследованиях и приключениях, / о том, как надо спасти сумасшедших, / и о путешествиях моих по миру, / а также если узнать захотите / об умалишенных, что рядом ходят, / о проклятиях рода, о прочих ужасах, / о духах и призраках, что с ума сводят, / то я могу перед толпой выступить, / устроить об этом вам представление. / Если не трудно, то вы напишите / по адресу, который на последней странице, / и для человека, что там указан, / приложите маленькое пожертвование. / А еще соседям своим расскажите / о том, что в нашем в мире творится. / Так человечество быстрей узнает / все об Аде умалишенных, / о современной Цивилизации / и о кошмарных больницах психических. / И сможем мы вместе все подготовиться / и снести к черту Ад умалишенных! Тякапоко, тякапоко…

▼ Правительство тоже молчать не станет, / не сможет вопрос такой игнорировать, / это долг его перед обществом. / На капиталы, мною собранные, / на все пять миллионов с излишком, / выстроит оно больницу бесплатную, / психическую лечебницу государственную, / куда будем задаром принимать сумасшедших, / и я надеюсь, их станет меньше! Тякапоко, тякапоко…

▼ Несчастные, бедные сумасшедшие! / Миром забыты, всеми забыты! / Страдают, не зная, что есть безумие. / Но теперь-то они непременно спасутся! / Покотяка, покотяка!

▼ И когда мой способ лечения, / разработанный в этой новой больнице, / станет известен по всему миру, / ни один сумасшедший без исключения / не скончается больше в страшных мучениях. / Не будут его пытать, издеваться! / О, какой Рай тогда настанет! / Покопоко, тякатяка…

▼ А-а-а-а! О, какой Рай тогда настанет! / И тогда вы, почтенная публика, / меня благодарить за это приметесь. / Скажете: «Что за работа чудесная, / достойная всяческого восхищения!» / Смело встанете рядом / и будете меня, несомненно, поддерживать, / пока не исчезнут к чертовой матери / все до единого Ады треклятые! / Чтоб провалились Ады умалишенных! / И если вы мне в этом поможете, / радость моя будет безмерной! Тякатяка, покопоко, покопоко, тякатяка, покопоко… Сутярака, тякапоко. Тятярака, тякапоко.

10

▼ Сутярака, тякапоко, тятярака, тякапоко. А-а-а-а! Дамы и господа, прошу у вас извинений / за то, что отнял драгоценное время / вашей работы или прогулки / своими песнями непристойными, / глаза намозолил лохмотьями старыми. / Но лишь об одной вещи подумайте: / сколько течет во Вселенной время?! / Миллионы, миллиарды, триллионы лет! / Что в этом сравнении жизнь человека? / Пятьдесят, семьдесят, ну сто даже если? / Все равно что песчинка, все равно что пылинка. / Человек живет, ничего не понимая. / Встречает других, расстается с ними, / и любая дорога ведет его к смерти. / Но сегодня на этом пути я / именно с вами повстречался! / Такова, стало быть, и есть наша планида! / Однако за встречей спешит расставанье. / Так что простите меня, пожалуйста, / если задел чем. Скарака, тякапоко! / Но если потом вы услышите где-то / или в газете, в журнале / иль даже в каком-то романе прочтете / историю о больных умалишенных, / то, почтеннейшая публика, вспомните / эту проповедь — все, что я вам тут рассказывал. / Солнце, луна и звезды когда-то / тоже исчезнут бесповоротно… / И вся культура современная, / что светом своим нас ослепила, / и милосердие, и человечность… / Ведь прожекторы долга и этики / мир до конца осветить не могут. / Да и мы с вами тоже скоро канем / в Аду умалишенных, где мрак кромешный, / который страшнее обычного Ада. / Там нет ни звуков, ни запахов, / одна ужасающая бесконечность. / А на дне — страшное озеро Крови, / бездонное озеро голубое, / над которым бродят огоньки дьявольские. / Это горчайшие стоны страдания / умалишенных, что были вынуждены / без вины на верную, тяжкую смерть отправиться. / Это их стоны и мольбы ужасные. / Как можно к ним безразличным остаться?! / Я вместо нэмбуцу[33] пропел сутру дурацкую, / стуча в деревянную рыбу без такта. / Спасибо за то, что выслушали эту Ерети-и-и-ическую про-о-о-оповедь об А-а-а-а-а-аде умалише-о-о-онных! Благодарю заскучавших!

Письма направлять по адресу:

Императорский университет Кюсю

Факультет медицины

кабинет г-на Дзюхати Сайто

на имя Мэнкуроо Мандзи

ВСЯ ЗЕМЛЯ — ОГРОМНАЯ КЛИНИКА СВОБОДНОГО ЛЕЧЕНИЯ СУМАСШЕДШИХ

Беседа с господином Кэйси Масаки, кафедра психиатрии Императорского университета Кюсю.

Несмотря на условия строгой секретности, нам стало известно о строительстве (за главным зданием кафедры психиатрии Императорского университета Кюсю) «Клиники свободного лечения сумасшедших». Оно ведется с марта этого года на средства доктора Масаки, который недавно получил назначение на пост заведующего упомянутой кафедрой. Наш журналист посетил доктора в его кабинете и записал следующее:

Разработанный мною метод свободного лечения, который я применяю в университете Кюсю, наделал много шума как-де оригинальный и неординарный. Но, по правде говоря, я не вижу в нем ни оригинальности, ни, тем паче, неординарности. Более того, я бы даже сказал, что давным-давно, в первобытную эпоху, от которой не осталось ни истории, ни историй, вся наша планета представляла собой клинику свободного лечения, где главным врачом было солнце, медсестрой — атмосфера, а за питание отвечала почва.

О, нет-нет… я вовсе не намерен сотрясать воздух громкими фразами. Эти слова далеко не безосновательны, и — что уж там скрывать — отправной точкой моих изысканий служит утверждение «Вся земля — огромная клиника свободного лечения сумасшедших»!

Понимаете ли, как повелось с давних времен: любой человек, завидев другое живое существо — ограниченное, чем-то обделенное или ж, напротив, наделенное чрезмерно, — сразу прозывает того «увечным», жалеет и начинает обращаться по-особенному. Вне зависимости от положения, возраста и пола. То же происходит при встрече с человеком, лишенным умственных способностей, с тем, чей разум ограничен или даже избыточен. На него сразу же ставят тяжкое клеймо «душевнобольной» — попросту «сумасшедший» — и начинают всячески ущемлять. Считается даже, что можно подвергать таких людей унижениям и обращаться с ними хуже, чем с животными или насекомыми… Однако… разве мозг этих «нормальных», что презирают психически больных и относятся к тем с холодной издевкой… разве их мозг достаточно развит и наделен всем, чем нужно?.. Неужто мозг каждого человека может действовать свободно, полностью сообразуясь с волей?

Осмелюсь утверждать следующее: с точки зрения беспристрастной и точной науки это совершенно исключено! Да, немощь душевную, в отличие от скрюченных конечностей или провалившихся носов, увидеть не представляется возможным, но готов заверить вас, что все без исключения живые существа на земле являются душевнобольными. То есть я решительно уверен: вся планета набита под завязку людьми изломанными, изуродованными, чересчур одаренными или абсолютно бездарными, переполненными мудрости и страстей или, напротив, лишенных оного… Иными словами, психически увечными.

Проще говоря, у каждого имеются свои прихоти. У одних безобразные, у других безобидные. Но сколько бы над вами ни смеялись окружающие, отказаться от них невозможно. Даже если эти «прихоти» станут мешать вашей карьере и досаждать людям. Можете молиться богам и буддам, публиковать объявления с клятвами в газетах — все тщетно! Это лишь демонстрирует, что ваш разум лишен свободы действий. Разве неспособность искоренить ошибки своего разума исключительно силой воли не показывает, как глубоко засела в вас психическая ненормальность?..

Приведу другой пример: вам не хочется плакать, но слезы наворачиваются сами собой. Или думается, что все в порядке и нет поводов для недовольства, но вот подступает внезапный приступ злобы — и вы мигом теряете голову. Разве мгновенное помутнение, на которое вы не в силах повлиять, не свидетельствует о слабости вашего разума?

Да возьмите любого встречного-поперечного, знакомого или нет! Поверьте, не найдется никого, кто бы не имел той или иной ненормальности: мономании, непостоянства, капризности, склонности ждать у моря погоды, моментальной забывчивости, нервозности, страсти к чему-либо, помешательства, зависимости, проявлений извращенной психологии и тому подобного. То есть вы не отыщете человека, чей разум не напоминал бы разума психически больного.

Доказать это просто: если вы укажете человеку на его слабость — на некоторую психическую ненормальность, то ваш собеседник побагровеет, жилы его нальются кровью, и, впав в бешенство, он не откажет себе в удовольствии обложить вас отборнейшей бранью. Ровно те же эмоции заставляют сумасшедшего отрицать собственное сумасшествие. Увы, это крайне дурацкое, но постоянное свойство человеческой натуры…

Ввиду того что подобные свойства доселе остаются неискоренимыми, мы склонны воспринимать психические ненормальности как нечто естественное. Однако в условиях современного этикета неизбежные проявления психических расстройств делаются абсолютно невыносимыми. А их неискоренимость оборачивается семейными трагедиями и преступлениями. Легкие случаи выносятся на суд общественности, серьезные — на суд закона. Таким образом, люди, лишенные рефлексии, как дребезжащие автомобили — тормозов, получают клеймо «помешанный» и препровождаются в психиатрические больницы.

Не поймите меня превратно, я не утверждаю, что это плохо, и ни в коей мере не хочу оскорбить человека — венец творения! Но почему-то дамы и господа, сами не лишенные подобных прихотей — врожденных или приобретенных, при виде сумасшедшего, чей разум не так уж отличается от их собственного, немедля выказывают душевнобольному всяческое презрение и впадают в страх. Они наивно верят, что избавлены от каких-либо психических отклонений, а разум их совершенен. Но я хотел бы немного охладить их пыл. Я выступлю в роли адвоката психически больных, которые ничем не заслужили несправедливого отношения и разнообразных колкостей со стороны этих господ.

Другими словами, разница между обычным человеком и сумасшедшим примерно та же, что между заключенным и прохожим на улице. То есть «нормальные» люди суть те, кто действует достаточно осмотрительно, чтобы не оказаться в четырех стенах вместе с преступниками или сумасшедшими! И это есть те же дамы и господа.

Конечно, мои слова бесцеремонны. Они дерзки, невежливы и бестактны. И мне, быть может, следовало бы извиниться, однако ж факты суть факты и тут ничего не попишешь.

Увы, если пренебречь данной точкой зрения, то настоящие научные исследования в области психиатрии окажутся невозможны — как невозможны любые медицинские исследования без утверждения, что человек — это животное. Более того, я прошу немедленно привести сюда любого, кто заявит: «Я точно не сумасшедший, у меня совершенно здоровая и устойчивая психика». Этот человек будет помещен в факультетскую больницу за государственный счет, ведь подобных людей нужно исследовать и показывать студентам на лекциях!

Солнце взрастило на планете Земля бесконечное количество психически больных, и оно же долгие годы безмолвно врачевало их свободным методом. Осознав в какой-то момент свое сумасшествие, толпа звероподобных полубезумцев принялась выдумывать разные штуковины: религии, мораль, законы, «красные» и «синие» идеи. Нет бы просто сказать: «Давайте перестанем творить безрассудства по отношению друг к другу и вести себя странно».

Поэтому я и создал маленькую планету Земля. С вашего позволения, я возьму на себя роль господина Солнце и попробую организовать безлекарственное свободное лечение. Основываясь на утверждении о сумасшествии всего человечества, я проведу по-настоящему научное исследование и разработаю инновационные методы лечения психических болезней.

Спрашиваете, кто будет наблюдаться в «Клинике свободного лечения»? Пока не могу сказать… Я отберу тех, кто послужит исследовательским материалом для моей новой теории в области психиатрической науки.

Что это за теория? Что за новое, провозглашаемое мною знание? Сложный вопрос… Это не объяснить вот так, вдруг. Но, по существу, моя теория перевернет все методы изучения психических болезней, что существуют ныне. Прежде всего я заново начну исследования человеческого мозга, чтобы исправить укоренившееся заблуждение, будто человеческий мозг есть средоточие мышления. Затем, обосновав функции мозга, я раскрою функцию психической наследственности. Когда же данный этап будет пройден, я, опираясь на уже разработанные методы психоанатомии, психофизиологии и психопатологии, выберу несколько понятных, но крайне любопытных случаев. На этих психически больных я испытаю мой метод лечения, который опирается на стимулирование и внушение. О!.. Какие это будут больные! Какая поднимется шумиха! Я, признаться, и сам не могу предсказать в полной мере! Ха-ха-ха…

Однако поясню: я против, и более того, буду крайне возмущен, если меня, автора этого эксперимента, сочтут совершенно нормальным, деревянным болваном!

Как только над «Клиникой свободного лечения сумасшедших» под названием «Ад» взойдет солнце, остановить мой эксперимент будет невозможно! Процесс сразу же забурлит и заклокочет, не оставив времени на раздумья. Тут уж не удастся, так сказать, сдобрить бульон соевым соусом. Да, начав исследования сумасшедших, я не смогу сделать паузу и поразмышлять на посторонние темы. Так, если вы встанете в угол помочиться, а рядом появится какой-нибудь самурай и отрубит вам голову, или выпишет штраф полицейский, — литься будет, пока не вытечет все…

Да, я уверен: можно вылечить всех сумасшедших на земле! И только моя психическая ненормальность останется неискоренимой…

Уверенность мою не поколебать!

Конец цитаты.

ВЕЛИЧАЙШИЙ ДЕТЕКТИВНЫЙ РОМАН «МОЗГ НЕ СРЕДОТОЧИЕ МЫШЛЕНИЯ»

Беседа с доктором Масаки о его диссертации. Провел и записал ***, журналист.

Что?.. Почему я не представил свою выпускную диссертацию «О мозге» ученому миру? Ха-ха… Глупейший вопрос! Я не из тех, кто откладывает публикацию, опасаясь шумихи. Просто, знаете ли, хотелось немножко доработать, потому и попридержал…

О чем мой труд? Не то чтобы это было тайной… Но вы же напечатаете мои слова в газете. От вашей прошлой заметки «Вся земля — огромная клиника свободного лечения сумасшедших» я даже пришел в некоторое уныние… А многих она взбесила — решили, мол, сам себе рекламу сделал…

Что-что? Да мне-то все равно! Пусть судачат сколько угодно, я и бровью не поведу… Но вот опасаюсь за господина ректора, для которого спокойствие прежде всего, и за труса-декана… Стоит мне сделать хоть малюсенькое заявленьице, они тут же бледнеют…

Когда Цурукава занялся способами превращения чего угодно в золото, а Акаи — своими «омолаживающими» операциями, на наш университет стали смотреть как на гнездо шарлатанов… И совершенно зря, полагаю! А уж если б я обнародовал свою диссертацию «О мозге», то она б наделала шуму на несколько порядков больше, чем прежние заявления о свободном лечении…

Хм… Разговор не под запись, значится?.. Да, давненько не слышал такого от журналиста… Тогда поговорим… Кстати… хотите сигару? Гаванская, первый сорт… Это вам в награду — за то, что терпели мое хвастовство, и за обещание ничего не публиковать. Маловато будет? Ха-ха-ха… Сегодня у меня полно времени… Я и поддать не против, знаете ли…

Кстати, детективы любите? Как это «не читаю»? А надо читать! Детектив — это же нервный центр современной литературы. Кто их не читает, тот отстал от жизни. Что? Начитались уже?.. А-ха-ха! Простите, я и забыл, что вы журналист… А-ха-ха… Простите, простите…

А не хотите ли послушать мое драгоценнейшее произведение — оригинальную и правдивую детективную историю? Честно говоря, подумываю опубликовать ее в каком-нибудь научном журнале, но неплохо б для начала узнать ваше мнение… Мне-то кажется, что такого изящного и сложного сюжета, такой ироничной и восхитительной развязки еще не бывало! Я б даже сказал, что ни разу не встречал аналога, да еще с таким-то необычным довеском…

Что-что? Боже упаси! Я вас не обманываю! Тут, напротив, непосредственное отношение к моей теории мозга… Ведь прежде всего, что такое детектив? Умственный спорт. Мозг преступника и мозг следователя что есть сил гоняются друг за другом, играют в салочки, в кошки-мышки… А иллюзии, извращенные идеи и галлюцинации, которые рождаются в этой гонке, притягивают своим очарованием разум читателя. Разве не в этом достоинство детективного романа? Ну? Правда же?

Кстати, кстати… мой труд разительно отличается от всех несметных романчиков с банальными сюжетиками… Это величайший и абсолютно научный детективный роман, где господин Мозг преследует Самого Себя и сражается Сам с Собой! Более того, процесс расследования этой ко-лос-саль-ней-шей битвы — та самая уловка, которая ошеломит два миллиарда людских мозгов, — один в один предмет моей диссертации «О мозге»! Разве это не потрясающе?!

Что? Вам непонятно? Ха-ха-ха! Еще бы вам было понятно! Я ж, ха-ха, и рассказывать не начал.

Ладно, ладно, стенографируйте, делайте что хотите. Только погодите с публикацией до того момента, как я по всем правилам обнародую диссертацию «О мозге». Пришлете потом текст, я внесу правки… Может, следует опубликовать это не в виде интервью, а как мою собственную статью…

Только оговорюсь заранее: даже если выслушаете мою правдивую детективную историю до конца, не факт, что вы ее поймете… Это ж абсолютный детектив высочайшего класса, где мозг преследует сам себя… А разгадка аккуратненько помещена в самом начале, но читатель о том и не подозревает! Его подхватывает хаотичный и бурный водоворот оригинальных тайн, иллюзий, искажений, извращенных идей и фантазий…

Или нет… Ха-ха-ха! Ведь тут кроется соль самого-самого романа о мозге!

Кстати… Вы же знаете, с чего начинается стандартный детектив? С очень сложной и запутанной загадки! Это чтобы запудрить читателю мозги и выбить его из седла. И очевидно, что в моем детективе загадка, призванная запудрить читателю мозги, с этими самыми мозгами и связана!

Страшно? Ха-ха-ха! Я так и знал! Чего уж скрывать, мозг — всесильный, жесточайший и загадочный идол современной науки. Это гигантский белковый сфинкс — самый малоизученный орган человеческого тела, чудовище, что непрестанно мечется в черепе каждого из двух миллиардов людей на планете…

И этот монстр по имени Мозг занимает самое высокое положение в человеческом теле. Безжалостно эксплуатируя другие органы как своих рабов, он требует самой лучшей крови и самых лучших питательных веществ. Все, что приказывает Мозг, должно быть исполнено. Все, чего он желает, — найдено. Сколько ни гадай, не поймешь: Мозг для человека или человек для Мозга… О этот упоенный властью тиран других органов! О этот абсолютный властелин человеческой культуры! Его Величество Мозг!

Впрочем, не все так однозначно.

А знаете, для чего нужна эта масса белка, которую мы называем мозгом? Какую роль она играет? Во все времена ученые, исследовавшие данный вопрос со строго научной точки зрения, приходили к одному-единственному выводу: «Мы не знаем». То есть этот сфинкс по имени Мозг не позволил никому — ни в древности, ни теперь, ни на Западе, ни на Востоке — изучить свои функции… Более того! Сам Мозг излучает сверхъестественную энергию, немыслимую для органа массой от одного до двух килограммов! И всякий раз эта магическая сила вмешивается в рациональные построения бедных ученых и запутывает их.

Скажем еще короче: Мозг прилагает усилия, чтобы утаить от Мозга функции Мозга. Следовательно, сам Мозг — царь и созидатель человеческой культуры — постепенно и непрестанно доводит Мозг до ощущения абсурда, всеми силами выталкивает Мозг на периферию нервной системы, провоцирует упадок Мозга и деградацию Мозга, запутывает и мучает Мозг же! И одновременно закручивается змеем-спиралью в черепе, будто сам дьявол!

Нет! Это вовсе не блеф и не чепуха… Это мое собственное умозаключение, которое я готов подтвердить профессиональной репутацией!

Что? Полагаете, мозг — это средоточие мышления?

Да-да, все так думают! Абсолютно все! От маститых ученых до людей самых разных классов и сословий, пролетариев и буржуазии. Все, все сошлись на мысли, что Мозг — средоточие мышления. Они твердо убеждены, что радио, самолеты, теория относительности, джаз, безопасные бритвы, красные идейки, отравляющие газы — все это появилось благодаря белковой массе от тысячи двухсот до тысячи девятисот граммов.

Действительно, когда вскрываешь труп и видишь мозг, не возникает никаких сомнений. Конечный мозг, продолговатый мозг, мозжечок, шишковидная железа и другие отделы накладываются друг на друга в бесконечных комбинациях. Странные и причудливые клетки мозга соединяются со всеми тридцатью триллионами клеток человеческого тела посредством нейронов самых фантастических форм. Если вы изучите эту систему, то обнаружите, что вся совокупность клеток тела аккуратно и четко подчиняется мозгу. Из чего естественно сделать вывод, что в мозге заключается душа, психика или же сознание. Иными словами, все то, что руководит деятельностью человека. А значит, Мозг и впрямь средоточие мышления!

Таково убеждение всех современных людей. Непоколебимый вывод, основанный на здравом смысле. Сколько ни ищи, нигде не встретишь и малейшего сомнения в том, что Мозг есть средоточие мышления. Все, все в нашей восхитительной цивилизации, вплоть до малейшего клочка бумаги или иголки, суть продукт Мозга, средоточия мышления… Прокричи я об этом на площади в нашем мире, где правит идеология Всемогущего Разума, никто и не подумает возразить мне!

Однако… Тут на сцену моего представления о Мозге выходит молодой детектив и по совместительству величайший профессор мозговых наук всех времен и народов! Он осмелился презрительно взглянуть на устоявшиеся догмы и готов решительным ударом уничтожить предрассудки о Мозге! Он прольет свет научной истины на его простые и загадочные функции, разоблачит хитрые иллюзии этого сфинкса, доведет абсурд до предела, обнажит безграничную глупость Мозга, наконец, треснет бедного читателя бейсбольной битой по голове и пробежит великолепный хоум-ран! Как вам такой сюжет? Понравится публике?

Что? Ничего не поняли? Послушайте-ка дальше…

Что-что? Плод воображения? Вот уж не ожидал… Я же с самого начала подчеркивал, что это научный детективный роман! Окажись здесь хоть малая толика вымысла, вся ценность книги равнялась бы нулю! Уж будьте покойны, тут нет ни капли фантазии! Потом станет очевидно, что это не пустышка. Ясно вам?

Так вот, этот молодой детектив и по совместительству величайший профессор мозговых наук всех времен и народов — двадцатилетний паренек по имени Остолоп Болван… Но учтите, лицо это не вымышленное и существует на самом деле. Кроме того, прекрасный юноша, о котором идет речь, подвержен приступам чрезвычайно опасной наследственной болезни, несмотря на свой блестящий разум… Он оказался в нашей факультетской больнице, как только поступил в университет.

Что-что? Я ж говорил, что история эта — чистейшая правда! А вы скептик хоть куда! Ну если не верите, я могу в любой момент вас познакомить, ведь этот юноша находится в седьмой палате — прямо напротив. Когда, бывает, я подзываю его «Эй, Болван!», он так мило удивляется.

Кстати, этот chic boy… господин Остолоп Болван… который впал в беспамятство из-за приступа наследственной болезни, наконец-то пришел в себя. Однако несчастный начисто забыл не только, где родился и кто его отец с матерью, но даже собственное имя! А наградил я его почетным званием «профессор Остолоп Болван» потому, что этот прирожденный умник и днем и ночью безостановочно ходит по полу из искусственного камня и, кажется, только и думает, что о своем мозге… «Не понимаю, совсем не понимаю!.. Чем же прежде занимался мой мозг? О чем он думал?» Или «Мозг управляет телом? Или тело управляет мозгом? Не понимаю, не понимаю!» Так он бормочет, постоянно чешет голову, сжимает кулаки и стучит ими по затылку. Не давая себе ни секунды покоя, он наматывает и наматывает круги…

Кстати, когда припадок профессора Болвана близится к апогею, он внезапно замирает среди комнаты и начинает испуганно озираться. Затем будто извлекает нечто невидимое из своих растрепанных волос и со всей силы швыряет на землю. Указывая на воображаемый предмет пальцем и отчаянно жестикулируя, он заводит речь о мозге. Он возбуждается все больше и начинает ожесточенно топтать одною ногой невидимое нечто. Тут же глаза его закатываются, и он валится на пол в беспамятстве. В таком состоянии Остолоп Болван проводит часов тридцать-сорок. Затем он просыпается, протирает глаза и тут же возобновляет хождение кругами. «Не понимаю, не понимаю!» — снова повторяет он, затем опять достает из головы незримое нечто, швыряет на пол и яростно топчет. Озираясь по сторонам и горячо жестикулируя, он, как и прежде, заводит речь о мозге, попирает ногою невидимый объект и падает в обморок…

Так и проходят дни молодого детектива Остолопа Болвана.

Но особый интерес представляет речь профессора Болвана.

Разглагольствуя, он воображает, будто стоит на оживленном перекрестке в окружении бурной толпы. Словно уличный регулировщик, профессор Болван вытягивает руку, окидывает взором присутствующих, внезапно сжимает кулак и, поводя им в воздухе, диким голосом орет:

— Стоять! Стоять! Машины, велосипеды, автомобили, автобусы, грузовики и рикши! Стойте! Дамы и господа, модники и модницы, конторские служащие и работницы, пролетарии и буржуа, карманники и полицейские! Всем стоять!

Господа, вы в страшной опасности!

Господа, прямо сейчас ваш мозг является средоточием мышления. Силой суждения вы отличаете сигнал «стой» от сигнала «иди» — красный флажок от зеленого; вы рассматриваете новые моды в витринах магазинов; вы любуетесь на кинозвезд, глядящих с плакатов; вы читаете заголовки вечерних газет; вы остерегаетесь карманников; вы избегаете кредиторов; вы чувствуете «это»[34]… И так далее, и тому подобное… И пока все эти ощущения переполняют ваш мозг, вы гордо стоите на пьедестале Человека Культурного.

Вот она, опасность! Я объявляю чрезвычайное положение! Чрезвычайное положение мозга!

Смотрите и слушайте! Удивляйтесь и поражайтесь!

Два миллиарда современных людей вроде вас, господа, и все они дураки! Тупицы, которые ходят на почту, чтобы узнать свой адрес! Кретины, которые звонят из телефонной будки, чтобы спросить номер того, кому они позвонили! Дети-идиоты, одурманенные иллюзией мозга, средоточия мышления!

Кто заставил вас с триумфом водрузить на плечи эту вздорную сказку о собственной неповторимости и превосходстве? Кто вынудил вас участвовать в гонке на выживание и колесить на бессчетных трамваях, автомобилях и мотоциклах под фантастическими лозунгами вроде «Разум — главный капитал!» или «Современность — эпоха разума!»? Кто, кто и днем и ночью ввергает вас в пучину хаоса и страданий? Именно он! Ваш собственный Мозг, господа!

И разве не в этом таится величайшая угроза?!

Смотрите и слушайте! Удивляйтесь и поражайтесь!

Вот лозунг Остолопа Болвана!

Вот проклятие человеческой культуры!

Вот крушение цивилизации мозга!

Вот перестройка научного материализма!

Так гласит Остолоп.

«Мозг, средоточие мышления» — главный враг человечества… Величайший и чудовищнейший из всех демонов Вселенной… Этот змей-искуситель, соблазнивший Адама и Еву плодом с древа познания, чтобы проклясть их потомков. Он свернулся спиралью в человеческом черепе… Это предок «мозга, средоточия мышления»…

Откройте глаза.

Взгляните на сфинкса в облике Мозга.

И сгинут предрассудки и заблуждения ваши.

Человеческий Мозг часто хвастается:

— Я средоточие мышления! Я основатель научной цивилизации! Я всемогущий Бог нашего мира!

Так восклицает он.

Мозг узурпирует величайшую и главнейшую силу во Вселенной и, водруженный на пьедестал человеческого тела, держит все прочие органы на побегушках, словно рабов. С царским высокомерием он эксплуатирует тело, требуя лучшей крови и лучших питательных веществ. Он простирает свою власть во все пределы и день за днем, шаг за шагом ведет слепо верующих людей к неминуемой гибели!

Взгляните на ужасную историю злодеяний Мозга!

Я, Остолоп Болван, изучил мировую историю со всех сторон и вправе утверждать нижеследующее.

Итак, история злодеяний Мозга состоит из пяти глав.

Он внушил человеку, будто тот выше Бога, — это первая глава истории грехов мозга.

Он заставил человека сопротивляться матери-природе — вот вторая глава.

Он уподобил человека скотине — третья глава.

Он низверг человечество в мир пустоты и материализма и заставил блуждать там — четвертая глава.

Он подталкивает человечество к самоуничтожению. И это конец.

Факты говорят сами за себя!

Изучите историю медицины — и вы все поймете!

Первым, кто вскрыл тело мертвеца и обнаружил мозг, был великий ученый Гипомений, взглянувший по-новому на западную медицину.

Но в самый момент открытия великий мозг Гипомения, авторитета тогдашней науки, воспользовался хитрой уловкой и надежно запрятал сведения о функциях мозга мертвеца.

Как будто мозг Гипомения заявил: «Как же! Так я тебе и открылся!» И два мозга — мертвый в серых извилинах и живой внутри черепа Гипомения, покрытого всклокоченной шевелюрой, злобно переглянулись, словно перед битвой разумов!

Что ж… Но для чего все это? Для чего Создатель поместил свернувшуюся спиралью серую змею в человеческий череп? Несколько дней и ночей озадаченный разум Гипомения мучительно корпел над этой загадкой.

Так-так… Масса белка… На вид орган выделения слез и соплей… Похож на помет осьминога… Расположился на чердаке здания, что мы зовем человеком… Быть может, это хранилище полезных веществ? Да ведь он сплошь в петлях, как тонкая кишка! Значит, служит пищеварению?.. Да… не понимаю, не понимаю…

Так он ломал голову несколько дней, мучился, страдал и впадал в ступор. И когда все сделалось совсем-совсем непонятным, голову Гипомения пронзила страшная боль.

И тогда великий ученый и гений попался в ловушку собственного Мозга! Он ударил кулаком по столу и пустился в пляс!

— Наконец понял! — воскликнул он. — Мозг есть вместилище мышления! Я слишком усердно им пользовался, и потому у меня заболела голова!

Великий ученый тут же достал скальпель и нарезал труп, из которого вытащил мозг, на множество кусочков толщиной в одну стотысячную миллиметра. Проверив все тридцать триллионов нервных клеток, которые пронизывают человеческое тело, он узрел, что каждая из них — вплоть до самой последней — связана с мозгом.

Гипомений выбежал на улицу, держа мертвый мозг в высоко поднятых руках!

— Я понял! Понял! Я все понял! Не верьте тому, кто говорит, будто источник жизни — божественное провидение! Бог лишь выдумка человеческого Мозга! Посмотрите на мозг! Здесь, в этом куске белка массой от тысячи двухсот до тысячи девятисот граммов, запрятан источник всей жизни… Наше духовное сознание не более чем импульсы химической энергии, которые зарождаются в куске белка. На все воля Мозга! Открытый наукой Мозг — вот всемогущий и всеведущий Создатель этого мира!

Так он воскликнул.

И передовые люди того времени, уставшие от предрассудков христианства и разврата буддийских монахов, сразу же ответили ему: «И мы так думаем!» Без тени сомнения они приняли ошибочные догадки Гипомения. Таким образом, иллюзия о мозге как средоточии мышления сделалась всеобщим предрассудком.

— Верно! В этом мире нет Бога! Все — материя! Мы создадим новую культуру — культуру материализма! Все есть химические реакции в куске белка внутри нашей черепной коробки!

Так решило общество.

И когда Мозг, средоточие мышления, столь изящно нокаутировал Создателя, человек восстал против матери-природы. Так началось созидание материалистической культуры.

Первым делом Мозг изобрел разнообразные смертоносные орудия. Он придумал медицинские средства, разрешил преступления против естественных законов, увеличил количество больных и выдумал контроль рождаемости.

Он сузил мир, запустив разные механизмы.

Он создал искусственное освещение и уничтожил солнце, луну и звезды.

Затем Он затворил человека, сына природы, в дома из железа и бетона. Научил его пользоваться газом и электричеством. Одарил артериосклерозом.

Он заставил людей играть с машинами, научил их краситься свинцом и глиной.

Он дал людям алкоголь, никотин, опиум, дижестивы, кардиотоники, снотворные, афродизиаки, противозачаточные и разные яды. Заставил поверить, что создаваемая ими хаотичная, искаженная и неестественная красота — это и есть настоящая человеческая цивилизация. Он сделал искусственное ежедневной потребностью каждого.

И это не все!

«Мозг, средоточие мышления», изгнавший Бога из мира людей и уничтоживший природу, искоренил в людях всякие проявления естественной психологии, которые способствовали их росту, развитию и счастью. Иными словами, Он заставил человека отринуть родительскую, братскую и романтическую любовь, привязанность, мораль, веру, стыдливость, долг, доброту, сочувствие, искренность, ибо «они нерациональны в материалистической культуре и, следовательно, неестественны».

Так родился мир индивидуализма, где царят вещи и животные инстинкты. И день ото дня Он все больше и больше периферизировал, онанизировал, невротизировал и сводил с ума человеческую цивилизацию. И вот, пребывая в мире пустоты, люди оказались на духовном распутье, на грани изничтожения и саморазрушения. Они сделались роем печальных призраков, что блуждают, повинуясь красным и зеленым флажкам.

Так «Мозг, средоточие мышления» не слышно и не видно способствует гибели человечества.

Взгляните на хладнокровие, на жестокость культуры мозга! Как можно оставить подобное без внимания?

Но и это не все…

«Мозг, средоточие мышления» потакает злодеяниям, чтобы держать каждого человека в пустом мире иллюзий. И в то же время он наводит на людей особенный морок и заставляет их заниматься ненужными вещами!

Да, он пытается окончательно задурить меня — детектива Остолопа Болвана!..

Смотрите! Сколько трагикомедий Мозга, сколько фокусов Мозга разыгрывается прямо у вас на глазах! Весь мир — подмостки для фарса, что исполняет Мозг!

Узрите!

Так «Мозг, средоточие мышления» властвует над всей мировой культурой! Он хвалится тем, что не осталось ни единого места, куда бы ни проникла его мысль, — вплоть до самых потайных уголков Вселенной! Ни единого закоулка, не покоренного при помощи науки!

Но почему?..

Почему труды о Мозге, который мыслит обо всех вещах, который выдумал разнообразные научные теории, который заполонил землю блестящими пустышками — продуктами материализма, который вырос из этих теорий и который находится в самом центре цивилизации… почему же труды о нем — о главном, великом и необходимом — до сих пор столь неубедительны?! Почему Мозг, раскрывший тайны человечества и Вселенной, не может познать лишь самого себя? Разве не странно, что среди всех научных теорий и работ нет ни единой, способной объяснить работу мозга?

Однако, дамы и господа… не только ваши мозги, но и мозги ученых — главные мозги человечества, не заметили до сей поры этого таинственного противоречия! Разве не странно?

Смотрите… смотрите же, на какие высоты возвел Мозг науку о человеческом теле! Анатомия, физиология, патология, наследственность изучены им досконально, в деталях, вплоть до мелочей! Я ведь прав? То же касается лечения тела: он придумал терапию, хирургию, отоларингологию, дерматологию, офтальмологию, стоматологию и бесчисленное множество иных дисциплин. Согласны со мной?

Но скажите, не кроется ли идиотская несправедливость в том обстоятельстве, что Мозг, создавший все эти области знаний и проникший во множество тайн, пренебрегает лишь одной наукой, которая, подобно незрячему, вынуждена делать робкие шаги на ощупь?! И это наука о самом Мозге! Ни в одном университете мира нет кафедры наук, что просто необходимы для изучения мозга: психоанатомии, психофизиологии, психопатологии и психогенетики. И разве тот факт, что врачи всего мира махнули рукой на разные душевные болезни, не величайший недосмотр Мозга?!

«Где кроются жизнь и душа человека?», «Откуда берутся галлюцинации?», «Отчего случается преждевременное слабоумие?» — такими вопросами задаются простые люди. Но увы! Эти и подобные им загадки встречают великое небрежение и непонимание со стороны ученых мозгов!

Подобно гадателю, который не может предвидеть собственной судьбы, Мозг не в состоянии думать о себе самом. И никому это не кажется странным!

Что это, если не великая трагикомедия Мозга?

Что это, если не великий абсурд Мозга, который доводит себя же до нонсенса?

Но приведем более приземленный и более весомый пример — явление, которое в народе называют «паралич слез» или «паралич смеха». Это когда человек хочет выразить, предположим, злобу, удивление или еще какое-нибудь чувство, но выходит только плач или смех, больше ничего. И вновь ученые всего мира уверены: данная болезнь никак не противоречит утверждению «мозг есть средоточие мышления»! Строго в этих рамках они объясняют симптомы паралича так: «Из-за кровоизлияния в мозге остается лишь одна активная область — та, что отвечает за смех или за плач. Соответственно, любые эмоции, которые испытывает человек, воздействуют на нервные клетки только в областях смеха или плача… Ведь аксиома “мозг есть средоточие мышления” отметает любые другие версии».

Однако при патологическом анатомировании мозга пациентов с подобным параличом все выглядит совершенно иначе! Кровоизлиянием бывает поражен далеко не весь мозг. Во многих, весьма многих случаях мы наблюдаем лишь один пострадавший участок — маленький и узкий. Скажите, нет ли в этом иронии? Разве это не трагедия… трагикомедия Мозга, не способного ни смеяться, ни плакать?!

Еще ироничней и причудливей такое явление, как сомнамбулизм. Ученые адепты секты Всемогущего Мозга махнули на него рукой, считая эту болезнь совершенно загадочной и необъяснимой. А бродячие сомнамбулы творят разные чудеса, все больше и больше одурачивая ученых! Например, в самый разгар припадка они выказывают восхитительную мудрость и демонстрируют знания, совершенно недоступные им в обычном состоянии! Несмотря ни на что, они творят прекрасные и великие вещи, которые не по плечу обыкновенному человеку! Но пробудившись сомнамбула возвращается ровно в то же состояние, что было до сна, и, как истукан деревянный, ничегошеньки не помнит о своих подвигах. Вот где главная тайна! Тайна, начисто затмевающая все выкладки, что родились в мозгах этих ученых, этих обманутых, этих сторонников «мозга, средоточия мышления», или «ощущений», или «воспоминаний»!

«Мозг на подобное просто неспособен!»

Разве не странны, не ужасны эти вопли?

Разве это не мучительный театр ужасов Мозга?

Но самозваные ученые, пастыри материализма, миссионеры Науки Всемогущей, продолжают упорствовать в своих заблуждениях и петь осанну Мозгу.

«Объем мозга свидетельствует о степени развития его владельца, а количество извилин — об уровне культуры. Всем, что имеет, человечество обязано развитому и большому мозгу, а сам мозг существует ради суждений о вещах! Потому-то Мозг — бог нашей культуры, созидатель научного мира, покровитель материализма!»

И почитая такие домыслы за священное писание, они что есть сил превозносят власть своего мозга.

Но не смешны ли эти ученые? Они рассматривают под микроскопом низших животных, у которых не то что мозга нет, а даже не разберешь, где голова, где зад! Однако эти существа не просто отличают жар от холода и обладают вкусовыми пристрастиями, но даже с восхитительной точностью предсказывают погоду, что и человек сделать не в состоянии. И пускай одноклеточные не наделены речью, но своим поведением они будто говорят:

— Я могу думать без мозга.

— А у меня все тело — мозг.

— Наш мозг — это и руки, и ноги, и туловище, и глаза, и уши, и рот, и нос, и органы выделения, и органы размножения — все что хочешь!

— Просто у вас функции организма распределены между разными органами, вот и все.

— Твои руки и ноги тоже могут думать.

— А задница может видеть и слышать.

— Ущипни себя за ляжку: только там больно и будет.

— Когда тебя кусает блоха, только это место и зудит.

— А мозгу-то не больно, и ничего не чешется у него.

— Тебе все еще непонятно?

— А-ха-ха-ха-ха!

— О-хо-хо-хо-хо!

— И-хи-хи-хи-хи!

Не катаются ли они по полу от смеха?..

Если это не сатира Мозга, то что же?

Если это не фокусы Мозга, то что это?

Но, с другой стороны, сейчас, как и давным-давно, в самом сердце культуры материализма показывают сценки о странном и психическом, о душе и духе. И как же весело, что появляются они, эти сценки, одна за другой! И столько в них насмешек над Мозгом человека, что даже хочется воскликнуть: «Хватит!»

В золотой век материализма и капитализма, в самом сердце больших городов, возросших на Культуре Науки, по телефону звонят мертвецы, а на фотографиях появляются незнакомцы. Да более того! Драгоценности высасывают жизнь из красавицы, которая их носит; демоны пугают пассажиров в поездах на железнодорожных переездах; старый кайзер видит призрак Наполеона, который со вздохами щупает стены замка Амеронген; мумия Тутанхамона проклинает исследователей Египта.

И даже гений научного метода, пионер расследований по отпечаткам пальцев, следам, сигаретному пеплу и т. п. — материалист Шерлок Холмс — в последние годы жизни страстно увлекается таинственными феноменами и парапсихическими явлениями и умирает в процессе их изучения…

А еще говорят, что покойники могут общаться со своими живыми супругами и детьми при помощи звуковых волн, которые не распространяются в эфире!

Все заявляют, что это, мол, чудо, однако никто не в состоянии доказать возможность или невозможность подобного. Но даже сумей каждая сторона привести аргументы, бесплодный спор не закончился бы. Так два мозга, не в состоянии найти точки соприкосновения, подозревают друг друга и оказываются на разных полюсах.

И вот после всяких догадок и заявлений «Это не так» и «Эдак нельзя» люди, в конце концов, воскликнули: «Да как же мозг может думать о мозге?!» И все вернулось на круги своя, словно мы разыграли «Перебранку о конняку» в ёсэ[35] где-то на окраине города.

Что ж, дамы и господа… Вкратце все так.

Как видите, «патология человеческого мозга», которая должна быть первейшей и важнейшей областью исследований, основой психиатрии, центральным вопросом этой науки… целиком и полностью заблокирована «мозгом, средоточием мышления». Разве психиатры, окруженные разнообразными диагнозами и методами лечения, не погрязли в бреду и некомпетентности? И разве бесчисленные сумасшедшие на планете не живут в мире отчаяния, безумия и пыток? Разве они имеют хоть малейший шанс на спасение? И разве вся планета Земля не стала Адом Умалишенных?

И что это за «театр Мозга»? Если это не театр нонсенса и величайшего страха, где «Мозг, средоточие мышления» выступает в собственной пьесе под названием «Мозг — средоточие мышления», то что же это?!

Кто аплодирует — пусть аплодирует!

Кто хлопает — пусть хлопает!

Кто плачет — пусть плачет!

Кто смеется — пусть смеется!

С тех пор как я, доктор Остолоп Болван, познал эту культуру Мозга, у меня зуб на зуб не попадает от страха! Как только ощутил холодную насмешку собственного Мозга над ужасающими сценами Мозговой Цивилизации, мои коленные чашечки стучат, будто хотят отделиться от костей! Я должен во что бы то ни стало прекратить это представление — крайне жестокое, патетическое, ужасное! Должен вмешаться в эти фокусы Мозга, должен вырвать с корнем повсеместные научно-материалистические предрассудки о Мозге!

Я… я, Остолоп Болван, иду в бой! И готов бросить на то все свои силы! Сколько я искал! Как самозабвенно применял детективные навыки, на обретение которых потратил всю свою жизнь! И вот мне открылась истинная сущность дьявола по имени Мозг! Я наконец-то проник в истинную сущность идола проклятого материализма! Я встретился лицом к лицу с величайшей, последней истиной, которая разотрет в пыль укоренившиеся предрассудки «мозга, средоточия мышления» и пробудит его от ужасающего кошмара!

Более того, эта величайшая истина оказалась так проста и так банальна, что даже удивительно, как ее никто не заметил! С момента открытия Мозга Бэкон, Локк, Дарвин, Спиноза, Бергсон и другие экстраординарные мозги должны были увидеть правду о деятельности Мозга, но не увидели. Они не углядели спичку, способную испепелить великое проклятие Мозга, что терзает души двух миллиардов людей на планете.

Дамы и господа! Веселитесь, пляшите! Прыгайте, стойте на голове, делайте сальто! Пускайтесь в пляс — фокстрот, чечетку, степ!

Пинайте постовых! Пинайте островки безопасности!

Пойте хвалебные песни! Возрадуйтесь освобождению от последнего предрассудка человечества — от вековечной тирании Мозга!

Я, Остолоп Болван, разоблачил великого демона прямо у вас на глазах. Наконец-то я смог объяснить фокусы этого жестокого проказника, этого страшного призрака, этого фантома и сфинкса! И теперь — следите внимательно — я, Болван, раскрою истинную сущность демона и низвергну его — мозг Болвана!

Итак, торжественно провозглашаю: мозг не средоточие мышления!!!

× × ×

А-ха-ха-ха… Ну как? Щекочет нервишки? Экспрессивненько, правда? Хочется воскликнуть «Браво!», да? Вот такая детективная история, которая ошеломит два миллиарда мозгов на планете. Согласны?

Что? Еще не поняли?

А-ха-ха-ха… Это потому, что никак не избавитесь от привычки думать мозгом. Ваша голова набита материалистическими предрассудками, мол, «дух — это материя».

Но слушайте дальше. Указывая на низверженный и покрытый грязью Мозг, который он так старательно высмеял, наш молодой детектив, Остолоп Болван, приводит такие доказательства.

× × ×

Смотрите, внемлите, удивляйтесь и поражайтесь!

Вот вся правда о фокусах Мозга и о его произволе, что хуже сатанинского!

Со времен первооткрывателя мозга Гипомения мы, люди, идем на поводу «мозга, средоточия мышления». И днем и ночью Мозг терзает людей иллюзиями, чтобы всецело подчинить их души, тела и разум. В том числе разум самого Остолопа Болвана.

Однако… настало время разбить эти иллюзии вдребезги. Пришла пора свести счеты с иллюзией Гипомения, первооткрывателя Мозга. Пробил час покончить с Мозгом и низвергнуть его в грязь, как низвергнут мозг самого Болвана.

Прямо здесь, на перекрестке, Остолоп зачитает свой манифест — Новейшую научную теорию! Наступили последние времена научной религии! Пора с честью провозгласить научную теорию Мозга имени Остолопа Болвана!

Я, Болван, утверждаю следующее! Подобно главному принципу физики, который гласит, что два тела не могут находиться в одно время в одном и том же месте, следует признать аксиомой и вот какой вывод: «мозг, средоточие мышления» не может помыслить, что мозг есть средоточие мышления!

«Мозг, средоточие мышления», который думает о «мозге, средоточии мышления» — это призрачная уловка, плод работы самого Мозга, который терзал Гипомения, первооткрывателя мозга! И теперь этот призрачный Мозг пытается убить меня, Остолопа Болвана!

Но я, Остолоп Болван, принимаю брошенный вызов!

Нет мозга, средоточия мышления!

Нет мозга, средоточия ощущений!

Мозг лишь масса белка, лишенная нервов и чувств!

Вот что говорю я!

Не ожидал, дамы и господа… Что же тут такого?..

Почему вы корчитесь от смеха?

Почему валяетесь на дороге?

Почему ползете к полицейскому участку?

Почему обнимаете столбы?

Почему целуетесь с красными почтовыми ящиками?

Неужто умом повредились?

Что-что???

Чем же мыслить, если не мозгом?

Чем же чувствовать, если не мозгом?

Где находится психика?

Где наша жизнь?

Что ж… Не вижу ничего смешного, загадочного или удивительного. Совершенно обычные вопросы, не так ли?

Отряхните-ка штаны, наденьте шляпы, поправьте галстуки и внемлите дальше!

Наша психика, или же сознание, находится… нигде! Потому что находится везде, как у низших животных, не обладающих мозгом.

Ущипнешь зад — заболит зад. Проголодаешься — заурчит брюхо.

Чрезвычайно ясно и просто!

И быть может, именно оттого, что чрезвычайно ясно и просто, понять это сразу не удается, но я сейчас все объясню!

Желания, чувства, суждения, воля, память, убеждения и тому подобное, что постоянно осознается нами, — все это равномерно распределено по каждой из тридцати триллионов клеток человеческого тела, как и у низших животных. А мозг представляет собой всего лишь совокупность клеток-посредников, которые денно и нощно занимаются рефлекторно-симпатической обработкой и передачей информации от каждой клетки тела!

Сторонники красных идей называют членов своей партии «ячейками». И так же мы можем рассматривать каждую такую ячейку, клетку мозга — как отдельного человека, все тело — как огромный мегаполис, а мозг — как телефонный коммутатор в центре. Теперь вам ясно, что иначе быть не может…

Но если вы еще не поняли, то прошу за Остолопом Болваном — за тем, кто совершал усердные полеты через пространство и время ради открытия истинной природы Мозга.

Чтобы узнать, почему да как появился Мозг, присаживайтесь рядом со мной меж серебряных крыл высокоскоростного самолета модели «Логика» авиакомпании «Разум». Мы с ревом поднимемся в небо и, мигом пронесшись вдоль величественной, бескрайней панорамы эволюции, переместимся на шестьсот миллионов лет назад.

Смотрите, отсюда нынешний золотой век человечества кажется мечтой далекого будущего. Под вашими ногами простирается мир, что существовал миллионы лет назад. Здесь привольно резвятся мамонты, вымершие слоны, стегодоны и другие гиганты…

Но, оставляя позади миллионы лет, мы мчимся на сверхзвуковой скорости еще дальше — через мир динозавров, мир птиц и мир рыб, которые были раньше. Через мир ракушек, мир губок и мир маленьких, примитивных организмов… И вот, переместившись на шестьсот миллионов лет назад, мы оказываемся в глубоком прошлом!

Ну как вам? Как вам этот новый мир, полный дыма, пара и пыли от бесконечных извержений вулканов, сильных ливней, мощных цунами и непрестанных сокрушительных землетрясений? Мир, где бушуют вихри и не разглядеть ни солнца, ни луны. Как вам наша юная планета?

Посмотрите в микроскоп на капельку солоноватой морской воды, что бурлит и пенится на поверхности планеты при температуре в сорок градусов Цельсия. Перед вами предстанут бесчисленные одноклеточные существа. Это протоклетки — предки всей будущей жизни на земле! И когда природные катастрофы, что разыгрываются на ваших глазах, начнут потихоньку стихать, именно протоклетки окажутся самыми сложными из всех существующих химических соединений. То есть можно утверждать, что протоклетки — весьма искусные и сложные органические тела, химический состав которых помог им максимально адаптироваться к окружающей среде. Именно они — первая жизнь на земле, достойная сравнения с Амэ-но Минакануси[36], с любимым детищем Яхве или с богом-сыном солнца — Гором.

Каждая из протоклеток изначально обладает неограниченными психическими возможностями, в том числе сознанием, чувствами и способностью реагировать на изменения окружающей среды. Вот они, увеличиваясь и делясь, усваивают органические и неорганические вещества. Вот уже сестринские клетки, появившиеся в результате деления, могут рефлекторно-симпатически обрабатывать чувства и ощущения.

Сами поглядите на доказательства! Прямо на ваших глазах протоклетки стремительно делятся и растут, их форма и возможности спешно развиваются. И разве не психические способности позволяют им быстро увеличиваться, делиться, вести рефлекторно-симпатическую деятельность и объединяться в некую гигантскую совокупность? А затем, активно демонстрируя общие психические способности, эта масса расползется по всей поверхности земли, чтобы эволюционировать в более сложные формы…

Спокойные и самовлюбленные губки, моллюски, рыбы, птицы, звери — все они передают потомкам свою «максимально развитую» форму, как бы говоря: «Сейчас у нас нет соперников! Никого, кто бы оказался более развитым!» И в мгновение ока перед нами разворачивается сложный, изменчивый мир с мириадами развитых существ!

Ну, как вам такое?! А теперь смотрите!

Среди мириад живых существ те организмы, кто примитивнее медуз, не наделены такими модными штучками, как мозги или нервы. Они мыслят, двигаются, пьют, едят, спят благодаря рефлекторно-симпатической деятельности клеток, испытывая разнообразные ощущения сразу всем телом, как и в далекой древности.

В то же время у развитых живых существ, достигших высокой степени организации, — вроде нас с вами — сознание устроено крайне сложно. Количество клеток и расстояние между ними постепенно выросло, и наши тела стали такими длинными, что мы можем лежать в горячей ванне и шевелить пальцами ног, приговаривая «и тут тоже я». Постепенно функции нашего организма распределились между разными его членами: руками, ногами, глазами, носом… А сознание сконцентрировалось в комплексном рефлекторно-симпатическом отделе под названием «мозг». Он автоматически обрабатывает ощущения и мысли каждой из тридцати триллионов клеток человеческого тела и, обобщив полученную информацию, утверждает: «Я — это я!»

Все тридцать триллионов клеток человеческого тела — вплоть до лейкоцитов и эритроцитов, до клеток костей и кончиков волос — ощущают и осознают все то, что ощущаем и осознаем мы!

Одни глаза ничего не видят. Одни уши ничего не слышат. Им нужны ощущения и суждения каждой из клеток человеческого тела.

По той же причине невозможно, чтобы один только мозг был средоточием мышления и чувств! Ему необходимы объективные и субъективные ощущения каждой клетки тела! Без этого мозг человека теряет всякий смысл, как кинопроектор в зале, где нет ни экрана, ни зрителей.

Скорость рефлекторно-симпатической передачи информации через мозг поистине удивляет! Такое не снилось ни одному средству связи — ни телефону, ни телеграфу, ни радио!

Ощутишь спиной холодок — и дрожит все тело. Кольнет тебя кто-нибудь в задницу — и твой рот уже восклицает «ай». Вот такая эта скорость!

Наши органы сформированы тридцатью триллионами клеток, разделяющих между собой обязанности, но благодаря рефлекторно-симпатической деятельности мозга все они могут видеть, слышать, ощущать запах и вкус. Благодаря мозгу у клеток появляется сознание: они борются, поют, танцуют, кричат и плачут.

Мы радуемся — и появляется аппетит, ведь у желудка тоже поднимается настроение. Мы едим — и ощущается прилив энергии, даже если желудок еще не переварил пищу. Это потому, что все клетки насыщаются вместе с ним.

При том истинная форма нашей жизни — то, что мы считаем сознанием, есть всего лишь совокупность субъектно-объектных ощущений клеток, которые объединяются и воспринимаются нами как нечто единое посредством рефлекторно-симпатической деятельности мозга… Полагаю, это уже ясно?

В то же время заблуждение о превосходстве мозга, в котором мы пребывали вплоть до сего дня, возникает из-за рефлекторно-симпатической передачи и обработки сигналов, поступающих от всех клеток. Мозг можно сравнить с телефонным коммутатором, который возомнил, будто управляет городом! Надеюсь, теперь вы согласны?

Что ж, господа… кажется, тут нет ничего сложного…

Так удивлены, что не можете закрыть рот?..

Непостижимая тайна, главный вопрос современности, над которым бьются ученые, — вопрос о природе сознания — решился без малейшего труда! И это решение не оставляет камня на камне от идеи «мозга, средоточия мышления»! Не так ли? Отныне роль мозга ясна, как роль руки или ноги! Не правда ли?

Но если вы еще не поняли, я готов пояснить. Рассмотрим содержимое этого остолопоболванного, автоматического, рефлекторно-симпатического коммутатора по имени Мозг, который сейчас валяется под ногами Болвана. Изучим крайне тонких и нежных барышень, что работают в этом коммутаторе.

Эти барышни — нервные клетки, которые трудятся огромными бригадами: бригада слез, бригада смеха, бригада зрения, бригада слуха, бригада памяти, бригада тоски. И вместе с тем они являются телефонными линиями, переключателями, проводами, панелями, коммутаторами, консолями, антеннами, вакуумными трубками, телефонными дисками, пружинами! Разбиваясь на бесконечные группы, они круглые сутки, не зная устали и позабыв об окружающем мире, занимаются рефлекторно-симпатической деятельностью — транслируют настроения всех тридцати триллионов жителей…

Но, господа, никогда не разговаривайте с ними!

Они отобранные из всего множества клеток операторы, чья специальность — рефлекторно-симпатическая деятельность. Поэтому, как и обычные телефонистки, они не знают ничего о том, что обрабатывают! Не имея ни минуты, ни секунды покоя, они вызывают, соединяют, подключают, разъединяют — то есть осуществляют связь… Сменится ли кабинет министров, объявят ли войну, начнется ли землетрясение, случится ли пожар, настанет ли жара или холод, ужалит ли пчела в голову, разведут ли огонь под задницей — у них нет ни минуты на размышления. Ведь они лишь батареи, провода, коммутаторы, пружины, телефонные диски, вакуумные трубки и тому подобное в остолопоболванном механизме, который рефлекторно-симпатически обрабатывает ощущения, суждения и сознание всего тела.

Поэтому ни в коем случае не разговаривайте с этими барышнями и не заставляйте их думать. Нельзя поручать им работу вне их компетенции, нельзя истощать их и нельзя пугать!

И чем меньше эти барышни думают о других вещах, тем больше времени они уделяют обычной рефлекторно-симпатической работе и тем быстрее и четче осуществляется рефлекторно-симпатическая функция всего тела. Голова не устает, взор ясен, ум остр, во всем теле ощущается радость и бодрость.

Разве это неясно и непонятно? Надеюсь, ваш разум уже остолопоболванизировался!

А теперь я, директор Остолоп Болван, ответственно заявляю следующее!

Снимите шляпу перед четкой и ясной системой мозга, которую открыл Остолоп Болван! Перед рефлекторно-симпатической схемой! Теперь ум господина Остолопа сделается острым и будет неизменно бодр! Он больше не попадется ни на одну уловку головного мозга! Да и вы перестанете думать мозгом. И как только это случится, вы непременно снимете шляпу передо мной — величайшим из ученейших и умнейших мозговедов! Перед тем, кто одним махом остолопоболванизировал все тайные феномены мозга, проследил и ловко разоблачил истинную сущность чудовища по имени Мозг, которое ведет человеческую цивилизацию к гибели! Передо мной, Остолопом Болваном!

Вот как я говорю!

Но, быть может, среди вас, дамы и господа, еще остались люди в головных уборах?

Быть может, есть ученые любители поломать голову над психическими болезнями или же над всякими загадочными психическими феноменами, которые вроде еще не объяснены?

Хорошо… Очень хорошо!

С такими людьми можно обсуждать странные и таинственные вещи! Можно обсуждать истинную сущность наистраннейшего и наитаинственнейшего господина! Это — ультрасовременнейшая, наиновейшая, пикантнейшая порода людей, которые не остановятся, пока весь Мозг, эрогротескнононсенсный герой, не окажется полностью остолопоболванизирован!

Хорошо… очень хорошо!..

Тогда, пожалуй, я извинюсь перед вами и попрошу снова надеть шляпы и подойти ко входу в отдел мозга. Вот сюда, да-да, сюда… Прочтите, что тут написано: «Договор о подключении. Отдел Головного Мозга, рефлекторно-симпатическая канцелярия им. Остолопа Болвана».

Что ж, дамы и господа… В этом договоре всего три пункта. В десять раз меньше, чем в обычном договоре на установку телефона. Все очень просто! Эти три пункта отражают неписаные правила, унаследованные тридцатью триллионами клеток человеческого тела, — правила, которым они строго и раболепно следуют! Усвойте эти три простых правила, и вы, дамы и господа, сделаетесь состоявшимися, успешными профессорами мозговых наук! Более того, вы сможете легко заглянуть за кулисы мистических, иронических, унизительных, жестоких, нонсенсных, ужасающих и разных других представлений, которые ставит мозг во всех уголках планеты. Уж тогда вы поймете, как они глупы! Итак…

Пункт 1. Все сведения, проходящие рефлекторно-симпатическую обработку головным мозгом, считаются и вспоминаются как имевшие место, даже если это не соответствует действительности.

Так, например, человек, видящий во сне, что в дом прокрался вор, поднимает крик и будит все семейство.

Пункт 2. Любые сведения, не прошедшие рефлекторно-симпатическую обработку в головном мозге, не воспринимаются как истинные, даже если сам человек был участником оных.

Вспомните тех безусловно искренних и честных людей, которые отрицают, что ночью перетягивали одеяло на себя.

К слову, эти два пункта объясняют небезызвестное явление под названием «лунатизм», что является камнем преткновения в мире психиатрии. Лунатизмом нередко страдают самые обычные люди, и эти два пункта легко понять и запомнить, в отличие от третьего, который, как сами увидите, сформулирован чуть сложнее. Однако и его смысл доступен для понимания.

Далее. В случае нарушения рефлекторно-симпатической деятельности мозга другие клетки тела (за исключением мозговых) берут на себя рефлекторно-симпатические функции — как у низших животных. Это, можно сказать, чрезвычайные меры в условиях экстраординарной ситуации. В результате возникают паранаучные или даже паранормальные явления — любимые фокусы «мозга, средоточия мышления», капканы, которые он ставит на ученых всего мира. Например, призраки, фантомы, галлюцинации, психические девиации, «паралич слез», «паралич смеха», сомнамбулические или сумеречные состояния. Итак…

Пункт 3. В случае нарушения рефлекторно-симпатической функции мозга информация в поврежденном участке сознания отрезается от других сознаний и каждая клетка организма начинает вести исконную рефлекторно-симпатическую деятельность. То есть ощущать, мыслить, воспоминать и управлять движениями тела независимо от Мозга (как это бывает у низших животных).

Примечание: подобный эффект наблюдается в следующих случаях.

А. Когда у мозгового центра нет времени на рефлекторно-симпатическую деятельность — например, во время бессознательного моргания, шараханья и т. п.

Б. Во время анестезии, когда прекращается рефлекторно-симпатическая деятельность мозга. Тогда у пациента возникает непроизвольная речь и другие варианты бессознательного поведения, что является результатом деятельности всех клеток, которые получают новую информацию и «вспоминают» в то же время старую.

В. Пребывание мозга в состоянии глубокого сна. Например, в случаях сомнамбулизма, сонного бреда, скрежета зубами.

Запишите в тетрадку, чтобы не забыть! Студентов это особенно касается. Третий пункт — это альфа и омега мозговой гигиены! Неврастения, которую можно назвать вашей хронической болезнью, дамы и господа, в общем и целом проистекает из этого пункта. Даже не так… Именно из-за третьего пункта приходит в упадок и страдает от разных психических болезней та часть человеческого племени, что зовется цивилизованной.

Да… иначе не объяснишь. Как вы, наверное, уже догадались, рефлекторно-симпатический механизм им. Остолопа Болвана обладает крайне деликатной структурой, подверженной различным поломкам, а вот починка его — то есть излечение — дело отнюдь не быстрое. Поэтому, уж не обессудьте, мы заключим этот договор на случай чрезвычайных обстоятельств.

Более того, третий пункт — о рефлекторно-симпатической деятельности головного мозга — самым убедительным образом раскрывает механизм таинственных феноменов, которые порождает Мозг. Наилучшим примером которых являются «паралич слез» и «паралич смеха», упомянутые ранее. Не так ли?

Иными словами, когда один из участков мозга — предположим, коммутатор, ответственный за смех, — выходит из строя из-за кровоизлияния, рефлекторно-симпатическая функция отключается и «ток смеха», который обрабатывался этим отделом, теряет связь с сознаниями других клеток и начинает блуждать по телу (как и гласит третий пункт). И все клетки тела принимаются осуществлять рефлекторно-симпатическую функцию (которой они наделены изначально) в обход мозга. Поэтому в ответ на любую реакцию возникает смех. Даже если затем через рефлекторно-симпатический коммутатор в центре проходят другие токи — гнева или печали, они оказываются не в состоянии выразить соответствующие чувства, ведь их опередил ток смеха — он уже прошел через все клетки, лишив их тем самым возможности выражать иные чувства.

Этот механизм объясняет состояния, которые в народе зовутся «паралич смеха», «паралич гнева» и «паралич слез».

Не стоит и говорить, что аномалия, вызванная мозговым кровоизлиянием, обнаруживается сразу же при патологическом вскрытии черепа.

«Ха-ха! Вот тут зона, чувствительная к мозговым токам смеха!» — порой это очевидно как божий день. Однако, по правде сказать, очаг поражения заметен невооруженным глазом лишь в исключительных случаях. И я даже представить не могу, сколько чудесных, невидимых феноменов возникает из-за проблем в работе мозга. Эти явления непрестанно окутывают нашу цивилизацию. Ими — с примесью жутких вещей вроде эротики, гротеска и нонсенса — забито все здание научной цивилизации от подвала до самого чердака, от проспекта с трамвайной линией и до последней улочки… Но задумайтесь, разве не забавно, что каждый из этих чудесных феноменов является следствием крошечной неполадки в работе мозга, которую нельзя ни прослушать стетоскопом, ни просветить рентгеновскими лучами?!

Но больше всего раздражает то, что нынешние господа почитатели «мозга, средоточия мышления» отрицают взаимосвязь между мозгом и клетками тела и не желают замечать факты, имеющие место благодаря третьему пункту чрезвычайного договора!

Они неустанно твердят: «Пользуйся мозгом сколько влезет, от него не убудет!» Эти господа постоянно задаются вопросами, ломают головы и все без исключения понуждают мозг выносить суждения о предметах. Им невдомек, что мозг не средоточие мышления… а простой отдел имени Остолопа Болвана, специализирующийся на рефлекторно-симпатической деятельности! Они все прикладывают и прикладывают усилия, чтобы заставить мозг думать, словно это городская мэрия, где собираются чиновники, и ни в чем не бывало вешают на телефонный коммутатор административную работу!

Разумеется, мозговые барышни-телефонистки страдают от избыточной, непривычной работы и допускают массу ошибок в своей рефлекторно-симпатической деятельности. Невозможно даже представить, какой водоворот иллюзий, искажений и галлюцинаций появляется на свет в результате этого…

Но доказательства превыше всего! Факты перед вашими глазами!

Когда мозг чересчур активно думает, он нагревается, как провод, по которому пустили слишком много тока, и рефлекторно-симпатическая функция ослабевает. Вследствие этого сознания клеток теряют взаимосвязь и начинают действовать по собственному почину. Так развивается сумеречное сомнамбулическое состояние, которое распространяется по всему поддерживаемому клетками сознанию.

Господа, когда вы упрямо думаете о чем-то, что утомляет ваш разум, и вдруг начинаете грезить, погружаться в некую фантазию, происходит следующее: ваш усталый мозг постепенно засыпает, ослабляя тем самым связь между сознаниями клеток! Я уверен, у каждого был опыт не совсем понятной грезы, когда вы заснули над книгой, в классной комнате, в трамвае или даже в лодке.

Люди прошлого были сильнее подвержены предрассудкам. Когда они блуждали во тьме, мозг уставал из-за страха и древние ясно «видели» всякие иллюзии и галлюцинации. Затем образы из этих иллюзий и галлюцинаций воплощались в призраков и чудовищ, которые дошли до нас как персонажи сказок. Те господа (признаюсь, мне искренне их жаль), что смеются над предрассудками древних, определенно не страдают модными нынче нервными болезнями. Они не входят в число дам и господ с истерией и неврастенией, которые всегда имеют при себе успокоительное и снотворное…

Но современные люди вроде вас, дамы и господа, ведущие головокружительную жизнь в мегаполисах, утомляют свой мозг даже при свете дня. Поэтому сознания и ощущения разных клеток потихоньку обосабливаются, что активизирует рефлекторно-симпатическую функцию клеток всего тела. Так и возникает сомнамбулическое состояние. Поэтому, когда вы проходите мимо большой печной трубы, вам начинает казаться, что она вот-вот рухнет, и вы ускоряете шаг… Когда пытаетесь уснуть, слышится, что мимо изголовья кровати проезжает трамвай, и вам хочется включить свет. Печка зевает, яичный желток таращится из тарелки, почтовый ящик, который вчера, когда вы шли с работы домой, стоял на должном месте, делает шаг в сторону, тостер вздыхает, на фотографиях появляется пот, из ящика стола высовывается белая рука и манит к себе, ружье пытается взять вас на мушку… Эти и другие феномены, что постоянно возникают в самом сердце нашей Научной Цивилизации, суть ошибки Рефлекторно-симпатической канцелярии, вызванные усталостью мозга. Иными словами, это сомнамбулические припадки сознания.

Но, как я уже говорил, господа, для вас подобные психические ненормальности — обычное дело. Однако, поскольку вы их осознаете, обращение с вами как с душевнобольными лишь усугубит болезнь, поэтому мы намеренно не включаем вас в число сумасшедших. Но как только эта болезнь начнет прогрессировать, ее уже будет не остановить. Вы превратитесь в полноценных сумасшедших, которые имеют право на охрану и койку в желтом доме.

Я, Остолоп Болван, видел толпы таких пациентов на кафедре психиатрии Императорского университета Кюсю. Более того, когда я услышал лекцию заведующего — сумасшедшего профессора Масаки, который показывает психически больных на кафедре одного за другим, я понял: он говорит то же, что и я, доктор Остолоп Болван! И мне это показалось интересным:

«Кхм… Мозг человека, как я только что объяснил, без устали занимается рефлекторно-симпатической деятельностью. Он обрабатывает и передает сознания всех клеток и тем самым напоминает сборный сферический рефлектор, что фокусирует лучи света. Мозг одновременно высвечивает весь набор чувств и ощущений каждой из тридцати триллионов клеток человеческого тела! Он словно глаз стрекозы, который видит окружающий мир сразу во всех направлениях.

К слову, мои эксперименты показали, что человеческая психика (или равномерно распределенная по всем клеткам индивидуальность), которая постоянно фокусируется на чем-то и ведет посредством мозга рефлекторно-симпатическую деятельность, суть не что иное, как аккумулированная нервная деятельность, полученная от предков! Следовательно, так называемый обычный человек — это совокупность проявлений огромного количества психических склонностей, которыми обладали его предки на протяжении многих поколений. Склонности эти объединяются и гармонизируются благодаря рефлекторно-симпатической деятельности мозга. Однако душевное состояние каждого человека изобилует разнообразными привычками и странностями. И если эти странности будут передаваться из поколения в поколение, то со временем они неизбежно усугубятся.

Например, возьмем женщину, которая унаследовала привычку зацикливаться на чем-то. Вдруг она влюбляется с первого взгляда в мужчину и с этого момента не знает покоя ни во сне, ни наяву. Она мечтает встретиться с возлюбленным и стать с ним одним целым. В результате та часть мозга, что отвечает за рефлекторно-симпатическую деятельность “влюбленного сознания”, перетруждается и прекращает работу. Таким образом, “влюбленное сознание”, обрабатываемое рефлекторно-симпатически частью мозга, постепенно обособляется и формирует иллюзию или бред, что приводит к приступам сомнамбулизма, полным чисто змеиной настойчивости. Днем и ночью женщина рисует образ возлюбленного и не может говорить ни о ком другом. Неудивительно, что вскоре бригада ответственных за влюбленность телефонисток выбивается из сил. И тогда влюбленное сознание совершенно изолируется и начинает вести бурную деятельность. Со временем тяжесть сумасшествия лишь нарастает. Наша героиня выбегает на улицу, ее ловят. Как безумная, она трясет железные решетки, и в итоге ее запирают под именем такой-то душевнобольной… Но, увы, история эта не ляжет в основу пьесы и спустя сто лет ей не будет рукоплескать публика… Вот как это выглядит на самом деле.

Так сходят с ума обыкновенные люди. Те, у кого странности проявляются в легкой форме, зовутся нормальными. А про тех, кто странен ощутимо, говорят, “безумие у них в крови”.

К этой же категории можно отнести и людей с манией коллекционирования, исследования, накопительства и тому подобным. Это, так сказать, помешанные на чем-то господа. Конечно, в редких случаях их удается спасти, особенно при своевременной терапии. Но если странность прогрессирует и развивается полноценный сомнамбулизм, картина бывает иной.

Очевидно, что мы имеем дело с подвидом психической болезни, приступы которой бывают порой ожесточеннее, чем у типичных “сумасшедших”. Однако эти господа неотличимы от нормальных людей!

Крайне любопытен тот факт, что подобная болезнь развивается у людей, которым присуща легкая степень рассеянности (будто у них заложен нос или тому подобная неприятность). Часто, обладая ясным умом и благородством, они бывают успешны в науке, однако настолько робки, что не обидят и мухи. Таких индивидов никак нельзя назвать умалишенными, однако, встав среди ночи, они занимаются столь непристойными и жестокими делами, что с легкостью дадут фору настоящим сумасшедшим!

Другими словами, во время бодрствования их сознание неотличимо от сознания нормального человека. Днем рефлекторно-симпатическая функция мозга объединяет и координирует сознания всех клеток. Но как только день сменяется ночью, мозг таких людей будто погружается в глубокий сон и прекращает работу. Надо отметить, что этот “сон” коренным образом отличается от нормального сна и напоминает смерть. Как ни тряси человека, как ни кричи ему в уши, он все равно не очнется — такова уж особенность больных сомнамбулизмом.

Но что примечательно! Даже во время этого мертвецкого сна одна-две клетки в организме больного продолжают бодрствовать! И чем крепче спит человек, тем активнее функционируют сознания этих клеток. То есть срабатывает принцип “чем темнее фон, тем ярче передний план”.

Предположим, человек засыпает в состоянии крайнего возбуждения, охваченный одним-единственным желанием или страстью. Он закрывает глаза с какой-то мыслью, например “желаю этот бриллиант” или “хочу убить того ублюдка”. Далее его мозг погружается в глубокий сон, однако остаются одна-две бодрствующие клетки, охваченные неуемным желанием. Сознание этих клеток теряет всякую связь с совестью и здравым смыслом. Пребывая в таком нездоровом состоянии, они активизируют рефлекторно-симпатическую деятельность в обход мозга и будят все тело. И вот, отдавшись во власть этих клеток, человек уже видит, слышит, думает, ощущает и даже мыслит, как они! Вожделенный бриллиант украден, обидчик убит. Однако же обстоятельства дела мозгом никак не фиксируются и, соответственно, воспоминаний не остается. Наутро человек как ни в чем не бывало открывает чистые, невинные глаза и возвращается в состояние Остолопа Болвана! И даже если вы укажете ему на похищенный бриллиант или на труп, он действительно ничего не вспомнит и будет лишь моргать как истинный Остолоп Болван.

В ходе сомнамбулического припадка все клетки тела выполняют и роль мозга, и свои традиционные роли, поэтому, проснувшись, человек, как правило, чувствует необыкновенную усталость. Аналогично объясняется усталость, возникающая вследствие анестезии. Однако сравнительная характеристика этих двух видов усталости — после анестезии и после сомнамбулического припадка — крайне любопытна с точки зрения судебно-медицинских исследований…

Идеальный пример — приглашенный мною молодой человек, что сидит перед вами и слушает лекцию. Быть может, некоторым он знаком. Конечно, я не вправе обнародовать его имя и место жительства, но кое-что все же расскажу. Этой весной ему исполнилось двадцать, и он поступил в наш университет, сдав вступительные экзамены на высшие баллы. Однако в скором времени бедняга был сражен сомнамбулическим припадком и под воздействием психической наследственности задушил свою невесту в ночь перед свадьбой! Более того, в возрасте шестнадцати лет он задушил и собственную мать, что делает подопытного довольно редким персонажем! Потом его привезли сюда, и благодаря моему уникальному методу свободного лечения сумасшедших он постепенно приходит в норму: то чешет макушку, то бьет себя кулаками по голове, то вскакивает и принимается повторять: “Со мной что-то не так… что-то не так”. Временами он останавливается посреди комнаты и выступает с речью о мозге, которая один в один совпадает с лекциями, что я читаю в этом зале. Иногда я даже прихожу послушать его и делаю примечания. Цепкость памяти этого молодого человека поистине превосходит все мыслимые пределы! Почему? Думаю, вследствие сильного сомнамбулического припадка этот юноша избавился от прошлых воспоминаний и теперь его способность к запоминанию ничем не ограничена. Поэтому при должной концентрации он может вспомнить все с нечеловеческой точностью — вплоть до мельчайших деталей! Я окрестил его Остолопом Болваном, ведь он удивляется миру, как цыпленок, только что вылупившийся из яйца».

Как только профессор Масаки это сказал, студенты, глядя на меня, расхохотались, а я кинулся прочь из психической больницы. И сегодня, сейчас, стоя на этом перекрестке и наблюдая за психическими ненормальностями ваших мозгов, дамы и господа, я ощутил, что не могу оставить все как есть! Оттого я решительно обнародовал теорию устройства головного мозга имени Остолопа Болвана, которая превосходит и время, и пространство!

Ну что, дамы и господа? Увидели? Услышали? Удивились?

Я, Остолоп Болван, заявил, что мозг не средоточие мышления, — и зелень деревьев поблекла, а цветы утратили алый цвет? Верно? Перевернулась вся культура материализма, а так называемая психиатрия сделалась пустой, оторванной от жизни теорией? Не так ли?

Повторяю!

Возомнив, что мозг есть средоточие мышления, человечество отринуло Бога! Оно восстало против матери-природы и создало материальную культуру. Оно отбросило человечность и мораль, которые произрастают из естественной психологии, и доверилось предрассудкам секты индивидуализма и материализма! И день ото дня эта материалистическая цивилизация опустошается, децентрализуется, озверяется, онанизируется, невротизируется, обезумевается и самоубивается!

Однако это лишь шалости «мозга, средоточия мышления»! Ядовитый предрассудок материализма — суеверного призрака мозга.

Но теперь настало время разделаться с этим предрассудком. Человечество должно отринуть «мозг, средоточие мышления», ибо тот загнал его на край обрыва! Настало время перейти от искусственного научного материализма к естественной научной духовности!

И когда этот лозунг начнет воплощаться в жизнь, я, Остолоп Болван, должен сбить с ног «мозг, средоточие мышления».

И растоптать его!

Так тебе!

× × ×

Так он говорил…

А-ха-ха! Удивлены? Ну что, слыхали? Впечатлились?

Это моя, так сказать, оригинальная, научная и строго фактическая детективная история. Прямой репортаж о том, как наделенный сверхмозгом молодой детектив и профессор Остолоп Болван преследует свой профессорский мозг, а затем красиво опрокидывает его и поет отходную. Формула разложения на множители уравнения высших степеней! Высококлассный научный роман «Мозг минус мозг»!

Если у вас хватит смекалки, чтобы понять фокус этой истории, — огоньку? — вы поймете и весь ужас, всю истинную суть работы под названием «Сновидение эмбриона». Вы поймете, фундаментальный принцип ужасающего кошмара, который является эмбриону в материнской утробе. И тогда вам откроется суть свободного лечения, которое, по существу, есть эксперимент-проверка этого страшного принципа! Вам откроется личность Остолопа Болвана и его ужасающее прошлое, как если бы вы были свидетелем событий.

Но более того, в качестве утешения, на десерт… из мысли «мозг — средоточие мышления» следует мысль «мозг не средоточие мышления»! Если же вы осознаете и разовьете этот принцип «не средоточия мышления», то увидите, что пришли к тому, с чего начинали, то есть к исходному утверждению «мозг средоточие мышления»! И тогда вы наконец прочувствуете таинственный и загадочный принцип моей уникальной научной теории, что закручивается спиралью! Ну, поняли? Тогда попрошу аплодисментов!

Голова закружилась? А-ха-ха-ха! Правда? Наслушались моих речей и уже шатаетесь?

Н-да… н-да… Нет? Сигара крепковата?

А-ха-ха… Ох, как смешно!

А-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

(Конец стенограммы)

СНОВИДЕНИЕ ЭМБРИОНА

— Человеческий эмбрион рассматривается как представитель всяких зародышевых форм растений и животных.

— Библиографические ссылки, примечания, примеры из областей религии, науки, искусства и других сфер знаний опущены или даны в сокращении.

Все девять месяцев, что эмбрион пребывает в материнской утробе, он видит сон. Этот сон похож на многосерийный фильм ужасов под названием «Ход всеобщей эволюции» с эмбрионом в главной роли. Временной охват жуткого действа — от нескольких сотен миллионов до десятков миллиардов лет. Начинается оно с появления одноклеточных протоорганизмов — древнейших предков эмбриона, а затем происходит постепенная эволюция их в человека.

Это восхитительный, выходящий за всякие рамки возможного фильм ужасов. Он рассказывает о колоссальном отрезке времени, который потребовался протоорганизмам, чтобы эволюционировать до человеческого организма. Пребывая в материнской утробе, эмбрион видит и переживает как наяву всевозможные природные катаклизмы, а затем неисчислимые беды, горести и муки естественного отбора и борьбы за выживание. Перед взором эмбриона предстают во всем своем размахе и великолепии таинственные, ныне окаменелые животные и растения, а также природные катастрофы, которые привели к их гибели. Вслед за этим эмбрион видит поколения предков: первобытных людей, которые пережили природные катастрофы в отчаянной и яростной борьбе за существование; грехи и преступления их потомков, совершенные в погоне за бесчисленными желаниями; и наконец, собственных родителей.

Факт существования этих жутких сновидений будет доказан (прямо и косвенно) ниже путем рассмотрения двух важных и непостижимых явлений, связанных с эмбриологией и сном.

Итак, первая форма, которую принимает эмбрион в материнской утробе, есть форма одной круглой клетки — общего предка всех живых существ.

С момента оплодотворения эта круглая клетка начинает размножаться путем деления, и две плотно прилегающие друг к другу клетки — левая и правая — уже представляют собой единое живое существо.

Деление продолжается, и вот уже четыре плотно прижатые друг к другу клетки функционируют как одно целое, получая питание из материнской утробы.

Вскоре клеток становится восемь, шестнадцать, тридцать две, шестьдесят четыре… все больше и больше. Они бесконечно делятся, по-прежнему образуя одно целое, и постепенно вырастают, проходя в материнской утробе через все этапы эволюции: от дальнего предка — маленького одноклеточного организма — до человека.

Поначалу эмбрион принимает вид рыбы.

Затем передние и задние плавники этой рыбы превращаются в четыре лапы — и вот перед вами земноводная амфибия. Лапы продолжают расти, и эмбрион обретает облик животного, которое может бегать и прыгать.

Потом хвост постепенно втягивается, передние лапы поднимаются и принимают форму рук, а задние выпрямляются — так эмбрион приобретает вид прямоходящего человека. И с криком «уа-а-а-а!» на свет появляется совершенно обычный младенец. Эти стадии развития в строго определенном порядке и за строго определенное время проходят все эмбрионы на свете.

Никто не станет отрицать общеизвестные факты эмбриологии… Однако остается вопрос: почему же эмбрион вынужден с такими трудами проходить через все эти стадии развития? Почему он с самого начала не имеет формы человека? Почему во всех случаях проигрывается один и тот же сценарий, будто в соответствии с негласным правилом? То есть назревает вопрос: «Что же заставляет эмбрион так себя вести?»

Однако ни один человек не дал удовлетворительного ответа на этот вопрос. Сколько бы мы ни штудировали современные научные работы, изучая их от корки до корки, объяснений там не найти. Все лишь упоминают этот чудесный феномен, но не более того.

Каждый эмбрион без исключения проходит этапы эволюции в строго определенной последовательности, и скорость этого процесса стремительна. Если дальние предки человека ждали десятки миллионов лет, чтобы их плавники сделались руками и ногами, а чешуя — волосами, у эмбриона подобные метаморфозы происходят за минуты или даже секунды. Более того, этапы этой ускоренной эволюции строго соотносятся с этапами исторической эволюции человека, и продолжительность их строго пропорциональна.

Таким образом, каждый эмбрион повторяет эволюционный путь от протоклетки до человека примерно за девять месяцев. Соответственно, чем ниже степень эволюционного развития организма, тем короче эмбриональный период. А у бактерий и других одноклеточных существ, которые сохранили свой облик с древнейших времен, он и вовсе отсутствует. Такие организмы размножаются путем деления.

Это общеизвестный факт, но задумайтесь, почему так происходит? Почему у человека, вершины эволюции, самый продолжительный период вынашивания? Другими словами, что заставляет эмбрион так себя вести?

Увы, современная наука не в состоянии ответить на этот вопрос. Она лишь отмечает, что мы имеем дело с чудесным фактом.

Ранее уже говорилось о загадочных феноменах, связанных с эмбрионом. Далее мы увидим, что тело младенца демонстрирует бесконечное множество не менее загадочных свойств, необъяснимых с точки зрения анатомии.

Рассматривая человека, мы должны согласиться: благодаря продолжительному процессу внутриутробного развития он существенно превосходит других животных и в красоте, и в грации. Все — от мягких, величественных черт лица и чистой кожи до симметрии скелета и гармонии форм — позволяет назвать его царем животных. А если мы снимем с него кожу, расчленим плоть и вытащим внутренности, то исследование мозга и других органов подтвердит: все части тела суть «наследство» органов низших животных, предков человека, — рыб, насекомых и млекопитающих. Иными словами, во всем — даже в форме зуба или структуре волоска — отражается удивительно долгая история естественного отбора и мук борьбы за выживание, в результате которых этот зуб или волосок достиг совершенства. И каждая клетка совершенного человеческого организма хранит важные воспоминания о долгой истории эволюции.

Но не будем слишком долго останавливаться на фактах, уже доказанных теорией эволюции, генетикой, анатомией и другими науками. И все-таки, где же покоятся эти сведения, что заставляют историю повторяться из раза в раз? Что заставляет эмбрион так себя вести?

Ответа нет. И всякий, кто поднимает эту тему, лишь констатирует факт чудесного феномена.

Однако и это еще не все. Если мы продвинемся чуть дальше и попробуем заглянуть вглубь человеческой психики, то найдем куда более убедительные, более основательные доказательства.

При внешнем обзоре человеческая психика являет нам красоту совершенно особенную, не сравнимую с красотой психики других животных. Люди скрывают свою психическую жизнь при помощи многочисленных «слоев человечности» вроде утверждения «человек — повелитель природы» или так называемой «гордости за культуру». Спрятавшись под хитрым камуфляжем «здравого смысла» и «характера», мы чрезвычайно возгордились. Однако начните снимать эти покровы, и станет очевидным, что нам, современным людям, передались в нетронутом виде все чувства, что терзали наших далеких предков микробов. Это и настороженность, порожденная длительным процессом естественного отбора, и психология самой борьбы за выживание, и животное сознание, свойственное организмам тех времен.

Прежде всего обратимся к слою так называемой культуры. Милосердие, потребность в благотворительности, гуманность, чувство справедливости, манеры, этикет… Не будь перечисленного, мы бы увидели варвара — образец первобытной психологии.

Лучше всего этот факт доказывается на примере невинных детей. Не обладая представлениями о культуре, они, как и древние люди, демонстрируют первобытное поведение: дайте им палку — и они тут же начнут играть в войну. Вражда между двумя поселениями или племенами — это прямое продолжение борьбы за биологическое выживание. И когда ребенок замечает палку, напоминающую орудие, в нем пробуждается наследие далеких предков — подсознательное воспоминание об эпохе варварства, дремлющее в клетках.

Завидев же букашку, ребенок начинает бессмысленно гоняться за ней. Так проявляется психология охотника, велящая преследовать движущуюся цель. А если дети торжествующе отрывают лапки и крылья пойманному насекомому, давят или сжигают его, можно говорить о возрождении древних воспоминаний — мучая и унижая пленников, первобытные люди испытывали чувство победы и превосходства.

Или еще примеры. Детский страх темноты есть не что иное, как страх первобытных людей, не знающих огня, перед дикими животными и ядовитыми змеями. А если ребенок справляет нужду, где заблагорассудится, это служит отсылкой к образу жизни первобытных людей, которые жили на лоне природы.

Все это доказывается современными психологическими исследованиями.

А теперь давайте обнажим древнего человека. Под слоем первобытной культуры скрывается не кто иной, как зверь, здесь царит психология животного.

Возьмем людей одного пола. При первой встрече незнакомые особи обмениваются приветствиями, как обычные люди, однако глядят с прохладцей и беспокойно принюхиваются. Малейший повод — и вот они уже смотрят друг другу «под хвост», ищут повод для агрессии, морщат носы и скалят зубы. Чуть что — и они «заливаются лаем» и «кусаются», демонстрируя психологию собак на перекрестке.

А если одна из особей оказывается слабее прочих, над ней начинают издеваться. Они грызут любого, кто встанет у них на пути. Утаскивают в нору все, что плохо лежит, обнюхивают углы в поисках меток, заметают собственные следы… Увы, подобные проявления животной психологии не диво и в наше время. Именно поэтому в современном лексиконе укоренились такие слова-оскорбления, как «скотина» или «тварь».

Далее, под слоем звериной психологии, скрывается психология насекомых.

Например, мы забираемся как можно выше, даже если для этого приходится отталкивать товарищей. Мы пытаемся утащить лакомый кусок в уединенное место, чтобы насладиться им в одиночестве, а затем, нуждаясь в безопасности, спешим вернуться в свою нору. Обнаруживая нечто питательное, мы украдкой приближаемся к нему и паразитируем. Мы пытаемся оградить себя от неприятностей, совершая неблаговидные поступки по отношению к окружающим. Мы прячемся под твердым панцирем, если не желаем контакта. А в критической ситуации жертвуем другими. Если же угроза сохраняется, пускаем в ход ядовитое жало. Мы стреляем чернилами и зловонными струями, мимикрируем под местную фауну и более сильнее виды…

Так, реализуя инстинкт насекомых, ведут себя все вульгарные, трусливые люди. В языке это явление отразилось в виде бранных выражений наподобие «червяк», «гнида», «жалкая букашка», «комар-кровопийца», «жук навозный», «клещ», «клоп вонючий» и тому подобное.

Далее, в самом ядре человеческой сущности, таится психология одноклеточных, роднящая нас с бактериями и другими микроорганизмами. Посмотрите на толпу: движения ее бессмысленны по определению. Такова психология масс, психология черни. Взятые по отдельности, представители толпы безобидны, но скапливаясь, будто бациллы, они оказывают пугающее действие. Такие организмы кучкуются вокруг чего-либо понятного — яркого, привлекательного, громкого, примитивного. Разумеется, они не обладают ни собственными суждениями, ни логикой. Лишенные самосознания и личного мнения, они, подобно микроорганизмам, которые можно видеть под микроскопом, восторженно собираются в группы и действуют скопом. Так рождается бессмысленный энтузиазм, чувство гордости и уверенности. Они-то и сводят толпу с ума, заставляя без всякого сожаления бросать жизни на алтарь очередного мятежа или революции. Таким образом, люди уподобляются сперматозоидам, что толкутся у капли губительной яблочной кислоты в порыве оплодотворить ее.

На этом уровне человеческая психология практически подчиняется законам физики и химии. Иными словами, это последний слой, отделяющий нас от неживых существ. Данное обстоятельство широко используется политиками и другими персонами, что гонятся за популярностью. Они активно эксплуатируют так называемую микробность — краеугольный камень человеческой натуры.

Итак, наше ядро весьма примитивно, однако вокруг него располагаются слои постепенно усложняющейся животной психологии. А покрывает этот шар слой человечности — напомаженный, сбрызнутый духами, разукрашенный событиями общественной жизни, этикетом, социальным статусом, индивидуальностью и прочими финтифлюшками. Но, препарировав нашу психическую жизнь, мы убедимся, что главная роль в ней отведена латентным воспоминаниям клеток о психологии животных предков, что было доказано выше.

Однако, как и в случае анатомического исследования тела, главные вопросы остаются без ответа. Каким же образом эмбриону удается сохранять столь многообразные и сложные воспоминания? Что заставляет его так себя вести?

И даже тот факт, что в психике индивида содержатся следы эволюции, длившейся несколько сотен миллионов лет, совершенно игнорируется. Он, этот факт, скрывается под самодовольными утверждениями вроде «человек — царь природы» или «человек может все».

О таинственных феноменах и чудесах эволюции живорожденного эмбриона, что проявляются позже в психике и теле взрослого человека, мы уже упоминали, а далее будут приведены таинственные феномены, связанные со сном.

Сновидения издавна воспринимались людьми как нечто загадочное, поэтому, встречаясь с удивительным явлением, мы спрашиваем себя, не сон ли это. Едва спящий подумает, что видит заурядные вещи, как в его сновидение врываются самые невообразимые чудеса, сказочные пейзажи и немыслимые предметы. Едва он заключит, что сон подчиняется законам физики или психологии, как все переворачивается с ног на голову и происходят метаморфозы, каких ни сыскать даже в легендах и мифах.

С давних времен ученые ломали головы над истинной природой и психологией сна. Далее мы обратимся к особенностям сновидения и рассмотрим три важных «ключа» к пониманию его характера и сути.

1. Как правило, явления, имеющие место во сне, по мере развития событий делаются в высшей степени несообразными и причудливыми. Поэтому мы склонны считать сновидениями любые феномены, которые не в состоянии объяснить. Однако сам спящий воспринимает парадоксальные сюжеты как непреложную истину и нисколько в том не сомневается.

2. Любые события, явившиеся во сне, человек воспринимает как реальные — будь то самый заурядный эпизод или нечто фантастическое.

3. Современной наукой доказано: сюжет сновидения может растягиваться на годы или десятилетия, но в реальности оно длится минуты, если не секунды.

Однако и сегодня невероятные загадки, связанные с природой эмбриона и сновидений, не находят объяснения, несмотря на скрупулезный научный подход. Казалось бы, ответ лежит на поверхности, но пока ни один человек не сумел его отыскать. И вот почему.

Первая причина заключается в том, что устоявшиеся взгляды ученых на клетки эмбриона и на сны, которые те демонстрируют уже взрослому человеку, совершенно ошибочны. А вторая — в общем для всего человечества заблуждении, будто время есть поток, текущий в космосе.

В действительности любая клетка человеческого организма таит в себе куда больше, чем его сознание. Каждая из них демонстрирует столь головокружительную сложность и мощный потенциал, что ее можно сравнить только с самой Вселенной. Поэтому методы научного материализма — изучение при помощи микроскопа, химический анализ, наблюдение за изменениями формы и цвета в процессе деления и т. п. — не дают никакого представления о способностях и величии клеток человеческого тела.

Это столь же нелепо, как если бы, желая исследовать характер и способности великого человека, мы сосредоточили внимание на анатомии трупа, а не на биографии усопшего.

Похожая ситуация сложилась и вокруг понятия «время». То, что показывают часы на здании Главной Обсерватории или на нашей руке, — данные, обусловленные вращением Солнца и Земли, — не есть настоящее время. Это искусственное, лжевремя, созданное посредством научного материализма. А настоящее время не является чем-то узким и официальным, что с легкостью поддается измерению. Оно изменчиво, иллюзорно. И если нам удастся доказать этот факт, то и сновидения эмбриона станут доказуемы. Иными словами, мы получим ключ к тайнам Вселенной и феномену зарождения жизни.

По сути, клетка есть ничтожная пылинка, одна сколько-то-там-триллионная часть человеческого организма, которую трудно разглядеть в микроскоп со слабыми линзами. Поэтому бытует мнение, что сложность ее строения и функционала пропорциональны величине и составляют мизерную часть от способностей человека. Соответственно, это нечто маленькое и бессильное. Такие суждения царили в просвещенных умах до сего дня. И хотя, к удивлению ученых, была открыта таинственная жизнь клеток — их способность к делению, передаче наследственности и прочие способности, исследования в этой области до сих пор остаются на уровне химического анализа — изучают лишь то, что можно увидеть в микроскоп. Иными словами, тут по-прежнему властвует материализм и в сознании большинства укоренилось заблуждение о простоте и слабости клетки — одной сколько-то-там-триллионной части человеческого тела. А исследования, опирающиеся на другие гипотезы, расцениваются как хула в адрес научного материализма и величайшее святотатство.

Причиной подобного непонимания послужили увлеченность научного сообщества современными теориями материализма и легковерные суждения о клетке и ее способностях, основанные на размерах объекта изучения. И если уж великие загадки научного мира — тайны возникновения жизни и сновидений — так и остались неразрешенными, то следует признать, что подобные методы исследования потерпели фиаско и не могут быть применены к изучению клетки. Ведь они, втискиваясь в узкие рамки научного материализма, не позволяют, как говорится, увидеть за деревьями лес.

Но если мы отбросим старомодное научное здравомыслие и предрассудки пустых дискуссий и станем рассматривать Вселенную с незашоренной, свободной позиции, то непременно увидим, что каждая клетка таит в себе нечто большее, чем то, что можно рассмотреть под микроскопом или измерить в химической лаборатории. И даже сравнение клетки со Вселенной едва ли будет в пользу последней.

Именно этот факт, а не теперешние заблуждения, должен считаться истинным научным знанием. Пускай материалисты отрицают это сколько угодно, от правды им не скрыться.

Прежде всего мы должны признать, что клетка — это зерно жизни, ведь она обладает способностью к созиданию человека. Находясь в материнской утробе, клетка делится, растет и постепенно проходит все стадии развития в порядке, о котором уже говорилось. Клетка будто бы вспоминает: «Здесь было так, а тут эдак». Шаг за шагом она уподобляется то рыбе, то пресмыкающемуся, то обезьяне, пока наконец не превратится в человека.

Более того (хотя нельзя утверждать это безоговорочно), соединяя лучшие черты родителей, клетка готова сделать еще один шаг на эволюционном пути. И пускай уши, глаза, нос и рот расположены у всех одинаково, комбинация черт в высшей степени вариативна. Поэтому мы частенько слышим заявления вроде «Наш ребенок собрал все фамильные черты. Но по характеру — копия раздражительного папаши. А вот смекалка — это в меня».

Как же поразительна память клетки! Как сильны ее способности к сочувствию, суждению, логике! Как поразительны ее дерзания, совесть и критические способности в области духовного искусства!

Являясь, по сути, огромной группой клеток, человек сумел проникнуть в тайну самой жизни, а затем, объединившись с себе подобными, создать цивилизацию и культуру. Как же обширна созидательная способность группы клеток! И эта великая, всемогущая способность есть не что иное, как продукт психической силы каждой отдельно взятой клетки. Иными словами, колоссальная культура современного человека — это повсеместное отражение психических сил, таящихся в одной-единственной клетке. Клетке, которую можно разглядеть лишь под микроскопом.

Примечание: Человек — это огромная совокупность клеток, наделенных значительным содержанием. Благодаря посредничеству мозга психические силы этих клеток объединяются в общее сознание. Из этого, казалось бы, следует, что человек во всех смыслах изрядно превосходит отдельно взятую клетку, однако верно обратное. И самый великий из мудрецов, и самый смелый из героев должны преклонить колено перед психической силой клетки, подобно планетам, почитающим Солнце. В этом и заключается природа следующего феномена: сила большой совокупности клеток (то есть человека) уступает силе одной сколько-то-там-триллионной части — силе единственной клетки.

Вероятно, причина этого явления состоит в том, что орган, объединяющий психические силы клеток человеческого тела, то есть мозг, развит недостаточно, что сковывает психическую деятельность клеток.

Неужели первая клетка — зерно всего живого на земле — изначально обладала безграничными психическими способностями, породившими протоидею? Впоследствии, благодаря рефлексии этих психических способностей, клетка смогла принять форму самого сложного создания, то есть человека. Однако она продолжает эволюционировать в более совершенных существ.

Вероятно, разные противоречия и необъяснимые феномены возникают из-за того, что человек находится на переходном этапе эволюции и не является ее венцом. Однако данная тема требует более глубокого рассмотрения, и здесь мы ограничимся только ее упоминанием.

Итак, теперь, когда мы прояснили отношения между телом человека, его психикой и психическими способностями клетки, истинная природа сна делается крайне прозрачной.

Каждая клетка — это отдельная жизнь, наделенная сознанием и способностями, которые сопоставимы с нашими, если не превосходят их. Современной медициной доказано, что в течение жизни клетки поглощают питательные вещества, растут, делятся, развиваются, истощаются, а затем умирают от старости и расщепляются. Более того, каждая из клеток в процессе роста, деления, развития, истощения и расщепления переживает непрестанные эмоции, иллюзии и впечатления. Воображение ее подвергается трансформации, порождая фантазии и ассоциации, сопоставимые с нашими или даже превосходящие их. Они подобны бесчисленным произведениям искусства, которые создает народ на протяжении своего существования — от возникновения и вплоть до исчезновения.

И непосредственным доказательством этого служат наши сны. Они возникают в тот момент, когда под воздействием некоего стимула пробуждается группа клеток, а все остальное тело погружено в сон. Мозг обрабатывает сигналы, которые посылают бодрствующие клетки, в результате чего и возникают сновидения.

Предположим, человек съел что-то трудно перевариваемое и лег спать. В такой ситуации клетки желудка вынуждены продолжать свои труды, и они предсказуемо полны недовольства: «Ах, как горько! Просто невыносимо. Да что же, вообще, такое?! С чего мы одни страдаем?!» Хор удрученных голосов обрабатывается мозгом, и появляются ассоциативные образы. Например, человеку может сниться, что он невинно осужденный, закованный в тяжелые кандалы узник, который перетаскивает неподъемные камни. Или человеку видится, что его дом разрушен страшным землетрясением, а сам он лежит под обломками и стонет. Но со временем муки пищеварения стихают, и фантазии, порождаемые мозгом, становятся легче. Спящему кажется, будто он приветствует восход солнца, стоя на вершине горы, или съезжает на лыжах по прекрасному склону.

Приведем другой пример. Некий человек засыпает с мыслью «хочу увидеться с ней». В таком случае недремлющее плотское желание оборачивается досадным сном, в котором герой пытается встретиться с возлюбленной, но ему это никак не удается. Девушка предстает в образе прекрасного цветка, птицы или пейзажа, который появляется во всей свежести и блеске перед глазами спящего. Но стоит тому протянуть руку, как на пути вырастают какие-то препятствия. Человек может наблюдать древние природные катастрофы, память о которых хранится в клетках. Внезапно он видит чрезвычайно высокую гору или обрыв — ландшафт, который когда-то наблюдали его первобытные предки. Затем спящим овладевают чувства, которые испытывал его разорившийся дед или отец, переплывавший широкую реку. Затем, быть может, спящий перелезет через гору, сделавшись обезьяной, или преодолеет бурные воды в облике рыбы. В финале сновидения он наконец-то заполучает желаемое — цветок или птицу, чувство досады исчезает и происходит пробуждение.

Есть и другие примеры. Если некто мочится в постель, вероятно ему снится наводнение из давних времен. Тот, у кого заложен нос, переживает во сне случай из детства, когда он чуть не утонул, и т. п.

Подобные видения могут инициироваться бодрствующими клетками любой части тела: рук, ног, кожных покровов, внутренних органов. Происходит буквально следующее: клетка пробуждает воспоминания непосредственно спящего или его далеких предков — сценки и пейзажи, которые напоминают чем-либо действительность, — и, комбинируя их самым причудливым образом, безошибочно отражает настроение. Но если эмоции человека нелепы или извращены и подходящих образов не найти, клетка компенсирует их «подручными средствами». Чтобы выразить страх или тревогу, она «вылепит» червей и змей из кухонных приборов. Чтобы выразить боль, нарисует истекающие кровью деревья или цветы, охваченные пламенем. К слову, этим свойством клеток и объясняются разные мистические видения наподобие ангелов с крыльями.

Итак, когда мы бодрствуем, наши чувства меняются в зависимости от внешних раздражителей, но во сне человек остается наедине с собой и на первый план выходят эмоции. Перед нашим мысленным взором проносятся одна за другой картины и сцены, точно соответствующие этим чувствам. И несмотря на всю их фантастичность и несообразность, мы принимаем увиденное за чистую монету. Порой даже такие грезы кажутся нам куда более искренними и глубокими, чем сама реальность.

Иными словами, сновидение — это продукт уникального искусства клеток, которые, пренебрегая какой-либо логикой и правилами, компилируют собственные воспоминания, иллюзии и представления и с крайней четкостью отражают настроение человека.

Примечание: Современные художественные течения на Западе прибегают к демонстрации сумбурных сочетаний звуков, красок, предметов и образов. Таким образом, отринув средства реализма и отдав предпочтение «логике» сновидений, они стремятся выразить сильные и глубокие чувства.

Ранее мы уже объяснили, что сновидения суть продукт рефлексии сознания клеток, сопровождающий их развитие и деление. Далее мы поговорим о причинах несовпадения времени во сне и наяву.

Обычные люди — те, что верят в истинность времени на солнечных или наручных часах, — пребывают в страшном неведении. Но если мы, опираясь на строго научные знания, объясним природу подобных заблуждений, сомнения тут же рассеются.

Современной медицине известно: в спокойном состоянии человек за минуту делает порядка восемнадцати вдохов, а его сердце успевает совершить семьдесят ударов. Также ни для кого не секрет, что шестьдесят минут — это час, двадцать четыре часа — сутки, триста шестьдесят пять суток — год (за этот период Земля совершает оборот вокруг Солнца). Мы не сомневаемся, что время, которое показывают часы надежной марки, истинно и едино для всех. Однако это искусственное время. Настоящее время выглядит совершенно иначе. И доказательством того служит субъективность восприятия времени.

Приведем простой пример. Сравните равные отрезки времени, которые вы засекли по одним и тем же часам. Но в первом случае, предположим, вы читали увлекательный роман, а во втором маялись на станции в ожидании поезда. Разница окажется колоссальной. И если физическую длину объекта можно измерить линейкой и получить неопровержимый результат — один сяку, как ни крути, — это один сяку, то со временем все сложнее. Минута, проведенная под водой без кислорода, и минута, промелькнувшая за приятной беседой, не идут ни в какое сравнение. И следует признать, что это непреложная истина.

А теперь, чтобы сделать еще один шаг к понятию «время», давайте представим труп. Вероятно, после смерти человек станет безразличен к течению времени: ему все равно, секунда прошла или миллион лет. И лишь то время, которое некому ощутить, есть время объективное. Одна секунда такого времени может заключать в себе сто миллионов лет, а жизнь Вселенной — уместиться в одной секунде. Иными словами, настоящее лицо бесконечного времени, текущего в бесконечном космическом пространстве, — это бесконечная иллюзия. Подлинное время стоит как летящая стрела и мчится как неподвижный камень на фоне беспредельной истины.

Настоящее время разительно отличается от хорошо знакомого нам искусственного времени. Оно никак не связано ни с вращением небесных тел, ни с ходом стрелок ваших часов. Подлинное время безгранично гибкое и подстраивается под ощущения бесчисленных форм земной жизни. И для каждого существа оно способно течь и стоять одновременно. Вот так мы и должны воспринимать время.

Далее, если мы изучим продолжительность жизни разных видов, то обнаружим, что есть растения, которые живут сотни лет, животные, которым отпущены десятилетия, и бактерии, чей век исчисляется минутами или даже секундами. Однако общая закономерность такова: чем мельче существо, тем короче его жизнь.

Точно так же обстоят дела и с клетками в человеческом организме. Если мы сопоставим срок жизни самой пожилой клетки и самой скороспелой, разница будет как между жизнью человека и жизнью государства.

Но в субъективном аспекте длинная жизнь и короткая воспринимаются одинаково, ибо неважно, сколько прошло искусственного времени между рождением и смертью — сто лет или минута.

Рождение, рост, размножение, старость, смерть — вот чем измеряется истинная продолжительность жизни. Игнорировать этот принцип и сравнивать, предположим, печальную жизнь младенца, который родился утром и умер вечером, с жизнью насекомого, которое так же родилось утром и умерло на закате, глупо и неестественно. Подобные сопоставления бесполезного искусственного времени с растяжимым естественным приводят лишь к трагикомическому непониманию.

Таким образом, жизнь каждого существа на земле, в течение которой оно дышит, растет, размножается, стареет и умирает, измеряется бесконечно растяжимым естественным временем.

Так же обстоят дела и с клетками человеческого тела. Продолжительность их жизни может быть измерена при помощи искусственного времени, однако естественное время, в котором они существуют, растяжимо. Предположим, что эти клетки, обладая безграничной памятью и пользуясь бесконечно растяжимым временем, могут рисовать «сны». В таком случае им не составит труда отобразить за секунду события длительностью в пятьдесят или сто лет.

В старинной китайской легенде «Волшебное изголовье» Шэнь Цзицзи, хорошо известной в Японии, Лу Шэн видит сон, который длится якобы пятьдесят лет, но на самом деле он спит, лишь пока варится каша. И ничего удивительного в этом нет.

Приведенных нами фактов вполне достаточно, чтобы составить представление о психических силах и бескрайних способностях клетки, в особенности о том, как значительна ее память. Полагаю, вышеизложенное развеяло сомнения в существовании сновидения эмбриона и послужило ответом на вопрос, что же заставляет эмбрион так себя вести. Также не должно остаться сомнений в существовании памяти клеток, которая помогает телу и душе родиться одновременно и способствует дальнейшему их развитию.

В период пребывания в материнской утробе эмбрион совершенно отрезан от внешнего мира и потому находится в состоянии глубочайшего сна. Клетки его тела активно делятся, размножаются и растут во имя единственной цели — стать человеком. Они воскрешают воспоминания давних предков и проигрывают в сознании эмбриона сцены из прошлого. В это время для спокойного и благоприятного развития эмбриону действительно лучше совершенно не думать об иных вещах. Содержание его сновидения изменяется крайне плавно, аккуратно и спокойно, и с этой точки зрения сон эмбриона в корне отличается от буйного, своенравного сна взрослого человека.

Эмбриона делает эмбрионом сновидение эмбриона. А управляет эмбрионом сила клеточной памяти. Все человеческие эмбрионы совершают одно и то же путешествие за один и тот же срок. Это объясняется тем, что люди произошли от общего предка и, соответственно, память клеток — то есть продолжительность внутриутробного сновидения — для всех одинакова.

Более того, если мы примем во внимание психическую силу клеток, то не удивимся тому обстоятельству, что это бесконечное сновидение эмбриона, охватывающее сотни миллионов лет, сжато в девять месяцев. Также закономерно, что у животных, стоящих на более низких ступенях эволюции, период эмбрионального развития пропорционален их памяти об эволюции и, соответственно, короче. Поэтому у простейших животных, которых не коснулась эволюция, сновидения эмбриона нет, они остались на том же уровне развития, что их далекие предки, и размножаются путем деления.

Примечание: Возникает резонный вопрос, сколь глубоки и сколь тонки память и другие психические способности клеток. Ведь получается, что они управляют всем живым, исподволь влияя на круг перерождения живых существ во Вселенной. Но, на самом деле, моя теория сновидения эмбриона далеко не нова — откройте священные писания тысячелетней давности (начиная с египетского монотеизма). Сейчас все так называемые религии находятся на последнем издыхании и представляют собой предрассудки и атавизмы — останки приукрашенных научных измышлений. Когда-то они были призваны объяснить древним людям основы морали и правил поведения.

«Но как же описать это сновидение эмбриона, если мы его даже не помним?» — вероятно, спросите вы.

По большому счету, достаточно и вышеизложенных фактов, но ради справки мы поясним собственную теорию.

Чаще прочих сюжетов, что видит эмбрион в материнской утробе, ему должны являться кошмары.

Причина этого кроется вот в чем: у человека, прошедшего долгий путь эволюционного развития, отсутствуют рога, как у быка, клыки, как у тигра, крылья, как у птицы, защитная окраска, как у рыбы, яд, как у насекомого, раковина, как у моллюска, и прочие приспособления для защиты или нападения. Человеческое тело слабее, чем тела других животных. Безвредный, неядовитый, лишенный каких-либо физических преимуществ, он ступает на арену ожесточенной борьбы за существование и, пройдя все ужасающие природные катаклизмы, достигает высочайшей стадии эволюционного развития.

Но только представьте, сколько ни с чем не сравнимых мучений и гнета пережил человек в процессе естественного отбора. Воспоминания о прошлом предков за несколько сотен миллионов лет и составляют сновидение эмбриона. Ощущает их эмбрион в истинной продолжительности, и мучения его не идут ни в какое сравнение с короткими и преходящими страданиями взрослого человека.

Едва успев прикрепиться к материнской утробе, малюсенькая клетка, принявшая форму микроорганизма — предка всего живого, сразу же засыпает. Ей снится, как на протяжении сотен миллиардов лет она плавает с себе подобными в теплой воде. Одни из этих бессчетных клеток отбрасывают радуги, преломляя своими прозрачными телами яркий небесный свет. Другие рассеивают золотое или серебряное свечение. Клеткам привольно и радостно: они плавают где хотят, крутятся, подрагивают. Так, легко и беззаботно, они растут, делятся и умирают.

Но вдруг в жидкости — в их среде обитания — происходит некоторое изменение, и клетка ощущает неописуемые, адские муки. Большая часть «подружек» умирает прямо на ее глазах. Клетка хочет сбежать, но боль сковывает и не дает ей пошевелиться. И едва клетке начинает казаться, что страдания вот-вот закончатся, как ее охватывает бушующее пламя адского солнца или же ледяной свет луны. Ветра сдувают ее в бескрайнюю пропасть, а дождь обрекает на адские муки. И пока невообразимо жестокий мир забавляется с клеткой, она неустанно твердит: «Ах, как я хочу стать сильнее, чтобы сносить и холод, и жару!»

Так, в страшной, незнакомой агонии нового мира, клетка начинает делиться и принимает форму рыбы — дальнего предка человека. У нее появляются кожа и чешуя, которые защищают от холода и жары; хвост и плавники, которые помогают передвигаться в воде; нервы, рот и глаза, которые позволяют получать больше информации.

И вот, гордо рассекая морские просторы, наша рыбка думает: «Я само совершенство! Нет никого сильнее меня!» Но вдруг, простирая огромные щупальца, из-за которых не видно неба, к ней приближается гигантский осьминог! «Ай! Помогите!» — рыбка прячется в лесу водорослей и, затаив дыхание, спасается. Но только ей удается успокоиться и поднять голову, как прямо перед ее глазами вырастает огромный морской скорпион — больше осьминога в несколько раз — и загоняет несчастную в западню. «Ах!» — рыбка пытается развернуться и сбежать, но ее преследует гигантский, как туча, трилобит, а рядом уже выпустил ядовитое жало морской анемон. Однако рыбке удается ускользнуть: гонимая страхом смерти, она забивается под камень.

«Ах, как страшно! Как ужасно! Не жизнь, а постоянный стресс! Друзья, которые развивались вместе со мной, уже обзавелись от страха панцирем или научились жить в камнях, высовывая оттуда одни конечности. Но не по мне эта трудная и опасная жизнь в воде. Хочу на сушу! Хочу прыгать и скакать! Хочу вести легкую, привольную жизнь!» Молясь так день и ночь, рыбка превращается в трехглазую ящерицу[37] и медленно выбирается на материк.

«Как хорошо! Слава богу!» — глядит по сторонам и принимается шнырять ящерица. Но не тут-то было. Суша дрожит от беспрестанных землетрясений, бушуют цунами, извергаются вулканы. Море вскипает, и ей уже не вернуться назад. Задыхаясь и мучаясь, ящерица переминается на раскаленном песке. Как же ей плохо, как страшно. Но едва эти муки успевают отступить, как ящерицу накрывает лапой огромный, будто гора, игуанодон. Она успевает сбежать, и вот ее уже сдувает порыв воздуха, поднятый крыльями птеранодона, а затем чуть не ловит огромный клюв археоптерикса…

«Как тяжело! Просто невыносимо! Так нельзя! Те, кто эволюционировали вместе со мной, уже обзавелись шипами и панцирями, научились менять цвет в тон ландшафту и в любой момент готовы прыснуть ядом. Но разве могу я уподобляться этим плебеям и трусам?! Я же самое правильное, самое спокойное и свободное существо на свете! Ну почему я терплю эти адские муки?»

Так причитает ящерица, прячась среди камней. И вот глаз на темени затягивается — она превращается в обезьяну, способную прыгать с дерева на дерево.

«Ура! Наконец-то страдания в прошлом! Теперь я самая сильная, самая свободная, самая развитая!» — говорит она, прикрывая лапой глаза от солнца.

Но вдруг из-за ее спины выползает огромная змея, готовая проглотить жертву. Ошеломленная обезьяна убегает, но прямо над ее головой пролетает хищный орлан.

«Еле ноги унесла!» — выдыхает она, спрятавшись среди веток. Но тут ее тело начинают терзать клещи, пиявки и другие паразиты. Ни во сне, ни наяву ей нельзя терять бдительности. Гром и молнии сменяются снегопадом, сыплется град, поднимается страшная буря. Не разбирая дороги, она бежит как безумная среди поваленных деревьев и вырванных с корнем кустов.

«А-а-а! Как мучительно! Просто невыносимо! За что мне все это?! Умоляю, сделай меня великой! Дай мне тело, которому не страшны катастрофы!» — просит она, спрятав голову в дупло и поджав хвост. Сердце ее отчаянно бьется, и обезьяна превращается в человека.

«О чудо! Спасибо!» — думает человек.

Но с чего он решил, что настала вольная жизнь? Сон еще не закончился, настало время для человеческого кошмара.

Люди — не один десяток поколений предков эмбриона — накопили огромное количество грехов в процессе борьбы за существование. Наследники животной психологии, они постоянно истязали (прямо или косвенно) других и шли на преступления из корыстных целей.

Пребывая в материнской утробе, эмбрион переживает все эти мучительные и тревожные воспоминания как свои собственные. Он видит всякое. Как убивают господина с целью овладеть замком. Как верного слугу заставляют вспороть себе брюхо и смотрят на это под чарку саке. Как подсыпают яд супруге или наследнику, чтобы все права достались внуку. Как морят голодом больного мужа, пока жена забавляется с его врагом. Как душат новорожденного… Невыносимое зрелище.

О, как приятно оклеветать невестку, чтобы та удавилась! Как хорошо сбросить ненавистного пасынка или падчерицу в колодец! Как забавно издеваться над невинными девицами! Как радостно, когда глава семьи кончает с собой из-за несчастной любви! Как мило пытать красивых юношей и девушек! Как сладко бросать деньги на ветер! Как глубока однополая любовь! Как вкусна человеческая плоть!

Отравления, измены, убийства, издевательства над слабым… Сколько жутких и бессмысленных сцен проносится в сознании эмбриона. Детские смерти, сокрытие преступлений, гробовые тайны, окровавленные лица, обезглавленные тела, волосы в колодце, кинжалы на чердаке, кости в болоте… Видя все это в своем сне, эмбрион содрогается от удивления и ужаса в материнской утробе.

Наконец эмбрион успокаивается и видит последний сон — сон о своих родителях. Вскоре у матери начинаются схватки, и его выталкивает наружу. В легкие впервые попадает воздух, и сновидение эмбриона перемещается на дно подсознания. Младенца охватывает совершенно иная реальность, жестокая и динамичная. Он удивляется, содрогается и начинает громко кричать. Теперь, окутанный родительской любовью, он будет видеть мирные человеческие сны. Так эмбрион превращается в младенца и начинает писать новую главу романа под названием «Сновидение эмбриона».

Случается, что ребенок, у которого еще нет воспоминаний, вдруг ни с того ни с сего начинает громко плакать или улыбаться во сне. Это происходит в те моменты, когда из подсознания всплывают обрывки сновидения эмбриона.

Если же младенец имеет врожденный недостаток — физический или умственный, причины следует искать в том сне, который он видел в материнской утробе. Та же причина вызывает и плодные заносы (в теле матери может обнаружиться скелет, пучок волос или даже зубы неродившегося ребенка). Это говорит о том, что в какой-то момент сновидение эмбриона сделалось невыносимо-трагичным и прекратилось, либо развивалось так быстро, что вышло из-под контроля…

— Конец —

ПЕРВОЕ, НЕБЫВАЛОЕ И НЕПОВТОРИМОЕ ЗАВЕЩАНИЕ ЧОКНУТОГО ПРОФЕССОРА

19 октября 1926 года

Э-ге-ге! Господа издалека, загляните в телескопы! Господа из неподалека, уставьтесь в микроскопы! Перед вами я — Кэйси Масаки, сам Чокнутый Профессор кафедры психиатрии Императорского университета Кюсю, что решился на внезапное самоубийство. Все ради того, чтобы потрепать нервишки целого-мира-благоразумников! А по пути выкатить лучшее Завещание да рассудить по справедливости в честной и кровавой битве, кто дурак, а кто чокнутый, кто писал, а кто читал… Что ж, дорогой благоразумник, ушки на макушку! Подходим-ка, подходим-ка!

Так подумывал я начать свое завещание, да толку?.. Никакого, пожалуй…

Вот сижу я во вращающемся кресле в профессорском кабинете главного здания кафедры психиатрии университета Кюсю, держу в руке вечное перо и разглядываю стопку бумаги «фулскап». На столе квадратная бутылка виски. Электрические часы над моей головой только показали десять вечера, из сигары, что в зубах, поднимается сизый дымок… Картина маслом: бесталанный зубрила, доктор Шарлатан засиделся за исследованиями… И не скажешь, что завтра утром я уже сыграю в ящик… А-ха-ха!

Такой уж у меня характер — бешусь, если не удается хоть как-то обойти здравый смысл. А тем благоразумным господам всего мира, что держат меня за сумасшедшего, приношу искренние соболезнования.

Итак… Понятия не имею, с чего начать… Ведь завещание я пишу в первый (и вероятно, в последний) раз.

Притвориться, что ли, ненадолго здравомыслящим?.. Тогда первым делом придется пояснить мотивы моего самоубийства.

Прежде всего должен признаться, что во главе угла находится одна славная девушка. Кхм… А ну, не смейтесь!

Такая красивая девушка, что следовало бы написать «очень, очень, очень» двадцать-тридцать строчек подряд! Вот тогда бы вы поняли насколько. Соберите всех девушек с упаковок платочков и этикеток косметики, всех красоток с обложек женских журналов, всех манекенщиц из витрин магазинов одежды, всех барышень с плакатов пивных и мелочных лавок… Да что там, из киностудий Америки и Европы! И даже среди них не найти вам такую — чистую до неправдоподобия, нежную до душераздирания, невинную до жути… А-ха-ха-ха… Но довольно. Еще сочтете, что мне дала от ворот поворот такая штучка и я не снес подобной трагедии. Нет-нет, оставьте эти догадки при себе. Чего уж таить… где-то с полгода назад девушка эта покинула списки живых.

«Так значит, он потерял возлюбленную и разочаровался в мире!» — у наших благоразумников уже готов скоропалительный вывод. Но погодите… погодите, господа… не спешите. Девушка эта, которая сейчас числится мертвой, вскоре свяжет свою судьбу с прекрасным, восхитительным юношей, не уступающим ей в красоте! На всем свете не сыскать второго такого! И будет жить с ним, пока смерть не разлучит их.

Уже слышу голоса умников-идиотиков! «Несчастный решил сказать “пока-пока” этому миру, поскольку тронулся умом! Привиделась любовная сцена между мертвой красавицей и живым юношей или что похуже, вот и спятил!»

Ох… Я и не представлял, что сочинять завещание — такое трудное и нервное дело! Но если уж все решено, я должен написать хоть что-то, иначе игра не стоит свеч… Пускай уж останется такой подарочек… Да и чего скрывать: всамделишные объятья и поцелуи этой «мертвой» девушки и вполне живого юноши увенчают мой опыт. Таким образом я докажу основные принципы психиатрической наследственности, которой занимался всю жизнь, а потом возлюбленные будут жить долго и счастливо.

Что скажете? Видали когда-нибудь такой восхитительный научный эксперимент? А-ха-ха-ха…

Очень сомневаюсь! Ведь та психиатрическая наука, что лежит в основе эксперимента, является моим изобретением! Тем паче психиатрические эксперименты в рамках моего уникального метода радикально отличаются от просто медицинских — их нельзя проводить на птичках, мышках, человеческих трупах и т. п. Ведь представители фауны, а также некоторые пациенты изначально демонстрируют животную сущность и не годятся на опыты. У трупов же нет важнейшей составляющей для моих экспериментов — души. Поэтому в качестве подопытного может выступать лишь здоровый человек с нормальной, крепкой психикой. Изучать и подробнейшим образом фиксировать процесс разрушения этой здоровой психики, а потом процесс ее постепенного восстановления… Ужасно, не правда ли?! Особенно если назвать мой труд в духе нынешних веяний: «Случай наследования мании убийства, преждевременного слабоумия и половых извращений»… Но получается слишком мудрено, хлопот не оберешься.

Надо сказать, что индивид, избранный мною в качестве подопытного, не так-то и прост. Малейшая оплошность — и я бы сыграл в ящик, так что я рисковал жизнью с самого начала эксперимента. Однако все пошло наперекосяк, и потому я принял решение покончить с собой… Н-да… Впрочем, у меня достаточно времени до часа икс, так что успокоюсь и поскриплю вечным перышком в компании сизого дыма и янтарного зелья.

Дамы и господа, читайте не спеша и с удовольствием! Завещание это… Здесь нет ни «Наму Амида буцу», ни «аминей», ни… что там обычно бывает в предсмертных записках? Тут все иначе. Просто дивертисмент о чокнутом эксперименте чокнутого профессора, разоблачение фокуса. Вы постепенно узнаете, на какие принципы опирался этот беспрецедентный, неслыханный опыт над извращенной страстью двух индивидов — необыкновенного юноши и невиданной девушки. Узнаете и о том, как этот эксперимент становился все напряженнее и напряженнее, как он накалялся и накалялся, пока наконец не взорвался, разнеся жизнь самого экспериментатора в пух и прах… Постепенно механизм этой катастрофы станет ясным для вас как божий день.

Но вернемся ненадолго в прошлое.

В октябре этого года в научном разделе какой-то фукуокской газеты появилась беседа со мной, суть которой можно выразить фразой «мозг не есть средоточие мышления». Масштабы негативной реакции, признаться, повергли меня в ужас! Я, разумеется, понимал, что человек — животное, погрязшее в самолюбии и предрассудках, но даже не представлял масштабов этой беды! Они — то есть господа благоразумники — всячески пытались изобличить мои «преступления». Одни зануды писали в газеты и журналы, другие — еще более занудные — настаивали на личной встрече.

Но особенно меня удивило то, что даже в этом университете, который хвалится принципом «свободы исследований», благообразные господа профессора насели дружно на ректора, поглаживая подбородки и покручивая усы. В едином порыве они застучали кулаками по столу и принялись вопить: «Гоните взашей этого грубияна! Нездравомыслящего, безумного профессора-гипоманьяка! В желтый дом его!»

Прознав об этом, даже я, старый хитрый лис Масаки, был готов заметать следы. Прежде мне казалось, что университет — единственное место, где можно свободно заниматься академическими исследованиями. Но увы, меня ждал досадный сюрприз. К счастью, наш ректор — настоящий чиновник и консерватор — разрешил дело привычными «ну будет вам, будет», и я до сего дня пребывал на своем посту. Но все же подумайте, разве это не идиотизм?! Уж если ты сделался профессором в университете, значит, жаден до почестей либо фанатик исследований. И лично я не вижу в том ничего постыдного! Но не смешно ли, когда меня, жадного до почестей фанатика исследований, нарекают сумасшедшим?! Насколько это абсурдно, хорошо знает мой близкий друг — декан факультета профессор Вакабаяси.

— В такой ситуации никак нельзя публиковать психиатрические исследования, посвященные анатомии, физиологии, наследственности… Ведь моя теория гласит, что сумасшедшие куда «нормальнее» нормальных людей!

— Действительно! Ничто не унижает человека столь очевидно, как наука, однако большинству это невдомек…

— Именно! Вы только посмотрите, как обрадовались эти господа, узнав, что человек произошел от обезьяны! Но, стоило назвать их чокнутыми, сразу же взбесились! Наивные! Даже не догадываются, что человек произошел от обезьяны, а сумасшедший-то, в свою очередь, — от человека. Кажется, они думают, что все наоборот! Уа-ха-ха-ха…

И мы оба расхохотались.

Поэтому я воздержался от публикации своей работы «О мозге» под предлогом внесения правок. А потом, где-то через полгода, взял да сжег рукопись.

Что? Да просто так, без причины!

Человечество слишком наивно и глупо, чтобы понять мои исследования… А я, дурак, не замечал этого важнейшего факта долгих двадцать лет! Я так сосредоточился на своей работе, что из башки валил черный дым… Или все дело в том, что моя психическая ненормальность стала потихонечку выправляться… Га-га-га!

Так вот, в этом завещании будет лишь самая сочная вырезка моих исследований. Потом, в более подходящее время, к этому тексту обратится какой-нибудь чокнутый ученый и составит представление о моих трудах. Работа «О мозге» уже перестала быть тайной благодаря газетной публикации, так что и жалеть не о чем…

С другой стороны, так сказать, «филе» моих психоанатомических и психопатологических исследований было включено в диссертацию «Сновидение эмбриона», которую я представил в качестве выпускной работы в университете Кюсю лет двадцать назад. Поэтому о нем здесь упоминать не стоит. Теперь же я оседлаю любимого конька и расскажу, как связаны метод «свободного лечения сумасшедших» и психическая наследственность.

Ознакомившись с газетными статьями и моей диссертацией о сновидении эмбриона, вы узнаете, что таинственный эксперимент, материалом для которого послужили этот необыкновенный юноша и невиданная девушка, окончился сегодня — 19 октября 1926 года, ровно в полдень. Абсолютный успех и одновременно полный провал — таковы его итоги. Вскоре вы в полной мере поймете невероятные психические принципы и четко осознаете: здравый смысл, наука — вся суть современной цивилизации — повержены одним ударом, а вокруг лишь горы пустых черепов!

Ну-с… Простите, сигара потухла, дайте-ка зажгу… Уж очень люблю такие… Даже когда бедствовал, на сигары и алкоголь деньги находились… Позволю-ка себе, пожалуй, перед смертью несколько штучек, уж простите… ха-ха-ха…

Извините, заставил вас ждать… Так вот, всякий, кто видит знаменитую «Клинику свободного лечения сумасшедших», где, собственно, и зародилась причина моего спешного отбытия в райские кущи, почему-то считает ее банальной прогулочной площадкой для умалишенных. Забавно… прочитав заметку, многоуважаемые господа кивают — «ага, ага» — и заключают с умным видом: «Так сумасшедшие хоть не перевозбудятся». Или спрашивают: «А-а… это какая-то светотерапия?» И ни один из них не приподнял завесу тайны, скрывающую истинные цели моего эксперимента! Впрочем, я не был откровенен даже с помощниками и ассистентами, которые работали в непосредственной близости. Они свято верили, что принимают участие в чем-то чрезвычайно важном и благородном, но, по правде, это был дурацкий и крайне любопытный опыт. А формальное название — «свободное лечение» — придумано мною лишь для отвода глаз!

Чего уж скрывать, я преследовал одну цель — доказать на практике принципы моей диссертации под названием «Сновидение эмбриона»! Я написал ее много лет назад, чтобы выпуститься из медицинского колледжа Фукуока — предшественника этого университета.

Однако в «Сновидении эмбриона» все примеры суть общечеловеческие наследственные состояния вроде «хочу есть», «хочу спать», «хочу играть», «хочу враждовать», «хочу побеждать», то есть нечто изрядно затасканное. Здесь же я досконально изучил уникальный современный случай наследственной психологии! Настолько загадочный, гротескный, таинственный, убийственный случай, что все эти новомодные кровожадности и детективчики рядом не валялись! Такого вы точно не видели, так что глядите… Делов-то… Давайте-ка я вас познакомлю.

Проходите, проходите, пожалуйста… Сколько ни ищите, нигде не найдете таких образчиков душевных неудачников, таких полуденных призраков, таких дневных оборотней, как в этом зловещем нау-у-у-уччччном эксссспериме-е-е-енте! Со взрослого — десять иен, с ребенка — полцены, слепым — бесплатно… Ой, да не толпитесь вы так! Психи засмеют! Спокойненько, спокойненько!

Кхм…

Имею честь представить вам цветной звуковой фильм с титрами о «Клинике свободного лечения», что находится за главным зданием кафедры психиатрии медицинского факультета Императорского университета Кюсю. Авторство оного фильма принадлежит доктору Масаки, профессору упомянутого университета. Он же в сотрудничестве с профессорами медицинского факультета университета Кюсю — офтальмологом доктором Таниси и отоларингологом доктором Канацубо — разработал кинопроекционный аппарат для медицинских исследований. О! Сколь тонка эта работа! Куда уж там американскому звуковому кино! Надеюсь, вы оценили тот факт, что изображение совершенно не отличается от реальности!

И вот… на экране появляется общий план медицинского факультета Императорского университета Кюсю.

Как вы можете видеть, университет Кюсю утопает в зелени сосновых лесов. В западной части территории виднеется неказистое голубое сооружение в европейском стиле — два этажа, высокие трубы. Это главное здание кафедры психиатрии, где работает всемирно известный чокнутый профессор Масаки. К югу располагается квадратный участок в двести цубо[38] — «Клиника свободного лечения сумасшедших».

К южному окну профессорской, словно стрекоза или муха, медленно приближается оборудованный камерой летательный аппарат с техником на борту.

19 октября 1926 года, девять утра.

«Клиника свободного лечения сумасшедших» окружена стеной из красного кирпича высотой в один дзё[39] и пять сяку. Внутренний квадратный дворик главного здания покрыт характерным для этой местности чистейшим кварцевым песком. Посередине растут пять павловний, с давних времен придающих очарование этому месту. Но с тех пор как огородили и выровняли площадку для клиники, деревья приболели — листья их сделались желтыми и сухими, что можно счесть дурным предзнаменованием… Порою мне кажется, что павловнии, пропитавшись окружающей атмосферой, стали демонстрировать некоторые признаки психического расстройства, но древесные недуги в наших аудиториях еще не изучаются… Впрочем, я отвлекся.

Недалеко от восточного крыла больницы находится единственный вход, он примыкает к ведущему в уборную коридору. Приглядитесь: и день и ночь через узкое, длинное отверстие, прорезанное поперек деревянной двери, за пациентами наблюдает невозмутимый здоровяк в черной форменной одежде и фуражке. Если же посмотрите на квадратную площадку «Клиники свободного лечения» сверху, то увидите огромный ящик для фокусов, утопающий в море зелени.

На белом, отражающем небесную голубизну песке, что рассыпан по дну ящика, стоят, сидят, двигаются черные тени. Одна, два, три, четыре, пять, шесть… всего десять человек.

Это сумасшедшие, они подчиняются принципам психической наследственности, выведенным из «Сновидения эмбриона» — диссертации, которая в свою очередь наследует труду «О мозге» доктора Масаки…

Согласно этим же принципам, через три часа, то есть в двенадцать часов дня 19 октября 1926 года, когда в приморском форту прогремит полуденная пушка, среди десяти сумасшедших разыграется немыслимая и кровавая трагедия психической наследственности. Она ошеломит весь мир и послужит причиной самоубийства доктора Масаки. Собственно, зерно этой немыслимой трагедии уже виднеется в стенах «Клиники свободного лечения», и я надеюсь, что вы в деталях станете следить за действиями сумасшедших.

А пока давайте рассмотрим каждого из десятерых крупным планом.

Первый — седовласый старик, обнаженный по пояс. Он энергично машет мотыгой у западной кирпичной стены. Как видите, мужчина делает длинные, параллельные ограде борозды. Но взгляните: руки и ноги его бледные и худые, а на шее нет глубоких морщин, характерных для пожилых батраков. Он явно не привык к крестьянскому труду. Однако самое болезненное впечатление производят темно-бурые пятна, усеявшие ручку мотыги, правда, хватка старика мешает разглядеть их как следует. Это следы крови, что сочится из стертых ладоней. Более того… когда мы замечаем, как упорно и неустанно он трудится, нам делается понятен весь масштаб жестокости того эксперимента, что проводит доктор Масаки.

Рядом со стариком мы находим неподвижно стоящего юношу, он наблюдает за «полевыми работами». На молодом человеке темное хлопчатобумажное кимоно, перетянутое старым поясом хэкооби[40], волосы растрепаны. Он кажется старше своих лет, но, присмотревшись, вы поймете, что ему не больше двадцати лет от роду. Кожа у него белая, словно у женщины, — похоже, долго не был на солнце, — щеки чуть зарделись. Странно улыбаясь, он внимательно следит за тем, как старик машет мотыгой. При беглом взгляде может показаться, что этот юноша нормальный, но всмотритесь в его лицо… Выражение и блеск глаз… совершенно ясный и чистый, словно у благовоспитанной барышни из далекой провинции. У сумасшедших такое бывает перед выздоровлением или накануне приступа, что существенно затрудняет объективную оценку их состояния. Доктор Масаки много работал над решением этой проблемы.

Далее в объектив попадает молодая девушка, которая сидит на корточках позади старика и юноши. Как видите, у нее бледное, словно у привидения, худое веснушчатое лицо, рыжеватые волосы собраны в хвост. Склонившись над вырытой стариком бороздой, она тонкими руками высаживает туда разные предметы: палые листья павловнии, сосновые иголки, бамбуковые щепки, палки, куски черепицы и взявшиеся непонятно откуда зеленые травинки… Однако сухой песок сыпется и бамбуковые щепки норовят упасть. Чтобы этого не произошло, девушка хлопочет и так и эдак. Казалось бы, воткни их поглубже — и дело в шляпе! Но это подход дилетанта, ведь в черепках и бамбуковых щепах она видит нежные ростки травы и цветов, поэтому грубость тут непозволительна. Девушка бережно присыпает «корни» песочком… Но если, несмотря на все усилия, бамбуковая щепка падает, в девушке просыпается раздражительность и она шутя переламывает палку, как мягкий росточек, и отшвыривает обломки. Откуда, спросите, в этих слабых, тонких ручках берется ужасающая, не уступающая мужской сила? На самом деле во всех людях, включая самых изнеженных барышень, таится страшная мощь! Из поколения в поколение мы внушаем себе, что человек (особенно женщина) нежнее и слабее, чем другие животные. В результате этого в нас совершенно перестала проявляться сила. Однако, сталкиваясь с чем-то экстраординарным и значительным — землетрясением, пожаром или собственной психической ненормальностью, человек мигом забывает об этом предрассудке и обретает изначальные физические способности. Доказательством чего и служит данная девушка. Прошу простить меня за отступление и пространный комментарий, но это хороший экземпляр, доказывающий от противного теорию «психической наследственности» доктора Масаки.

Поодаль от старика, юноши и девушки стоит невысокий, стриженный под ежик мужчина в разодранной визитке. Вперившись в стену, он ораторствует:

— Я слышал, что Бодхидхарма провел девять лет, стоя лицом к стене в Шаолине, на горе Сюнъэр — «Медвежье ухо». Следуя его примеру, я девять лет упражняюсь в красноречии лицом к стене. Все для того, чтобы уничтожить мир политиков! Они все приукрашивают, чтобы сгладить неравенства… Да наступит эра всеобщего избирательного права! То есть… Я! — мужчина с криком поднимает правую руку и машет ею из стороны в сторону.

За его спиной шествует странная женщина средних лет. Подбородок ее выступает вперед, а слой грязи, покрывающий лицо, видимо, заменяет косметику. Из-под кимоно показываются голые ноги, позади волочится растрепанный пояс маруоби[41]. Кто же додумался так ее нарядить?.. На неприбранной голове возвышается картонная корона, покрашенная алыми чернилами. Опасаясь ее уронить, женщина горделиво поглядывает по сторонам и, словно королева, дефилирует туда и обратно. Выглядит это весьма странно.

Каждый раз, когда женщина проходит мимо высокого мужчины с густой бородой, тот падает на колени у корней павловнии и кладет земные поклоны. Это директор начальной школы в Нагасаки. Он унаследовал от предков веру в Иисуса и сделался таким истовым, что его поместили в клинику. Из обломков черепицы и кирпича он мастерит статуи святых и заставляет других больных из своей палаты простираться перед ними. Бедняга верит, что эта женщина, возомнившая себя королевой, не кто иная, как Дева Мария, и проливает, завидя ее, благоговейные слезы.

Вокруг распростершегося бородача скачет девушка с косичками — ученица второго класса старшей школы. Однажды в ней проявился редкостный талант к искусствам, но девушка стала выказывать разнообразные признаки преждевременного слабоумия. Кстати, изначально она обладала мрачным, меланхолическим нравом, но, как только случился припадок, характер ее вмиг переменился. И когда, принимая пациентку в больницу, доктор Масаки спросил, как ее зовут, та ответила: «Я… я безумная танцовщица, Анна Павлова!» Теперь эта девушка всеобщая любимица. Она пляшет и распевает песни собственного сочинения.

В си-и-и-нее небо ты посмотри:

белые тучи плывут высоко,

черные тучи низко плывут —

рядом друг с другом, ля-ля, ля-ля-а!

Я-а-а-а буду рядом с ни-и-ими гулять!

Если мы вместе шататься пойде-о-ом,

в красную стену врежемся мы-ы-ы-ы,

ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля!

Далее перпендикулярно траектории, по которой движется женщина в короне, ходят обнявшись за плечи двое ремесленников лет сорока. Тот мужчина, что справа, якобы гуляет по Токио, а тот, что слева, исследует Южный полюс. Говорят, они прекрасно совпали по темпераменту, и потому стали неразлучными и самодостаточными «попутчиками».

Неподалеку от них, у входа на территорию, сидит тучная бабка. Судя по изысканному рисунку кимоно, эта женщина явно не из простых, однако ей самой кажется иначе. Считая себя обитательницей трущоб, она постоянно выискивает и давит воображаемых вшей… Но что это?! Старуха развязала пояс оби и, обнажившись донага, шумно вытряхивает кимоно! Всякий раз, когда случается подобное, у оратора, путешественников и у школьницы прекращаются припадки. Они тычут в бабку пальцем и хохочут, держась за животы.

Итак, господа, полагаю, вы внимательно понаблюдали за каждым сумасшедшим, которых мы только что показали, и заметили нечто специфическое.

«И всего-то? Разве это не обычные сумасшедшие? И это клиника свободного лечения? Да в любой психушке такого полным-полно! Мы-то, слушая ваши рассказы, представляли огроменное поле, по которому бродят, демонстрируя свои причуды, сотни, нет, тысячи сумасшедших! А тут и говорить не о чем! И что же такое, потрудитесь объяснить, эта пресловутая психическая наследственность?!»

Наверняка кто-то из вас разочарован, удручен или готов расхохотаться… Но не спешите с выводами! Доктору Масаки за глаза хватило этих подопытных для исследования психической наследственности. В нашем фильме на примере двух-трех из них мы так легко и понятно раскроем механизм психической наследственности, что впоследствии вы запросто сумеете объяснить причины безумия любого сумасшедшего. Иными словами, эти десятеро суть представители бесчисленного множества душевнобольных, образцы мирового класса. На собственном примере они демонстрируют принципы психической наследственности, изучаемые доктором Масаки более двадцати лет кряду.

Вернемся к первому нашему знакомцу — седовласому старику, что роет борозды у стены из красного кирпича. Это Гисаку Хатимаки. Его предок в пятом поколении, то есть прапрадедушка, был известным зажиточным крестьянином по имени Гидзю Хатимаки из деревни Торикай, что во владениях Фукуоки. Этот Гидзю (левша с рождения) преуспел в жизни благодаря мощной физической и духовной силе. Всего за поколение он сумел сколотить состояние одной лишь мотыгой, и местный феодал Курода пожаловал ему фамилию Хатимаки и право носить меч.

Если вы спросите, откуда такая странная фамилия, мы ответим: с малых лет у него была кличка Хатимаки[42]. Повязка спасала его от пота, который норовил залить глаза, ведь у трудяги не было ни минутки даже чтобы утереться! Лишь один раз за весь день — когда со сторожевой башни замка Майдзуру в Фукуоке объявляли стражу Лошади[43] — он позволял себе отдохнуть. Едва заслышав барабан, Гидзю бросал мотыгу, садился у насыпи или в тень дерева и принимался за бэнто[44]. Потом где-то полстражи, то есть примерно час, он дремал, но, проснувшись, сразу же шел работать и трудился без малейшего перерыва, пока не наступала кромешная тьма, в которой невозможно разглядеть собственных рук. Вот такой он был трудолюбивый! Конечно, в характере его имелись и некоторые эксцентричные черты. Когда же Гидзю появился перед Его Светлостью, какой-то придворный грубиян заорал «Сними хатимаки, дурень!» и развеселил тем самым хозяина. В результате крестьянину была жалована фамилия Хатимаки. И до последних дней Гидзю на его загорелом дочерна лбу виднелся белый след от повязки…

Но все течет, все изменяется… Перед нами праправнук Гидзю Хатимаки — старик Гисаку, не обладающий ни хатимаки, ни леворукостью, ни богатством прославленного предка. Он простой ремесленник, продавец кистей, которыми славится Хаката. Теперь он состарился, глаза его мутны, и он больше не может управиться с деликатным товаром. Из-за отсутствия работы и лишений в мужчине проснулась психическая ненормальность, и вот неделю назад его доставили в наш университет в таком жалком состоянии.

И тут произошло кое-что любопытное! Как только доктор Масаки поместил этого пациента в «Клинику свободного лечения», чтобы изучить его психическую наследственность, тот обнаружил в углу площадки мотыгу, которой дворник убивал змей, и принялся подражать своему предку (хоть, конечно, повязки у него не было). Обратите внимание, мотыгу он держит непривычной, левой рукой, и ровно в полдень, когда раздается пушечный выстрел, бросает «работу», отправляется в палату, быстро ест и ложится на кровать. Однако, в отличие от своего пращура, — от усталости или еще от чего — он удаляется в царство Морфея и пребывает там до следующего утра, даже не ужиная. Быть может, во сне он превращается в прапрадеда Гидзю и видит себя богатым…

Это первый пример психической наследственности. Если есть вопросы, не стесняйтесь, поднимайте руки.

Далее я бы хотел поведать о невысоком мужчине в разодранной визитке, что провозглашает речи перед стеной из красного кирпича. Обратите внимание, на его жесты: он машет правой рукой в воздухе, а левой будто что-то держит. Услышать от него можно следующее:

— Это стена, что возвышается перед будущим Империи! Если мы позволим наслаивать ложные идеи одну на другую, если продолжим красить все в один цвет, нас, единый японский народ, смоет дождем иностранных мыслей, будто глиняную стену, в которой давно не меняли солому…

Ну как вам? Вы только что слышали, как этот стриженый профессор в сюртуке упоминал стену и подобные метафоры. На самом же деле его дед по материнской линии был штукатуром в княжестве Курода. Оставьте смешки, тут вам не ракуго[45]! Так вот, его дед штукатур оступился во время работы на сторожевой башне замка Фукуоки и разбился. А поначалу он любил прихвастнуть своей ловкостью, и даже ходили слухи, что за тем, как он штукатурит замковые башни, частенько наблюдает в подзорную трубу Его Светлость! Более того, у него была привычка работать на совсем легких, ненадежных лесах, и он не раз спасался, уцепившись за что-то в последнее мгновение.

Уж не знаю, сколько ему тогда было лет, но произошло вот что. Не подозревая, что за ним следит в подзорную трубу Его Светлость, наш штукатур забрался на самую вершину замковой башни и оказался к наблюдателю задом. «Эй, повернись-ка! На тебя смотрит Его Светлость!» — раздался внезапный крик снизу. От неожиданности штукатур запаниковал, поскользнулся и, свалившись на камни, разбился насмерть.

С тех пор в его семье не было ни одного штукатура, но, согласитесь, тот факт, что в этом коротышке в сюртуке пробудилась кровь деда, ужасает! С раннего детства и вплоть до средней школы он кричал среди ночи «Помогите!» Когда же удивленные члены семьи спрашивали, что случилось, мальчик отвечал: «Мне привиделось, будто я падаю вниз головой с башни, которая выше облаков».

Скажите, разве это не удивительно?! В глазах обычных людей подобные эпизоды сомнамбулизма кажутся пустяковыми, но в действительности они свидетельствуют о глубочайшем страхе нашего предка, что жил несколько поколений назад, и являются ярким образчиком загадочной психической наследственности. И случай с оратором у стены далеко не единичный! Кто из нас не падал во сне и не пробуждался с ощущением ужаса?.. А происходит подобное потому, что каждому из нас передаются путем психической наследственности страшные мысли и чувства предков — родителей, бабушек и дедушек, которые хоть раз в жизни думали, переполняясь ужасом: «О черт, мне конец!»

Это, надеюсь, больше не вызывает сомнений?

Теперь рассмотрим женщину средних лет с картонной короной на голове. По ее манере носить кимоно ясно, что она дочь купца, которую продали в гейши. Когда-то благодаря женским уловкам ей удалось завлечь сына банкира, и тот хотел ее выкупить, однако родители молодого человека оказались упрямыми людьми традиционных взглядов и не согласились на мезальянс. Девушка не могла смириться с утратой и как-то раз, развлекая гостя, язвительно заметила: «Да кто ты такой, чтобы я тебе прислуживала?!» В порыве гнева она оттолкнула протянутую чарку и растоптала сямисэн… Вскоре она оказалась здесь. Вот как закончилась ее необычная история.

Однако сейчас, благодаря современным идеям, люди стали мыслить иначе, да и женщина эта занималась «ветреными делишками». Чего уж, спрашивается, расстраиваться из-за какой-то мелочи?! Но в том-то и ужас психической наследственности. Когда-то слова «разница в положении» не просто задели ее гордость, но и нанесли удар куда более серьезный.

Как видите, во всем — от походки до взгляда — она исполнена достоинства и грации, будто придворная дама высшего ранга. Таким образом, психическое расстройство этой женщины доказывает, что до Реставрации ее семья принадлежала к обедневшей киотоской придворной аристократии. Да и фамилия ее, Киёкавара, не похожа на купеческую. До приступа болезни она вела себя как простая девушка из купеческой семьи, но так только с ней случился припадок, сразу же позабыла привычки, выработанные парой поколений предков, и стала демонстрировать замашки киотоской знати…

Ну, есть какие-то вопросы? Пожалуйста, пожалуйста…

Так-так… понимаю… Неужто эта «психическая наследственность» стоит того, чтобы рисковать жизнью ради ее изучения и поднимать такую шумиху?..

Да, не скрою, я предвидел этот вопрос, поэтому, как режиссер фильма, пригласил на съемки доктора Масаки, первооткрывателя психической наследственности. Сейчас он появится на экране и даст пояснения, прочитав лекцию о своем открытии.

Итак, встречайте! Чокнутый профессор университета Кюсю! Ученый, чья слава затмевает славу Эйнштейна и Штейнаха[46] вместе взятых! Доктор Масаки! Попрошу оглушительных аплодисментов! Ведь он сам обожает рукоплескать и любит, когда студенты хлопают ему на лекциях. Что? Он на экране и все равно ничего не услышит? А-ха-ха-ха! Ну разумеется, само собой… Обратное было бы удивительно… Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Скоро вы поймете, в чем тут секрет. Так что давайте-ка ушки на макушку и похлопаем! Кхм, кхм…

Итак, перед вами всемирно известный профессор медицины, доцент кафедры психиатрии медицинского факультета Императорского университета Кюсю, господин Кэйси Масаки! Он появляется на экране в белом халате, как на обычной лекции. За его спиной доска лекционного зала кафедры психических болезней Императорского университета Кюсю.

Вы наверняка обратили внимание, ростом профессор всего лишь пять сяку и один сун, кожа смугловатая, черные с проседью волосы острижены так коротко, что под ними поблескивает череп, на носу взгромоздилось пенсне. Глаза глубоко запали и смотрят проницательно, губы вытянулись в прямую линию. Лицо его напоминает череп… Профессор поднимается из-за стола, оглядывает вас, дамы и господа, и широко улыбается, демонстрируя искусственные зубы — сама бодрость, сама смелость, сама мудрость…

Эй? Чего вы смеетесь? Вопрос? Прошу. Ха-ха… Я, рассказчик, и доктор Масаки на экране — один и тот же человек?

А-ха-ха-ха-ха… Неувязочка вышла… Здесь я, пожалуй, скроюсь, уступив место себе экранному. Прошу вас, доктор Масаки! [РАССКАЗЧИК ИСЧЕЗАЕТ]

[НА ЭКРАНЕ ДОКТОР МАСАКИ. ГОЛОС И ЖЕСТЫ СИНХРОНИЗИРУЮТСЯ]

Кхм…

Господа неофиты всего света! Мне выпала великая честь выступать перед вами на широком экране! Господа, вы живете в мире здравого смысла, но жаждете полной противоположности! Вы до смерти устали от проявлений так называемого здравомыслия. От вездесущих паровозов и пароходов, от назойливых самолетов, от исколесивших весь мир автомобилей, от закосневших социальных обычаев, от предрассудков, пропитавших науку, от подражания Западу, от мертвых нравственных устоев… Ваши души жаждут настоящей жизни — бойкой, изменчивой, свободной и привольной! Я знаю это, я вижу огонек любопытства в ваших глазах — любопытства к опытам всей моей жизни, к исследованиям психической наследственности! Вы легко согласились, что существует сила, управляющая умалишенными, и поняли, какова ее природа. Однако ваше любопытство на том не успокоилось и задало закономерный вопрос: «Эта безделица и есть хваленая психическая наследственность?» Ваш мозг, господа, способен быстро обработать результаты двадцати лет моих исследований! Он даже быстрее мозга чокнутого доктора Масаки! Нет, благодарю… Нет-нет, аплодировать рано… Я лишь хотел выразить сердечную признательность…

Чего уж таить… если бы моя неординарная теория психической наследственности была применима лишь к сумасшедшим, удивляться, да и волноваться, было бы незачем. Для стада этих ученых головастиков и мое теперешнее объяснение является настоящим откровением, от которого у них лезут глаза на лоб. Но для меня, чокнутого профессора, это бег безногого…

Ведь я потому кричу на каждом углу об ужасах психической наследственности, что она воплощается не в одних сумасшедших! Да-да, точно таким же образом она проявляется и в обычных людях вроде нас с вами.

А?.. Возник вопрос? Подождите немного. Я знаю, что вы хотите спросить. «Что за чепуха? В чем тогда разница между нормальными людьми и сумасшедшими?!» Угадал?

Увы, но для настоящего ученого это не чепуха. Наша, господа, психическая жизнь ничуть не отличается от жизни сумасшедших. Я даже готов заявить, что эта жуткая психическая наследственность влияет на нас непрестанно, не давая ни минуты, ни секунды покоя! И когда мы спим, она проникает в сновидения и терзает нашу психику. Увы, но именно поэтому мы частенько не можем овладеть своими чувствами… Так в газетах и журналах появляются бесконечные статьи и заметки на социальные темы. Вот почему мы не можем смотреть на эту наследственность сквозь пальцы.

Некоторое время назад, беседуя с журналистом из газеты, я привел простые примеры «психической наследственности». Тогда я сказал, что у каждого есть свои причуды, то есть всякий, подобно сумасшедшему, не может владеть собой в полной мере. И как бы эти причуды ни высмеивались окружающими, как бы мы сами ни желали от них избавиться, — все тщетно, ибо таковы проявления «психической наследственности». Например, вы изо всех сил сдерживаете слезы, а они текут и текут. Или отчаянно стараетесь скрыть гнев, но все-таки теряете контроль над собой и взрываетесь. От этих психических отклонений так трудно избавиться. Подобные черты характера мы получаем от предков, и, соответственно, трудно видеть в них что-либо иное, нежели манифестацию психической наследственности.

Кроме того, можно упомянуть мономанию, непостоянство, капризность, вечное ожидание лучших времен, патологическую забывчивость, нервозность, страсть к чему-либо, помешательство на определенном объекте, «охоту» на представителей противоположного пола и прочие многочисленные психические ненормальности, что встречаются у каждого первого, у ста человек из ста и у тысячи из тысячи. И самое страшное заключается в том, что ни один человек не может избежать психической наследственности!

Вы осознаете это в полной мере, если прочитаете мою диссертацию «Сновидение эмбриона». Из нее вы узнаете, что «душа» или «дух» человека есть не что иное, как совокупность черт, унаследованных от древних, которые обладали психологией животного и психологией толпы.

Нормальные же, или «культурные», люди скрываются за внешним слоем, с позволения сказать, человечности. Перевязанные тесемками логики, морали, законов и привычек, декорированные ленточками и бантиками этикета, положения и характера, напомаженные и приукрашенные, они беззаботно вышагивают при свете дня.

Помахивая солнечными зонтиками или тросточками, «культурные» люди рассуждают про себя: «как бы меня не засмеяли», «вот бы не вскрылось то-то», «если вы, сударь, — джентльмен, то и я джентльмен», «если вы, госпожа, — леди, то и я леди», «если ты, сволочь этакая, — человек, то и я человек».

Однако этот «культурный» человек, нарядившийся с головы до ног в подобное барахло, вынужден постоянно сдерживаться изо всех сил, чтобы не выпустить на волю вульгарную, своевольную, грубую психическую наследственность, что таится в глубинах его души. На людях мы терпеливо притворяемся и делаем хорошую мину, переводя тайком дух, но стоит терпению лопнуть, как происходит нечто из ряда вон. На уровне индивида это проявляется как обман, ссоры, драки, кражи, изнасилования и другие аморальные поступки. Тот, кому не удается оправиться от срыва, объявляется сумасшедшим.

На коллективном уровне это выражается в бунтах, войнах, вредоносных идеях и упадочных течениях. Живые примеры психической наследственности столь часто встречаются в газетах, что это уже вызывает зевоту.

Осмелюсь сказать, дамы и господа, что наше душевное состояние и душевное состояние сумасшедших идентичны! Нельзя отличить сумасшедшего от здорового, как нельзя отличить, кто плох, кто хорош: человек, сидящий в тюрьме, или человек, идущий по улице. Иными словами, вся земля — огромная клиника свободного лечения, а «Клиника свободного лечения» при университете Кюсю лишь ее миниатюрная модель! И наши пациенты тому доказательство. Демонстрируя буйную психическую наследственность, они, как и мы, уверены: уж я-то не сумасшедший!

Ха-ха-ха-ха! Ну как вам, господа? Еще не в ярости? Нет?! Ужасно, ужасно… О, вы действительно прекрасные здравомыслящие господа. Цвет современной культуры! Что? О нет, нет… Вы знали, что я чокнутый, и поэтому с самого начала не слушали? Ого… Тогда я смущен… Не думал, что здравый смысл способен и на такое…

Ладно… Выходит, я не зря пришел… С давних пор наука является пристанищем дерзости и бесстыдства. Так что, с вашего позволения, воспользуюсь самыми простыми средствами, чтобы вызвать у вас жгучий стыд и взбесить вас как следует.

Полагаю, каждый, погружаясь в туманное состояние, видел разные галлюцинации и фантазии. Эти явления есть не что иное, как призраки психической наследственности. С научной точки зрения происходящее объясняется так: наступает истощение рефлекторно-симпатической функции мозга, в результате чего группы клеток (а у каждой клетки имеется своя непредсказуемая психическая наследственность) теряют связь со здравым смыслом и начинают вести самостоятельную рефлекторно-симпатическую деятельность по всему телу. Потому и возникает состояние сомнамбулизма.

Представим женщину, которая, занимаясь в тени сёдзи[47] починкой одежды или чем-то еще, постоянно пускается в грезы. «Что, если я украду кольцо в универмаге, и никто этого не заметит?.. Вот бы умер мой муж и оставил мне все деньги! Как бы весело я зажила с любовником! Замучить бы этого паразита до смерти! Что, если подсыпать крысиного яда свекрови? Может быть, совершить двойное самоубийство с этим актером… или стать вампиршей, что ли…» И тому подобное.

Или же возьмем мужчину, который смотрит из окна трамвая и рассуждает позевывая: «Что будет, если дать пощечину вот этому господину?.. Вот бы поджечь город и любоваться морем огня, которое раздувает ветер! А еще можно перерубить всех этих людишек… бросить динамит в лавку керамики… сломать ногу полицейскому… кинуть на рельсы золотых рыбок из лавки… взять ту девушку в наложницы… выкрасть банковский сейф» и прочие абсурдные идеи. Но стоит мужчине прийти в себя, как он тут же краснеет.

И все это — проявления жестокости, воинственности, животной брутальности или извращенной психологии. Из поколения в поколение наши предки пытались их сдерживать, теперь же отголоски этих чувств возникают в нашем сознании в измененном и осовремененном виде. Только неспособные к рефлексии упрямцы или же идиоты со слабой памятью могут это отрицать!

А доказательство очень простое: любая из этих сомнамбулических грез доходит в своем развитии до уровня психической ненормальности! Вспомните, при чтении пикантной сцены из романа возникает невольное слюноотделение… А вот умалишенные, чей мозг истощен, попадают во власть психической наследственности, и потому их грезы ярче и сложнее, чем сама реальность! В подобном сомнамбулическом состоянии человек теряет связь с реальностью и принимает видения за чистую монету. Поэтому все его поступки полностью подчиняются «заветам», унаследованным от предков. И моя теория это подтверждает.

Давным-давно, за три тысячи лет и три тысячи ри отсюда, в стране Индии, под смоковницей в Бодх-Гае достиг просветления великий мудрец Шакьямуни. И узрел он три стадии существования — прошлое, настоящее и будущее. Вошел он тогда в состояние полного просветления и провозгласил закон воздаяния, ибо за дела отца отвечает сын… Ну как вам? А-ха-ха-ха-ха! Это не «Проповедь праха»[48]. Денег не бросайте, денег не швыряйте! Это лекция о новейших, наисовременнейших достижениях психиатрической науки! Разъяснение той кошмарной жизни духа, которую вы, господа, ощущаете на себе каждый день.

Так вот, господа! Удивляться еще рано, ибо я не успел познакомить вас с основным принципом психиатрии, с ее ценнейшим, ужасающим, поразительным фактом!

Думаю, в целом вы уже поняли, что я хотел сказать. Смена поколений подобна засыпанию и пробуждению ото сна. Засыпая, мы начисто забываем все, что было вчера, но наутро плотник строит тот же дом, который возводил вчера, а маляр красит ту же стену. Мы вспоминаем: «вроде вчера я тут обронил монетку» или «вчера я встретил здесь красивую девушку». И начинаем озираться и застываем на месте, словно болваны…

Так же с психической наследственностью. Родители — ваше вчера, дети — ваше завтра. А ночь — время, когда из вчерашнего «я» рождается «я» сегодняшнее, то есть время темной, бессознательной беременности.

Таким образом, когда любой человек — мужчина или женщина — сталкивается с некоторой ассоциацией психического состояния предков (посредством какой-либо сцены или даже явлений природы), он, словно плотник или маляр, возвращается во «вчерашнее» психическое состояние.

Таких психических состояний, что мы унаследовали от предков, множество. Разнообразные сценки, предметы, ситуации… И днем и ночью, без малейшего перерыва они стимулируют нашу психику, и это поистине страшно! То есть принцип психической наследственности — это бог Уситора-но Кондзин![49] И доказательства не заставят себя долго ждать.

А-ха-ха-ха-ха! Только не перепутайте, это вам не «О-Фудэсаки», священное писание Оомото-кё![50] Это абсолютно простые и заурядные факты из повседневной жизни. Наше с вами настроение меняется с утра до ночи, как ему только вздумается. Мы собираемся в кино, но вдруг оказываемся на ночном базаре. Мы выходим из дома, чтобы подготовиться к путешествию, и застреваем в библиотеке. Двое хотят пожениться и вдруг прямо перед свадьбой перестают любить друг друга. Некто стаптывает семь пар обуви в поисках места, но вдруг беспричинно отказывает работодателю…

Подобные казусы происходят оттого, что нашей психикой управляют бесчисленные триггеры, которых мы не замечаем. А все потому, что отношения, которые складываются между этими триггерами и нашей психической наследственностью, калейдоскопически изменчивы и тонки, но вместе с тем крайне глубоки…

Ну что думаете, господа? Не кажется ли вам, что тот, кто как следует изучит взаимосвязь между этими триггерами и психической наследственностью, сумеет разыгрывать всякие штуки, провоцируя различные изменения в психике других людей, словно лаборант, который проводит физические или химические эксперименты?

В качестве простого примера рассмотрим психологию преступника. Для людей подобного типа порой бывает достаточно самого ничтожного, поистине случайного триггера. Например, вы засмотрелись на ручку с красными чернилами, и вам почему-то захотелось выколоть глаза актрисе на фотокарточке. Во время бритья вы вдруг замираете и, зловеще глядя на свое отражение в зеркале, начинаете ухмыляться. А если, находясь с вами в постели, женщина шутливо заявляет «можешь убить меня!», вы понимаете, что не прочь сделать это по-настоящему. Или другой пример: добропорядочные мужчина и женщина, случайно столкнувшись в приемной, слышат пение птицы, и между ними вспыхивает страсть. Встречаются и вовсе парадоксальные ассоциации! Вы смотрите на голубое небо или белую стену и тут же погружаетесь в жестокие мысли. Глядите на туман за окном — и вам хочется совершить вооруженный налет. Слышите, как бушует за окном непогода, — и вам представляется, что вы бредете с кинжалом за пазухой.

Это есть не что иное, как психическая наследственность, таящая в себе зерна преступной психологии!

Более того, в старинных легендах и хрониках можно обнаружить многочисленных героев, которые, глянув на таинственный запретный свиток, начинали говорить странные вещи или, прикоснувшись к древнему семейному мечу, менялись в лице.

Все эти истории ярко демонстрируют нам, что представляет из себя ужасающая психическая наследственность! И в проработанных мною источниках подобных примеров целая гора!

Кстати! Что, если мы как следует изучим этот пугающий механизм и научимся применять его на практике? Не превзойдет ли новая техника иллюзии все то, что сделали Инуяма Досэцу, Исикава Гоэмон, Тэндзику Токубэй и Дзирайя[51]?..

Но даже не замахиваясь на столь амбициозные цели, при помощи подобных методов вы сумеете свести с ума первого встречного! Такие техники не производят шума и не оставляют после себя кровавых следов, в отличие от других орудий преступлений, где наука используется во зло. Так, даже средь белого дня никто ничего не заподозрит! Преступление, которое окажется не по зубам даже самым прославленным детективам! А если преступлений будет все больше и больше?..

Хе-хе-хе!.. Можете выдохнуть! Каким бы авторитетным психиатром я ни являлся, свести вас с ума через экран у меня не получится. А было бы, пожалуй, забавненько! Ха-ха-ха…

Однако проблема таких преступлений уже покинула сферу гипотез и предстала перед вашими взорами.

О нет, не удивляйтесь! Мой дорогой друг Кётаро Вакабаяси, декан медицинского факультета Императорского университета Кюсю, поручил мне отредактировать введение к его знаменитой работе «Психиатрическая преступность и методы ее расследования», и теперь, хотя это не вполне вежливо, я прочту вам один отрывок… Так вот…

Настоящие исследования доказывают, что подобные преступления совершались испокон веку. Например, известно, что последователи мистических учений Эн-но Гёдзя[52], Абэ-но Сэймэя[53], Кобо Дайси[54], те, кто практикуют оммёдо или веруют в тайные доктрины секты Сингон, отшельники, заклинатели, шаманы, мико и другие приверженцы многообразных культов богов и будд долгие годы накапливали знания из области психиатрии. При помощи этих знаний они ловко манипулировали наивными людьми — женщинами, детьми, невежественными мужчинами, вторгались в их душевную жизнь и управляли «подопытными» на свое усмотрение.

Другими словами, с точки зрения современной психиатрии рецепты фольклорных «чудес» (как то: использование оборотня-кицунэ, наведение тайной порчи Сингон, воздействие духов живых и мертвых — икирё и сирё[55], кары божеств и будд) получают научное обоснование.

Люди, владеющие гипнозом, телекинезом и подобными парапсихическими техниками, оказывают необыкновенное влияние на задворках общества. Однако их роль в таинственных и трудно раскрываемых преступлениях видится неоднозначной…

Утверждать, что в нашей стране, в ее многочисленных психиатрических больницах, в ночлежках для бродяг и просто среди блуждающих по улицам сумасшедших нет жертв таких преступлений, невозможно. Однако ввиду отсутствия доказательств статистическими данными мы не располагаем. Оно и понятно, ведь преступления, в результате которых жертве наносится психический урон, не оставляют по себе улик наподобие кровавых следов и не сопровождаются подозрительными шумами или клубами дыма. К тому же сама жертва бывает неспособна к даче полноценных свидетельских показаний, а для полноценной реабилитации после пережитого может потребоваться продолжительное время, и это если восстановление вообще возможно. Но даже в случае полного выздоровления крайне маловероятно, что жертва вспомнит обстоятельства преступления. Это сильно затрудняет подобные расследования.

Современная культура — несомненно, является культурой научного материализма. Следовательно, широко распространены преступления, которые можно объяснить с точки зрения материалистической науки. Но в будущем, по мере развития психиатрических теорий, преступления, базирующиеся на их принципах, получат широкое распространение. Также очевидно, что по степени ужаса и жестокости они не будут уступать современным научно-материалистическим преступлениям. Таким образом, на нас, судебных медиков, ложится бремя расследования подобных преступлений и выявления орудий их совершения. Какие же принципы помогут проанализировать специфику подобных преступлений?.. (Конец цитаты).

Ну что, господа? Кётаро Вакабаяси, достойный всяческих похвал судебный медик, исследует психиатрическую преступность, которая в ближайшем будущем распространится по всему миру. С прилежанием, достойным ловца блох, он ищет живые примеры, чтобы пресечь это явление в зародыше. Однако, несмотря на то что психические больные и самоубийцы — предполагаемые жертвы подобных преступлений — бродят по всей планете, профессор Вакабаяси не может найти живых доказательств внушений, то есть улики преступлений. Положение его трагическое, ибо без доказательств никак не опубликовать труды. И потому все у доктора Вакабаяси находится под подозрением — малейший жест, любое выражение лица, глаз, рук, губ, манера говорить — уж не улики ли это психиатрических преступлений?

Однако… Господа! Один такой великолепный исследовательский материал свалился мне в руки! На самом деле, первым его обнаружил мой друг Кётаро Вакабаяси, который увидел в том небывалый пример психиатрической преступности и провел расследование. С другой же стороны оказалось, что этот самый материал как нельзя хорошо подходит для иллюстрации моей теории «психической наследственности»! Однако только я взялся за этот материал и не на шутку увлекся его исследованием, фортуна вдруг повернулась ко мне спиной и этот «материал» довел меня до того, что пришлось купить билет на тот свет и собраться туда без гроша в кармане… И не только сам субъект, не только страшное внушение, что свело его с ума, но жуткие, загадочные обстоятельства, вызвавшие сомнамбулический припадок, пронизанный его психической наследственностью…

Похоже, я смог получить исчерпывающие, невероятные детальные данные о психической наследственности! И это было столь приятно, что мое сердце растаяло и потекло от удовольствия. Ведь это национальная… нет, всемирная драгоценность! Абсолютно научная и в то же время романтическая, на сто двадцать процентов эротически-гротескно-нонсенсная… беспрецедентно масштабная! Драгоценность с великой историей! Это просто нечто!

А-ха-ха-ха, простите. Я понял, понял… Прекратите аплодировать! Простите, слишком много слов в превосходной степени… Видимо, затупилась рефлекторно-симпатическая функция. Позвольте-ка немножко полечить ее при помощи бутылочки «Кинг оф кингз» и гаванской сигары… Пффф… Опа — колечко! Я на кафедре стою, что ли?.. Выйду-ка я из кадра — побуду комментатором таинственных событий. И это с одного удара разнесет ваш здравый смысл вдребезги!

Что? Если я выйду из кадра, ничего не изменится? Ого… Опять камень в мой огород… Трудно с теми, у кого голова так варит… Но уже скоро вернется мой двойник, чтобы лично испытать эту таинственную психическую наследственность методом свободного лечения. Поэтому я — настоящий я — должен сойти с экрана и лично дать объяснения, иначе все пойдет наперекосяк… Это вам не футуристическая пьеса!

Итак, дамы и господа! Кинокомпания «Кэй & Си Масэйки» представляет вашему вниманию суперособенный цветной и звуковой фильм с титрами под названием «Свободное лечение сумасшедших»! Все актеры — от главных до второстепенных — играют самих себя.

Главные герои — девушка и юноша невиданной красоты — попадают в центр будоражащего, кровавого водоворота, что закрутился в незапамятные времена и увлек за собою тела и души более чем двух десятков мужчин и женщин! И вот, изобилуя ужасными тайнами и шокирующими откровениями, эта история достигает точки наивысшего накала! И здесь, в «Клинике свободного лечения сумасшедших», случится жестокая и трагическая развязка (или это еще не конец?!).

Желаю приятного просмотра! [ЭКРАН ГАСНЕТ]

[ТИТР] Итиро Курэ (родился 20 ноября 1907 г.).

Подозревается в двух загадочных преступлениях: удушении матери и удушении невесты.

Содержится в «Клинике свободного лечения сумасшедших» при кафедре психиатрии Императорского университета Кюсю.

19 октября 1926 года.

[ПОЯСНЕНИЕ] Сначала познакомимся с главным героем нашей истории. Вы уже наблюдали его среди десяти сумасшедших — это тот молодой человек, что следил за стариком с мотыгой. Как сообщается в титре, его зовут Итиро Курэ, в этом году ему исполнится двадцать лет[56]. Как видите, он такой невинный и смазливый, что даже у мужчин возникает некое чувство привязанности.

Вы можете поинтересоваться, для чего мы показали его лицо крупным планом, прежде чем пуститься в детальные объяснения, ответ будет таков: его внешность имеет крайне важное значение для исследования психической наследственности, что лежит в основе данного происшествия.

Как вам известно, в настоящий момент физиогномика не считается настоящей наукой, однако некоторые ее положения доказала сама жизнь, поэтому доктор Масаки проводит тщательный физиогномический анализ каждого нового пациента и изучает его расовые и этнические черты. Иными словами, психическая наследственность конкретного человека есть совокупность психических черт как его непосредственных предков, так и разных варварских племен, что смешивались в доисторические времена. Поэтому, когда мы говорим о Японии, и в физиогномике, и в характере ее обитателей можно встретить черты монголов, индусов, малайцев, евреев, римлян, айнов, славян, которые, сливаясь в единое целое, формируют особый облик каждого человека. То есть наша физиогномика — это не что иное, как миниатюрное генеалогическое древо, отражающее каждого из предков.

Аналогичным образом можно рассматривать и характер человека — как сгусток характеров его предков. Поэтому для исследования необходимо принимать во внимание и сопоставлять с проявлениями болезни не только поверхностный нрав человека, но и скрытые, не замечаемые им самим черты.

Доктору Масаки давно известно, что любители собак и лошадей с первого взгляда — по качеству шерсти и телосложению — способны весьма точно определить родословную, характер, привычки и даже тайные физические способности животного! И если детективы и судебные медики станут игнорировать в своей работе подобную информацию, их построения будут обречены на провал!

А теперь, в соответствии с диагностическими заметками доктора Масаки, попробуем физиогномически проанализировать внешность данного молодого человека. При анализе зловещего происшествия, едва взглянув на этого юношу, любой отметит, что цвет его лица слишком белый для японца. И даже если мы исключим целомудренный румянец, то прозрачная, молочная белизна, что просвечивает через здоровый, присущий японцам тон кожи, намекает на каплю европеоидной крови. Более того, из записок о его происхождении, с которыми мы ознакомимся позже, можно предположить, что в нашем подопытном проявились черты, привнесенные в Китай через горы Тянь-Шань варварскими племенами ху[57] более тысячи лет назад.

Пойдем далее: чистый монголоидный расовый тип этого юноши проявляется в исключительно прямой линии черных волос и характерной форме ноздрей — они практически не искривлены, и если вы при помощи специального инструмента заглянете внутрь, то увидите все вплоть до дна. Не смейтесь! С точки зрения генетики это очень важно, ведь ноздри европейцев страшно извилисты!

Итак, за вычетом этих монголоидных элементов при внимательном изучении лица молодого человека мы обнаружим смесь черт, присущих разным расам.

Прежде всего, его лицо обладает овальной яйцеобразной формой с округлостью, свойственной латинской расе, брови и ресницы густые и длинные, будто прорисованные кистью, а темные круги под глазами голубоваты, что является отличительной чертой айнского типа. Форма носа чисто греческая, четкая параболическая линия щек и челюсти и маленькие губы чуть волнистых очертаний ассоциируются с тем арийским типом, который часто встречается у буддийских статуй в нашей стране. Но смотрите внимательно! В центре не слишком выраженного подбородка виднеется ямочка, свойственная скандинавской расе! Про ямочки говорят: «на щеках рубины, на подбородке алмаз», но для мужчины это необязательный элемент красоты. Как видите, ямочка эта становится более заметной, когда юноша улыбается.

А теперь сопоставим описанные физиогномические черты с чертами его характера и обнаружим удивительные совпадения! Лучше всего при сопоставлении выявляются прирожденные свойства, потом интересы, затем таланты, в таком порядке… То есть этот юноша добр и послушен, как японец, почтителен, как айн, и умен, как представитель латинской расы. И еще: поглядите, как томно и отстраненно он моргает — будто окутанный меланхолией скандинав… В целом же стоит отметить, что для своего возраста молодой человек наделен сравнительно тихим и спокойным характером.

Однако этот, казалось бы, уравновешенный характер был за короткое время перевернут вверх дном при помощи психических внушений, и тогда дала о себе знать страшная кровь континентальных племен! Суровая и жестокая, она сыграла ключевую роль в ужасных, таинственных событиях… Другими словами, истинные причины этого беспрецедентного и чудовищного происшествия кроются в наследственности, доставшейся молодому человеку от континентальных монгольских племен (не зря я тут рассказывал вам про ноздри!).

Кроме того, в его личности имеется еще одна важная черта, которой не следует пренебрегать. С одной стороны, наш герой крайне оптимистичен и весел. Он импульсивен и моментально реагирует на малейшие изменения внешней среды — смеется и плачет, не стесняясь окружающих. У него изменчивый характер, которым отмечены французы. Как правило, он выражается в небольшом подбородке латинской формы. Но, с другой стороны, все описанные свойства проявляются у него лишь в особенном состоянии. Ранее мы говорили, что этот молодой человек умен, стеснителен и замкнут… Однако с момента прибытия нашего героя в «Клинику свободного лечения» доктор Масаки не оставляет надежды, что эти сентиментальные и страстные черты еще дадут о себе знать во время длительных припадков или в период восстановления…

Теперь вы имеете примерное представление о физиогномике и характере Итиро Курэ. И от одной лишь мысли о том, что Создатель сумел вложить черты и особенности различных рас в столь нежное, столь красивое и трогательное существо, щемит сердце… Но нам — тем, кто шествует под знаменами науки и прогресса — не остается ничего, кроме как склониться перед этим живым шедевром, онемев от вдохновения…

Далее мы расскажем от имени доктора Масаки, как разворачивались таинственные события вокруг психической наследственности этого юноши. Виноват, ошибся! События будут запечатлены буквально при помощи двух «глазолинз» и двух «ухофонов», установленных в киночерепе для демонстрации цветного звукового фильма, снабженного титрами! [ЭКРАН ГАСНЕТ]

[ТИТР] Таинственный случай в прозекторской кафедры судебной медицины Императорского университета Кюсю.

26 апреля 1926 года.

[ПОЯСНЕНИЕ] Как видите, экран абсолютно черный, будто лак уруси[58]. Следовательно, комментировать пока нечего, но я прошу вас приглядеться получше. В верхнем левом углу экрана, темном, как черный сатин или бархат, как ночное небо, по которому летит воронья стая, едва виднеется бледно-голубой огонек — вот он, кружочек с неровным краем, напоминающий светлячка… Это слабо фосфоресцирует содержимое стеклянной тарелки: в ней лежит желудок гейши, которая отравилась новомодным крысиным ядом.

Думаю, господа, вы уже поняли, что эта тьма совсем необычная. Перед вами вид на прозекторскую кафедры судебной медицины Императорского университета Кюсю, а показан он через дырку в полу чердака, куда забрался сегодня ночью доктор Масаки.

Здесь часто бывают дворники, в которых проснулся вуайеризм, и порой заглядывают чересчур любопытные журналисты, чтобы посмотреть на вскрытия. Дырка, напоминающая букву Y, тут очень давно, и благодаря небезуспешным попыткам ее расширить, если чуть повернуть голову, можно увидеть прозекторскую целиком. Надо признать, что здесь, несмотря на тесноту чердака, чувствуешь себя комфортней, чем в вагоне третьего класса! А грязный фосфоресцирующий сосуд на самом деле находится на столе в углу, но фильм снимается вертикально, поэтому его видно вверху кадра.

Не стоит и уточнять, что в комнате, кроме этого сосуда, есть и другие предметы. Однако плотно закрытые ставни и входная дверь не позволяют мраку рассеяться, поэтому, кроме стеклянного сосуда, не видно ничего. В мертвой тишине лишь камера доктора Масаки прокручивает темную, как лак уруси, пленку цветного звукового фильма с титрами: пятьдесят сяку… сто сяку… двести сяку… триста сяку…

И для чего доктору Масаки так мучиться и тащить свою кинокамеру с двумя микрофонами и с двумя линзами для цветного звукового фильма с титрами под крышу прозекторской?! Зачем он терпеливо вглядывается в эту темноту? Камера все продолжает снимать… Да разве пристало профессору, наделенному всяческими регалиями, вести себя подобно крысе?! Вероятно, дамы и господа, вы пребываете в недоумении, но все объяснится позже, а пока я не буду тратить на это время.

Одиннадцатый час вечера, 26 апреля 1926 года… С того момента как совершилось таинственное преступление, замешанное на психической наследственности Итиро Курэ, прошло примерно двадцать часов… Черная пленка крутится и крутится: пятьсот футов… восемьсот футов… тысяча футов… тысяча пятьсот футов… На экране все так же темно и тихо, и лишь фосфоресцирующий сосуд привлекает к себе взгляды… В то же время где-то далеко-далеко, в комнатке швейцара, бьют часы. Три… два… раз… Бом… бом… бом… бом… бом… бом… бом… бом… бо-о-о-о-ом…

Когда часы бьют одиннадцать, стучит деревянная крышка и сразу же мрак перед нашими глазами прорезается светом, да таким ярким, что кружится голова. Все пространство заливает свет. Похоже, в комнате таился некто, и сейчас он включает одну за другой четыре лампы силой в двести свечей. Теперь вы видите все!

О нет! Какой же тут творится ужас…

Прежде всего бросается в глаза крепкий овальный стол для вскрытий, что стоит в центре комнаты, это от него исходит зловещее сияние. Когда-то белый мрамор этого стола был великолепен и свеж, но из-за многочисленных вскрытий его пропитали кровь, жир и грязь, придавшие ему столь мрачный оттенок.

Недалеко от изогнутого черного валика, который валяется на этом столе (в левой части киноэкрана), поблескивает длинная цилиндрическая деталь стерилизатора Шиммельбуша[59] — ее наверняка делали по спецзаказу. Неземной вид! Бесконечные тонкие струйки пара, выходящие из бесчисленных отверстий, напоминают гигантский собор или средневековую тюрьму. Затем… быть может, вы еще не заметили, у стены, под правым окном, находится странный длинный ящик, покрытый белой тканью. Разумеется, это гроб, в котором лежит покойник. Впрочем, гробом в прозекторской никого не удивишь… но этот все же привлекает внимание. Быть может, потому, что он покрытый дорогим, в каком-то смысле даже элегантным шелком?.. Должен сказать (с вашего позволения, я чуть отклонюсь от темы), что практически никогда в прозекторскую кафедры судебной медицины не вносили столь роскошные гробы! Чаще всего это бывают ящики из грубо отесанных досок, на которых мелом указан номер.

Вокруг этих странных объектов — стола, стерилизатора и гроба — расположились тени самых разных предметов — пробирок, реторт, лабораторных стаканов, колб, больших и малых бутылок, скальпелей, а между ними — золотые, серебряные, белые, черные приборы и устройства… На полу, на столе, на полках выстроились фиолетовые, коричневые, молочно-белые и бесцветные стеклянные сосуды и бурые глиняные горшки. В них покоятся куски серой плоти, кости кобальтового оттенка, кровь цвета сепии… И все это в ослепительном холодном свечении, которое пробирает душу немотой. Оно колет и режет, создавая симфонию странных проекций, теней и форм…

Но вот… смотрите! Между гробом, покрытым белой тканью, и белым мраморным столом встает во весь рост странный черный человек… Голова его и тело облачены в темно-серый прорезиненный костюм, на руках двойные черные перчатки из шелка, на ноги надеты высокие резиновые сапоги вроде тех, что носят рыбаки в холодную зимнюю пору, а на лице черная маска с прозрачным целлулоидным окошком в желтой рамке — видны только глаза. Всем своим обликом он напоминает одного из тех колдунов, что едят сердца врагов, или жуткую куколку темной бабочки в центре рощи, увеличенную в несколько тысяч раз… Какой он высокий — вот так запросто вытянул руку и включил свет! Я думаю, после этих слов вы уже догадались, о ком речь. Этот таинственный индивидуум, создатель знаменитого, первого в мире метода определения родства путем анализа крови, человек, который в настоящий момент пишет известную диссертацию под названием «Психиатрическая преступность и методы ее расследования», не кто иной, как светило судебной медицины, доктор Кётаро Вакабаяси!

Можете ли вы представить, что глубокой ночью, через двадцать часов после того загадочного преступления, в котором замешана психическая наследственность Итиро Курэ, доктор Кётаро Вакабаси, специалист по судебной медицине, тайно пробирается в прозекторскую с какой-то целью? Он завершает ужасающие приготовления и ждет, пока часы пробьют одиннадцать. И вот, когда засыпает и дворник на страже, и весь медицинский персонал, он включает свет… Дамы и господа, неужто вы до сих пор не поняли, какие ужасы тут творятся?!

Конечно, непосвященной публике может показаться, что все идет своим чередом: сейчас доктор Вакабаяси начнет вскрытие того трупа, что лежит в гробу…

Но сами посудите, почему же в комнате нет ни одного ассистента доктора Вакабаяси? Обычно при таком важном деле, как вскрытие, присутствуют один или два помощника… Однако доктор Вакабаяси, как видите, никого не позвал и вынужден исполнять эту важную и конфиденциальную работу в полном одиночестве… И еще: обе двери в прозекторскую тщательно закрыты, в них вставлены ключи, а значит, все не случайно! Видимо, это не рутинное вскрытие трупа и мы имеем дело с тайной!

Но пока мы занимались размышлениями, доктор Вакабаяси подошел к раковине в углу комнаты, тщательно вымыл руки, не снимая перчаток, медленно наклонился, сбросил белое покрывало, откинул массивную крышку гроба — невиданного прежде в этой комнате — и достал оттуда тело девушки в роскошной одежде.

Если вы помните предыдущие объяснения, то, думаю, уже догадались, кто она такая.

Действительно, это невеста Итиро Курэ, главного фигуранта преступления, о котором мы говорили раньше. Недавно должна была состояться их свадебная церемония. Девушку зовут Моёко Курэ. Она — неслыханная красавица, которой в этом году должно было исполниться семнадцать лет. Итиро Курэ — ее жених невиданной привлекательности, главный пациент «Клиники свободного лечения» и киногерой в сверхважном, сверхвременном, сверхинтеллектуальном психологическом фильме компании «Кэй & Си Масэйки».

Теперь же Моёко Курэ, главная звезда ленты, призванная выразить фантастическое очарование и ужас психиатрии, появляется на экране в виде трупа в гробу…

На ней утикакэ модного в нынешнем сезоне цвета полной луны[60], на котором вышита сосна в ослепительной весенней дымке. Три абсолютно новых, аккуратно надетых кимоно фурисодэ[61] запахнуты на левую сторону, как и положено покойникам. Фиолетовый шелковый подол украшен узором из журавлей. Пояс оби вышит золотыми и серебряными парчовыми нитями… И эта необыкновенная, ужасающая красота лежит в гробу из белого дерева…

Достаточно беглого взгляда на умершую, чтобы понять: случилось нечто, выходящее из ряда вон. И картина эта столь горька, что при одной мысли о людях, положивших несчастную во гроб, щемит сердце.

Однако доктор Вакабаяси по своему характеру само воплощение науки и чужд каких-либо сантиментов. Делая вид, будто равнодушен к роскошной одежде, он бесцеремонно отодвигает утикакэ, оби и тройное фурисодэ к краю гроба. Теперь мы видим лицо, покрытое белым шелком, белые сложенные ладони, связанные шелковой лентой запястья, алый нагадзюбан[62], выкрашенный в технике юдзэн[63], пояс сигоки[64] в алую крапинку, алое юмодзи[65], которое будто пылает, и бледные лодыжки в белых носках-таби[66]…

Доктор Вакабаяси достает черными руками девушку из гроба под яркий свет электрических ламп. Невообразимый ужас и невообразимое очарование этой сцены контрастируют с холодными и бесстрастными образами инструментов и машин, что выстроились безжалостными рядами в прозекторской. Но сильней всего терзает душу блеск ее длинных черных волос и следы густых белил и помады на усталом лице. И еще… О! Посмотрите на это!

На шее, подкрашенной до воротника кимоно, остались яркие пятна — следы удушения… красные и фиолетовые полосы странгуляционных борозд.

Черная фигура доктора Вакабаяси спокойно укладывает девушку на мраморный стол для вскрытия, бесцеремонно разрывает белые шелковые ленты, которыми стянуты запястья, развязывает пояс сигоки и разрывает нагадзюбан на груди. Затем с аккуратностью, присущей эксперту в профессии и мастеру вскрытий, осматривает тело красавицы с головы до ног. Тело, лишенное малейшего изъяна. Потом останавливается, чтобы отдохнуть, выдыхает и, скрестив руки высоко на груди, взирает на нее, словно черная железная статуя…

О чем же думает одетый в черное доктор Вакабаяси? Сейчас, глубокой ночью, оставшись один на один с телом юной девушки невероятной красоты?.. Быть может, он вспоминает те события, крайне запутанные, жестокие и странные, что привели к гибели жертвы, и пытается развязать узел путем своих блистательных и острых наблюдений?.. Или… быть может, это тело, какого никогда не бывало в прозекторской, тело, наделенное жестокой красотой и глубоким очарованием, повергает доктора-холостяка, посвятившего всю жизнь науке, в транс?.. Нет-нет. Подобные мысли есть проявление неуважения к строгому и аккуратному профессору, потому мы не станем углубляться в эту тему.

Вдруг доктор Вакабаяси словно приходит в себя. Он оглядывает комнату, в которой больше никого нет, сует руку в правый карман своей черной одежды и внезапно, будто вспомнив о чем-то, приближается к гробу и достает из-под наваленных дорогих нарядов длинную черную трубку в форме рожка, похожую на детскую игрушку. Это стародавний стетоскоп для выслушивания едва заметных звуков тела. Врачи такими уже практически не пользуются, хотя они куда удобней, чем современные резиновые модели. Доктор Вакабаяси приставляет стетоскоп одним концом к телу девушки под левым соском и, не снимая маски, прижимается ухом к другому концу, а затем сосредотачивается.

Неужели доктор Вакабаяси надеется услышать удары сердца?! О… что за странные манипуляции он совершает? Скорее он услышит сердца зрителей, которые теперь колотятся со страшной силой!

Но смотрите! Все еще не отнимая уха от своего старомодного стетоскопа, доктор Вакабаяси достает из фартука большие серебряные часы и сосредоточенно смотрит на них. Он определенно слышит биение сердца! Значит, девушка, что лежит на столе для вскрытий, жива?! А ведь и правда, на ее теле нет характерных голубых пятен, которые появляются на трупе по прошествии некоторого времени. И если мы примем во внимание отсутствие следов окоченения, то выходит, девушка была помещена во гроб… А эти следы на ее шее…

Что за чудные дела?!

Однако доктор Вакабаяси совершенно не удивлен. Он отнимает стетоскоп, кладет его вместе с часами в карман жилета и удовлетворенно кивает два раза, а затем снова оглядывает тело девушки.

Судя по всему, доктор Вакабаяси с самого начала знал, что девушка находится в состоянии мнимой смерти. Это редкое явление, которое все же встречается в судебной медицине. Безусловно, пациентку осмотрели и местный врач, и судебный хирург… Но зачем же, зная, что девушка жива, доктор Вакабаяси положил ее в гроб и принес сюда?! И почему он проводит все эти манипуляции в полном одиночестве и за закрытыми дверьми?.. Мы не можем ответить на эти вопросы, но будьте уверены, что доктор Вакабаяси, крупнейший специалист по судебной медицине, изучил все случаи мнимой смерти, какие только возможно! И тот факт, что смерть девушки оказалась мнимой, должен держаться в строгом секрете, ведь, по мнению доктора Вакабаяси, он сыграет ключевую роль в расследовании неслыханного, загадочного преступления!

Но это еще не все! Наверняка доктор Вакабаяси, этот черный монстр, что таился некоторое время во мраке, открывал крышку гроба, чтобы с помощью определенных манипуляций привести девушку в чувство и послушать биение сердца через стетоскоп… Ведь когда часы пробили одиннадцать, был слышен стук — наверняка это доктор Вакабаяси закрывал крышку гроба. Тогда-то он и забыл стетоскоп в одежде… Пожалуй, сама по себе деталь эта незначительна, однако она говорит о том, сколь взбудоражен был доктор Вакабаяси, как правило безукоризненно сосредоточенный и спокойный. Наверное, позабыв обо всем, доктор пытался вернуть девушку к жизни?..

Но это всего лишь начало! Скоро вы узнаете, как тонко мастерство доктора Вакабаяси и как искусны его навыки.

Осознав, что девушка на столе приходит в себя, доктор Вакабаяси в крайнем нервном напряжении снимает перчатки. Он засовывает руку в набитый карман брюк, поочередно достает оттуда разные предметы и раскладывает их на столе. Бутылочка краски для волос, бамбуковая зубная щеточка, несколько новых кистей, маленькая баночка индийских чернил, коробочка с румянами и помадой, лосьон для лица, бальзам, крем, пудра и тому подобное. Все это так неуместно в прозекторской… Он распаковывает коричневый сверток, припрятанный на полке у двери, и достает оттуда белое фланелевое кимоно, дешевый шелковый пояс из Хакаты, «столичное» косимаки[67], белый костюм и колпак медсестры, шляпу, ремешок, тапочки и шпильки для волос. Все эти вещи, абсолютно новые, он выкладывает на деревянном столе. Он подготовил все эти предметы днем, чтобы, вероятно, как-то применить их к девушке, но с какой целью — непонятно.

Затем доктор Вакабаяси снова внимательно выслушивает через стетоскоп ее сердце, достает с полки коричневую бутылочку и, отвернувшись, смачивает слегка кусок ваты прозрачной жидкостью. Он медленно подносит вату к лицу девушки, на котором еще остались следы косметики, а левой рукой при этом меряет ей пульс. Как вы уже догадались, вата пропитана эфиром, который не дает девушке проснуться. Но для чего этот наркоз?.. Загадка! Действия доктора Вакабаяси становятся все менее понятными.

Закончив с анестезией, доктор Вакабаяси прикрывает грудь девушки, подходит к полке с лекарствами и достает оттуда огромную переплетенную тетрадь с листами бумаги из Мино[68]. На ней печатными буквами написано: «Реестр трупов… медицинский факультет университета Кюсю». Доктор Вакабаяси открывает этот реестр, на каждой странице которого видны колонки: «номер трупа», «дата получения», «имя и адрес получателя», «дата передачи», а в конце стоит личная печать доктора Вакабаяси. Он пролистывает книгу почти до половины и на предпоследней исписанной странице зажимает пальцем вторую строку снизу, где значится: «труп № 414; контейнер № 7». Затем он кладет реестр на стол, протягивает руку и щелкает четырьмя выключателями, гася лампочки в двести свечей у себя над головой.

Комната снова погружается во мрак.

Далее следует другая сцена, которая тоже начинается с темноты… Что же продемонстрирует нам эта пленка? [СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ]

Черная пленка все крутится перед глазами зрителей… Десять футов… Пятнадцать… Тридцать… Пятьдесят… И вот в центре тьмы появляется блеклое желтое пятнышко — свет лампы. Мы глядим в какое-то мрачное помещение сквозь замочную скважину. Но, дамы и господа, доводилось ли вам когда-нибудь видеть подобное?!

Темная бетонная лестница справа намекает на то, что перед нами подвал. А вот и выкрашенные в белый цвет ящики с трупами. Это покойницкая, за которую отвечает декан медицинского факультета университета Кюсю. Даже летом здесь настолько холодно, что волосы встают дыбом! А уж теперь, глубокой ночью, царит такая мрачная тишина, что боишься услышать дыхание мертвых…

Оказавшись тут, декан факультета медицины, этот черный монстр доктор Вакабаяси, некоторое время мучительно и непрестанно кашляет, словно от холода комнаты. Затем достает из кармана ключ и снимает тяжелый висячий замок с контейнера, на котором указана цифра «семь». Потом он перетаскивает этот тяжелый контейнер на первую подставку и, не дав себе ни минуты отдыха, выкладывает обмотанный бинтами труп девушки на пол. Лицо у этого трупа уродливое и черное, совсем не похожее на лицо той девушки в состоянии мнимой смерти… Но возраст и типаж, пожалуй, совпадают.

Кажется, доктор Вакабаяси давно заприметил это тело. Уверенными движениями он возвращает контейнер на место, вешает замок, взваливает труп на плечо, будто бревно, и шаг за шагом поднимается по бетонной лестнице, выключая свободной рукой свет. Подвал погружается во мрак. [СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ]

Некоторое время экран продолжает быть таким же темным, но прислушайтесь: звучит громкий лай! Это дворняжки для опытов, их клетки находятся недалеко от сосновой рощи. Завидев странную фигуру доктора Вакабаяси, крадущегося между покойницкой и кафедрой судебной медицины с трупом на плече, они заливаются звонким лаем. Вслед за собаками просыпаются обезьяны, овцы, птицы и принимаются кричать — каждый на свой лад. Как неспокойно, как страшно! Но на самом деле животные поднимают шум каждую ночь, поэтому никто ничего не заподозрит. Да и кому придет в голову, что собаки залаяли, увидев нечто из ряда вон выходящее?! Неужто декан медицинского факультета уважаемого университета вздумал воровать труп из-под собственного носа?.. Постепенно оглушительные крики зверей тонут в темной весенней ночи, что окутала территорию Императорского университета Кюсю…

И как только воцаряется тишина, в прозекторской кафедры судебной медицины зажигается свет четырех лампочек по двести свечей каждая. Перед нами окоченелый труп № 414, лежащий на цементном полу. Доктор Вакабаяси тщательно закрыл железные двери и теперь, не снимая маски и прерывисто дыша, стоит у стола для вскрытий. По лицу его струится пот.

27 апреля 1926 года. Ночь. В прозекторской кафедры медицинского факультета Императорского университета Кюсю лежат рядом две девушки. Одна — красивая и воскресшая, другая — страшная и окоченевшая… К той, что в алом нагадзюбане на столе для вскрытий, уже начали возвращаться краски жизни, и даже можно заметить, как тихонько поднимается и опускается ее грудь — она дышит… Возможно, из-за необыкновенного спокойствия или из-за контраста с уродливым лицом другой девушки ее облик кажется еще краше, в нем проступает невиданное, зловещее очарование…

Доктор Вакабаяси проверяет действие анестезии — подсчитывает ее пульс, впившись глазами в секундную стрелку часов. Черная фигура доктора, слегка склонившего голову, напоминает статую, а сама прозекторская, полная невыразимого безмолвия, — глубоко погребенный склеп…

Но вскоре доктор Вакабаяси отпускает руку девушки, убирает карманные часы, аккуратно поднимает ее тело и укладывает на крышку гроба в углу. Вместо нее он кладет на стол окоченелый труп № 414, располагает голову девушки на старинном деревянном изголовье, берет серебряные ножницы и аккуратно разрезает бинты, которыми обмотано тело. Глядите! У нее иссиня-черная кожа, покрытая сплошь — от спины до груди и от груди до бедер — большими и маленькими разноцветными рубцами. Это следы от побоев, царапины и ожоги. Коричневые, черные, фиолетовые… кривые, прямые… Под ярким светом разнообразные отметины вкупе с трупными пятнами кажутся облепившими тело змеями, ящерицами и жабами, которые будто бы вот-вот зашевелятся…

Для многих из вас наверняка не тайна, что трупы для вскрытия нередко попадают в университеты и колледжи именно в таком состоянии. Особенно это касается университета Кюсю, куда частенько привозят тела рабочих из местных шахт, прядильных фабрик и других заводов, тела похищенных и удерживаемых в притонах женщин, а также самоубийц и просто тех, кого нашли на дороге. Как правило, о них некому позаботиться. Университет же после вскрытия и исследования проводит церемонию сожжения в университетском крематории и отправляет семье останки вместе с пяти-иеновой купюрой. Тех же, у кого нет близких, хоронят в общей могиле, раз в год по ним проводят поминальную службу. И девушка явно из этой категории.

Но пока я говорил, доктор Вакабаяси быстро осмотрел тело, глубоко вздохнул, словно борясь с одышкой, вытер под маской пот, подошел к раковине в углу комнаты и принялся жадно пить воду из присоединенного к крану резинового шланга. Успокоившись и напившись, он долго кашляет. Человеку, который долгое время страдает болезнью легких, физический труд дается не просто.

Однако чудовищная работа доктора Вакабаяси не выполнена и наполовину… Он сует резиновый шланг в сосуд, наполняет его водой и окатывает труп с пояса до пят. Затем, орудуя губкой, тщательно намыливает изуродованное тело, лежащее на столе для вскрытий, вытирает его насухо марлей и ватой, разделяет на пробор редкие рыжеватые волосы и, взявшись за поблескивающий рядом скальпель, вонзает его между бровей. Затем доктор Вакабаяси делает прямой разрез вплоть до затылка…

Здесь те из вас, кто знаком с процедурой вскрытия, наверняка удивленно хмыкнули. Ведь доктор Вакабаяси нарушил общепринятый порядок: от живота к груди, потом к голове, затем к спине.

Почему же доктор Вакабаяси, светило судебной медицины, действует столь фривольно?! Как видим, он ловко, будто носок, выворачивает наизнанку лицо трупа № 414. При помощи пилы он отрезает кусок черепа на уровне повязки-хатимаки, достает мозг и с помощью щипцов зачем-то кладет его на стеклянную тарелку. Будет исследовать или сохранит в качестве образца? Однако, вопреки ожиданиям, доктор Вакабаяси переворачивает мозг, словно бифштекс или омлет, кладет на прежнее место и накрывает отпиленным куском черепа. Затем натягивает кожу и поспешно сшивает ее грубыми, широкими стежками.

Это что-то невиданное! Я бы даже сказал, варварское! Почему же доктор Вакабаяси, известный приверженец правил и формалист, вскрывает труп таким диким образом?..

А пока зрители недоумевают, широко раскрыв глаза от удивления, доктор Вакабаяси резко переворачивает тело, вонзает скальпель посредине покрытой шрамами спины и делает разрез между ребер. Затем он берет ножовку, отпиливает ребра, вытаскивает позвоночник, перерубает его пополам и так же не глядя и грубо кладет обратно и зашивает разрез толстой иглой.

Затем доктор Вакабаяси снова переворачивает тело, протирает запачканные части и проверяет толщину кожи на животе. Но вот он берет новый скальпель, втыкает его в гортань, проводит одним движением разрез от груди до солнечного сплетения, в области пупка делает полуповорот налево и протягивает скальпель до лобковой кости. Затем, отделив реберные хрящи, вынимает грудину и, проворно действуя обеими руками, вскрывает грудную клетку до брюшной стенки. Одним ударом он прорезает брюшную стенку и брюшину и раскрывает ее, при этом внутренние органы остаются неповрежденными.

Какое неприятное, я бы даже сказал, тошнотворное зрелище! Внутренности поблескивают в бледном свете… Черные пятна на легочной ткани ясно свидетельствуют о том, что девушка работала в шахте, а кровоизлияния и разрывы в печени говорят о жестокости насилия и мучений, которые ей пришлось пережить… Однако доктор Вакабаяси остается глух к этим фактам. Он хладнокровно перебирает один за другим внутренние органы, вращает их как попало и приводит в беспорядок. Формальности ради он взрезает только желудок, толстую и тонкую кишки и мочевой пузырь. Завершив это псевдовскрытие, он, вопреки правилу, не берет образцы тканей, а лишь зашивает тело от живота к гортани… Но посмотрите, как искусно и быстро он орудует иголкой и ниткой! В его действиях и манере чувствуется дрожь горького, невыносимого удовольствия… При взгляде на него даже закрадывается мысль: уж не являются ли такие нервные «опыты» следствием психической ненормальности?

Те из вас, кто пристально следили за движениями доктора Вакабаяси, наверняка обратили внимание на то, что его поведение лишено обычной хладнокровности и торжественной манерности. Он предстает перед нами жестоким, суровым, охваченным странным возбуждением и бодростью…

Однако удивляться тут нечему. Отдаваясь любимому делу, знаменитые мастера, а уж тем более гении, погружаются в необычное психическое состояние, спровоцированное возбуждением и переутомлением. Более того, нередко эти многоуважаемые люди демонстрируют глубокую привязанность к самым диковинным предметам или бесстрастно совершают весьма извращенные действия… Что уж и говорить о докторе Вакабаяси — человеке особого характера и склада ума! Неудивительно, что его поступки превосходят пределы возможного! Воскресив божественную красавицу, он тут же примется кромсать тело зверски убитой уродины… О, как извращена психика доктора Вакабаяси, как возбуждены его нервы! Обычный человек не может такого и помыслить!

И вот это непостижимое черное чудовище, доктор Вакабаяси, зашив тело от живота до гортани, наконец берет небольшой острый скальпель и подходит к лицу трупа № 414. Он втыкает скальпель в правую глазницу девушки (словно берет особенную пробу на яд), вырезает один глаз, затем другой и, практически не трогая глазное дно, как и полагается, кладет их обратно. Затем он разрезает переносицу ровно посередине, пока не показывается слизистая оболочка, делает разрезы от краев рта до ушей и смещает нижнюю челюсть, пока не обнажается глотка.

Теперь лицо несчастной мало похоже на человеческое… Однако черный гигант спешно зашивает его грубыми стежками, берет со вздохом облегчения марлю и губку, смачивает их спиртом и начинает аккуратно обтирать грязные места, пока перед ним не остается странный труп, в котором уже нельзя признать прежнюю девушку.

Профессор в черном делает очередную передышку, снимает обе пары перчаток, насыпает на руки достаточное количество талька и, посматривая то на одну девушку, то на другую и тщательно следя за тем, чтобы ничего не просыпалось, начинает растирать лицо, руки и нижнюю часть трупа № 414.

Ну каково?! Он орудует, следя за тем, чтобы не запачкать грубые швы и линию роста волос… Не кажется ли вам, что он проделывает подобное не в первый раз?

Быть может, этот жуткий профессор менял собственную внешность? Или же мы видим манифест извращенной склонности к бальзамированию мумий, что вырвалась из потаенных глубин его натуры? Однако ж маскировка пудрой синих и коричневых рубцов, полученных жертвой вследствие смертельных пыток, и нанесение белил на морщины и следы от бинтов уж очень напоминают хитрости бордельных мамаш, скрывающих болезни проституток… Не у них ли брал уроки наш доктор?.. И вот иссиня-черная, израненная кожа девушки кажется такой же белой, как кожа красавицы!

Затем доктор Вакабаяси наносит помаду, румяна, краску для бровей и пудру, копируя облик красавицы вплоть до малейшего пятнышка, до малейшей родинки! Потом он окрашивает волосы куда более аккуратно, чем это сделал бы любой парикмахер, и даже смазывает их душистым маслом.

После он выдвигает ящичек ближайшего стола, достает оттуда красные, голубые, фиолетовые и другие анилиновые краски, берет шестиугольную палетку и, тщательно подбирая кисти, рисует вокруг шеи следы удушения. Благодаря невиданному мастерству их не отличить от настоящих! На шее будто вспухают кровавые рубцы и расползаются пятна, похожие на ящериц…

Но черный монстр еще не завершил свои мрачные дела!

Доктор Вакабаяси снова надевает две пары перчаток, вытаскивает из-под стола бинты и начинает обматывать тело девушки: голову, плечи, руки, грудь, живот, ноги. Наконец она предстает перед нами в виде мумии или детской игрушки тэру-тэру-бодзу. Затем он снимает роскошное белье с красавицы, которая лежит на гробе, надевает его на мумию, завязывает пояс сигоки в красную крапинку… Как это странно, как трагикомично… Какой дьявольский контраст с черным монстром, что стоит перед нами…

Однако у мумии иссохшие руки с выпирающими костяшками, которые бросаются в глаза. Как же их скроет величайший профессор-монстр в черном? Легко! Он сгибает руки в локтевых суставах, складывает их вместе и как следует заматывает белым хлопком. Готово! Так они кажутся вполне нормальными. Потом доктор Вакабаяси натягивает на растрескавшиеся пятки маленькие носочки таби, снятые с ног красавицы, и с трудом, но все-таки застегивает их. Приподняв с усилием застывающую белую фигурку, он кладет ее в гроб и надевает в обратном порядке три кимоно фурисодэ, утикакэ и заматывает хлопковым поясом. Затем при помощи большой губки, воды, мыла и спирта начисто вытирает поверхность стола для вскрытий и переносит туда обнаженное тело красавицы, которая уже начинает приходить в себя. Подойдя к гробу с мумией, доктор Вакабаяси закрывает его тяжелой крышкой и опускает сверху белоснежное покрывало.

Однако странная работа мрачного монстра еще не окончена. Доктору Вакабаяси предстоят по-настоящему черные дела, которые раскроют его во всей красе…

Стоя между гробом и столом для вскрытий, черный гигант выпрямляется и, вздыхая с таким усилием, что видно, как дрожат его плечи, в спешке снимает перчатки, берет ножницы и, отодвинув длинные волосы с лица девушки, отрезает небольшую прядку и заворачивает в бумагу, вытащенную из ящика стола. Оттуда же он достает бланк свидетельства о смерти и канцелярские принадлежности и кладет их рядом с реестром трупов. Затем доктор Вакабаяси подвигает железное круглое кресло, берет в руки новую кисть и, макнув ее в индийские чернила, выводит на свертке с волосами: «Волосы умершей г-жи Моёко Курэ». Затем вытаскивает часы, смотрит на них и, будто задумавшись о чем-то на миг, кажется, решает отложить заполнение свидетельства о смерти. Он придвигает к себе реестр трупов, пролистывает его вплоть до строки «№ 414…7» и аккуратно вырывает страницу. Затем наливает тушь в другую чернильницу и чернилами разного цвета, копируя почерк на вырванной странице, заполняет данные десятка трупов и… пропускает все сведения про номер «414…7». Вместо него он пишет «423…4» и везде ставит свою печать — «Вакабаяси»… Теперь запись о той перевоплощенной девушке, что лежит в гробу, начисто стерта из реестра трупов.

Ну что, дамы и господа, вы уже поняли, для чего хлопотал доктор Вакабаяси?

Теперь вместо красавицы Моёко Курэ в гробу лежит никому не знакомое измученное тело неизвестной девушки, чей прах никто вдруг не потребует.

В нашем университете устоялся следующий порядок: родственников усопшего, чье тело вскрывали, просят прийти за волосами и прахом на следующий день. Но на самом деле кремация происходит в день вскрытия. Тело передают грузчикам, и те сжигают его в университетском крематории за сосновым лесом. Система эта строится исключительно на доверии, да и какой тут может быть обман?..

Конечно, случается, что в день кремации возьмет да и явится какой-нибудь опечаленный родственник с просьбой посмотреть в последний раз на покойного. Но когда происходит подобное, на искаженное швами лицо некогда любимого существа бывает трудно даже взглянуть, а уж об «опознании» и речь не идет…

Пожалуй, волноваться стоит лишь в том случае, если проверку решат провести ответственные лица или же доктора. Но даже им не раскрыть подмены! Да и кто подумает, что знаменитый на весь мир доктор Вакабаяси, обладатель столь деликатного характера, использует свое служебное положение подобным образом?! Что может пойти не так? Кроме доктора Вакабаяси за покойницкую в университете Кюсю отвечает еще один человек, но пока он до конца осознает, что в помещение кто-то заходил и что-то в нем делал, измученное тело пропавшей без вести девушки превратится в горстку пепла, его захоронят в роскошной могиле и воскурят ладан…

В то же время красавица Моёко Курэ, вычеркнутая из реестра рукою бледного гиганта, понемногу приходит в себя на столе для вскрытий…

Что же задумал этот доктор Вакабаяси?! Я бы с радостью все вам объяснил, да вот беда: доктор Масаки, который следит за происходящим с чердака, и сам мало что понимает… Так что, дамы и господа, не обессудьте…

Однако совсем скоро вы узнаете об одном деле, которое доктор Кётаро Вакабаяси — обладатель острого ума, прозванный газетчиками «распутыватель загадок», пытается разрешить в столь мучительных и необычных усилиях. Также вам откроется непостижимый и загадочный ум преступника, который стоит за этим страшным делом! Даю слово, вы узнаете обо всем в более чем достаточных подробностях. Вот-вот перед вашими глазами развернется хронология этих незаурядных событий, и, поверьте, она вас не разочарует!

Как видите, это дело уже в руках доктора Вакабаяси, черного монстра из покойницкой медицинского факультета университета Кюсю. И теперь доктор Вакабаяси готовится к битве с чудовищем по другую сторону баррикад… К битве, которая потребует крайнего напряжения умственных и физических сил!

Итак, закончив переписывать реестр трупов, доктор Вакабаяси бросает его на стол рядом с незаполненным свидетельством о смерти. Он тяжело поднимается, собирает разбросанные по комнате губки, марлю, вату и тому подобное, заворачивает вместе с канцелярскими принадлежностями и косметикой в новый платок и туго перевязывает бинтами. Похоже, он собирается выкинуть все это тайком и держать сегодняшнюю операцию в секрете. Вероятно, потому он и не стал брать образцы тканей у трупа № 414.

Закончив работу и еще раз тщательно осмотревшись, доктор Вакабаяси берет белое кимоно и униформу медсестры, приближается к столу, чтобы одеть девушку, которая, похоже, так и не отошла от анестезии… но вдруг замирает, роняет вещи и отшатывается.

Красота этой девушки не просто бросается в глаза… Нет! Цвет жизни, разительно отличный от цвета мнимой смерти, с каждым вдохом наполняет ее тело… ее щеки… ее губы… Цвет крови, цвет ароматных лепестков, цвет сладкого желе… Особенно милы чуть розоватые груди, которые вздымаются, будто плоть моллюска из таинственной страны, и в белом свете ламп придают сцене мечтательное очарование.

На холодной роскоши этого мраморного стола уже никогда не появится такая неслыханная красавица! Перед этой красотой, перед этим дыханием, что вздымает волнами ее грудь, любой человек захочет пасть ниц…

Будто опьяненный увиденным, доктор Вакабаяси пошатываясь встает. Его черные плечи сотрясаются слабыми конвульсивными вздохами в такт дыханию девушки. Он сгибается в поясе и бессильными, дрожащими пальцами снимает маску, которая все это время была на его лице.

Ох… как же страшно он выглядит! При ярком свете его вытянутое лицо представляет собой полную противоположность лица красавицы, что лежит на столе для вскрытий. Бледное, как у мертвеца, оно покрыто к тому же капельками пота. Налитые кровью глаза поблескивают, в них сочетается крайняя слабость и крайнее возбуждение, как бывает у горячечных больных. Губы высохли и приобрели болезненно-красный оттенок. Черные волосы прилипли ко лбу, на виске бьется жилка. Одетый в черное с головы до ног, он смотрит вниз…

Некоторое время доктор Вакабаяси стоит неподвижно. О чем он думает? Что собирается сделать? Неизвестно…

Но вдруг под его правым глазом возникает спазм и прорезается глубокая морщина. Тотчас же бледное, как бумага, лицо доктора искажается судорогой. Плачет он или смеется, не понять. Красные глаза помаргивают, будто он чему-то рад… Но вдруг он раскрывает алые сухие губы и, словно волк, вываливает бледный язык! Насмешка?.. Те, кто знают доктора Вакабаяси, всегда спокойного и вежливого, не видали такого и во сне! Нет… это его дьявольское лицо появляется лишь в те минуты, когда он один.

Наконец доктор Вакабаяси медленно поднимает голову. Приглаживает обеими руками волосы, растрепавшиеся над уже высохшим лбом, поднимает мутный взгляд и смотрит на четыре лампочки под потолком. Его дыхание делается все более и более прерывистым, на щеках появляется едва заметный румянец. Глаза доктора сужены, будто он вглядывается в незримого собеседника. Вдруг откуда-то из глубин его живота доносится клекот. «А-ха… а-ха-ха-ха… а-ха-хха-ха!» — смеется он, закусив губу и глядя на лицо спящей красавицы. Дрожащими пальцами он поворачивает выключатели — первый… второй… третий… и, наконец, четвертый. Но комната не погружается во мрак: сквозь задернутые шторы уже пробивается рассвет, и все приобретает прозрачно-голубой оттенок, будто на дне морском.

Доктор Вакабаяси резко прикрывает лицо дрожащими руками, делает, пошатываясь, несколько шагов, сталкивается со стеной и оседает на пол. Уронив руки и вытянув ноги, он вяло опускает голову, словно в обмороке.

Губы девушки, лежащей на столе, начинают слегка шевелиться, и с них слетают тихие, сонные слова:

— Братец… где ты?.. [ЭКРАН ГАСНЕТ]

[ТИТР] Встреча доктора Масаки и доктора Вакабаяси.

[ПОЯСНЕНИЕ] Далее на экране появляется доктор Масаки, дремлющий в профессорской комнате на втором этаже главного здания кафедры психиатрии Императорского университета Кюсю. На дворе солнечный день, 2 мая 1926 года. То есть с момента воровства и подмены трупов, запечатленного камерой для съемки цветного звукового фильма с титрами доктора Масаки, прошла ровно неделя. В окнах профессорской, выходящих на три стороны, блестят ослепительные волны сосновой зелени, а стрекот цикад напоминает о скорой жаре. В южные окна видно яркое, будто нарисованное пигментами, майское небо. Теплый ветер доносит звуки строительства «Клиники свободного лечения», что развернулось прямо под окнами.

Доктор Масаки, в белом халате и с пенсне на носу, мирно дремлет, устроившись в огромном вращающемся кресле между печкой и столом. Меж пальцев его правой руки зажата потухшая сигара, в левой руке — свежий номер газеты. Он похож на доктора-недотепу из западных комиксов. На обратной стороне недочитанной газеты, над тремя колонками (тут камера берет крупный план) виднеется огромный заголовок: «РАССЛЕДОВАНИЕ УБИЙСТВА НЕВЕСТЫ ЗАШЛО В ТУПИК». Электрические часы над печкой показывают три часа и три минуты. В профессорскую входит швейцар лет сорока в специальной университетской форме и почтительно кладет перед доктором Масаки визитную карточку.

Раздается стук закрывающейся двери. Доктор Масаки просыпается, берет карточку и, вглядываясь в нее, недовольно морщится.

— Что еще? Сколько раз говорил этому чурбану, все без толку! Разводит тут китайские церемонии. Скажи, пусть запросто берет и заходит когда вздумается.

С важным видом он швыряет визитку на стол и снова погружается в дремоту.

Гордо держа перед собой узелок из голубого шерстяного муслина, в комнату беззвучно заходит доктор Вакабаяси в длинном сюртуке и садится на маленькое вращающееся кресло напротив доктора Масаки. Сцена все больше напоминает кадр из комикса: миниатюрный доктор Масаки полулежит в огромном кресле, а долговязый доктор Вакабаяси скромно ютится в маленьком, что стоит напротив. Страдающей от хронической болезни доктор Вакабаяси начинает мучительно откашливаться, прижимая белый платок ко рту. Это будит доктора Масаки. Потягиваясь, он поднимает над головою сигару и газету и зевает так широко, будто не прочь поглотить не только доктора Вакабаяси, но и весь кабинет, университет Кюсю и даже самого себя.

Таким образом, с большого зевка, начинается разговор двух докторов, который лишь кажется научным и серьезным — реплики их пропитаны иронией, нападками и колкостями. Но полагаю, от вас не скроются те важные намеки, что таятся под мишурой словесной дуэли.

— А… Пришли, наконец-то! Ха-ха-ха… Ну да, самое время прийти.

— Полагаю, вам уже все известно…

— Не просто известно, посмотрите-ка! «Расследование убийства невесты зашло в тупик». Конечно, и брехни в статейке полно.

— Да… Но как вы узнали, что я имею к этому отношение?

— Тоже мне секрет! Недавно я вам звонил по делам, но мне ответили, что вы отменили дневные лекции и поехали куда-то на автомобиле. Так я понял: случилось нечто из ряда вон! А когда в вечерней газете вышла статья на четыре колонки под огромным заголовком «Убийство невесты в ночь перед свадьбой», я тут же догадался, что именно так заинтересовало вас!

— Ага. И вы знаете, почему я здесь?

— Конечно! Сегодня или нет, но вы бы непременно явились. О-о! Я ведь с самого начала не сомневался, что это психическая наследственность! И лишь ждал, пока вы все расследуете и принесете мне на блюдечке! Ха-ха-ха…

— Боюсь сказать… Но так и есть. И дело связано с происшествием двухлетней давности.

— Двухлетней давности?

— Да…

— Хм… Два года назад было нечто подобное?

— Этот же юноша задушил родную мать.

— Н-да… Тот же юноша, тот же метод… Еще и мать! Хм…

— Я был консультантом по тому делу и не сомневался, что убийце удалось скрыться. В невиновности юноши я был уверен, однако убийцу так и не нашли.

— И это несмотря на вашу хваленую проницательность?

— К стыду своему, в этом сложном деле я оказался наивен, будто младенец. Как бы это объяснить… преступление явно имело место, но никаких улик не осталось.

— Хм… интересно…

— Однако я не успокоился и продолжал искать убийцу. Я говорил с Яёко, старшей сестрой жертвы, я связывался с полицией и просил незамедлительно сообщать мне о малейших событиях в жизни юноши. И вот два года спустя, в ночь перед свадьбой, этот молодой человек душит собственную невесту по имени Моёко Курэ, дочь Яёко. Полагаю, виною тому, как и два года назад, послужил припадок психической болезни. Разумеется, теперь мое утверждение, будто юноша невиновен в смерти матери, звучит неубедительно…

— Ха-ха-ха! Замечательно, замечательно! Иначе все было бы слишком просто… Но теперь вы можете испытать свои силы.

— Мне вовсе не до испытаний… Уверен, это происшествие послужит хорошим материалом для моей диссертации о психиатрических преступлениях, которую я пишу под вашим руководством. Я исследовал каждую деталь с трех или четырех ракурсов и подготовил документы — они в этом свертке.

— Ого! Как много! После убийства прошла лишь неделя, а у вас уже столько написано?

— Нет… там еще документы о событиях двухлетней давности. Я неустанно собирал заметки об этом происшествии… Моя астма, понимаете ли, все прогрессирует, и я не уверен, что проживу хоть сколько-нибудь долго…

— Хм… Да вы, кажется, совсем ослабли… Обратите на это внимание. Никак нельзя допустить, чтобы в конце концов охотник за мумиями сам мумифицировался, а я сделался психическим призраком! А-ха-ха-ха! Благодарю, благодарю… Но что это за квадратный ящичек в самом верху?

— В нем свиток, который использовался для внушения в этом деле о психической наследственности. Футляр я заказал у ремесленника. Уверен, что Итиро Курэ стал выказывать признаки психического расстройства, когда ему показали данный свиток. Сейчас, как я уже говорил, мнения суда и полиции совершенно отличны от моего. Они считают, что юноша притворяется. И если я предъявлю им этот свиток в качестве улики, связанной с припадком психической болезни Итиро Курэ, они наверняка рассмеются мне в лицо. Однако я все же рад, что артефакт остался у нас…

— А-ха-ха-ха! Недурно! Видеть бы их лица в тот момент, когда вы продемонстрируете этот свиток полиции или судьям! Поглядите, мол, это важный материал, он поможет выяснить, как влияют внушения на психическую наследственность. Все в строгом соответствии с новейшей теорией доктора Масаки! Хорошо, если за шарлатана не примут! А-ха-ха-ха!

— Ха-ха… это лишь формальность, чтобы избежать утаивания, как в прошлый раз… На самом деле я не мог его не присвоить…

— Действительно, вы не упустите такой возможности.

— Да, пожалуй…

— Вы пришли сюда, чтобы навязать мне эти документы и это дело?

— Да… И еще кое-что… Я осмелюсь просить вас провести психиатрическое обследование этого юноши, Итиро Курэ. Сейчас он содержится в доме предварительного заключения Дотэмати в Фукуоке как подозреваемый в убийстве.

— А, вот оно что… О его психическом состоянии я могу судить лишь из газет. Похоже, он страдает от амнезии, возникшей после приступа. То есть внушение или еще что из этого свитка вызвало у него психический сдвиг, приступ сомнабулизма, в котором он придушил невесту. Когда же его попытались задержать и привести в чувство, он стал буйствовать. Из-за усталости нервных клеток, которые пришли в чрезвычайное возбуждение, все воспоминания о прошлом, вплоть до момента приступа, сразу же стерлись. Так называемая ретроградная амнезия… Все это я понял исключительно из газет. Случай далеко не уникальный, так что не стоит дергать меня лишний раз, ваших комментариев будет вполне достаточно.

— Да… Но… дело в том, что мое реноме подорвано. Боюсь, мне одному не доверят проводить обследование. Да и суд, кажется, уже видит в Итиро Курэ убийцу-маньяка…

— Хм… Несусветная чушь! Как может судья, не специалист в подобных вопросах, позволять себе такие высказывания? Да разве ему неизвестно, что болезни под названием «помешательство на убийствах» не существует?! Не глядя записать убийцу в психические маньяки — это ошибка пострашнее, чем спутать умышленное убийство и убийство, совершенное в состоянии аффекта!

— Это так…

— Да… Вы прекрасно знаете, как важны для психической экспертизы слова и действия до и после припадка. Примерно так же, как важны для расследования уголовного дела слова и поступки подозреваемого до и после преступления. Но никто, ни один ученый этого не знает! Поэтому воз и ныне там. Психически больных можно сколько угодно звать чокнутыми, но их поступки на самом деле предсказуемы! В зависимости от причин, пробудивших болезнь, от психической наследственности, от степени ненормальности они демонстрируют определенную логику и сходят с ума на свой манер. Их действия подчинены строгому логическому порядку, который даже логичней, чем преступления обычных людей. Если же сумасшедший убивает кого-то, его состояние до и после убийства должно анализироваться гораздо тщательнее, чем в случае с вменяемым преступником.

— Правда? Впервые слышу…

— Незнакомые с этой теорией люди готовы окрестить преступника маньяком, помешанным на убийствах. А коли он порешил двоих, тут и говорить не о чем. В самом деле, если анализировать сами убийства, это тянет на манию, но что, если у него просто не нашлось термометра и он разбил жертве голову? А-ха-ха-ха! Я бы лично побеседовал с учеными, которые объясняют такие случаи манией убийства! Еще нужно учитывать, что для некоторых сумасшедших все, кроме его персоны, — люди, звери, пейзажи, небо и земля — лишь бледные тени или движущиеся картинки. Допустим, в таком сумасшедшем проснулось желание добыть красной краски. И для него, поверьте, нет разницы, разбить голову человеку или термометр с красной жидкостью. И если его истинная цель заключалась в том, чтобы добыть красного и нарисовать яркие цветы, то какое ж тут помешательство на убийствах?! Потому предположу, что этот молодой человек преследовал специфическую цель, обусловленную его психической наследственностью.

— Конечно… Я и сам так подумал, но решил не вторгаться в чужую область. Поэтому собрал для вас, профессор, всю информацию. Однако есть в этом деле один сомнительный момент, который находится в сфере моей компетенции… и я нуждаюсь в вашем совете.

— Хм… Разговор принимает серьезный оборот. И что же это за сомнительный момент?

— Ну… Кто, по-вашему, показал свиток и сделал внушение Итиро Курэ?

— А… хм… Да кто бы это ни был, мы имеем дело с преступником совершенно нового типа… И найти его — ваша задача.

— Разумеется… Однако из-за данного обстоятельства все дело скрывает завеса тайны.

— Пожалуй… Большинство дел, связанных с психической наследственностью, таковы — их невозможно понять в полной мере. Об этом не раз писали в газетах…

— Да… Но я полагаю, наш случай не безнадежен. Похоже, разгадка прячется в памяти этого юноши.

— Понял, понял. Мы восстановим психическое состояние этого молодого человека, и он вспомнит лицо человека, вручившего ему свиток. В этих целях вы и просите меня провести обследование.

— Так точно. Тут я бессилен…

— Н-да… понял вас, понял… Вы действительно уникальный в своем роде судебный эксперт. И пришли вы по адресу. Наверное… Ха-ха-ха. Хорошо, я возьмусь за это. Обязательно возьмусь.

— Благодарю вас… от всей души.

— Не стоит, не стоит. Я все понял и все знаю… Теперь вы можете расслабиться и спокойненько принимать свои витамины… Кстати, о витаминах! Не поесть ли нам угрей где-нибудь в Ёсидзуке? Давненько мы с вами не выпивали… Вернее, пью только я… Что ж, выпьем за ваш, так сказать, вклад в это дело.

— Да, спасибо… Но когда вы отправитесь в командировку, чтобы обследовать этого юношу? Я могу оповестить суд…

— Да… Да в любое время! Это совсем неважно. Чтобы определить, является ли молодой человек маньяком-убийцей, довольно одного взгляда. Но для более детального обследования придется поместить его в нашу больницу. Исход этого дела предсказуем и потому не очень любопытен. Может, репутация доктора Вакабаяси и находится под угрозой, а вот доктор Масаки, напротив, прославится. Ха-ха-ха!

— Буду вам очень признателен… А как быть с этими документами?

— А? Может, оставите их у меня? Хм… как бы поступить… Давайте-ка! Положим их в печку и закроем как следует крышку. До зимы топить точно не будут, так что сам Будда обыщется!

— Хм… А это что за фольклор?

— Это не фольклор, это из пьесы, из «Кандзинтё»[69]. Эх вы, судебный медик, ничего-то вы не понимаете! Ха-ха! [ЭКРАН ГАСНЕТ]

Опля! Что такое? Мой полноцветный звуковой фильм с титрами скатился до обычных диалогов, будто скучное радио или граммофон? Непросто, знаете ли, быть рассказчиком в кино[70]. Замучаешься цеплять вежливые окончания к концам предложений![71] Я хотел обойтись без этой тягомотины, и вот что вышло… Утомился вконец, поэтому покажу вам кино без лишнего политеса и объяснений. Даже не так. Оно не просто без объяснений, оно не требует экрана, не требует проектора, не требует пленки… Это кино вообще ничего не требует! С ним не сравнятся даже эти отсталые немецкие фильмы[72] без звука и титров. Как бы объяснить… Да вы и сами поймете, что нет в нем ничего эдакого. Я просто прочел документы, которые мне передал доктор Вакабаяси и которые я упрятал в печку. Затем я сделал выписки и добавил свои комментарии. И вот перед вами избранные фрагменты, которые для удобства просмотра включены непосредственно в фильм. Вам может показаться, что я проделал колоссальную работу, но на самом деле нет, я просто вставил эти материалы в свое завещание. Кхм… И получился фильм моего изобретения. Господа, совсем скоро вы сами все поймете. Думаю, когда-нибудь такие фильмы войдут в моду, поэтому, если что, могу передать вам патент. Конечно, в том случае, если найдутся восторженные зрители. Ну что, готовы? Сейчас… погодите-ка…

На самом деле, я подумывал вставить эти цитаты в свою «Теорию психической наследственности», но сжег рукопись и оставил только это. Следуя моим инструкциям, вы, господа, уже должны были сделаться превосходными психиатрами и детективами! И если вы ознакомитесь с данными материалами через призму новообретенных навыков, то непременно узнаете всю правду об этом убийстве! И поверьте, от ужаса у вас отвиснет челюсть.

Какой триггер спровоцировал психической приступ и, как следствие, убийство? Имело ли место внушение, обострившее психическую наследственность? И если да, то где сейчас тот человек, совершивший внушение? Что за секреты имеются у доктора Вакабаяси и у меня? Вот вам задачки! Что ж, засучите как следует рукава! Похоже, я здорово напугал вас. Пожалуй, примусь-ка за виски и сигару, ха-ха…

ДОПОЛНЕНИЕ К «ТЕОРИИ ПСИХИЧЕСКОЙ НАСЛЕДСТВЕННОСТИ»

Практические примеры

Часть первая. Обстоятельства приступов Итиро Курэ (по заметкам г-на В.).

Первый приступ

Документ № 1. Беседа с Итиро Курэ.

Дата и время беседы: 2 апреля 1924 года, около 12:30 дня, на седьмой день после смерти его матери — пострадавшей Тисэко (36 лет), хозяйки указанной ниже школы для девочек.

Место: префектура Фукуока, уезд Куратэ, г. Ногата, Хиёси-мати, 20–2, второй этаж пансиона для девочек «Цукуси», спальня-кабинет Итиро Курэ (площадь 8 татами[73]).

При записи присутствовали: Итиро Курэ (18 лет), родной сын пострадавшей; Яёко (37 лет), его тетка, место жительства — префектура Фукуока, уезд Савара, Мэйнохама, 15–86, земледелица; автор (г-н В.). Всего три человека.

Я очень благодарен вам, профессор. Пока вы не спросили «Что за сон ты видел?», я совершенно о нем не помнил. Но теперь благодаря вам (г-ну В.) никто больше не скажет, что я убил маму.

Лишь бы только все поняли, что я не убийца, больше ничего и не надо. Да и сказать мне больше нечего. Но буду рад, если сумею помочь вам в поисках преступника. Мама не говорила со мной о прошлом, я знаю лишь о том, что происходило на моих глазах, когда я рос. Думаю, не будет ничего плохого, если я сообщу вам об этом.

Я родился в конце 1907 года в деревне Комадзава, что неподалеку от Токио. (Примечание: место рождения Итиро Курэ вызывает некоторые сомнения, однако данный факт не является существенным в контексте расследования). Кто мой отец, я не знаю.

Мама рассказывала, что родилась в Мэйнохаме и в юности жила там вместе со своей сестрой. В семнадцать лет она покинула родной дом, чтобы заниматься рисованием и вышивкой… а потом поехала в Токио разыскивать моего отца. И пока она искала его повсюду, родился я. Мама часто повторяла: «Мужчины люди такие — чем они важнее, тем больше врут». Наверное, она была очень зла на отца (краснеет)… Когда я спрашивал о нем у мамы, она всякий раз становилась такой печальной, будто вот-вот заплачет, поэтому, сделавшись взрослым, я перестал задавать вопросы.

Однако мне известно, что мама изо всех сил искала моего отца. Когда мне было четыре или пять, мы с ней сели на поезд на большой станции в Токио и ехали долго-долго, потом пересели в повозку, и она везла нас вдоль рисовых полей, а затем по широкой дороге в горах. Я просыпался и засыпал вновь, а повозка все тряслась и тряслась… Наконец вечером, когда стемнело, мы добрались до гостиницы в каком-то городе. И каждый день, взвалив меня на спину, мама ходила по разным домам. Везде, куда ни глянь, возвышались горы. Я постоянно плакал и просился домой, а мама ругала меня за это. Потом мы вернулись в Токио, совершив тот же путь в обратном порядке, и мама купила мне рожок, который звучал так же, как рожок возницы.

Позже… намного позже, когда я понял, что мы путешествовали в родную деревню отца, я спросил у нее: «А что это была за станция, куда мы ездили на паровозе?» Мама снова расплакалась и спросила: «Зачем тебе это знать? Я трижды ездила туда, но ничего не нашла и смирилась. И ты забудь. Когда поступишь в университет, я расскажу тебе об отце, если буду жива». С тех пор я ничего не спрашивал.

Конечно, пейзажи, виденные мною в пути, вскоре размылись, и в памяти остался лишь звук рожка в трясущейся повозке. Но потом я купил карты и попытался вычислить расстояние, которое мы проехали на паровозе и затем на повозке. Вероятно, горы, что я запомнил, находились в префектуре Тиба или Тотиги. Да… По пути нигде не было видно моря. Или я смотрел в окно поезда с другой стороны?..

Где мы жили в Токио? Да где только ни жили. Насколько помню, сначала в Комадзаве, потом в Канасуги, Коумэ, Самбонги, и наконец переехали в Когай-тё в Адзабу, а потом уже сюда. Мы всегда снимали комнату для двоих на втором этаже, в амбаре, или в отдельном флигеле. Мама занималась ручной работой и делала разные вышивки. Когда работы были готовы, она, взвалив меня на спину, относила их в дом под названием «Омия» на станции Тэмматё в Нихонбаси. Там жила хозяйка, которая всегда эффектно красилась и угощала меня конфетами. Я до сих пор не забыл этот дом и ее лицо…

Какие вышивки делала мама? Я точно не помню… Кажется, это были занавесы для святилищ, сменные воротнички, шелковые платки, гербы для хаори[74], узоры на подоле кимоно. Я был маленький, поэтому не могу сказать, как они выглядели и сколько мама за них выручала… Запомнилось только одно: когда мы переехали из Токио сюда, матушка сделала узор на шелковом платочке для хозяйки из «Омия». На тончайшем, почти прозрачном шелке с необыкновенной искусностью (за весь день мама успевала закончить кусочек величиной примерно с подушечку пальца) были вышиты разноцветные хризантемы. Когда мы пришли, я собственноручно отдал этот платочек хозяйке. Та крайне удивилась, позвала всех домашних, и они громко восхищались, округлив глаза. Потом я узнал, что это было настоящее «нуи-цубуси» — старинное искусство вышивки, которым сейчас мало кто владеет. Муж хозяйки хотел дать маме денег, но та с поклонами отказалась и приняла только сладости. Потом мама и хозяйка долго стояли у ворот и плакали, а я не знал, как себя вести…

Мы переехали сюда из Токио, потому что маме так нагадали. Ей частенько говорили, что предсказатель из района Мамиана никогда не ошибается. И вот что он маме сказал: «Пока вы с сыном в Токио, удачи не будет. Вас кто-то сглазил, и, чтобы снять сглаз, лучше вернуться в родные края. Звезды говорят, что благоприятное направление в этом году — Запад. У вас “третья нефритовая звезда”[75], как у Сугавары-но Митидзанэ[76] и Итикавы Садандзи[77], поэтому обратите внимание на промежуток между тридцатью четырьмя и сорока годами, в это время может случиться много бед. Тот человек — ваша полная противоположность, “седьмая красная звезда”. Если не перестанете думать о нем, может случиться страшное! А если ваши вещи случайно окажутся рядом с его вещами, возникнет жуткая порча, поэтому будьте очень осторожны! Но если вы доживете до сорока, жизнь ваша станет спокойной, а после сорока пяти вам будет везти даже чаще, чем другим людям».

И вот, когда мне было восемь, мама объявила, что мы переезжаем. Потом она часто говорила ученицам со смехом: «Все так! У меня те же звезды, что у Тэндзина-сама, поэтому я люблю искусства и литературу». Я хорошо запомнил эти слова… Однако про «седьмую звезду» она рассказала только мне и взяла с меня обещание хранить это в тайне.

Когда мы переехали сюда, мама сразу же сняла дом и открыла в нем пансион. Учениц в школе было примерно двадцать. Занятия проходили утром и вечером в комнате в восемь татами. Помню, мама радовалась и говорила, что к ней приходят очень благородные барышни. Однако мама была вспыльчивой и часто ругала девушек. А еще в пансион нередко заглядывали всякие испорченные люди и грубияны. Они смеялись над ученицами, пугали маму или попрошайничали, но она тут же выдворяла их. Из мужчин в пансионе бывали старый хозяин, учитель Камати, который преподавал мне курс средней школы, и электрик. Переписку мама не вела, даже от хозяйки «Омия» письма не приходили. Думаю, мама боялась сообщать кому-нибудь наш адрес. Она не была суеверной, однако отнеслась к словам гадателя из Мамиана серьезно и поверила, что ее кто-то преследует.

Честно говоря, здесь, в Ногате, мне не понравилось. Когда мы только приехали из Токио, то ли по слабости здоровья, то ли из-за того, что меня укачало в поезде, я возненавидел запах угольного дыма… И тут, в шахтерском городке, я с утра до ночи чувствовал эту вонь. Но маме здесь очень понравилось, и мне пришлось терпеть. Со временем я прижился, тошнота прошла, но мне по-прежнему не нравился местный воздух и запах угля…

Я пошел в школу. Там оказались дети со всей Японии, они были грубы и говорили на разных диалектах, порою я их не понимал…

С моего раннего детства мы часто переезжали, вероятно, поэтому у меня почти не было друзей… И даже в школе я завел мало товарищей.

Учась в четвертом классе средней школы, я стал проявлять усердие и смог поступить в высшую школу Роппонмацу в Фукуоке. Воздух там оказался чист и свеж, чему я был несказанно рад… да…

Я рано сдал экзамены, но не потому, что ненавидел Ногату. По правде говоря, я хотел поскорее поступить в университет. Я ждал, когда мама расскажет мне, как и обещала, об отце… С этими мыслями я поступал в среднюю школу. И вот я неизвестно зачем во втором гуманитарном классе старшей школы (краснеет, украдкой плачет).

Но, как ни странно, когда я сдал экзамены, мама даже не обрадовалась. Впрочем, она и прежде совсем не хвалила меня за успехи в учебе и хорошие отметки. Кажется, она даже раздражалась, когда вывешивали мои успешные работы или мое имя упоминали в газетах и журналах… Мне тоже это не слишком нравилось, но по школьным правилам работы следовало обнародовать. Поэтому мама часто подходила к учителям с одной и той же просьбой: «Пожалуйста, повесьте его работу в уголок — туда, где никто не увидит!» Учителя восхищались маминой скромностью, но дело было в другом: ее действительно не радовали мои успехи…

Когда я поступил в старшую школу, мама заволновалась, что мое имя появится в газетах Фукуоки. Я хотел успокоить ее и предложил: «Давай тогда я поступлю в какой-нибудь скромный частный колледж в Тохоку или куда-нибудь еще. Мы переедем далеко-далеко, и тогда уж мое имя точно не появится в газетах Фукуоки». Но, поразмыслив, мама ответила: «Ты должен учиться в университете, да и я не могу бросить своих воспитанниц». Так было решено поступать в Фукуоке. Но мама вечно твердила: «В Фукуоке полно дурных юношей и девушек, поэтому не выходи лишний раз из общежития! А если с тобой заговорит незнакомец, хорошенько подумай, прежде чем отвечать!»

Теперь мне кажется, гадатель из Мамиана сказал правду и мама чуяла, что за нами кто-то охотится. Поэтому она старалась скрывать наше местоположение, что доставляло ей уйму хлопот.

В будние дни я оставался в школьном пансионе, но вечер субботы и воскресенья проводил с мамой, в Ногате. На каникулы я тоже приезжал домой. Я вставал рано утром, чтобы помочь маме, и ложился часов в девять-десять вечера. Мама была очень сильной духом и, хотя она жила в Ногате, которая пользуется дурной славой, всегда ложилась спать в одиночестве. Она часто повторяла: «Ученицы приходят с половины девятого утра, и дальше, вплоть до одиннадцати вечера, у меня нет на себя ни минутки! Какое уж тут одиночество?! Если ты занят учебой, то лучше не приходи».

Мы жили размеренной жизнью, в которой не было ничего особенного. Но однажды — это случилось прошлым летом — мама зашла ко мне с американской газетой в руках, которую использовала как упаковку для вышивки. Указывая на заметку, она спросила: «Не знаешь, кто это?» Я посмотрел на фотографию и ответил, что это актер Лон Чейни[78] в роли клоуна. Мама сразу же поскучнела и, пробормотав «понятно», спустилась к себе. Тогда я подумал, что, скорее всего, этот актер похож на моего отца и наверняка он живет за границей. Газетная фотография врезалась мне в память. Лицо этого мужчины напоминало морду шелковичного червя. Я тут же спустился, встал перед туалетным столиком в материнской спальне в шесть татами и принялся разглядывать себя, однако не обнаружил какого бы то ни было сходства (краснеет).

Тем вечером ничего примечательного не произошло. Я, как обычно, лег в девять. Когда легла мама, не знаю, думаю, тоже как всегда, в одиннадцать часов. Однако ночью я внезапно проснулся от громкого стука (я не рассказывал об этом полиции, опасаясь навлечь на себя подозрения). Я открыл глаза, но в темноте ничего не увидел, затем зажег лампу у изголовья и посмотрел на наручные часы, лежавшие у раскрытой книги. Был один час и пять минут. Мне захотелось в туалет. Я поднялся с постели и по пути тихонько заглянул к маме. Она крепко спала, чуть приоткрыв рот, щеки алели, лоб был белый, словно фарфоровый… Тогда она показалась мне на удивление молодой, почти как взрослые ученицы, которые приходили к ней… Я спустился, сходил в уборную и включил свет в комнатах в шесть и восемь татами, однако не заметил ничего странного. Потом я задумался, что это был за стук. Быть может, почудилось?.. Я поднялся на второй этаж и посмотрел на маму: она уже повернулась на другой бок и спряталась под одеялом: я мог видеть только ее затылок с гребнями. Тогда я выключил свет и лег спать. Больше лица мамы я не видел.

Потом мне снились какие-то странные сны, о чем я рассказал вам в полицейском участке, профессор (г-н В.). Мне, вообще, редко снятся сны, но той ночью они были необыкновенными. Нет, во сне я никого не убивал… Мне виделось, что поезд сошел с рельсов и ревя гонится за мной; что на меня уставился большой черный бык, высунув длинный фиолетовый язык; что в самом центре чистого голубого неба вращается солнце, извергая черную сажу; что гора Фудзи раскололась надвое и меня затопила огромная волна алой крови, хлынувшая из ее недр. От этих снов мне сделалось жутко, и я хотел сбежать, но словно прирос к месту. Кажется, я слышал, как пару раз прокукарекали петухи из хозяйского курятника, но я так и не смог очнуться от страшных снов, которые сменяли друг друга. Я корчился, мучился и наконец смог разлепить глаза. Уже рассвело. Я успокоился и хотел было встать, но голову пронзила дикая, острая боль. Во рту ощущался гадкий привкус, меня тошнило. Весь в поту, я подумал, что заболел, и решил поспать еще немного. Больше мне ничего не снилось.

Вдруг кто-то грубо разбудил меня и схватил за руку, словно собирался куда-то утащить. Я был еще сонный и хотел убежать, стряхнув его руку. Но пришел еще один человек, он взял меня за другую руку и поволок к лестнице. Я наконец-то проснулся и заметил полицейского в форме и с саблей на поясе. Он сидел на корточках у постели моей мамы и что-то искал.

Увидев это, я решил, что мама заболела холерой или другой заразной болезнью, ведь я сам чувствовал себя паршиво. До сих пор помню, как мне было больно, когда меня волокли под руки! Казалось, мое вялое, безжизненное тело тает, а кости рассыпаются в труху. С каждой ступенькой темнота перед глазами все сгущалась. Голова болела, и мне казалось, что я нахожусь под водой. Я хотел остановиться и перетерпеть боль, но вдруг откуда-то снизу возникла рука и решительно потащила меня по лестнице. Я обернулся и заметил мамин пояс сигоки: он свисал петлею с верхних перил.

Но тогда у меня не было сил подумать, почему там висит петля. Шедшие сзади люди толкали меня так, что в голове раздавался звон. Когда мы оказались у черного хода, я сунул ноги в гэта с красными ремешками (их обычно надевала мама) и вышел в проулок. Тогда мне впервые пришла в голову мысль: а вдруг мама умерла?! Я остановился и огляделся. В тех двоих, что держали меня за руки, я признал следователя и полицейского из Ногаты. Они глядели на меня страшными глазами и тащили под руки, поэтому я ничего не мог спросить…

Солнце слепило. Перед домом уже собралась толпа — едва выйдя на улицу, я увидел людей. Стоявшие поблизости расступились. Их лица блестели на солнце, и я почувствовал, что вот-вот упаду в обморок. Голова заболела еще сильнее, меня затошнило. Я попытался приложить руку ко лбу, но не сумел этого сделать — меня крепко держали. Тогда я понял, что мама не заболела и что меня подозревают в ее убийстве. Не сопротивляясь, я дал себя увести.

Кажется, с моей головой что-то было не так. Я не ощущал ни грусти, ни страха. Все тело покрылось потом, тонкая белая юката, в которой я спал, прилипла к спине, и я отчаянно дрожал. Солнце пекло. В голове появлялось невыносимое ощущение гари, я понимал, что скоро упаду в обморок. Во рту был такой мерзкий привкус, будто меня вот-вот стошнит.

Временами я открывал глаза, тупо смотрел на ярко освещенную землю и сплевывал. И лишь когда я понял, что мы идем не к доктору, а в полицейский участок, сердце мое заколотилось. Но стоило нам подняться на крыльцо, как я внезапно успокоился. Я уставился на грязный пол, ощущая себя то ли персонажем сна, то ли героем детектива. Вдруг кто-то грубо окликнул меня сзади. Я пораженно оглянулся: это был следователь. С криком и бранью он накинулся на людей из толпы, которые хотели проникнуть в участок вслед за мной. Кажется, там были мои знакомые, не помню, кто именно.

Меня усадили на деревянную пейку («скамейка» на местном диалекте) в узкой комнате. Сержант со следователем принялись задавать вопросы. Но голова раскалывалась, и я не помню, что именно говорил. Они твердили «ты врешь, ты все врешь», а я отвечал «нет, я не вру, не вру».

Вскоре вошел полицейский инспектор Тани, инспектор-крокодил, так звали его в Ногате. Он сказал: «Твою мать убили», чем застал меня врасплох. Пытаясь сдержать переполнявшие меня чувства, я подавлял рыдания и только утирал слезы. Инспектор Тани некоторое время молчал, а затем произнес: «Не может быть, чтобы ты ничего не знал!» — и бросил что-то прямо передо мной на грязный деревянный стол. Это был фиолетовый шнурок обисимэ[79] с металлической подвеской в виде баклажана, обычно мама клала его у изголовья. Мама рассказывала, что носила этот шнурок с тех пор, как ушла из дома…

Я не понимал, что происходит. «Ты задушил свою мать!» — отчеканил инспектор. Ужасные слова прозвучали как гром, и я склонил в недоумении голову. Я так разозлился, что невольно поднялся и уставился на инспектора. Но тут у меня опять невыносимо заболела голова, а к горлу подступила тошнота. Я оперся руками на стол и задрожал, сдерживаясь из последних сил, однако по моим щекам заструились слезы досады и печали.

Инспектор Тани принялся ругать меня на все лады. Местные хулиганы из шахт трусливо звали его за глаза «дьявол» или «крокодил». Но я не боялся инспектора и молча слушал его выкладки. Он объяснил, что тем утром, около половины девятого, к маме, как обычно, пришли несколько учениц, но двери были заперты, о чем они дали знать хозяину. Тот окликнул маму с черного хода, однако ему никто не ответил. Тогда он вошел внутрь и заметил белые ноги, болтающиеся над лестницей, которая вела на кухню. Напуганный и бледный, он сразу же помчался в полицию. Пришли полицейские. Они сразу заметили, что засов, на который запирается дверь черного хода, валяется на полу. Полицейские собирались осмотреть второй этаж, но увидели маму: в одной сорочке, она висела в петле из пояса оби, перекинутого через верхние перила. Я же, ни о чем не подозревая, спал в это время, раскинувшись на полу…

Тело мамы обследовали. Оказалось, что ширина борозд на шее не совпадает с шириной пояса. К тому же постель ее оказалась в беспорядке. Было похоже, что маму сначала задушили, а потом уж повесили, чтобы инсценировать самоубийство. Однако следов проникновения в дом обнаружено не было. Из этого следовало только одно: я — главный и единственный подозреваемый.

Затем следователь сказал, что, судя по количеству отметин на шее, маму душили долго и мучительно, а значит, находясь рядом, я бы непременно проснулся. Потом мне стали задавать вопросы. «Почему это ты проспал на три часа больше обычного? Собирался всех обмануть, имитировав суицид? Быть может, есть женщина, которой ты нравишься? Или положил глаз на хорошенькую ученицу и поссорился из-за этого с матерью? Или хотел ее денег? Сколько ты получал на карманные расходы? Да и твоя ли это мать, вообще? А может, ты выдаешь любовницу за мать? Признавайся!» И прочий бред…

Голова моя будто онемела. Понурившись, я размышлял, может ли человек убить кого-то против собственной воли. Неужели я, не просыпаясь, прикончил собственную мать?! Со словами «подумай-ка над этим!» меня поместили в камеру предварительного заключения.

Я проспал весь день и всю ночь и ничего не ел. К завтраку, что принесли на следующее утро, я тоже не притронулся, потому что болела голова. Но потом я проголодался и с большим аппетитом пообедал (головная боль к тому времени утихла). А вечером ко мне пришла женщина — один в один моя мама! Это была ее сестра, моя тетя, которую я видел первый раз в жизни. Она задала мне тот же вопрос, что и вы (доктор В.): «Тебе что-нибудь снилось?» Однако я ничего не сумел вспомнить и ответил «не знаю». Тогда я не понимал, что преступник усыпил меня с помощью эфира…

На следующий день пришли вы и мой учитель из средней школы, Камати-сэнсэй. Еще через день появился человек из суда и стал задавать вопросы. Он вел себя так добродушно, что мне показалось, будто меня вот-вот выпустят на свободу. Я так хотел попрощаться с мамой, но позавчера, когда я вернулся домой, ее тело уже предали огню… У меня даже не осталось ни одной ее фотографии. Как же горько, что я никогда ее не увижу! Правда, тетя сказала, что заберет меня завтра с собой в Мэйнохаму, где живет моя двоюродная сестра Моёко. Возможно, с ними мне будет не так одиноко…

Больше всего меня увлекают иностранные языки, и я обожаю читать романы, особенно По, Стивенсона и Готорна. Хотя все говорят, что это старье… Недавно я решил, что стану изучать психиатрию в университете. Раньше я хотел заниматься филологией, чтобы, выучив иностранные языки, отправиться вместе с мамой на поиски отца… Но мама умерла, так ничего и не рассказав о нем. По правде говоря, я очень подавлен и не знаю, кем быть… Не то чтобы я не любил японский или камбун[80]… но я не занимался ими после окончания средней школы. Еще я люблю историю и естественные науки, а вот география, физика и математика мне совсем не нравятся. Но хуже всего у меня с пением, хотя я люблю музыку. От хорошей западной музыки (у меня есть пластинки) я получаю такое же удовольствие, как от знаменитых картин. Когда мама бывала в приподнятом настроении, она пела народные песни вместе с ученицами, и мне очень нравилось их слушать (краснеет).

До сей поры я ничем не болел, и мама тоже никогда не болела чем-то серьезным.

Схожу к Камати-сэнсэю, хочу поблагодарить его за то, что навестил меня в полицейском участке.

Документ № 2. Беседа с Яёко Курэ, теткой Итиро Курэ.

Время и место те же. Итиро Курэ вышел.

Это просто сон какой-то… Разумеется, Итиро — сын моей младшей сестры. Глаза и нос — ее, а голос как у нашего отца…

Несколько поколений наших предков выращивали рис в Мэйнохаме. Не думаю, что уж очень давно. Мама умерла совсем рано, а папа — на Новый год, когда мне было девятнадцать. Тогда мы с Тисэко остались вдвоем (смотрит на табличку с посмертным именем). В конце того же года я вышла замуж за Гэикити, его тоже уже нет в живых, а сестра исчезла, оставив мне такое письмо: «Я уехала в Токио заниматься вышивкой и рисованием. Замуж выходить не собираюсь, не волнуйся». Это было на новый, 1907, год, с тех пор мы и не виделись. Потом я слышала, будто ее встречали в Фукуоке, но как знать…

Она и правда любила вышивку и рисование. Как и говорил Итиро, моя сестра была очень смелой и сильной духом. В семнадцать лет она выпустилась из префектуральной школы, где была первой ученицей. Если уж она за что-то бралась, то увлекалась этим до безумия. Романы читала запоем, постоянно рисовала. А вышивкой она заинтересовалась еще в начальной школе. Бывало, засидится на веранде до глубокой ночи, все не может оторваться от работы! Сестра любила вышивать остатками хлопковых ниток картины, которые, она срисовывала с храмовых фусума[81].

Когда я вышла замуж, сестра, видимо, решила посвятить себя рукоделию, она ненавидела грубую работу в поле. Получается, тогда я видела ее в последний раз…

Сестра не была домоседкой, к тому же наши ворота выходили на оживленную улицу, поэтому никто и не заметил, как она ушла…

О том, что в конце 1907 года где-то в Комадзаве, недалеко от Токио, сестра родила сына, я узнала в деревенской управе. Пытаясь их разыскать, я пошла в полицейский участок, но там мне сказали, что дом по указанному адресу уже долгое время сдается. Я отправила туда письмо, но оно вернулось назад, и я прекратила поиски.

Не знаю, где сестра взяла документы и выписки из реестра, чтобы отдать Итиро в начальную школу, но вестей от нее больше не было.

В двадцать три года я родила дочь, и в тот же год умер мой муж. С тех пор мы живем с Моёко вдвоем.

О случившемся я узнала из газет и тут же, будто во сне, прибежала к вам. Мне задавали много вопросов, и я рассказывала все без утайки.

Когда я впервые увидела Итиро, у меня на глазах выступили слезы. А спросила его о сне я вот почему. Помню, как-то раз один молодой батрак читал у нас дома всякие новости о кино, и там рассказывалось о сомнамбулизме. Это что-то не наше, западное… Тогда я не совсем поняла, а батрак засмеялся и объяснил: «Когда сомнамбула делает что-то плохое, он в том не виноват. Почему бы мне самому не притвориться сомнамбулой?!»

Я вспомнила об этом разговоре и подумала: расспрошу-ка на всякий случай Итиро. Конечно, не женское это дело, но я так хотела ему помочь (краснеет). Как же хорошо, что Итиро признали невиновным! И вскрытие доказало, что сестра моя вовсе не была распутной! Меня это очень утешило… Я устроила поминальную службу и хотела бы поблагодарить всех, кто помогал…

Вчера пришло письмо из Токио, от хозяина дома «Омия». Помимо приношения покойной, там было вот что (текст приводится в сокращении): «Недавно приходили чиновники из министерства императорского двора, чтобы попросить вашу сестру о починке одежды. Я отправился было на ее поиски, но тут явились полицейские и рассказали о произошедшем, что крайне меня озадачило».

Прочитав это, я подумала, что хозяйка, которая так заботилась о моей сестре, уже умерла… Ах, если бы только сестра осталась жива! Все бы в ее жизни наладилось… А того злодея, что убил ее, я бы растерзала на части! (Рыдает).

У нас с дочерью больше не осталось родственников, и теперь Итиро будет мне как сын! Я сделаю все, чтобы дать ему достойное воспитание! Теперь я буду жить ради моей единственной дочери и ради него, несчастного сироты (всхлипывает)…

Документ № 3. Беседа с г-жой Мацуко Мацумурой (директором пансиона для девочек «Изумрудная нить»)

Дата и время беседы: тот же год, четвертое число того же месяца.

Место: Сото-Мидзутяя, г. Фукуока.

Перепечатка вырезки из утреннего выпуска газеты «Гэнъё симпося».

Та барышня, что прекрасно вышивала, ходила к нам не просто давно, а очень давно, еще в годы войны с Россией. Мне было тогда лет тридцать, и я мало что помню. Да… А ей было семнадцать или восемнадцать… Нет, она не была особенно примечательной: маленькая, худенькая такая, миловидная. Звали ее Мигива Нидзино. Да-да, «радужный край», именно так. Редкое имя, потому и запомнилось. Кроме нее, надо сказать, эту нуи-цубуси никто не умел делать…

Работ Нидзино-сан совсем не осталось… Я тогда не понимала, какую ценность они представляют, и думала, что девчонка попусту тратит время и силы. Помню, как-то раз она за два месяца вышила маленький шелковый платочек в пять сунов для школьной ярмарки. Мы назначили цену в двадцать иен, но никто его не купил… Ох, как я теперь жалею! Я бы тоже хотела выучиться этому искусству.

Но Нидзино-сан не только вышивала прекрасно, она и писала лучше, чем сам Оно Гадо[82], и часто помогала с эскизами для ученических вышивок. Рисовала она тоже отлично и скопировала множество сюжетов для рукоделия… Ходила она в наш пансион около полугода, а потом пропала. Что? Была беременна? Сомневаюсь, она ведь субтильная, я бы точно заметила. Говорите, любовник бросил ее и сбежал? Вот как… а я и не знала…

Где Нидзино-сан жила? Ох, если б я знала… Ученицам той поры уже за сорок, хе-хе-хе… Что?! Говорите, скорее всего, он ее убил?! Ужас! Такая красавица, очень жалко… Да-да, вспомнилось… только никому не говорите! Нидзино-сан была настоящей кокеткой, и вокруг нее крутились двое или трое студентов, страдающих от неразделенной любви. Конечно, это все слухи… Где Нидзино-сан жила, я не знаю. Она приходила в пансион то с восточной, то с западной стороны и возвращалась таким же образом. Я не брала в школу учениц с плохим поведением… но Нидзино-сан ничем себя не скомпрометировала. Она казалась такой порядочной, такой способной… Жаль, фотографий не осталось… Да и чего ворошить былое, столько лет прошло… О-хо-хо…

Что?! Нидзино-сан и Курэ-сан из того известного дела — один человек? Но как вы узнали? А, она рассказала женщине из магазина сумок в Токио… А мужчина все еще неизвестен? Да, да… поняла. Только никому не говорите (конец реплики).

Дополнение.

Обстоятельства первого приступа Итиро Курэ приведены в сокращении, так как в прочих документах содержится исчерпывающая информация. Документ № 3, «Фрагмент беседы с г-жой Мацумурой», не является информативным, он оставлен исключительно из уважения к г-ну В., собравшему эти материалы, и служит косвенным доказательством того влияния, которое оказывал г-н В. на следствие и прессу.

Краткий комментарий г-на В.

Как только я (г-н В.) наткнулся в газетах на сообщение об этом убийстве, то предположил, что мы имеем дело с крайне редким случаем сомнамбулизма, и немедленно отправился на место событий, в район Ногата — он находится в центре угольного бассейна Тикухо и является одним из самых криминализированных в Японии. К сожалению, расследование, проводимое местной полицией, оказалось примитивным и небрежным, а улики были частично утрачены и уже на следующий день после убийства приведены в крайний беспорядок. Однако, исходя из результатов осмотра места преступления, опроса соседей и рассказов полицейских, мы выделили следующее.

А) На территории пансиона для девочек, где произошло убийство, не обнаружено ни отпечатков пальцев, ни других следов преступника. Единственное исключение — дверной запор из бамбука диаметром один сун и длиной четыре сяку один сун. По неизвестной причине он закатился в помещение с земляным полом. Отпечатков на запоре тоже нет, и неизвестно, были они стерты или отсутствовали изначально. Теоретически, как следует надавив на дверь и вставив в образовавшуюся щель палец, преступник вполне мог сбросить запор. К тому же, чтобы дверь не подвергалась истиранию, ту часть, которая соприкасается с запором, обили скользкой цинковой пластинкой, что облегчило задачу преступника.

Б) Установлено, что жертва была атакована со спины и удушена шелковым поясом оби в промежутке с двух до половины третьего ночи. Она боролась и скончалась в ужасающих муках, разметав постельные принадлежности и перекатившись на татами. После удушения труп перенесли на лестницу и поместили в петлю из узкого оби, чтобы инсценировать суицид. Однако на шее убитой обнаружилось несколько странгуляционных борозд, из чего следует вывод о наивности преступника, который пытался обмануть следствие подобным способом. Но тут мы сталкиваемся с очевидным противоречием. Неужели убийца, не оставивший на месте преступления никаких следов своего пребывания, оказался так недальновиден?! Сомнительно. Скорее мы имеем дело с хитроумной попыткой запутать следствие.

Личные вещи жертвы оказались нетронуты. Также есть подозрение, что применялась легкая анестезия.

Сам же шнурок, на котором висела жертва, прошел через руки нескольких полицейских, в результате чего на нем не осталось каких-либо значимых следов преступника (даже если таковые имелись).

В) Вероятно, Итиро Курэ также находился под действием анестезии, что следует из беседы с ним.

Г) По итогам вскрытия, проведенного мною (г-ном В.) на заднем дворе указанного пансиона в присутствии бакалавра медицины г-на Фунаки на 40-й час после смерти потерпевшей, сделаны следующие выводы: у жертвы отсутствуют следы недавних половых сношений и за всю жизнь у нее были одни роды.

Перечисленные факты свидетельствуют о том, что мотив преступника неочевиден. Тем не менее можно утверждать, что убийца образован, умеет применять анестезию и обладает самоконтролем. Особой физической силы у него, видимо, нет. Также можно предположить, что преступник не собирался нападать на Итиро Курэ (купюра).

Следствие опиралось на вышеперечисленные гипотезы. Итиро Курэ был выпущен на свободу, и расследование свелось к рутинному поиску лиц, подходящих под описание. В итоге дело оказалось в категории «нераскрываемые» (купюра).

Психиатрическая экспертиза.

Поскольку автор (г-н Масаки) не принимал непосредственного участия в расследовании данного преступления, он считает невозможным рассматривать его с точки зрения психиатрии. Однако благодаря г-ну В., который проанализировал это преступление как эксперт в области судебной медицины, автор может решительно утверждать, что причиной трагедии послужил приступ, спровоцированный психической наследственностью. С точки зрения современной науки и здравого смысла объяснить данный феномен невозможно. Это яркий пример того, что автор называет «преступление без преступника». Следовательно, первоначальное предположение г-на В. было верным, на что указывают все обстоятельства.

Автор искренне благодарит г-на В. за скрупулезную работу и за то, что он, несмотря на сомнения, предоставил материалы бесед, приведенные выше.

Итак, исходя из наблюдений г-на В. и проведенных им бесед, автор изложит собственные версии произошедшего.

1. Личность и половая жизнь Итиро Курэ.

На момент убийства Итиро Курэ исполнилось шестнадцать лет и четыре месяца. Он обладал типичными качествами юноши, которого воспитала одна мать: был физически слабым и начитанным, к тому же имел опыт общения с представительницами противоположного пола. Он уже достиг половой зрелости и проявлял свойственные этому возрасту особенности поведения. Однако необходимо отметить, что характер его формировался под благотворным влиянием материнской любви. Так, осознавая собственный интеллектуальный потенциал и не испытывая выраженных сексуальных желаний, Итиро Курэ сохранил целомудрие (об этом говорит румянец, который залил щеки юноши при упоминании девичьего пения), что типично для молодых людей его характера и возраста. Более того, непосредственность молодого человека и отсутствие страха перед обличающими уликами свидетельствуют о психическом здоровье и чистой, целомудренной жизни.

Автор делает особый акцент на возрасте и половой жизни указанного юноши, поскольку данные обстоятельства служат краеугольным камнем психиатрической экспертизы и наших дальнейших суждений.

2. Внушение, спровоцировавшее приступ сомнамбулизма.

Рассказ Итиро Курэ о том, как он проснулся в ночь убийства и загляделся на необычайно красивое лицо матери, вполне соответствует вышеприведенной характеристике, а также говорит о специфике внушения, повлекшего за собой сомнамбулический припадок. Из указанного признания следует, что на момент пробуждения психика молодого человека находилась в состоянии некоторого кризиса, связанного с половым возбуждением. Однако этот кризис разрешился, когда Итиро Курэ спустился в уборную и затем поднялся на второй этаж. К тому же Тисэко, мать Итиро (то есть объект, послуживший стимулом), повернулась к юноше спиной, развеяв таким образом иллюзию. Вскоре Итиро Курэ успокоился и уснул. Однако временно подавленные половые импульсы ожили в мире его бессознательного и послужили триггером для пробуждения ужасающей психической наследственности, которая повергла молодого человека в состояние сомнамбулизма (см. раздел о втором приступе) и побудила совершить известное злодеяние.

3. Взаимосвязь первого пробуждения и сомнамбулического состояния Итиро Курэ.

Итиро Курэ утверждает, что пробуждение среди ночи — событие для него исключительное и прежде такого не случалось. Данное заявление служит основанием для гипотезы, что пробуждение Итиро Курэ предшествовало состоянию сомнамбулизма. Однако перед тем как развернуть мысль, сделаем акцент на одном вопросе: являлся ли упавший запор причиной первого пробуждения Итиро Курэ?

Хотя юноша твердо в том убежден, автор считает данное суждение поспешным. Ошибка кроется в отождествлении реакций во время сна и во время бодрствования. Проснувшись, человек не сомневается в причинно-следственной связи между звуком, услышанным в состоянии сна, и пробуждением. Однако промежуток между этими явлениями может составлять несколько минут или даже часов! Так, спящий, нехотя отзывавшийся на многочисленные попытки разбудить его, наконец пробуждается и утверждает, что проснулся сразу же, хоть и видит, что солнце уже стоит высоко. Этот пример доказывает, что между звуком, который мы слышим во сне, и вызванным им пробуждением может пройти довольно много времени. Также имеются многочисленные примеры пробуждения от некоего звука, хоть в реальности никакого звука и не было.

Поэтому с точки зрения логики крайне опасно утверждать, что Итиро Курэ проснулся из-за упавшего запора. Куда вероятнее, что упомянутые события никак между собой не связаны. Также было бы совсем нелогично связывать данное обстоятельство с необыкновенным состоянием Итиро Курэ после пробуждения. Следовательно, говорить о третьем лице, которое будто бы прокралось в дом, применило анестезию и совершило убийство, не приходится.

Безусловно, данный феномен заслуживает полномасштабного исследования с примерами и комментариями, однако автор ограничится несколькими наиболее яркими случаями пробуждения от звуков, не существующих в реальности.

Итак, бывает это:

(a) Когда переживаемое во сне чувство (печаль, радость, гнев, веселье) внезапно достигает пика. При этом человек видит взрыв, беспорядок и т. п.

(b) Когда человеку кажется, что он падает в бездонную пустоту (например, с края земли) и т. п.

(c) Когда во сне сталкиваются два психических мотива. Например, спящему видится, будто он делает что-то втайне от другого человека и тут появляется этот самый человек. Или же, опасаясь автомобильной или судоходной катастрофы, спящий видит страшную аварию и т. п.

(d) Когда наблюдаемые во сне образы неожиданно меняются, вызывая тревожное психическое состояние. Например, спящий узнает, что его близкий друг — хулиган и преступник. Или, предположим, спутник неожиданно превращается во что-то страшное, а вазы в комнате или цветы в саду оборачиваются во что-либо отвратительное, ненавидимое спящим больше всего, и т. п.

Итак, звук, слышимый человеком во сне, как правило, нереален. Следует понимать, что резкое изменение психического состояния, наступившее во время сна, пробудившийся человек трактует как настоящий звук, хотя тот представляет собой лишь слуховую галлюцинацию.

Следовательно, при анализе данного происшествия можно утверждать, что первое пробуждение Итиро Курэ было вызвано слуховой галлюцинацией. Юноша испытал чувство страха, вызванное конфликтом между эротическим сновидением и эталоном добропорядочности (который также был порожден этим сном).

Если мы примем эту версию, то нас уже не удивит рассказ Итиро Курэ. Проснувшись в состоянии полового возбуждения, он увидел лицо матери поразительно красивым и юным, что вполне вписывается в рамки здоровых психических реакций. К тому же признание молодого человека было наивным и чистым, а это свойственно особенно целомудренным подросткам. Все это лишь подтверждает гипотезу о сомнамбулическом состоянии, вызванном неким внушением во время сна.

И не является ли упавший запор уловкой, попыткой скрыть преступление, совершенное в беспамятстве? Отнюдь не редки случаи, когда сомнамбулы скрывали схожим образом собственные преступления. Кроме того, можно предположить, что перемещения Итиро Курэ совпали по времени с действиями постороннего лица, которое собиралось зайти в дом, уронило случайно запор, подождало несколько секунд и сбежало, увидев юношу, который спускался по лестнице. Однако по причине отсутствия полноценного расследования предположения остаются предположениями.

4. Первые действия в припадке сомнамбулизма: удушение.

По мнению автора, истинные причины убийства кроются в сомнамбулическом припадке Итиро Курэ. Дело в том, что мотив, лежащий в основе данного злодеяния, по сей день остается неясным, да и выводы, к которым пришел г-н В. (на территории пансиона для девочек «Цукуси» не обнаружены следы посторонних), подтверждают эту гипотезу. Попытки же втянуть в данное дело третье лицо видятся нам искусственными.

Таким образом, можно предположить, что подавление полового импульса Итиро Курэ послужило своеобразным триггером, который запустил психической припадок и последовавшее за ним состояние сомнамбулизма. Молодой человек подвергся стимулам из собственной грезы (о содержании которой нам пока ничего не известно), подобрал пояс и совершил акт насилия по отношению к женщине — собственной матери. После ряда других эксцентричных деяний (о которых речь пойдет позже) он отошел ко сну.

В то время как Итиро Курэ совершал описанные действия, сознательно-психические функции его мозга не были активны, а роль их взяли на себя прочие клетки тела. (Как правило, этим занимаются органы, связанные с симпатическим и блуждающим нервами: мускулы, соединительная ткань, жир, кровь и т. п. В результате возникает состояние крайней усталости — см. «Психопатологию» автора.) И эти самые клетки видели, слышали, судили и действовали, что объясняет отсутствие воспоминаний у Итиро Курэ. Однако современная наука утверждает, что любое деяние, основанное на суждениях, может выполняться лишь в период бодрствования. Данное заблуждение и породило версию о третьем лице — преступнике, который вторгся извне.

Если же говорить о втором припадке Итиро Курэ, то можно утверждать, что прямую связь с психической наследственностью имеет лишь удушение, а прочие действия, последовавшие за ним, есть вторичные следствия. Такие вторичные следствия представляют большой интерес для психиатрии — подобных примеров нами найдено не было. По этой причине автор сделал некоторое отступление и четко обозначил тот факт, что данное преступление объясняется сомнамбулическим припадком Итиро Курэ.

5. Вторая стадия сомнамбулического припадка: манипуляции с трупом после удушения.

Ремарка о хитроумном преступнике, который попытался отвести от себя подозрение и инсценировал суицид, несмотря на следы отчаянной борьбы, может показаться резонной, однако автору она видится неестественной и надуманной. Припадок сомнамбулизма и манипуляции с трупом, произведенные вследствие этого припадка, являются куда более простым и логичным объяснением произошедшего.

К сожалению, не существует документов, которые подтвердили бы нашу гипотезу. Однако свидетельства о манипуляциях с трупами можно встретить у римлян, наделенных интересом к сверхъестественному, и в легендах некоторых восточных народов, склонных к суевериям. До нас дошли записки монахов и врачей, но в восьми или девяти случаях из десяти подобные источники содержат ошибочные идеи и представления. Из них мы узнаем о том, как люди пугали друг друга, используя трупы; как «оживляли» мертвецов электрическим током; как совершали преступления, притворяясь мертвыми; как вырезали внутренние органы для изготовления языческих лекарств; как грабили могилы; как занимались некрофилией и т. п. Поэтому, увы, подобные материалы не помогут нам в поисках истины.

Однако у автора отсутствуют какие бы то ни было сомнения в том, что подобные манипуляции производились с древних времен. Фольклор Китая, Индии и Японии изобилует такими феноменами, как духи смерти, преты или огненные колесницы. Вероятнее всего, причиной их возникновения послужили сомнамбулические состояния и манипуляции с трупами. Подобный вывод можно сделать благодаря естественнонаучному и психическому анализу этих явлений.

Если же обратиться к некоторым документам, которые используются автором в работе над разделом «Теория демонов», можно говорить о склонности человека считать подобные феномены проделками животных — лис, кошек, воронов или сов. Однако такое представление ошибочно. Согласно ряду источников, изначально тело покойного неподвижно лежит в гробу или на постели, а потом вдруг поднимается в воздух и начинает летать. Также упоминается, что глаза мертвеца закрыты, а руки и волосы безвольно свисают. Однако внезапно труп встает на руки, делает сальто, замирает, как подвешенный, или же направляется вперед, крутится, как бревно, ползет, как гусеница, парит в воздухе, висит вниз головой, крутится штопором, движется по кругу, изгибается в стороны, падает лицом вниз, как статуя, поворачивается назад, подпрыгивает, падает и выкидывает самые причудливые коленца, будто марионетка.

Но если мы рассмотрим эти движения чуть пристальнее, то поймем, что происходящее напоминает игру ребенка с куклой, животным или иной человекообразной фигурой. Так, дети заставляют кукол принимать самые разнообразные позы и получают от этого удовлетворение. В процессе такой игры ребенок забывает, что перемещает куклу собственными руками, и у него появляется иллюзия, будто она ожила. К тому же этот процесс позволяет выплеснуть детскую жестокость. Подобные манипуляции с живыми и мертвыми существами зародились в дикие, варварские времена у наших древних предков. Они ловили дичь, брали врагов в плен и получали удовольствие, мучая их (эту модель поведения наши предки унаследовали от насекомых и хищников, играющих с добычей). Также существуют исторические свидетельства о людях, которые радостно подбрасывали головы мертвых врагов. Более того, следует отметить, что склонность к подобным играм часто проявляется в мальчиках (см. «О вариантах наследственности» в работе автора «О психической наследственности»). Несомненно, психическая наследственность оказывает влияние и на обращение сомнамбулы с трупами.

Для объяснения конкретного случая в свете упомянутых фактов приведем пример человека, который ухаживал за больным до самой его смерти или был вынужден убирать в доме покойного. Когда такой человек ложится спать, сон его бывает особенно крепким — из-за усталости, вызванной заботами, или же из-за определенного рода спокойствия. Подобное состояние может усугубить триггеры и спровоцировать сомнамбулический припадок, который, в свою очередь, приведет к манипуляциям с еще не похороненным или уже погребенным телом. Также следует отметить, что эти люди не запоминают собственных действий. Находясь в полудремотном состоянии, такой человек играет с трупом, будто ребенок с куклой, и не осознает происходящего. Он вдоволь манипулирует телом, затем бросает его где придется или же снова кладет в гроб и ложится спать. Наутро тело обнаруживают в неожиданной позе и подымается шумиха. Произошедшее объясняют вмешательством сверхъестественных сил, что способствует возникновению новых легенд.

Итак, обобщив случаи, связанные с «чудесным» перемещением трупов, мы придем к выводу, что непременным условием этого феномена является присутствие рядом с мертвецом живого человека. Из чего можно заключить, что «сверхъестественные» силы сосредоточены не в трупе, чертях или демонах, а в человеке-сомнамбуле. Желанием предотвратить подобные эффекты и объясняется обычай проводить многолюдные поминки, бытовавший как в древности, так и во времена просвещения. Кроме того, существует обычай класть нож в изголовье покойного. Объясняется он тем, что блеск или форма ножа служат зрительным стимулом, который помогает развеять сомнамбулическое состояние. Весьма вероятно, что прежде, до того как распространились обычай проводить поминки в течение всей ночи и мода на кремацию, люди, вынужденные находиться рядом с покойником, впадали в сомнамбулическое состояние.

В свете приведенного анализа можно утверждать, что сомнамбулическое состояние Итиро Курэ практически тождественно описанным примерам. Однако мы имеем дело с редким случаем сомнамбулического состояния, который сочетается с демонстрацией извращенного желания.

Так, обладая удивительной психической наследственностью, Итиро Курэ достиг удовлетворения в припадке сомнамбулизма (см. ниже «второй приступ»). Он задушил представительницу противоположного пола и затем, пребывая под впечатлением, вызванным ее мертвым телом, проделал манипуляции с трупом, следы которых, видимо, были перепутаны со следами борьбы. Последние же могли составлять незначительную часть, однако проверить это не представляется возможным.

В случае Итиро Курэ манипуляции с трупом являлись способом удовлетворить извращенное желание. Однако в ходе манипуляций уровень извращенного желания все нарастал, пока в конце концов не достиг пика (см. ниже).

6. Третья стадия сомнамбулического состояния: галлюцинации на тему смертельного самоистязания и собственного трупа.

Перверсивные состояния, сопровождающиеся подобными галлюцинациями (даже без сомнамбулизма), встречаются крайне редко, поэтому описать психологические процессы, которые к ним приводят, непросто. Однако далее автор изложит краткое резюме (достаточное, впрочем, для наших целей).

«Половое влечение», или же «любовь», обычно подразумевает психическую привязанность к представителю противоположного пола. Однако при глубинном рассмотрении самоотверженная любовь или страсть оказывается проявлением нашего эгоизма либо же стремлением удовлетворить инстинктивные потребности души и тела. Поэтому половое влечение, или же любовь, зависит от нашей телесной конституции и характера. Если же способ его удовлетворения отсутствует (противоположный случай — угасание сексуального влечения, оно приводит к тому же результату, посему не станем говорить о нем отдельно), половое влечение сначала достигает пика и предельной утонченности, а затем переходит в категорию насущной потребности. В результате его не удается удовлетворить обычными способами, оно переходит в категорию половых перверсий и переворачивает психическое состояние с ног на голову. А завершается все жалостью к себе.

Давайте рассмотрим актуальный пример. Как правило, когда неудовлетворенное альтруистическое желание доставлять удовольствие партнеру достигает пика и притупляется, обычные половые сношения делаются скучны и появляются потребности иного свойства. Например, потребность мучить или пытать партнера противоположного пола (Sadismus), любовь к мертвым (Necrophilie), потребность подглядывать за обнаженным представителем противоположного пола (Voyeurismus), потребность обладать вещами представителя противоположного пола (Fetischismus) и др. Со временем желания человека становятся все более эксцентричными, отдаляются от стимулов, заключенных в противоположном поле, и концентрируются на самом субъекте.

Некогда здоровое желание получать ласки представителя противоположного пола извращается и оборачивается жаждой пыток (Masochismus), любовью к экскрементам представителей противоположного пола (Koprolagnie), потребностью испытывать унижения и насмешки (Exhibitionismus). В конце концов, субъект замыкается на любви к себе. Это явление, получившее название «нарциссизм» (Narzissmus), является, по нашему мнению, квинтэссенцией противоположных — активных и пассивных — и максимально перверсивных страстей. Так желание ласкать и наряжать себя в определенный момент достигает высшей точки и превращается в желание мучить и терзать себя. Затем возникают и другие перверсивные потребности. В результате индивид испытывает желание подвергать себя насмешкам, холоду, издевкам, ненависти или же ощущать страх по отношению к себе.

Все перечисленное может породить мечту о суициде и желание созерцать собственный труп!

И в действительности подобных примеров немало, более того, они крайне обыденны. Это сэппуку, убийство из чувства долга или смерть в приступе гнева. Их мотивами обычно служат самовосхваление или «самоупоение», о чем свидетельствуют предсмертные записки самоубийц. Также не будет преувеличением сказать, что все покончившие с собой из-за несчастной любви так или иначе страдали от подобной извращенной жажды.

Похожие девиации заставляют людей уничтожать собственные портреты, разбивать зеркала, играть в театральных постановках раненых или убитых. По тем же причинам авторы изображают собственных прототипов скверными личностями, и это еще не самые тяжелые случаи! Есть самоубийцы, которые не оставляют завещаний, совершают суицид на публике или в присутствии третьих лиц, подбирают красивую обстановку, решаются на самоубийство из сочувствия, также бывают двойные самоубийства людей, состоящих в однополых отношениях, клубы самоубийц и многое другое, что и представить трудно.

Кроме того, необходимо отметить, что извращенная психология, связанная с естественным нарциссизмом, встречается повсеместно. Разумеется, наибольший интерес для науки представляют случаи патологического характера, однако человек, наделенный достаточным уровнем проницательности, обнаружит подобную психологию практически где угодно…

Но случай Итиро Курэ действительно незауряден. И вот какие особенности данного преступления мы можем отметить. В ходе первой стадии сомнамбулизма Итиро Курэ считал, что лицо жертвы напоминает его собственное. Яркий и болезненный импульс полового желания, который, собственно, и послужил причиной сомнамбулического состояния, не нашел выхода, вследствие чего молодой человек стал проводить манипуляции с трупом. В какой-то момент, благодаря внешнему сходству с матерью, он впал в извращенную нарциссическую галлюцинацию, испытал желание покончить с собой и несколько раз удушил уже мертвое тело, отождествляя его с собой.

Затем он поместил труп жертвы в петлю, полагая, будто проделывает это с собственным телом, и, глядя на него с лестницы, испытал восторг. Таким образом, подтверждается наше предположение о том, что имела место инсценировка суицида. К сожалению, в ходе расследования и вскрытия тела эти факты оставались вне поля зрения, поскольку преступление было классифицировано как рядовое убийство. В результате многие улики оказались утрачены и мы не можем сделать более детальных выводов о действиях, совершаемых человеком в состоянии сомнамбулизма.

Вероятно, пик полового импульса, который спровоцировал сомнамбулическое состояние Итиро Курэ, был нивелирован зрительной галлюцинацией его собственного трупа. Последующие действия молодого человека автор называет стадией брожения, и некоторые деяния, совершенные в данный период, отбрасывают тень сомнения на важные обстоятельства этого случая, о чем речь пойдет далее.

7. Кошмары Итиро Курэ, неприятный привкус во рту и другие признаки сомнамбулического припадка.

Кошмары Итиро Курэ, головная боль после пробуждения, головокружение, озноб, неприятный привкус во рту и тошнота могут объясняться применением анестезии. Однако мы полагаем, что тут имеет место недопонимание, поскольку происшествие анализировалось на очень низком научном уровне. На самом же деле указанные явления есть очевидные признаки сомнамбулизма. Рассмотрим их подробнее.

(а) Привкус во рту, различные недомогания и легенды о рокуро-куби[83]. Как мы уже отмечали, головная боль, тошнота и усталость, ощущавшиеся Итиро Курэ после пробуждения, являются характерными следствиями сомнамбулизма, однако особое внимание автор хотел обратить на дурной привкус во рту, присутствие которого отмечает сам герой.

Подробно данное явление и прочие синдромы сомнамбулизма объясняются в разделе «Теория демонов», однако автор считает целесообразным привести тут из нее следующие выводы.

Сомнамбулы, движимые разнообразными мотивами, как правило, не ощущают усталости вплоть до самого конца припадка, более того, они обладают изрядными запасами энергии и выносливости, каких не бывает у обычных людей. Но как только припадок достигает пика или же завершается, вместе с психическим расслаблением сомнамбулы ощущают необыкновенную усталость и сильную жажду, что является естественной реакцией на происходящее (то же самое бывает после пробуждения от кошмара, который сопровождался стонами, и других легких приступов сомнамбулизма).

По нашему мнению, лучшим материалом для исследования обозначенного феномена является история о рокуро-куби или же нукэ-куби[84], известная по всей Японии.

Не стоит и уточнять, что образ рокуро-куби символизирует сомнамбулизм. Итак, неприятный привкус во рту можно трактовать как следствие дурной привычки рокуро-куби пить масло или сточную воду (не следует считать эти легенды выдумками). Растяжение шеи и попытки утолить жажду являются, конечно, некоторой гиперболой, но их легко объяснить тем, что во время сомнамбулического припадка человек из-за объективных физиологических причин нуждается в жидкости. Однако следует помнить, что возникает жажда лишь после того, как пик приступа бывает пройден (в это время сознание человека еще замутнено). Поэтому сомнамбула, как правило, удовлетворяется любой жидкостью, которая напоминает воду, и поглощает ее на месте, не задаваясь вопросами о качестве питья (это может быть масло или сточная вода). Неудивительно, что наутро сомнамбула просыпается с дурным привкусом во рту, тошнотой, несварением желудка и головной болью. Домашние, разумеется, замечают, что масла в лампе или перед алтарем стало меньше, и делают вывод, что ночью их близкий превратился в рокуро-куби, а шея его удлинилась в поисках питья.

Главным героем легенды о рокуро-куби, или же истории о сомнамбуле, как правило, бывает либо красивая девушка (она подавляет свои естественные желания), либо трехглазое чудовище, похожее на стегоцефалов, наших дальних предков. И девушка, и чудовище совершают звероподобные действия — высовывают длинный язык и сосут при помощи него жидкость. Подобные сюжеты иллюстрируют животное начало, которое скрывается в нашей психической наследственности, но развивать эту тему мы сейчас не будем.

Итак, неприятный привкус во рту Итиро Курэ, который юноша ощутил наутро, вероятно, не связан с импульсами ольфакторного нерва или же вторичной секрецией слизистой оболочки рта. Соответственно, о применении анестезии (в виде инъекций или таблеток) речь не идет. Скорее всего, той ночью он употребил жидкость, не предназначенную для питья (духи, лосьон, бензин для химической чистки или т. п.), и мы можем заключить, что большинство симптомов являются следствием этого происшествия. В такой ситуации нам остается лишь сожалеть, что в процессе расследования данные симптомы были проигнорированы.

(б) Кошмар. Кошмары, которые якобы непрерывно снились Итиро Курэ после 1:05 ночи, на самом деле случились за несколько секунд до второго пробуждения. Это был обычный сон, не связанный с сомнамбулическим припадком. А возник он под влиянием жидкостей, поглощенных в припадке сомнамбулизма.

8. Продолжительность сомнамбулического припадка и другие подробности.

Исходя из перечисленных фактов, мы можем предположить, что припадок Итиро Курэ случился между первым и вторым пробуждениями. Судя же по тому, что смерть жертвы наступила в два-три часа ночи, приступ случился через полчаса-час после того, как юноша лег спать (в фазе глубокого сна). Значит, пробуждение на рассвете следует считать подсознательным стремлением к обычному пробуждению, а возвращение к сонному состоянию — проявлением шока, который был вызван непосредственно сомнамбулическим припадком или поглощенной жидкостью.

9. Осознание сомнамбулического припадка после пробуждения и раздвоение личности.

Когда Итиро Курэ был допрошен наутро в полицейском участке, он сделал рассеянное полупризнание: «Получается, я убил мать и забыл об этом?» С одной стороны, это служит доказательством того, что в памяти молодого человека сохранились обрывочные воспоминания о сомнамбулическом припадке. Однако, как указано в п. 4, таковых остаться не должно было, из чего можно предположить, что вопрос инспектора послужил триггером и вызвал к жизни некоторые бессознательные воспоминания немозговых клеток.

Но с другой стороны, можно предположить, что все это лишь привиделось юноше, обладающему ясным умом, чистой совестью и любовью к книгам. Следовательно, подобные «признания» не доказывают факт сомнамбулического состояния Итиро Курэ, а служат всего лишь ремаркой.

Более того, мы должны ясно понимать причину некоего раздвоения, которое присутствует у сомнамбулы. Происходит следующее: часть личности человека (совокупность воспоминаний и черт характера, унаследованная от предков — представителей разных рас) выделяется в отдельное «я», которое выходит на сцену во время сомнамбулического припадка. Это и называется раздвоением личности. Следовательно, ответственность за преступления, совершенные сомнамбулой в состоянии припадка, несет не он сам, а его пращуры, передавшие определенную наследственность и нравы своей эпохи.

10. Загадки наследственности Итиро Курэ.

Кроме бесед, приведенных в начале, существуют и другие материалы, подтверждающие наследственный характер припадка Итиро Курэ.

Перечислим некоторые из них.

Из материалов беседы с Итиро Курэ. Мать юноши, Тисэко, обладала редкой для женщины способностью к анализу и твердостью духа. И хотя, по словам сына, она не была суеверной, стойкая вера в предсказанную судьбу свидетельствует о вечной душевной муке.

По словам прорицателя, так называемого гадателя из Мамиана, некто проклял семью Курэ. Предполагается, что он пришел к этому выводу, основываясь на фактах, сообщенных ему Тисэко в личной беседе.

Из материалов беседы с Яёко. При первой встрече с Итиро Курэ в камере заключения в Ногате она спросила: «Тебе что-нибудь снилось?» Женщина объяснила это тем, что якобы слышала о сомнамбулизме. Однако демонстрация подобных знаний в области психиатрии весьма удивительна для малообразованной деревенской женщины, даже если допустить наличие у нее способности к суждению и интерпретации полученной информации. Но если предположить, что Яёко находится под влиянием различных болезненных обстоятельств и обращает внимание на слухи, все встает на свои места.

В беседе женщина заявила, что в Мэйнохаме у их семьи близких родственников нет. В деревнях богатые семьи нередко оказываются в изоляции (причиной могут послужить недобрые слухи, связанные с происхождением или наследственностью).

В связи с вышеизложенным можно предположить, что Тисэко сбежала из дома по негласной договоренности с сестрой. Вероятно, девушка предвидела, что не выйдет замуж, если останется дома, и надеялась сохранить род Курэ в другом месте.

Определенно, Яёко искала Тисэко без особого энтузиазма. Вдобавок, обе сестры оказались наделены твердостью духа (что редкость для женщин), поэтому трудно представить, что между ними отсутствовала договоренность.

Из материалов беседы с г-жой Мацуко Мацумурой. Из ее слов мы узнаем, что Тисэко была кокетливой и вокруг нее ходили слухи, что помогает нам получить некоторое представление о жизни девушки после побега из дома.

В общем и целом, можно сказать, что в роду Курэ из Мэйнохамы издавна блуждало нечто страшное и загадочное. Последние его представительницы, сестры Яёко и Тисэко, прекрасно знали об этом и действовали соответственно…

11. Наследственные черты, спровоцировавшие припадок Итиро Курэ.

Очевидно, что в первом случае триггером, спровоцировавшим припадок, послужила красота женского лица. И поскольку мать Итиро Курэ была не слишком очаровательна, припадок оказался умеренным. Следовательно, единственным, что объединяет конкретный эпизод сомнамбулизма и психическую наследственность рода Курэ, является удушение (см. второй припадок). Можно предположить, что дальнейшие события являются следствием внушения, оказанного трупом, и к психической наследственности отношения не имеют.

Поэтому основные аспекты данного происшествия должны быть тщательно проанализированы с учетом обстоятельств, которые проявились в ходе второго припадка, что случился примерно два года спустя после происшествия в Ногате.

Второй приступ

Документ № 1. Беседа с Сэнгоро Токурой.

Дата и время беседы: 26 апреля 1926 года (день удушения невесты в Мэйнохаме); 13:00.

Место: префектура Фукуока, уезд Савара, Мэйнохама-тё, 24–27 (в доме указанного лица).

При записи присутствовали: Сэнгоро Токура (батрак в доме Яёко Курэ, 55 лет), его семья, организатор беседы (г-н. В.).

Примечание: беседа велась на местном диалекте, впоследствии текст был приближен к литературному.

Ох, ох… не видал я еще таких страстей! Уж так я со стремянки грохнулся, что даже по малой нужде выйти не могу, только ползаю. Думал, отдам Богу душу, да вот сегодня утром наелся поджаристых баклажанов с саке, растер поясницу мукой из карасей, и полегчало немного.

Род Курэ, как говорится, тысячу мешков риса возьми, еще останется! Одна из самых богатых крестьянских семей в окрестностях. И шелкопряды у них, и птицы — чего только нет! А наша госпожа Яёко, вдова, сама на счетной доске считает, и состояние ее растет и растет. Сколько там тысяч или миллионов, наверняка не знает никто, да уж полным-полно! И школа у них, которую построила сама госпожа, и храм, который основали ее предки… Вот уж было бы счастье молодому господину (Итиро Курэ) все это унаследовать! А тут такая беда…

Молодой господин у нас благородный и молчаливый. Как переехал сюда из Ногаты, все сидел в глубине дома да учился. Ни перед слугами, ни перед батраками своего превосходства не выказывал. Уж очень хороший он был!

В господском доме обычно-то жили только хозяйка да ее дочь, барышня Моёко, — недавно ей исполнилось семнадцать лет. Больше никого. Тоскливо у них было… Но когда позапрошлой весной приехал молодой господин, дом сразу оживился и нам даже работать захотелось… Да… А этой весной молодой господин окончил старшую школу в Фукуока (да не абы как, а лучшим учеником!) и получил первое место на вступительных экзаменах в университет. Вдобавок было объявлено о его помолвке с Моёко! Какая же радость воцарилась в доме Курэ…

А вчера (25 апреля) случилось вот что. Я слышал, что в Фукуоке, в большом европейском здании в Инаба-тё, проходило соревнование в речах на английском для учеников старших школ. Наш молодой господин должен был читать там речь от выпускников. Он собирался пойти туда в школьной форме, но госпожа попросила, чтобы он надел новенькую, студенческую. Молодой господин кисло улыбнулся — мол, рано мне щеголять в таком костюме, но госпожа заставила его вырядиться и проводила, вытирая слезы радости. Эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами. Больше молодому господину уж не придется надеть ту форму…

На следующий день была запланирована свадьба молодого господина и Моёко, так что мы два дня даже не ночевали дома, старались все подготовить. Волосы Моёко завязали в такасимаду[85]. В зеленом кимоно фурисодэ с красными тесемками она превосходила красотою даже свою прабабку Муцуми, об этом все судачили наперебой. А какого она была кроткого нрава! Точно как в колыбельной поется: «Личико и нрав — вот твои сокровища, а богатства прочие — дело жениха». А про молодого господина что уж и говорить… Ему хоть всего двадцать лет исполнилось, но по разуму и поведению не каждый тридцатилетний с ним сравнится! Что же касается наружности — тут вы сами видели — впору задуматься, не из знати ли он. Пары такой не было во всей Хакате… И денег на свадьбу бессчетно потратили, ведь молодой зять входил в семью. На краю надела для молодых выстроили роскошный отдельный дом. Невесте накупили кимоно в «Киёя», первом магазине кимоно во всей Фукуоке! А что до угощения — вчера приехали люди из «Уокити», главного ресторана в Фукуоке. Вот как госпожа расщедрилась, чтобы отпраздновать свадьбу!

Вчера наш господин сказал, что на соревновании пробудет недолго и вернется самое позднее к двум. Пробило три, но он так и не появился. Молодой господин никогда бы так не оплошал, и я забеспокоился, не случилось ли чего, но мне отвечали: наверное, соревнование началось с опозданием, потому и пришлось задержаться. Однако до сей поры он был очень обязательным, и я все-таки волновался, но дел было невпроворот, и это меня отвлекло.

Погода в тот день, скажу я вам, переменчивая была. Все небо вдруг потемнело, и ясный весенний день вдруг стал мрачным, словно вечер. Госпожа, которая должна была стать назавтра тещей молодого господина, тоже что-то заподозрила. Она подозвала меня и, вытирая мокрые руки, сказала: «Итиро уже взрослый, должен бы сам все понимать, а его до сих пор нет! Сходи-ка поищи его». Тогда я отложил починку бамбуковых пароварок, выкурил сигаретку, надел соломенные сандалии и отправился. На часах было уже четыре. По узкоколейке я доехал до Нисидзин-мати, вышел в Имагавабаси и заглянул к младшему брату (он держит лавку дешевых продуктов). Я спросил, не видал ли он нашего молодого господина, и тогда брат с женой рассказали: «Два часа назад проходил мимо — шел пешком куда-то на запад, на поезд не сел почему-то. Мы его впервые видели в студенческой форме. Все наглядеться не могли, даже на улицу вышли! Хорошим зятем будет».

Вы же знаете, что наш молодой господин дым паровозов на дух не переносит, он и в школу пешком по рисовым полям ходил аж из Мэйнохамы! Говорил, что, мол, полезно для здоровья. Но от Имагавабаси до Мэйнохамы где-то один ри[86], чтоб добраться своими ногами, двух часов никак не надо.

Когда я отправился обратно, была уже половина пятого. Я шел вдоль национального шоссе и добрался до каменоломни, что находится на берегу моря неподалеку от Мэйнохамы. Там вырезают мягкий темный камень (его так и называют — песчаник из Мэйнохамы). Если поедете из Фукуоки или отсюда, обязательно увидите. Утесы на той каменоломне ну точно ширмы… И вот я заметил на их фоне фигурку в черной квадратной шапочке и студенческой форме.

Зрение у меня хуже некуда, но все-таки я не ошибся. Уже был закат. Я подошел поближе и разглядел молодого господина. Он сидел на камнях и держал в руках какой-то свиток. Я полез по наваленным камням и, когда оказался прямо над молодым господином, вытянул шею и заглянул в этот длиннющий свиток. Но он был абсолютно пустой! Ни строчки! А молодой господин пристально вглядывался в него, будто бы что-то искал.

Признаться, слыхал я о проклятом свитке, который будто несет беду роду Курэ. Да вот уж не думал, что он взаправдашний! Честно говоря, со зрением у меня совсем беда, потому-то я тянулся, надеясь потихоньку разглядеть все как следует. Но сколько ни тер я свои глаза, как был свиток пустым, так и остался!

Чудеса, да и только! Решил я спросить у молодого господина, что же такое он разглядывает, и быстренько спустился по камням. Сделал крюк для приличия и встал прямо перед ним, да только он не заметил меня и повернулся к закату — видно, крепко о чем-то задумался, держа обеими руками раскрытый наполовину свиток. Я откашлялся и окликнул его: «Молодой господин!» Тот удивился, долго смотрел на меня, потом улыбнулся, будто наконец узнал, и сказал: «Здравствуй, Сэнгоро. Почему ты здесь?» Затем он свернул свиток и перевязал его шнурком. Тогда я подумал, что молодой господин занят чем-то важным и потому рассеян. Я сказал, что хозяйка волнуется, и, указав на свиток, спросил, что это такое. Молодой господин слушал, задумчиво рассматривая гору Сэфури, но тут будто очнулся и, глядя то на меня, то на свиток, произнес: «Это? О, это очень важный свиток! Я закончу работу и вручу его императору. Никто не должен его видеть!» Сказав это, он положил свиток в карман под пальто.

Я перестал понимать, что происходит, и возразил: «Но там же ничегошеньки нет!» Молодой барин слегка покраснел и с деланной усмешкой ответил: «Когда придет время, вы все поймете. Там очень занимательные истории и страшные иллюстрации. Мне сказали, я должен увидеть его перед свадьбой… Вы все поймете… Вы все поймете…»

С одной стороны, я не понял ничего, а с другой, как будто бы понял все. Голос молодого господина звучал необычно, и выглядел он рассеянным, поэтому я посчитал возможным спросить: «А кто же дал вам этот свиток?» Он пристально посмотрел на меня округлившимися глазами и несколько раз моргнул, будто пришел в себя. Запинаясь, словно думая в это время о чем-то, он со слезами на глазах ответил: «Это был знакомый моей покойной мамы… Мама втайне вручила свиток ему на хранение и велела отдать потом мне. Он сказал, что мы еще увидимся… и тогда он скажет, как его зовут… Но я знаю, кто это был! Однако больше не скажу ничего. Ни за что! И ты тоже никому ничего не говори. Хорошо? Пойдем, пойдем».

Молодой господин засуетился и поспешил по разбросанным камням. Шагал он так быстро и уверенно, будто в него вселился какой-то дух! Теперь-то я думаю, что это были первые признаки…

Когда молодой господин пришел домой, он сразу сказал хозяйке: «Вот и я… опоздал немного». Та спросила: «Ты встретил Сэнгоро?» И он ответил: «Да, в каменоломне, вот он идет», — указал на меня, а потом направился к новому дому.

Хозяйка, похоже, успокоилась. Она поблагодарила меня за хлопоты и не стала ни о чем расспрашивать. Затем она сделала знак Моёко. Та вытирала миски и застеснялась, что на нее все смотрят. Она поднялась с чугунным чайником в руках и пошла вслед за молодым господином к новому дому.

В тот день случилось еще кое-что странное… Я расстелил коврик в тени гардений, сунул в рот трубку и пошел чинить решетки бамбуковых кастрюль, ремонт которых пришлось прервать. Прямо передо мной был новый дом, и я видел, как молодой господин переодевается в кимоно, сидя у стола, а затем пьет чай, который принесла Моёко. О чем они говорили, я не слышал из-за стеклянной раздвижной двери, но молодой господин был необычайно бледен, а брови его дрожали. Я сначала предположил, что он злится, но пригляделся и понял, что дело в чем-то другом. А Моёко, наоборот, покраснела. Она складывала студенческую форму, смеялась и мотала головой. Странным мне все это показалось…

Молодой барин заметил ее смущение, побледнел еще пуще и вдруг подсел вплотную к пышущей здоровьем Моёко… Потом он указал на три амбара, которые можно было увидеть из дома, положил руку ей на плечо и несколько раз потряс. Моёко залилась румянцем, сжалась, подняла глаза и поглядела на амбары. Обрадовалась она или загрустила, я не понял. Кажется, Моёко слегка кивнула и, красная вплоть до воротничка, понурила голову, на которой красовалась симада. Как в пьесах новой школы…

Затем бледный молодой господин (он все это время смотрел на Моёко и держал руку на ее плече) зыркнул сквозь стеклянную дверь, оглянулся, посмотрел в сумеречное небо и неожиданно засмеялся, показав белоснежные зубы. А потом он облизнулся, высунув красный язык! От такого жуткого зрелища меня аж передернуло. Но я и помыслить не мог, что все это приведет к немыслимым ужасам! Может, это ученые люди так странно себя ведут… Вскоре я снова занялся делами и забыл обо всем. Вот…

Потом — наверное, примерно в час ночи — все заснули. Моёко с госпожой спали в глубине главного дома, а молодой господин, жених то есть, — в новом доме на полу, вместе со мной. Я был ему вроде как дядька. Конечно, я лег куда позже молодого господина. Ванну я принял уже после полуночи, потом запер дверь нового дома и уснул в смежной гостиной. Рано утром, еще до рассвета, я встал, значит, по нужде, прошел под тусклым светом из стеклянных дверей по веранде мимо комнаты молодого господина и увидел, что сёдзи открыта. Я заглянул в комнату, молодого господина в постели не было! Стеклянная дверь тоже оказалась распахнута.

«Ну и дела!» — подумал я и заволновался. На улице шел мелкий дождичек. Я притащил свои гэта из кухни и по камням пошел в главное здание. Там я увидел открытую дверь и ведущие к ней следы, в которых были песчинки. Я немного подумал, затем быстро разулся и на цыпочках прошел в коридор. В комнате за стеклянной сёдзи спала госпожа. Лампа не горела. Постель Моёко была пуста, футон оказался аккуратно сложен, а красная подушка лежала посередине.

Я сразу вспомнил сцену, которую видел вчера вечером. Что же тут происходит?! Я убеждал себя, что волноваться не стоит, но никак не мог унять тревоги. Меня охватило дурное предчувствие, да и не хотел я, чтобы потом сказали, будто это я в чем-то виноват…

Я разбудил госпожу и указал ей на постель: мол, поглядите. Она спросонья ничего не поняла и начала тереть глаза. «Ты не видел у Итиро свитка?» — вдруг в ужасе спросила она и уселась на постели. Я ответил как бы между прочим: «Да, вчера в каменоломне он разглядывал какой-то пустой свиток».

Вовек не забуду, как переменилась госпожа. «Опять!» — захрипела она, закусила губу и сжала дрожащие руки. Глаза госпожи вдруг закатились от бешенства, и она обмякла. Я не понял, что случилось, и затрусил к ней, да так и осел на пол. Но госпожа пришла в себя и, утирая рукавом нахлынувшие слезы, рассмеялась: «Нет-нет, забудь. Мы с тобой все перепутали. Пойдем поищем их». Казалось, госпожа вполне пришла в себя, однако она отправилась к воротам босиком. Я спешно надел гэта и последовал за ней.

Дождик к тому времени уже кончился. Вскоре мы дошли до первого из амбаров, что стояли перед новым домом. Там я заметил, что у северного, третьего, амбара окна с медной обшивкой открыты. Я тут же указал на это госпоже. Этот амбар пустовал до уборки урожая, туда частенько складывали разные инструменты и временами распахивали окна. Удивляться тут было нечему, но меня — видимо, из-за недавних событий — аж передернуло. Однако госпожа лишь кивнула и направилась к амбару. Дверь, похоже, была заперта изнутри и никак не поддавалась. Госпожа вынесла из-под навеса лестницу, приставила ее к стене и велела мне подняться и заглянуть в окно второго этажа. Лицо у нее при этом было необычное! Судя по тому, как плясало в окне пламя свечи, я понял, что внутри творится что-то нехорошее…

Вы же знаете, сам-то я не из храбрецов, но госпожа так сурово на меня посмотрела, что я без лишних слов скинул гэта и, задрав полы кимоно, полез вверх. И когда я уцепился руками за подоконник и заглянул внутрь, ноги мои тотчас будто бы отнялись! Я кубарем скатился на землю да так ушиб спину, что даже не смог подняться.

Вот… Никогда в жизни не забыть мне той картины, что я увидел в окне! На втором этаже амбара были сгружены пустые мешки, а на них, поверх роскошной ночной рубашки и красной сорочки, лежала Моёко. Голая и мертвая, с великолепной такасимадой на голове! Рядом с ней был старинный столик для чтения сутр, принесенный, видимо, из гостиной главного дома. Слева на столике я увидел медный подсвечник с большой свечой — наподобие тех, что ставят на алтарь, а справа — художественные принадлежности вроде школьных (кажется, кисти, точно не помню). Меж ними перед молодым господином лежал развернутый тот самый свиток. Да, еще вот что: он был обшит парчой. И мне запомнился цвет самого валика. Но бумага была по-прежнему пуста — ни словечка!

Молодой господин сидел перед свитком. На нем был белый ночной халат в черную крапинку. Уж не знаю, как он меня заметил, но только оглянулся с хладнокровной улыбкой, будто говоря «Не подсматривай!», и помахал рукой.

Это теперь я все спокойно рассказываю, а тогда был как громом пораженный и даже кричать не мог от страха.

Госпожа подняла меня, усадила и принялась расспрашивать, но отвечал я бессвязно и только указывал на амбарные окошки. Однако она что-то поняла и сама стала взбираться наверх. Я хотел было ее остановить, но не мог ни подняться, ни даже что-нибудь вымолвить — зубы мои жутко стучали. Поэтому мне ничего не оставалось, как глядеть на госпожу, вытянув шею и опершись о холодную землю. Так же подобрав кимоно, она так же уцепилась за подоконник и так же заглянула внутрь. Ее смелость, скажу я вам, перепугала меня пуще прежнего.

Смотря в окно, хозяйка хладнокровно спросила: «Что ты там делаешь?» А молодой господин ответил обычным тоном: «Погодите-ка, матушка, оно скоро начнет гнить». В ночной тишине его голос был особенно хорошо слышен. Госпожа словно что-то сообразила и сказала: «Ну моментально оно не сгниет, иди позавтракай». Изнутри донеслось «хорошо», и, судя по тому, что тень за окном вдруг зашевелилась, молодой господин встал.

Но неужели так ведет себя мать, которая только что увидела дочь мертвой?! Затем госпожа Яёко быстро спустилась по лестнице, бросила мне «Доктора!» и подбежала к двери амбара… Стыдно сказать, тогда я ничего не понял. А если бы даже и понял, толку было бы немного, все равно я не мог подняться и лишь беспомощно дрожал от ужаса.

Дверь амбара открылась, оттуда вышел молодой господин в деревянных сандалиях и с ключами в руке. Он увидел меня и улыбнулся, но выражение лица у него было совсем необычное. Госпожа еле дождалась его и, выхватив ключ, что-то прошептала. Затем я видел, как хозяйка взяла молодого господина за руку, провела в новый дом и уложила в постель.

Потом госпожа вернулась, поднялась на второй этаж амбара и что-то там делала. Я остался один, и тут уж до того страшно мне сделалось, что небо с овчинку показалось. Я дополз до задней калитки, которая находится за амбаром, уцепился за цитрусовое дерево и кое-как приподнялся. Над моей головой, где-то в кронах деревьев, раздался щелчок медной створки амбарного окна. Я вздрогнул и резко обернулся. Вскоре я услышал, как закрывается замок двери на первом этаже, и потом увидел госпожу: босая и растрепанная, она бежала со свитком в руках к новому дому. Все так же босиком, с грязными ногами, она запрыгнула на веранду и подбежала к молодому господину — он снова лег спать. С грозным видом хозяйка показала ему свиток и, похоже, задала несколько суровых вопросов. Поскольку уже рассвело, я отчетливо все видел.

Молодой господин указывал в сторону той самой каменоломни, мотал головой и будто бы силился что-то объяснить. Подробностей их беседы я не разобрал, но до меня доносились обрывки мудреных выражений вроде «ради императора» и «во имя народа». Хозяйка все кивала с округлившимися глазами, но в какой-то момент молодой господин замолчал, уставился в свиток, который был в руках у госпожи, вырвал его и сунул себе за пазуху. Хозяйка силой вернула свиток, но лучше бы она этого не делала! Молодой господин вдруг тупо вперился в свиток и разинул рот. А потом он так жутко посмотрел на хозяйку, что она сама испугалась, отодвинулась, потихоньку поднялась и хотела было выйти… Но тут молодой господин шустро схватил ее за рукав и усадил подле себя на татами. Глаза его при этом сузились, и он вдруг мерзко так улыбнулся.

Увидев это, я содрогнулся, будто меня водой окатили. Выходя на веранду, хозяйка тоже вздрогнула и хотела уже отмахнуться, но молодой господин поднялся, схватил ее сзади за волосы, притянул к себе и опрокинул на спину. Затем молодой господин оттащил ее в сад и все с той же улыбкой принялся бить гэта по голове. Похоже, он получал от этого большое удовольствие. Лицо госпожи вмиг стало серым, волосы растрепались, по разбитой голове заструилась кровь. Она ползала по земле и кричала, как при смерти. Увидев это душераздирающее зрелище, я собрал волю в кулак и пополз, превозмогая боль. Наконец я добрался до своего дома и завопил жене: «Доктора, доктора!» Дрожа от ужаса, я залез в постель и с головой укрылся одеялом. Вскоре пришел доктор Мунэтика, и я тут же отправил его к господам.

Это все, что я видел. Вот. Поверьте, я ничего не придумал. Потом я слышал, как на крики госпожи прибежали двое или трое работяг. Они схватили молодого господина и связали его веревкой. В нем, говорят, проснулась чудовищная сила — поболее, чем у троих или даже пятерых! Его связывали дважды, но он каждый раз рвал путы. С большим трудом его все же удалось привязать к столбу, что вкопан у нового дома, но вскоре молодой господин так утомился, что уснул. А когда он снова открыл глаза, это был другой человек!

На вопросы полицейских он ничего не отвечал и только озирался. Тогда хозяйка объяснила, что молодой господин заболел еще в Ногате. Его обследовал университетский профессор и якобы заявил, что дело в анестезии, но она-то знает, что во всем виновато страшное проклятье свитка, лежащее на их роде.

Говорят, это проклятье уже давно не проявлялось, и мы даже не представляли, какое оно… А свиток хранился… Вон видите крышу? Это храм Нёгэцу-дзи. Внутри статуи Будды он и лежал. Говорят, стоит мужчинам из рода Курэ поглядеть на этот свиток, как они сходят с ума и начинают убивать матерей, сестер или совершенно незнакомых женщин! Истории об этом свитке тоже хранятся в храме… А может, и нет… Ума не приложу, как же этот свиток попал к молодому господину?! Вот… Нынешний настоятель храма, Хорин-сама, такой же мудрый, как мудрецы из дзэнского храма Сёфуку-дзи в Хакате, и про кармические дела знает все. Он уже старенький, этот настоятель, тощий как журавлик, брови и борода у него длиннющие, белоснежные. Очень он благородного вида, этот настоятель… Сходите к нему, побеседуйте, моя жена вас проводит…

А хозяйка будто безумною сделалась. Лежит в постели, лодыжка подвернута, на голове раны. Но хуже всего, что заговариваться стала. А я со своей спиною и навестить ее даже не могу…

Некоторые судачат, что это я виноват в беде — мол, не сумел добежать до Мунэтики (фамилия врача), только все это чушь! Осматривая мою спину, доктор сказал, что Моёко задушили с трех до четырех часов ночи. И если судить по свечному огарку, то он прав. Вот… Что тут еще добавить?.. Как только госпожа придет в себя, все и прояснится. И знаете, что еще? Вместо того чтобы ругать молодого господина на чем свет стоит, она повторяет как во сне: «Скорее приди в себя, теперь ты единственная моя опора».

Полиция ко мне еще не являлась. Все обнаружилось благодаря молодым батракам, они ночевали у нас и услышали пронзительные крики госпожи. Полицейские опросили их и уже ушли. Я-то боялся, как бы меня в чем не заподозрили, и наказал доктору Мунэтике держать язык за зубами. Но, к счастью, в поднявшейся шумихе обо мне все позабыли, так что, профессор, я уж никак не ожидал, что вы уделите мне время. Вот… Поверьте, я рассказал все как на духу… И теперь хочу попросить вас кое о чем: пожалуйста, сделайте так, чтобы ко мне никто не приходил. Спина совсем плоха, да и от одного слова «полиция» кидает в дрожь, таким уж я уродился…

Документ № 2. История основания храма Сэйтайдзан-Нёгэцу (начертано рукой преподобного Итигё).

Примечание: храм располагается по адресу Мэйнохама, 24.

История основателя храма, Котэя, предка рода Курэ в 49-м поколении

Снега, что лежат на рассвете под золотым светом, на закате мутными водами оборачиваются, стекают в реки и моря, гибель свою находя. Прекрасные цветы, что в ночи россыпями серебрятся, на заре иссыхают и оказываются в грязи. Что три мира, как не рябь на поверхности волн? Что есть жизнь, как не радуга небесная? Тот же, кому судьба дурная предназначена, тот вовек от нее не отвяжется. Рожденные попадают лишь в круговорот адских перерождений да принимают облик демонов адских; умершие лишь передают своим потомкам воздаяния и, вечное возмездие за грехи свои получая, ума лишаются. С чем сравнить, с чем сопоставить муки эти, страдания эти?

Но нашелся тот, кто узрел этот круговорот и, настоящую истину постигнув, отрекся от мира. К просветлению устремясь, воздвиг он на месте сем обитель Будды, где каждое создание, земное и небесное, мудрость высшую почитая, всем сердцем призывало имя его да просветление обретало! Так начинается эта повесть.

В годы Кэйан[87], в провинции Ямасиро[88], в старой столице у храма Гион жила-была семья, которая много лет держала чайный дом под вывеской «Мидория». Захаживала туда всякая публика — и простая, и знатная. Каждый год отбирала та семья в дар императорскому двору лучший чай Удзи, что стал зваться «яшмовая роса гёкуро» и прославился во всех провинциях.

У тогдашнего хозяина дома «Мидория» по имени Цубоэмон было три дочери и сын. Сына звали Цуботаро, и отец души в нем не чаял. Одна беда — не увлекся сын делами торговыми. С юных лет занимался он у мастера Ингэна[89] из монастыря Обаку в Удзи и превзошел даже многих ученых мужей. Владел Цуботаро также фехтованием школы Ягю[90], рисованием школы Тоса[91] и хайку в стиле Басё. И везде удавалось ему выразить свою неповторимую натуру!

Возмужав, взял Цуботаро имя себе Кухэй и продолжил изливать любовь к прекрасному, а вот семейное дело по-прежнему не заботило его. Других сыновей у Цубоэмона не было, и год от года отец все настойчивее предлагал ему жениться. Однако сын твердил, что никак не может жениться, ведь учеба его еще не завершена. И распрям этим не было предела.

Наконец по настоянию отца пришел к Кухэю сам монах Ингэн, чтобы учить того смирению и почтительности. Однако начертал Кухэй на вратах слова: «Не слыхать кукушку, что домой стремится, хоть уже двадцать пятое» и, облачившись в монашеское одеяние, покинул дом свой. Шляпа да посох — вот все, что взял он с собою. В поисках мест, что славились красотою, направил Кухэй стопы свои на запад и после года странствий вышел на тракт Нагасакский, а потом и до Карацу в провинции Хидзэн добрался[92]. Была то четвертая луна второго года Эмио[93], а годков Кухэю исполнилось двадцать шесть от рождения.

В том краю Кухэй повидал все места знаменитые и восхитился ими чистосердечно. В честь сосновой рощи Нидзи-но Мацубара избрал даже имя себе новое и стал зваться Котэй, что означает «радужный край». А затем написал он кистью на бумаге восемь прекрасных видов и смастерил с них гравировальные доски, чтобы печатать впредь оттиски. Так прошло еще около полугода.

И вот на исходе осени, влекомый полной луною, вышел Котэй из трактира и побрел по роще Нидзи-но Мацубара. Желал он насладиться тысячелетними соснами, что, раскинувшись в прозрачном лунном свете над серебром песка и волн, напоминают прекрасное творение мастера. Так, видами любуясь, миновал он рыбацкую деревню Хамадзаки, но интерес его не иссяк, и, пройдя под лунным светом еще пол-ри, достиг он мыса Эбису. Прислонившись к утесу, взирал на залив он и вел счет диким гусям, пока не настала полночь.

И вот, откуда ни возьмись, на мысу появилась девушка. На вид было ей чуть меньше восемнадцати. Роскошные рукава ее кимоно развевались по ветру, пока ступала она босыми белыми ножками по острым камням морского прибоя — все ближе и ближе к Котэю. Не подозревая, что кто-то за ней наблюдает, повернулась девушка лицом на запад, сложила молитвенно руки, слезы утерла и, рукава закатав, собралась уже ринуться в море.

Изумленный, подбежал к ней Котэй и схватил, удерживая от непоправимого шага. Затем он отвел незнакомку в сосновую рощу и спросил, что да как. Девушка долгое время лишь всхлипывала, но затем принялась говорить, и вот что она рассказала Котэю.

Сама я из местности под названием Хамадзаки, единственная наследница рода Курэ. Муцуми-дзё мое имя. Из поколения в поколение мы, Курэ, были деревенскими старостами. Богатства скопили, хвалу стяжали, но проходит слава земная. А хуже всего то, что тяготеет над нами проклятие страшное. Поговаривают, будто издавна блуждает безумие в крови моих предков. Вот и осталась я одна-одинешенька доживать свои горькие дни.

Началось все с того, что получили от предков мы свиток старинный. Нарисована там была прекрасная женщина без одежды. Говорят, дальний предок семьи Курэ, опечаленный утратой супруги своей дражайшей, изобразил ее неживой в знак скоротечности человеческой жизни. В эту работу свою вкладывал он всю душу и все силы, да только не успел закончить и половины, как тело, что рисовал, истлело до белых костей прямо на глазах у него. Обезумев от горя, покой потерял он. И хотя младшая сестра покойной жены его пыталась ухаживать за ним и прислуживать ему, не щадя собственных сил, вскоре тот отправился вослед за супругой. Сестра же покойной оказалась в тягости от этого несчастного и хотела было наложить на себя руки, но ее удержали, и она разродилась.

А спустя некоторое время оказался у нашего порога странствующий монах по имени Сёку. Послали его из Киото в Дадзайфу[94], в провинцию Тикудзэн[95], чтобы тот следил за восстановлением статуи Будды в храме Кандзэон-дзи. И вот, сделавши все как должно и храм освятив, отправился он обратно пешим ходом и узнал по пути о горестях, что выпали на долю семьи нашей. Счел он события эти очень печальными, взял свиток и прочитал заупокойные сутры перед табличками с именами покойных. Затем срубил большое сандаловое дерево в саду, вырезал из красной древесины статую сидящего бодхисаттвы Мироку[96], поместил свиток в его чрево да поставил на алтарь в нашем доме и строго наказал: «Пускай ни одно существо мужского пола не приблизится к свитку!» С тем он нас и оставил.

Сын безумного мужа, мальчик красивый, словно драгоценность, родился и рос спокойно. Настало время, и привел он жену в дом. Получил он родовое имя Курэ и, строго следуя настоянию преподобного Сёку, не позволял другим мужчинам к алтарю приближаться. Одна лишь супруга его подносила святую воду, цветы и ладан и постоянно молилась за мир семьи, на счастливое перерождение уповая.

Однако в жилах его текла кровь безумного пращура. И уже в зрелом возрасте, успев детей прекрасных зачать, потерял жену он и помешался. И с тех пор в колене каждом мужчина был, а то и несколько, что рано или поздно с ума сходил, да не по-простому! Кто-то лишал жизни женщин, кто-то взрывал мотыгой свежие могилы, покоя не зная. А тех, кто остановить их пытался, убивали или ранили насмерть! Мало того, безумцы откусывали себе языки или же себя удушали. Вот такие жестокие и страшные дела творились!

И как же могли созерцавшие это не убояться? Одни говорили, что мужчины оттого становились проклятыми, что заглядывали в свиток. Другие предполагали, что к статуе Будды подходили нечистые женщины… Так по всей округе распространились слухи недобрые, и никто больше не желал сочетаться браком с женихами и невестами из рода нашего, стало даже казаться, что прервется вот-вот он. Приходилось нам, чтобы в брак вступить, либо деньги давать, либо искать людей из далеких провинций. Но в последние годы даже у нищих от таких предложений подкашиваются ноги. Вот и осталась теперь я одна-одинешенька. Были у меня два старших брата, но оба рассудка лишились. Старший могилы стал разрывать, а младший пытался камнями забить меня. И оба от этих дел страшных умерли рано, один за другим. А толки ширились… И наконец даже те люди, которые служили нам долгое время, покинули дом наш под предлогами разными. А женщина, что долгое время за мною присматривала, вздыхает лишь горько. И поговорить мне теперь уж не с кем. Вот как я одинока! Вот как я несчастна!

Однако недавно главный слуга даймё княжества Карацу, некий Кумои, прознал об этом и желание изъявил взять меня в жены своему третьему сыну Кидзабуро. Все слуги и служанки в доме нашем подняли радостную суету, не веря своим ушам, а вот кормилица моя, что смотрела за мною с младенческих лет, ничуть не обрадовалась: напротив, она грустила и кручинилась. Когда же спросила я, что так печалит ее, вот что она рассказала, тяжко вздыхая.

«Нерадостные это вести! Муж мой служит в поместье Кумои, поведал он мне, что Кидзабуро родился от наложницы Кумои. В княжестве он самый искусный мечник, но с младых лет крайне буен, оттого и отправлен был на службу в порт Нагасаки. Там проводил время он с девицами из веселого квартала Маруямы и собрал подле себя шайку таких же головорезов. То тут, то сям врывались они в додзё[97] и грабили чайные домики, где женщины для удовольствий обитали. Но настал день, и дурная слава его достигла предела, тогда вернулся тайком он на родину.

Не сыскалось, однако ж, семьи такой, что хотела бы выдать за него свою дочь. Все страшились его, будто змеи или гусеницы. Вот поэтому, прознав о беде нашей, вздумали родственники женить его на тебе. Но и это не все! Кидзабуро умысел тайный имеет! Не о тебе он мечтает, а о богатствах, домах и амбарах, нажитых родом Курэ. Вот что муж мне поведал! И когда я о том вспоминаю, то темнеет в глазах моих, на душе мрачно делается, а по щекам бегут слезы».

Но что же мне делать? Ведь всего лишь я слабая женщина. Так горевала я и печалилась, но вот кончили мы собирать урожай осенний, и чуть успокоилась я: этот Кидзабуро неожиданно пожаловал к нам совершенно один, без прислужников и даже не надев парадные хаори и хакама.

Тут засуетились в недоумении все, однако же предложили ему еду и питье и препроводили в покои дальние. Я же привела в порядок себя и явилась представиться. И тут я увидела, что пол-лица у него изуродовано рытвинами и обожжено, брови разодраны, бельмо на глазу, а губы неодинаковы. Показался он мне жутким демоном! Да вдобавок он пьян был — по комнате всей от него разносилась саке вонь. Тут мне сделалось страшно так, что я затрепетала. Но скрыла я чувства свои и с душой, полной страха, подливала саке ему в чарку. Вдруг он схватил меня за руку. Я же невольно отдернулась, и саке пролилось на колени ему. Пришел он тогда в буйство хмельное, и когда кормилица моя попыталась его утихомирить, зарубил несчастную на месте! Завидя это, я тут же пустилась в бегство, и вот я здесь. Не в силах от мыслей избавиться мрачных о бесконечных несчастьях и бедах моих, решила покончить уж разом, но вы меня удержали. Неужто мне лучше монахиней сделаться или в паломничество пуститься? И хотя вижу вас я впервые, но молю, проявите милость и поведайте, что же мне делать.

И девушка распростерлась перед ним на песке.

Выслушав ее и некоторое время поразмыслив, Котэй взял девушку за руку и сказал ей: «Не плачь и не печалься, знаю я, как поступить нужно. Но для начала покажи-ка мне свиток, чтобы мог я осмыслить причины и следствия».

Но не успел Котэй взять Муцуми-дзё за руку, как из тени сосен явился жуткий воин! Половина лица его была страшной, словно у демона. Не проронив ни слова, ударил он Котэя мечом. Котэй же, благодаря искусству, обретенному в монастыре, сумел ловко увернуться, и удар пришелся по воздуху. Внезапно Котэй издал такой крик, что воин с обнаженным клинком зашатался, сделал несколько нетвердых шагов и рухнул под светом луны с края обрыва в безбрежное море да так и канул в брызгах пены.

В сопровождении Муцуми-дзё пришел Котэй к дому Курэ. Вместе со слугами положил он во гроб тело кормилицы, прочитал над ней поминальные сутры и строго запретил рассказывать кому-нибудь о случившемся. Затем направился он в домашнюю молельню и, отослав других людей, снял статую бодхисаттвы Мироку. Почтительно достал Котэй хранившийся в ней свиток и принялся рассматривать рисунок, что любого поверг бы в ужас. Изображалось там тело умершей красавицы, сплошь покрытое гноем. И чтобы умилостивить злого духа, уселся Котэй перед статуей Будды и медитировал больше десяти дней. А в последний день одиннадцатой луны второго года Эмпо вдруг открыл глаза он и произнес следующее: «Лишь повторение священного имени Будды развеет заблуждение непросвещенного… Наму Амида буцу. Наму Амида буцу. Наму Амида буцу. Наму Амида буцу». Громко повторив это троекратно, бросил он свиток в горевший рядом огонь, и тот развеялся дымом.

Поднялся Котэй безмятежно, созвал всех слуг и объявил: «Силой вероучения Будды избавил я род Курэ от злосчастной судьбы. Поместив этот пепел в статую Будды и отслужив службу по десяти тысячам духов в трех мирах, делаюсь я отныне мирянином и вхожу в эту семью, ибо желаю избавить вас навеки от проклятия. Пусть тот, кто хочет что-то сказать, теперь говорит!»

Но молчали все, опасаясь мести старших дома Кумои. Котэй понял это, щедро наградил всех слуг и отпустил их на волю. Затем запечатал он дом, амбары и житницы и написал на дверях большими буквами: «Отдать властям. Цуботаро Курэ». Нагрузил Котэй четыре вьюка с золотом, серебром, каллиграфией и картинами на четырех лошадей, управление которыми поручил четырем крепким и храбрым слугам. Сам же взвалил на спину статую Мироку и, положив описание рода Курэ за пазуху, взял Муцуми-дзё за руку. Не успело солнце взойти, как покинули Хамадзаки они и направились на восток.

Был первый день двенадцатой луны второго года Эмпо. Шли они пять ри вдоль изрезанной береговой линии дорогой столь живописной, как длинная серебряная ширма, вроде тех, что рисовал Котэй, и красота эта будто бы благословляла их союз с Муцуми-дзё.

Так прошагали они еще один ри, и когда на востоке уже стало алеть, за спинами их вдруг послышались голоса громкие. Обернулся Котэй, гадая, что ж происходит, как вдруг окружили их два-три десятка стражей с мечами. А среди воинов возвышался не кто иной, как сам Кумои Кидзабуро с половиной лица, как у демона, с белой повязкой на лбу, в облегченном доспехе, походной накидке, в хакама и с мечом нагината в руке. Он сорвался с обрыва в море и восстал потом из пучины!

Вот остановился Кидзабуро перед Котэем и принялся громко браниться: «Ах ты паршивый монах! Прежде я думал, что ты тайный наблюдатель мэцукэ от двора сёгуна, и потому лишь меча не выхватил. Но получил я приказ от князя даймё и все разузнал о тебе! Художником ты притворился, чтобы выяснить втайне, где находится княжеский замок и какие земли его окружают. Путешествуешь ты по провинциям под видом монаха, а теперь решил обмануть честный род, чтоб завладеть деньгами его! Соблазнишь невинную девушку да и будешь таков! Наглый бродяга ты и прохиндей, вот что узнал я! Ни в небе, ни под землей ты не скроешься от меня! Эй, слуги! Схватите этого бродягу-преступника Цуботаро, что пытается ограбить наши земли! Задержите этого лжемонаха, малодушного труса, что соблазняет наших женщин! Ату его! Не жалейте!»

Так уж тут ринулись на Котэя слуги, что снег из-под их ног полетел во все стороны. С одной стороны от Котэя были крутые горы, устремляющиеся в небо, с другой — обрыв в море, а позади — хрупкая женщина и слуги, которые вели лошадей. Спрашивается, куда же отступать тут?! Но Котэй не смутился ничуть и виду не подал. Сняв со спины статую, отдал Котэй ее слугам да, стряхнув снег со шляпы, вручил ее Муцуми-дзё. Затем крепко взялся за посох, поправил одежду и, перебирая четки, неспешно выступил вперед, вызвал чем смущенье в рядах неприятеля, что готов был уже схватить его.

Тут Котэй с поклоном откашлялся и сказал улыбаясь: «Благодарен я вам за дальний путь, что проделали вы! Как же много людей собралось, чтобы встретить меня, прохиндея бесстыжего! Теперь ясно мне, как дела у вас в княжестве делаются. Но раз уж так потрудились вы, не окажете ли услугу? Не проводите ли нас до княжества Тикудзэн? Ну а если попытаетесь воспрепятствовать мне, не обойдется без распри на земле вашей, из которой не выйти живыми вам. Ну что скажете, господа?»

Слова Котэя ошеломили всех, но Кидзабуро побагровел от злобы и проревел: «Что за чушь доносится из уст твоих?! Тогда я был пьян и лишь по оплошности не прирезал тебя! Но теперь-то за мной не заржавеет! Изрублю тебя на мелкие кусочки! Расправлюсь со всеми, кроме этой девушки!»

Яростно выхватив меч свой, выступил он перед одиноким монахом бродячим. Спутники Кидзабуро тоже клинки свои обнажили, и отражалась в них белизна снега. Тут уж Котэю ничего не оставалось, как взяться левой рукой за посох. Правую же он выпрямил и, за клинок одного из противников ухватившись, отнял его. Затем только что обретенным оружием выбил меч у другого врага. И так без разбору вышибал он клинки то рукой, то ногой, то рукоятью, не подпуская никого близко к слугам. Многие недруги в пылу этой битвы попадали с ног: в агонии корчились, в снегу валялись и даже тонули в море.

Увидел Кидзабуро, как странник этот голыми руками расправился с толпой воинов, не успело даже солнце взойти, и закричал негодующе: «Ах ты паршивый монах! Сейчас я попотчую тебя своим клинком и сам же тебя отпою!»

Выхватил Кидзабуро длинный меч дзинтати и, глядя прямо в глаза Котэю, принялся наступать, тесня того острием клинка своего. Котэй же почему-то отбросил вдруг меч, отнятый у одного из стражников, да снова слегка ухватился правой рукой за бамбуковый посох и сосредоточенно приблизил его к мечу кровожадного Кидзабуро. С резкостью ледяной воды он определял каждое движение противника и с блеском ледяного инея упреждал ответные удары. Меч Кидзабуро будто бы застрял в скалах, и только дыхание его прорывалось сквозь стиснутые зубы. Котэй же засмеялся: «Ну что, Кидзабуро? Лучше уж сразу втолкую тебе: душа моего бамбукового посоха — это меч Амиды, а мое покорное дыхание — это петля Фудо[98]. Нападай на меня сколь угодно искусно хоть сто, хоть тысячу раз, но меч, что не знает разницы между правдой и ложью, между жизнью и смертью, всегда уступит простому бамбуковому посоху, посвященному Будде! Коль сомневаешься в том, что собственными глазами видел, отбрось меч, умилостиви сердце свое и направь его на путь Будды. Не заблуждайся более, тогда проживешь в мире и согласии. А иначе же я, следуя завету «принеси в жертву одного виновного ради блага многих», разрублю тебя пополам и так избавлю провинцию Карацу от бедствия. Теперь между жизнью и смертью ты пребываешь. Сейчас и решится, в ад или рай попадешь ты».

Побледнел тогда Кидзабуро, отлила кровь от глаз его, на лбу выступил холодный пот. Стал задыхаться он, не в силах сдаться так просто после долгих лет, проведенных в военных битвах. Смело обернувшись, поднял он меч высоко и сделал выпад прямо в лицо Котэю и нанес удар, подобный молнии! Увернулся Котэй однако и ударил Кидзабуро посохом промеж глаз. Но отпрыгнул Кидзабуро, глаза закатив, и не заметил, как Котэй приблизился сбоку, схватил его за короткий меч на поясе и прокричал: «Исполню тогда желание твое!» Захотел было Кидзабуро опять занести меч свой к самому небу, да повалился на спину как подкошенный, а на правом плече его разверзлась огромная рана. Весь в крови, что по снегам потекла, испустил он последний вздох свой.

Остальные при виде этого преисполнились страха и поспешили сбежать. Больше никто не нападал на них, так что Котэй, успокоившись, вернул малый меч убиенному, сложил ладони свои и, перебирая четки, трижды повторил молитву Будде, а потом, снег с одежды стряхнув, взвалил статую Будды на спину и, испуганную Муцуми-дзё утешив, шляпу надел и повел слуг своих и коней в провинцию Тикудзэн. В Фукаэ остановились они переночевать, а на следующее утро вновь ступили на снег и прошли еще пять ри на восток, пока не достигли места под названием Мэйнохама, где сделали привал.

И увидел там Котэй, что к северу устремляется в небо священная гора Атаго, а к югу, в туманной дымке, знаменитые горы Сэбури, Райдзан и Укидакэ и бескрайние плодородные рисовые поля, которых хватит, чтобы кормить десять тысяч поколений потомков, и чистые воды полноводной реки Муроми-гава, а рядом знаменитые места Акомэхама и Одо, сосновые рощи Кэя-но мацубара и Ику-но мацубара, а неподалеку замок семьи Курода, у которой пятьсот пятьдесят тысяч коку[99] богатства. Были здесь все виды рельефа, и горы, и моря. Избрав себе слуг домашних, он приобрел поля, выстроил дома и житницы. Затем, изложив планы свои на листе бумаги, который отправил в столицу, срубил он деревья с гор Райдзсан и Сэбури и сам, пользуясь мерилом, выстроил храм для моления и водрузил туда статую Мироку, которую перенес собственноручно. И стал этот храм местом для почитания всего рода. Ворота храма высились, приветствуя лунный свет, что истину излучает, а крыша храма сияла под золотыми лучами закатного солнца. И на берегу моря, и в большом саду — повсюду, где вода голубая и песок белый, рыбы плясали и птицы пели, Будду, его Вероучение и его Слуг[100] восхваляя. И было это чудо явлено в век раздора ради Чистой Земли Амиды[101].

А затем вышло так. В начале одиннадцатой луны года Огненной Змеи, пятого года Эмпо, правления сто одиннадцатого государя Рэйгэн, было закончено строительство и из Киото призвали монаха в настоятели монастыря. Сначала тот настоятель отказывался несколько раз, памятуя о своей неразумности, нестойкости и небезгрешности, но, прознав о чуде, оставил вещи свои и пост принял. Храм стал называться Сэйтайдзан Нёгэцу-дзи. Так на двадцать первый день второй луны следующего, шестого года Эмпо, в год Земляной Лошади, в день счастливый, он провел церемонию моления о перерождении в Чистой Земле, где читал о Семи вратах и Три сутры[102], проводил ритуалы и делал подношения, чтобы умилостивить голодных духов. В тот день сам Котэй сидел рядом и, рассказав перед слушателями, что случилось, прочел два следующих стихотворения.

Зачин:

Чтобы в шести мирах не заблудиться посмертно, на райской дороге шесть знаков имени Будды подмогой, что посох из бамбука-курэ[103], станут — Цуботаро.

Ответ:

На посох бамбука-курэ, как на имя Будды надеясь, по длинной дороге в рай шествуя, вскоре на путь пробужденья вернемся, мир суетный покинув, — Муцуми-дзё.

Затем сам монах уселся на возвышении, разъяснил основы буддийского вероучения, рассказал о блуждании по шести мирам[104], вечной круговерти мироздания и о том, что святое имя будды Амиды очищает от всех грехов. А закончил он так.

«Да снизойдут вечные благодеяния на потомков этого рода через призвание имени Будды! И колокол храма Сэйтадзан пусть привечает луну, что излучает истину».

Муцуми-дзё, которой исполнилось тогда восемнадцать, заранее изобразила шесть знаков имени Будды на тридцати тысячах листочков, чтобы раздавать их паломникам, и, говорят, исчезли они за три дня.

Итак, в этой истории говорится о том, что в мире Сяба существует шесть кругов человеческого существования[105], и все, что мы видим, подчиняется принципу воздаяния. Заблуждения же и страдания суть дорога к просветлению, и «шесть прахов» суть Чистая Земля[106]. Да благословенны души предков семьи Курэ, и да не знает границ просветление их потомков! И все, кто в семье Курэ народятся, и мужчины, и женщины, должны помнить благодать, дарованную им. И пусть воздастся им, и пусть повторяют они имя Будды. И нельзя историю эту никому рассказывать, а если кто скажет, да придет ему месть от других княжеств! Только настоятель и супруги главной семьи Курэ должны знать это. На все воля Будды!

Седьмой день седьмой луны седьмого года Эмпо.

Итигё (печать).

Документ № 3. Беседа с настоятелем Хорином Номиямой.

Дата и время беседы: день тот же, 15:00.

Место: келья храма Нёгэцу-дзи.

При записи присутствовали: Хорин Номияма (настоятель храма, 77 лет, скончался в августе того же года), я (г-н. В.) — всего два человека.

Да-да, ваши подозрения вполне оправданы. Неужто свиток (который сам Котэй, возродитель рода Курэ, сжег, а пепел, как здесь описано, запечатал в статуе Мироку) вдруг материализовался в руках господина Итиро Курэ и стал причиной его невероятного помешательства?.. Честно говоря, не заведи вы (г-н В.) сами об этом речь, я бы первый задал вопрос…

По традиции, эту повесть об истории храма показывали только супругам из семьи Курэ, когда они получали старшинство в роду и приходили в полном одиночестве навестить могилы предков. У настоятелей же, начиная с преподобного Итигё, был обычай не распространяться посторонним о роде Курэ. Но, поскольку ваша просьба продиктована неординарными обстоятельствами и вы должны выяснить, является ли Итиро Курэ сумасшедшим, я расскажу все, что знаю.

Самое невероятное заключается в том, что пепел во чреве изваяния снова обрел форму свитка! Кажется, кто-то узнал об этом и достал свиток из статуи, отчего Итиро Курэ и помешался… Ума не приложу, кто это мог быть, если не родная мать господина Итиро Курэ, госпожа Тисэко… Она умерла несколько лет назад насильственной смертью в Ногате при таинственных обстоятельствах. Ох… Подлые слухи ходят. Сперва-то никак не поверишь, что родная мать может сотворить такое с собственным сыном!.. Но у меня имеются свои соображения по этому поводу, позвольте-ка объясню.

Думаю, было это лет двадцать… нет… наверное, уже тридцать тому назад… Давненько. Вы-то, может, слышали про нашу госпожу Тисэко? Она-де с юных лет была и умна, и талантлива, да и руки у нее были золотые: картины-то как рисовала, а вышивала-то как! А когда она была еще совсем маленькой, со стрижкой под горшок, частенько доводилось мне видеть ее в уголке храма — сидит одна, срисовывает цветочные узоры четырех сезонов на фусуме или резных небожителей под потолком. У нее тогда было очень миленькое кукольное личико…

А когда ей исполнилось четырнадцать или пятнадцать, случилось вот что. Возвращаясь из школы в коричневых хакама и с узелком фуросики, пришла она в келью, где сидел я за чаем, и спросила: «Настоятель, а правда, что в этой большой черной алтарной статуе спрятан красивый свиток? Пожалуйста, покажите его!» Со времен основания и освящения храма легенду о свитке знали все местные жители, вероятно, они-то и рассказали Тисэко. Но тогда я лишь усмехнулся и сказал, что свиток давным-давно обратился в пепел и при всем желании показать я ничего не могу. Однако Тисэко возразила: «Когда я потрясла статую, внутри застучало. Значит, там что-то есть!» Я удивился и отругал ее: «Нельзя так делать! Будда тебя покарает!» Но когда госпожа Тисэко ушла, я сам с тревогой прокрался в храм и аккуратно потряс статую Будды. И действительно, внутри что-то застучало! «Похоже на свиток», — подумал я…

От изумления в груди моей затрепетало. Ведь я-то не сомневался, что свиток, согласно преданию, был сожжен. Тогда я задался вопросом, не мог ли Котэй-сама сделать вид, что сжег свиток, а на самом деле вернуть его в статую? Быть может, стук раздается оттого, что свиток ссохся от времени?.. Известно, что Котэй-сама ценил искусство, значит, пожалел он рисунок и сохранил его в надежде, что за долгие годы молитв злой рок истощится. Стоит ли мне достать свиток и предать его огню? Как же поступить?..

Так рассуждал я в тревоге и наконец решил, что вскрывать статую все-таки не следует. На том и успокоился.

Шли годы, и вот прошлой осенью, за день до праздника осеннего равноденствия, господа Яёко, Итиро и Моёко пришли втроем убирать могилы. Госпожа Яёко заглянула ко мне, я угостил ее чаем, и мы разговорились… Тогда она и спросила у меня совета: «Скажите, не рановато ли говорить об этом? Но весной, когда Итиро закончит школу в Роппон-мацу (старшая школа Фукуоки), я бы хотела сразу женить его на Моёко. Что вы думаете?» Госпожа Яёко, видимо, сочла необходимым узнать мое мнение, и я ответил, что дело это благое. Потом мы поднялись и увидели с веранды храма господина Итиро в школьной форме и госпожу Моёко в кимоно с красным поясом. Они дружно убирали на кладбище у ворот, а потом склонились, сложив руки в молитве. Заметив их, госпожа Яёко растрогалась, закрыла лицо и прошла на кладбище. Я же остался один и, глядя на столь гармоничную пару, задумался о будущем семьи Курэ. Вспомнилась мне тут госпожа Тисэко, какой была она двадцать лет назад, и я вздрогнул. И к чему мне, старику, эти мрачные мысли? Но так уж я распереживался, что всю ночь провел без сна. Не спеша поднялся я и под светом луны и фонарей пробрался в главное здание храма. С чувством стыда потряс я статую Будды, но оттуда не донеслось ни звука: внутри было пусто!

Так зародилось во мне дурное предчувствие, и я уже не мог унять беспокойства. Тогда я решительно вытащил статую из алтаря, перенес ее сюда, надел очки и принялся внимательно разглядывать. Под слоем пыли я заметил еле видный разрез на уровне шеи и решил, что, приложив некоторые усилия, смогу открутить голову. Пытаясь изо всех сил сохранять спокойствие, я вынес статую в помещение с земляным полом, чтобы, не поднимая шума, стряхнуть с нее пыль, и расстелил ковер под лампой. Я снял голову статуи и увидел углубление, выдолбленное по форме футляра для хранения сутр. Внутри же было нечто, похожее на пепел, завернутый в плотную бумагу, и в пепле том имелось углубление, словно от ручки свитка. Когда я это увидел, то осознал, что Котэй только сказал, будто сжег свиток, а на самом деле задумал совсем иное. Он поместил свиток в статую, откуда его и украли! Все это сделалось ясно как божий день. Еще я обнаружил остатки засохшей ваты, ничего другого внутри изваяния не было. Пойдемте, я покажу вам статую (см. последнюю часть).

Вот… Это, конечно, моя оплошность… Или… как иначе выразиться? Так уж я переживал, так душа моя болела, как бы чего дурного не вышло… Но сами посудите, зачем было госпоже Тисэко красть свиток? И кто же теперь, после трагедии, которая случилась в Ногате, прячет его? Госпожа Яёко, которая прибирала вещи госпожи Тисэко, непременно сказала бы мне, если б нашла… Думал я об этом, гадал, но что тут сказать, ума не приложу, уж очень много таинственного в этом деле. А еще удивительно, что свиток пропал куда-то после припадка господина Итиро. Некоторые деревенские поговаривают, будто видели, как свиток этот пролетал в небе, словно змей, до и после приступа безумия Итиро. А как оно было на самом-то деле, никто не ведает. Если бы вы только знали, как горько мне от одной мысли, что по моему недосмотру и госпожа Моёко погибла, и сошел с ума господин Итиро! Охотно бы отдал я остаток кратких дней своих, чтобы все исправить, но единственное, что могу я, — лить горькие слезы… (прочее опущено).

Документ № 4. Изложение беседы с Яёко Курэ.

Дата и время беседы: тот же день, 17:00.

Место: гостиная в доме того же человека.

При записи присутствовали: Яёко Курэ, я (г-н В.) — всего два человека.

Ох, профессор, как же хорошо, что вы пришли! Как же я вас ждала! Нет, нет… бог с ними, с ранами… бог с ней, с моей жизнью! Главное — разыщите того, кто выкрал этот свиток из храма (вытаскивает свиток из-за пазухи и протягивает г-ну В.). Прошу вас, найдите того, кто показал его Итиро на каменоломне, чтобы уничтожить всю нашу семью. Отыщите его обязательно! И когда отыщете, спросите только одно: что же такое мы ему сделали? (Всхлипывает). Чем заслужили эту жестокость?! (Всхлипывает). Жаль, не успела я узнать у Итиро, когда тот еще был нормальным, что это за человек! Иначе бы все косточки ему переломала, в пыль бы его стерла! И тогда бы не успокоилась! (Плачет). Нет, нет… Когда мы уезжали из Ногаты, нигде свитка не было! Я все обыскала у Итиро. Полиция? Да что ж они знают?! Они так грубо с ним обращались… Я бы им все равно ничего не сказала… Да мне уже безразлично, придет ли в себя Итиро, воскреснет ли дочка… Безразлично, что будет со мною… Ведь этот изверг все знал и нарочно показал свиток Итиро! (От возбуждения впадает в беспамятство и не может отвечать на вопросы. Примерно через неделю приходит в себя, но временами погружается в ступор).

Примечания.

а) В день происшествия (а именно, в 10:30 утра) был произведен осмотр амбара № 3, доступ посторонним в который был запрещен. На полу нижнего этажа обнаружилась неновая газета со следами от старых деревянных сандалий Итиро Курэ и красных пробковых дзори[107] Моёко. Кроме того, были найдены капли свечного воска, ведущие к лестнице.

Ни в помещении, ни на теле жертвы не было выявлено каких-либо признаков борьбы, противостояния или мучений. На шее трупа имеются следы удушения и закупорки вен, но никакого наружного раневого повреждения трахеи или сонной артерии нет. Под столиком, рядом с телом, найдено новое полотенце с пятнами румян и белил, которое является собственностью убийцы. Оно использовалось в процессе преступления.

В центре столика лежат сложенные вчетверо бумажные носовые платочки, пропитавшиеся женским запахом. Рядом с ними стоит буддийский ритуальный медный подсвечник со свечами в 100 моммэ[108]. Согласно экспертизе, они горели 2 часа и 40 минут, а затем были потушены.

В ящике под столом обнаружились три большие новые свечи и спичечный коробок, многочисленные отпечатки пальцев на которых принадлежат Моёко. Отпечатки Итиро Курэ не найдены. На спичечном коробке имеются отпечатки пальцев жертвы, из чего явно следует, что указанные четыре свечи были принесены ею и одна свеча зажжена собственноручно при помощи спичек из коробка и поставлена затем на левый край стола. (Описание следов Яёко опущено).

б) В девять часов вечера того же дня тело жертвы было доставлено на факультет медицины Императорского университета Кюсю, где мной (г-ном В.) в присутствии бакалавра медицины доктора Фунаки было проведено незамедлительное вскрытие, завершенное в одиннадцать часов вечера того же дня. По результатам вскрытия было вынесено заключение о причине смерти — асфиксия вследствие удушения. Предположительно, жертва была удушена после потери сознания. Повреждений девственной плевы не обнаружено (опущено).

Примечания.

a) При осмотре статуи бодхисаттвы Мироку в храме Нёгэцу-дзи было установлено, что изваяние представляет собой фигуру с большой головой и маленьким телом. Выражение лица эксцентричное, нимб отсутствует, правое плечо покрыто одеянием. Бодхисаттва изображен в позе лотоса. По нашему мнению, это автопортрет. Резка фигуры грубая, энергичная, на поверхности видны волнообразные следы от резца. В центре основания статуи два знака — подпись «Сёку» высотой в 1 сун, вырезанная уставным шрифтом при помощи ножа.

b) Внутри статуи имеется полость цилиндрической формы длиной в 1 сяку и диаметром чуть больше 3,3 суна, в верхней и нижней частях которой обнаружены вата и следы пепла. После снятия слоя ваты и пепла установлено, что размеры ниши точно соответствуют размерам свитка (другое вещественное доказательство). Кроме того, отсутствуют следы золотых нитей основы и древесины от ручки свитка (опущено).

c) При осмотре плотной бумаги и ваты было установлено, что они действительно старинные и хронологически соответствуют описанным в свитке событиям. Анализ же пепла показал, что это пепел обычной японской бумаги и шелка. В нем нет ни следов золотых нитей, ни материалов, из которых могла быть изготовлена ручка свитка (опущено).

Примечания.

1) Осмотр национального шоссе в районе Мэйнохама выявил, что утес в прибрежной каменоломне, скрываясь за которым Итиро Курэ рассматривал свиток, находится в глубине и увидеть человеческую фигуру со стороны трассы весьма затруднительно.

2) В каменоломне были обнаружены многочисленные обломки породы — следы деятельности каменщиков, а также мусор, принесенный со стороны шоссе, — солома, бумага, сандалии, подковы и т. п. Но поскольку вчера прошел небольшой дождь, ничего, напоминающего следы Итиро Курэ и других людей, обнаружить не удалось.

3) Г-н Гумпэй Вакино, рабочий, который обычно трудится на указанной каменоломне и проживает по адресу Мэйнохама, 75–1, сообщил, что два дня назад вместе с супругой Мацу и приемным сыном Какуити почувствовал симптомы диареи. Заподозрив у себя признаки холеры, они решили прервать всякие сношения с внешним миром, но вскоре недомогание прошло. На допросе они сообщили, что не видели в каменоломне ни подозрительных людей, ни следов странных происшествий. Их обычный рацион составляет свежая рыба из указанной деревни, но она не могла спровоцировать отравление. Причина недомогания осталась невыясненной.

________________________

Фотографии иллюстраций свитка (опущено).

Копия заметки о происхождении свитка (опущено).

Документы о наблюдении и анализе второго приступа (опущено).

Ха-ха-ха-ха…

Ну что, господа? Ошарашил я вас?

Зачитались и думать забыли, что это самая важная часть моего завещания? Тут вам и трагедия, и комедия, и битва на мечах, и детектив! Да еще и реклама для слепо верующих болванов! Все странное-престранное, старым на удивление, молодым на изумление. Неординарное проявление психической наследственности! Без всяких преувеличений, лучшее зрелище на свете, перед которым не устоит ни современная научная теория, ни здравый смысл, сколько их наизнанку ни выворачивай! Даже наш знаменитый судебный медик, профессор Кётаро Вакабаяси, не знал, что с этим делать, и потому вдоволь навздыхался в протоколе. Процитирую.

«Назовем преступника из этого дела “гипотетический убийца”. Судя по всему, данный гипотетический убийца владеет современными научными знаниями, а также наделен непостижимым и пугающим характером, который позволяет субъекту обходить нормы морали и пренебрегать чувствами. Однако, несмотря на то что этот гипотетический убийца за два года прикончил или свел с ума трех женщин и одного юношу (и таким образом начисто искоренил их род), те средства, коими он добился желаемого, представляют собой либо простую случайность, либо плод таинственных ненаучных знаний. При этом есть некоторые сомнения в наличии общего мотива и существовании конкретного преступника. (Конец)».

Вот что он пишет. Ну как вам, господа? Те из вас, кто прочитал этот фрагмент в свете предыдущих записей, наверняка заметили… что мнение судебного медика Вакабаяси и мнение психиатра — то есть мое мнение — о том, что стоит за этим происшествием… эти мнения диаметрально противоположны и ни в чем, вплоть до сего дня, не совпадают! Как мы видим, доктор Вакабаяси с проницательностью, присущей судебным медикам, считает, что в этом деле наличествует некий тайный преступник… И этот преступник, дергая из-за кулис за ниточки, забавляется, как пожелает, с различными таинственными феноменами и пытается всех околпачить. Так доктор Вакабаяси решил с самого начала, но на что мне его мнение-шмнение?! Ведь с точки зрения психиатрии это так называемое «преступление без преступника». И внешне, и по сути это не что иное, как приступ редкой психической болезни, а значит, в убийстве виноват один человек, который под воздействием психической иллюзии сделался и жертвой, и преступником. И если уж г-ну Вакабаяси так нужен преступник, то надо схватить предка Итиро Курэ, который наградил его такой наследственностью, и отправить того в кутузку. И это главное, что вызывает в данном преступлении интерес…

Э? Что? Страшно? Вы уже поняли, кто настоящий убийца?

Н-да уж, я крайне удивлен. Раз у великих детективов голова так быстро работает, то не знаю, что и делать, ведь вы отбираете хлеб у нас с Вакабаяси.

Ну ладно, не торопитесь, погодите-ка. Если человек, на которого вы, господа, указываете, — виновник всех этих событий, если он — тот самый гипотетический убийца, вычисленный доктором Вакабаяси, то, по существу-то, это лишь бездоказательная гипотеза! Но даже если, предположим, у вас найдутся твердые и непоколебимые аргументы, даже если вы узнаете, где сейчас этот убийца и что он делает, и даже если вы поймаете его и заключите под стражу… Что, если в этом деле откроются новые факты, от которых просто так не отмахнешься? Что вы тогда запоете? Хе-хе…

Лучше уж и не начинайте. Ведь в этом экстраординарном и таинственном деле легковесные доказательства и общие суждения суть величайшее и опаснейшее табу! К тому же… а знаете ли вы, как это дело попало ко мне в руки после упомянутых событий? А какие наблюдения я проделывал? Какими методами проводил исследование? Насколько ужасным и болезненным, величественным и безумным, насколько нонсенсным оказалось объяснение второго приступа в свете этих изысканий? Каким образом дорога, которой шло мое исследование, свернула вдруг не туда и привела меня к самоубийству? Пока вы основательно не изучите всего этого, вы никак не поймете, есть ли убийца.

Ну что? Похоже, так я вас запутал, что стоите вы тут и вздыхаете. Да, спесь-то я с вас посбивал, но о том, какой ход приняли мои дальнейшие исследования, я расскажу в продолжении полноцветного звукового фильма, не отвлекаясь на вежливые обороты.

Кстати, когда деревенские комментаторы вроде меня убирают вежливые обороты в своих толкованиях новых американских лент, это звучит как любительский сценарий… Я, к сожалению, сценариев там или либретто никогда не писал, но до рассвета времени еще полно, так что позабавлюсь-ка в последний раз да заодно добью этот сценарий. Однако прошу заметить, что самое важное, кульминация психической наследственности, тут отложено на потом, а до него, как в приличной опере, ой, простите, сценарии, идут одна за другой всякие увертюры.

Мои заметки о данном происшествии расположены в том порядке, в котором я сам узнавал о событиях, поэтому достаточно ознакомиться с ними, чтобы понять всю правду… Позволю себе поклясться небом и землей, что история эта абсолютно честна, искренна и научна, а потому покорнейше прошу верить в нее. Вежливо прошу, заметьте! А-ха-ха…

[ТИТР] Психиатрическое обследование Итиро Курэ. Девять утра, 3 мая 1926 г., приемная окружного суда Фукуоки.

Доктор Масаки, одетый а-ля деревенский староста — в хаори с гербами цвета фасолевой пастилы, саржевое хитоэ[109] и хакама и поблекшие от стирки белые таби, — сидит, скрестив ноги, у окна, ровно напротив входа, и лениво покуривает сигару. На круглом столе в центре комнаты лежат старый зонтик и котелок — предположительно, вещи доктора Масаки. Рядом стоит доктор Вакабаяси в сюртуке, он представляет доктору Масаки сурового полицейского инспектора в форме и щуплого господина в саржевой одежде.

— Главный полицейский инспектор Оцука… следователь-судья Судзуки… Оба в этом деле с самого начала.

Доктор Масаки встает, принимает визитные карточки и радостно кивает каждому.

— Масаки. Вы, кажется, хотели меня видеть… Карточку! Простите, забыл.

Полицейский и следователь кланяются еще торжественней.

Приводят связанного Итиро Курэ, на нем однослойное кимоно авасэ из темно-синей ткани в горошек, надетое на голое тело. Двое судебных служителей держат его за концы веревки. Джентльмены расступаются, пропуская молодого человека, и остаются рядом с доктором Масаки как ассистенты.

Итиро Курэ стоит на месте и мрачным, меланхолическим взором окидывает комнату. На его белых руках и шее много ран, ссадин и царапин, полученных из-за сопротивления, оказанного в процессе задержания, а его редкой красоты фигура смотрится здесь весьма странно. Судебные служители, стоящие позади юноши, отдают честь.

Доктор Масаки приветствует их взглядом и, выдыхая длинную струйку сигарного дыма, хватает Итиро Курэ, заключенного в наручники, за ладонь и бесцеремонно притягивает к себе, так что между их лицами остается расстояние примерно в один сяку. Они смотрят друг на друга в упор. Неужто доктор Масаки пытается найти в его взгляде какой-то намек или хочет погасить огонек в глазах Итиро Курэ?.. Некоторое время они переглядываются.

Затем в лице доктора Масаки, как и в лицах стоящих рядом господ, проявляется некоторое напряжение. И только доктор Вакабаяси бесстрастно и пристально смотрит на доктора Масаки холодным мутным взором, будто выискивая в нем нечто неизвестное.

Итиро Курэ сохраняет спокойствие. Он отводит ясный взор, который весьма свойственен умалишенным, от доктора Масаки и неспешно, снизу вверх, оглядывает высокую фигуру доктора Вакабаяси, одетого в визитку.

Выражение лица доктора Масаки постепенно смягчается. Глядя на профиль Итиро Курэ, он улыбается, затем, затянувшись гаснущей сигарой, дружелюбно начинает:

— Знаешь этого дяденьку?

Итиро Курэ, смотря снизу вверх на бледное длинное лицо доктора Вакабаяси, искренне кивает, в его взгляде проявляется мечтательное выражение. Заметив это, доктор Масаки улыбается еще шире.

Итиро Курэ шевелит губами:

— Знаю… это мой отец…

Услыхав это, доктор Вакабаяси приходит в ужас. С лица его, и без того бледного, исчезают последние краски, а посреди белоснежного лба принимаются пульсировать две синие вены. Непонятно, гнев это или страх. С дрожью негодования поворачивается он к доктору Масаки. Вид доктора Вакабаяси так жуток, будто он готов наброситься на кого-нибудь с кулаками. Однако доктор Масаки не обращает на то ни малейшего внимания.

— Ха-ха-ха! Хорошо, хорошо, вот твой папочка… А знаешь ли ты второго дяденьку? — спрашивает он, указывая с заливистым смехом на себя.

Итиро Курэ смотрит прищурившись в лицо доктора Масаки и шевелит губами:

— Вы… мой отец…

— Ха-ха-ха! — еще радостней хохочет доктор Масаки. Наконец он отпускает руку Итиро и разражается нестерпимо диким хохотом: — А-ха-ха-ха-ха! Ну ты даешь! Выходит, у тебя два отца?!

Итиро Курэ невольно запинается, а затем молча кивает. Доктор Масаки, держась за живот, продолжает хохотать:

— Ха-ха-ха-ха-ха! Великолепно! Настоящее чудо! Помнишь хоть, как зовут папаш?

Доктор Масаки произносит эти слова в шутку, и на недоуменных лицах присутствующих, плавающих в сигарном дыму, появляется странное выражение. Однако Итиро Курэ от этого вопроса мигом мрачнеет. Он тихо отводит взгляд и смотрит в окно, полное солнечного майского неба. Вдруг его большие глаза наполняются слезами. Доктор Масаки снова берет Итиро Курэ за руку и, выпуская изо рта затяжку сигарного дыма, произносит:

— Ладно, ладно… хватит. Не помнишь, как папочек зовут, и бог с ним… Вспомнишь только одного, второй еще обидится… А-ха-ха-ха!

Присутствующие, все еще скованные напряжением, с облегчением улыбаются. Наконец доктор Вакабаяси, к которому возвращается обычное выражение лица, тоже начинает смеяться, правда, странным, плаксивым смехом.

Итиро Курэ внимательно изучает окружающих, от отчаяния тяжело вздыхает и потупляет взгляд. Он плачет, и слезинки, скатываясь по наручникам, капают на грязный пол.

Доктор Масаки снова берет Итиро за руку и окидывает взором собравшихся.

— Я бы хотел взять этого пациента на поруки. Уверен, в его голове остались воспоминания о преступлении. Как вы сами слышали, он каждого мужчину называет своим отцом. Вероятно, так проявляется определенное психическое состояние, которое и поможет нам распутать это дело. Я же попытаюсь привести молодого человека в чувство и вернуть ему память. Ну что скажете?

[ТИТР] Первый день Итиро Курэ в «Клинике свободного лечения», съемка 7 июля 1926 г.

Посреди «Клиники свободного лечения» под лучами летнего солнца зеленеет пять деревьев павловнии.

Через дверь, что находится с восточной стороны, заходят колонной восемь сумасшедших. Некоторые из них удивленно озираются, а затем предаются привычным занятиям.

Итиро Курэ появляется последним. У него очень грустное лицо. Некоторое время взгляд юноши блуждает по кирпичным стенам и песку, затем молодой человек обнаруживает что-то под ногами, спешно достает оттуда нечто блестящее, щупает предмет обеими руками и смотрит сквозь него на слепящее солнце.

Это красивый стеклянный шарик от бутылки лимонада «рамунэ». Итиро Курэ улыбается, повернувшись к солнцу, и прячет шарик в своем черном поясе хэкооби. Затем, спешно подоткнув полы кимоно, садится на корточки и начинает разрывать горячий песок.

Доктор Масаки, который наблюдает некоторое время за этой сценой, стоя у входа, принимает от посыльного мотыгу и вручает ее Итиро Курэ. Юноша с неподдельной радостью кланяется, берет мотыгу и с еще большим усердием роет блестящий песок. Промокший песок постепенно белеет и высыхает под солнцем.

Доктор Масаки с улыбкой наблюдает за его усердным трудом и вскоре ретируется.

[ТИТР] Итиро Курэ в «Клинике свободного лечения» два месяца спустя, съемка 10 сентября того же года.

Листва павловний в «Клинике свободного лечения» уже местами увяла. Тут и там вырыты большие, похожие на могилы, ямы, повсюду лежат огромные кучи песка.

Между двумя ямами стоит Итиро Курэ. Он вытягивается, опираясь на мотыгу и тяжко вздыхает. Лицо его обгорело на осеннем солнце. От постоянных трудов молодой человек исхудал так, что его трудно узнать. По щекам непрерывно струится пот, вытаращенные глаза блестят, он ловит воздух ртом. Тусклый серебристый блеск затупившегося острия мотыги, что пациент держит в руках, недвусмысленно говорит о той страсти, с которой он взрывал песок все это время. Юноша напоминает живой труп, попавший в геенну огненную…

Итиро Курэ снова хватается загорелыми руками за мотыгу, будто за ним кто-то гонится. Он энергично выкапывает новую яму, достает оттуда рыбью кость и, воодушевленный находкой, с удвоенной силой работает.

Безумная школьница-танцовщица падает в яму за спиной Итиро и громко кричит. Ее ноги болтаются в воздухе, а другие пациенты, глядя на это, хлопают в ладоши.

Но Итиро Курэ даже не оглядывается, он роет, роет и роет с еще большим усердием. На этот раз он обнаруживает нечто невидимое и накручивает это на палец. Затем молодой человек снова берется за мотыгу, до хруста стискивает зубы и с диким огнем в глазах исступленно продолжает копать.

Сзади к юноше не спеша подходит доктор Масаки, пенсне его поблескивает. Некоторое время доктор внимательно следит за деятельностью пациента. Затем приближается к молодому человеку и, когда тот поднимает мотыгу, хлопает его по плечу. Итиро удивленно опускает орудие и в изумлении поворачивается к доктору Масаки, отирая пот.

Улучив момент, доктор Масаки с молниеносной проворностью запускает руку за пазуху Итиро, вытаскивает оттуда грязный скомканный носовой платок с рыбьей костью и прячет его за спину. Однако молодой человек, похоже, этого не замечает и, продолжая вытирать пот, несколько раз моргает. Доктор Масаки глядит на него с края ямы и улыбается.

— И что же ты сейчас добыл? — спрашивает он.

Итиро Курэ смущенно краснеет и выставляет перед доктором Масаки указательный палец левой руки. Доктор приближается и видит женский волос, намотанный на кончик пальца. Кажется, доктор Масаки понимает, в чем дело, и, серьезно кивая, развязывает грязный платок, который до этого держал за спиной. Он кладет содержимое узелка на правую ладонь и преподносит его Итиро Курэ. Кроме шарика из бутылки лимонада, который он обнаружил два месяца назад, и сегодняшней рыбьей кости на ладони лежит фрагмент красного резинового гребешка и поблескивает кусок стеклянной трубки размером с мизинец.

— Тоже твое?

Запыхавшийся Итиро переводит взгляд с лица профессора на четыре предмета и кивает.

— Так… И что же это за вещички? Для чего они?

— Это зеленый малахит, хрустальная трубчатая бусина, человеческая кость и коралловый гребень! — не задумываясь отвечает Итиро Курэ.

Затем беззаботно берет этот хлам, завязывает в узелок и надежно прячет за пазуху как нечто важное.

— Хм… Скажи, зачем ты столь усердно копаешь ямы?

Опершись левой рукой на мотыгу, как на посох, правой Итиро Курэ указывает на землю.

— Где-то тут зарыт труп женщины.

— Хм… да-да… — пыхтит доктор Масаки.

Он пристально глядит поверх пенсне в глаза Итиро и вопрошает, строго чеканя слова, будто хочет вбить каждое тому в голову:

— Но… когда же этот труп был зарыт в землю?

Держа мотыгу обеими руками, Итиро Курэ удивленно смотрит на доктора Масаки. Щеки его бледнеют, а губы возбужденно шевелятся.

— Как… как… как когда? — повторяет он дрожащим голосом.

Некоторое время юноша сиротливо озирается. На его лице появляется печальное, недоумевающее выражение. Он роняет мотыгу, вылезает из ямы, бессильно склонив голову, и направляется к выходу.

Доктор Масаки следит за ним взглядом и, скрестив руки, удовлетворенно улыбается:

— Все, как я ожидал! Психическая наследственность дает о себе знать и делает это как по нотам! Однако надо еще потерпеть, все только начинается…

[ТИТР] «Клиника свободного лечения», 19 октября того же года, примерно через месяц после съемки предыдущей сцены.

Как и показано в более ранней сцене, снятой в тот же день, песок в «Клинике свободного лечения» уже выровнен и перед кирпичной стеной работает мотыгой Гисаку Хатимаки. За это время Гисаку успел прорыть еще одну борозду, а девушка — наполовину засадить ее сухими палочками и черепками.

Итиро Курэ, заложив руки за спину, с крайней сосредоточенностью и все с той же улыбкой наблюдает за мотыгой, которой орудует Гисаку. За месяц, который прошел со времени съемок прошлой сцены, он побледнел и располнел. Произошло такое оттого, что он прекратил копать и провел все это время в стенах своей палаты… палаты № 7.

Со спины к молодому человеку подходит улыбающийся доктор Масаки и кладет руку ему на плечо. Итиро Курэ со вздохом оборачивается.

— Ну что скажете? Давно не виделись. Загар исчез, и вы поправились…

— Угу… — Итиро с той же улыбкой пристально глядит на мотыгу.

— Чем занимается этот человек? — спрашивает доктор Масаки, заглядывая юноше в лицо.

Не отрывая взгляда от мотыги, Итиро Курэ тихо отвечает:

— Этот человек пашет землю.

— Ага… приходит в себя! — замечает доктор Масаки, как будто обращаясь к самому себе. Он оглядывает профиль молодого человека и спрашивает, чуть выделяя слова:

— А не хочешь ли ты забрать у него мотыгу?

Но не успевает доктор Масаки договорить, как Итиро Курэ бледнеет. Округлившимися глазами юноша смотрит на доктора Масаки и шепчет:

— Хочу… это моя мотыга.

— Так-так… понимаю, — кивает доктор Масаки. — Это твоя мотыга. Но человек так усердно и самоотверженно трудится. Может быть, ты подождешь? Совсем скоро, когда часы пробьют двенадцать, он бросит мотыгу, пойдет есть и до заката не вернется.

— Точно?

Итиро оглядывается на доктора Масаки, и в глазах юноши загорается тревожный огонек. Доктор Масаки сердечно кивает, будто пытаясь его успокоить.

— Абсолютно точно! А потом я куплю тебе собственную мотыгу.

Итиро Курэ следит с некоторой тревогой за тем, как поднимается и опускается орудие, и, как бы про себя, запинаясь говорит:

— Нет, я хочу сейчас…

— Хм… Но почему? Зачем?

Юноша не отвечает и, плотно сжав губы, продолжает наблюдать за движениями мотыги.

Доктор Масаки напряженно рассматривает его профиль, как будто пытается отыскать нечто в выражении больного. На песок перед ними ложится тень огромного коршуна.

Что ж… из увиденного вы уже узнали, что наследственная психология Итиро Курэ связана с какой-то аристократической дамой древних времен, носившей малахит, хрусталь и черепаховые гребни. Вероятно, чтобы завершить картину, моделью для которой и послужила эта дама, он с таким пылом роет ямы в поисках мертвецов.

Но почему же Итиро Курэ не смог ответить на вопрос доктора Масаки о том, когда был зарыт этот труп, и ушел к себе в палату?.. И почему сегодня… то есть 19 октября 1926 года, он вернулся на площадку «Клиники свободного лечения», внимательно наблюдал за мотыгой, которой орудовал старик, и дожидался, когда тот уйдет? И пока мы все это обсуждаем, откуда и как приближается крах «Клиники свободного лечения»?

Прямо сейчас на этот вопрос могут ответить два человека — доктор Вакабаяси, который изучал дело, и я, его коллега… Нет, то есть доктор Масаки на экране… Да нет, не я… Надоело! Это я и точка! Хватит уже этого кино. Идемте назад, в Императорский университет Кюсю, в кабинет чокнутого профессора Масаки, который пишет свое завещание среди ночи.

Да… может, брехни в моем завещании и многовато, но я всего лишь коротаю время перед смертью. Да и виски подействовало… Неважно… Позвольте еще затяжечку…

Хорошо-то как… Я пишу завещание в ночь перед самоубийством, и мне на все плевать… Надоест писать — заберусь в кресло прямо в тапочках, обхвачу руками колени и стану выдувать ультрамариновый или тыквенный дымок… И дымок станет клубиться, будто утренние или вечерние тучки, а потом начнет подниматься все выше и выше, выше и выше — до самого потолка… Там он превратится в вихрь, расплывется масляным пятном по поверхности воды и, как живой, начнет то смешиваться, то рассеиваться, то печально, то весело, то кривой, то дугой, пока не улетучится потихоньку… А я, маленький скелетик, глядящий рассеянно из своего огромного кресла, так похожий на джинна из «Тысяча и одной ночи»… Хочется спать… это все виски, да-а… Хр-хр-хр… Сколько звездочек за окном… Так… что я хотел… Ага… Звездочка… «Профессор покинул мир, глядя на звездочку»… Ха-ха… Не стоит, не стоит… Хр-хр-хр-хр-хр-хр-хр-хр-хр-хр… хр-хр-хр-хр-хр… хр-хр-хр…

× × ×

«Ну как, дочитали?»

За моей спиной неожиданно послышался голос, он разнесся по кабинету и, отозвавшись эхом, смолк.

Я сразу же понял, что веселье и задор, звучащие в этом голосе, никак не свойственны доктору Вакабаяси, и удивленно обернулся. Но комната была совершенно тиха, даже мышка не пробежала. Чудеса!..

Лучи утреннего осеннего солнца проникали в помещение с трех сторон. Их блики ярко играли на стеклянных ящиках с образцами, на окрашенной стене, на линолеуме… Все вокруг безмолвствовало.

«Чик-чик-чик! Чирик-чирик-чирик! Чик-чик!»

Лишь радостное щебетанье птичьей стайки в соснах — вот все, что я слышал.

Странно-то как… Я отложил это злополучное завещание, поднял взгляд и… чуть не вытянулся по стойке смирно!

Прямо передо мной возник загадочный человечек. Я думал, что все это время в крутящемся кресле восседал доктор Вакабаяси, но вместо него напротив меня за большим столом одиноко торчал худощавый, похожий на скелет, невысокий мужчина в белом халате.

На вид он был лет пятидесяти, благородного вида, голова чисто выбрита, брови тоже, кожа загорелая до красноты, на высокой переносице пенсне без оправы, в углу изогнутого рта свежая, только что зажженная сигара, руки скрещены на груди.

Мы обменялись со скелетом взглядами, затем он откинулся на спинку кресла и, взяв в руку сигару, вдруг расхохотался, обнажив ряд белоснежных зубов.

Я подпрыгнул:

— А! Доктор Масаки!

— А-ха-ха! Удивился-то как. Ха-ха-ха. Молодец, молодец. Хорошо, что запомнил мое имя. Я уж боялся, что примешь меня за призрака и сиганешь отсюда… Ха-ха-ха-ха-ха… А-ха-ха…

От этого хохота меня будто парализовало, завещание вывалилось из рук и упало на стол. Появление доктора Масаки, его автора, казалось, начисто опровергло все, что я узнал за утро. Силы тут же покинули меня, и, сглатывая подступающую слюну, я безвольно опустился во вращающееся кресло.

Доктор Масаки расхохотался еще громче:

— А-ха-ха-ха-ха! Как ты перепугался! А-ха-ха-ха. Но поражаться тут нечему, это всего лишь страшная иллюзия.

— Иллюзия?..

— Еще не понял? Хе-хе-хе… Подумай-ка сам. Некоторое время назад… часов этак в восемь утра… Вакабаяси привел тебя в этот кабинет и наболтал всякого. Мол, прошел уже месяц со дня моей смерти… ага… и на календаре такое число… и то и се… Согласись, удивительно, что я знаю все? А-ха-ха-ха! И читая эти «Еретические проповеди», «Сны эмбриона», газетные статейки да завещания, ты наверняка думал, что я месяц как помер? Правда? Молчишь? А-ха-ха-ха! Наговорил тебе Вакабаяси всякого, а ты уши развесил. Но у меня припасены доказательства! Открой-ка последнюю страницу завещания… Видишь? Чернила-то свежие! Вот тебе и аргумент! Я начал писать его вчера вечером и корпел ночь напролет. Ха-ха-ха… Не верится, правда? Но некоторые завещания предаются огласке еще до смерти автора, и в этом нет ничего удивительного. А-ха-ха-ха-ха!

Потрясенный, я не мог закрыть рта. Я гадал, почему оба доктора — Вакабаяси и Масаки — проделывают со мной такие причудливые фокусы. Для обычного розыгрыша все это слишком уж странно, слишком нелогично… Да и стоит ли верить тому, что я видел с утра и что прочел в этих документах? Или же это сговор двух профессоров, которые вздумали разыграть спектакль, чтобы посмеяться надо мною?.. Пока я размышлял об этом, волнения, тревоги и любопытство, что копились в моей голове, достигли критической массы и лавиной устремились в бездну, увлекая меня за собою. Но я вцепился руками в стол и, крепко держась на ногах, взирал на улыбающегося доктора Масаки, будто сквозь пелену.

— Хха! — прыснул он, но, подавившись сигарным дымом, поспешно нацепил пенсне на нос. Лицо его приняло мучительное и вместе с тем веселое выражение. — А-ха-ха-ха-ха… Кхем, кхем. Ну и видок у тебя! Хе-хе-хе… Не рад, что я жив? Гхм, гхм… Кхе-кхе… Приуныл как-то… Ладно, слушай. Сегодня, примерно в час ночи, ты спал, раскинувшись посреди палаты № 7. Потом ты проснулся, удивился, что забыл свое имя, и поднял шумиху.

— Ого… но откуда вы знаете?

— Да как не знать?! Ты страшно кричал. Когда ты завопил, все остальные спали, а я сидел тут и писал завещание. Я услышал шум и пошел проверить. Оказалось, это ты буйствуешь, пытаясь вспомнить свое имя. Я подумал, что ты начинаешь выходить из состояния сомнамбулизма, и спешно поднялся на второй этаж, чтобы дописать завещание, но задремал… А там уж меня разбудило солнышко… Только я ничего не соображал, пока не пришел в чувство благодаря новомодной сирене на машине доктора Вакабаяси… Забавный он товарищ. Кто-то, видно, заприметил, что ты очнулся, и доложил ему. Тот смекнул, что к чему, и примчался сюда… Я лично наблюдал из своего укрытия, как Вакабаяси подстриг, помыл и нарядил тебя в форму, а затем отвел к красавице из шестой палаты. Признайся, удивился, небось, когда узнал, что это твоя невеста?

— Что?.. Эта девушка… Она душевно больна?..

— Да, да! Редкий и ценный для науки случай психического расстройства. В роковую ночь перед роковой свадьбой ее роковой жених прямо у нее на глазах продемонстрировал неожиданный припадок сомнамбулизма. Так проявилась извращенная психология. Этот припадок послужил триггером, и девушка впала в состояние схожей природы, в результате которого с ней случилась мнимая смерть. Однако, благодаря своим удивительным способностям, Вакабаяси вернул ее к жизни. Теперь она обожает императора Сюань-цзуна и Ян-гуйфэй[110], которые умерли тысячу лет назад, постоянно извиняется перед несуществующей сестрой, иногда воображает, будто держит на руках ребенка, и говорит ему, что тот будет японцем. Хотя недавно, казалось бы, она пришла в себя…

— Но… как зовут эту девушку?

— Что? Спрашиваешь, как зовут? Да ты и так знаешь… Это ж известная Комати[111] из Мэйнохамы, Моёко Курэ.

— То есть я… Итиро Курэ?!

Но доктор Масаки не отвечал. По-прежнему держа сигару в зубах, он сверлил меня черными глазами.

В мгновение ока вся кровь в моем теле прилила к сердцу и тут же отхлынула. По лбу потекли капельки пота, губы затрепетали. Я еще крепче схватился за стол. Казалось, тело вот-вот растворится в воздухе и только глаза останутся смотреть на доктора Масаки… Моя душа, словно вызволенная из мертвой оболочки, понеслась по бескрайнему времени и пространству… Я затрясся от ужаса, предчувствуя, что вот-вот мне откроется прошлое, где я — Итиро Курэ. Сердце и легкие захлестнула набежавшая откуда-то издалека волна, рев которой отозвался в ушах.

И все же… как ни стучало сердце, как ни задыхались легкие, в душе почему-то не пробуждалось ни единого воспоминания Итиро Курэ. Все это время я твердил про себя «Итиро Курэ», но не испытывал приятного ощущения при звуке собственного имени. Как ни пытался воскресить прошлое, я снова и снова оказывался в тупике, возвращаясь к громкому удару часов среди ночи. И что бы другие там ни говорили, какие бы доказательства ни предъявляли, я не мог уверенно сказать, что являюсь Итиро Курэ.

С чувством некоторого облегчения я сделал глубокий вдох — постепенно ко мне вернулось ощущение собственного тела. Волна, объявшая сердце и легкие, начала отступать. Наконец я уселся, ощущая, как под мышками стекает холодный пот.

Доктор Масаки снова невозмутимо затянулся прямо перед моим лицом и выпустил струю лилового дыма.

— Ну что, вспомнил прошлое?

Я молча помотал головой, затем достал из кармана свежий платок и вытер пот со лба, чтобы успокоиться… Однако вокруг было так много всего непонятного, что я боялся даже пошевелиться.

— Кхе-кхем! — внезапно раздался громкий кашель доктора Масаки, и я чуть не подпрыгнул в кресле. — Раз ничего не вспомнил, я продолжу, а ты спокойно послушай. Договорились? Ты — жертва хитрой уловки! Мой коллега, доктор Кётаро Вакабаяси, хочет, чтобы ты признал себя Итиро Курэ. Добившись желаемого, он подстроит нашу с тобой встречу. И все ради того, чтобы ты сказал, будто я самый жестокий и ужасный злодей в этом мире!

— Вы?!

— Да. Сейчас вникни, а потом спокойненько все обдумаешь и попытаешься вспомнить то, что узнал с сегодняшнего утра… Сам увидишь, тут все как дважды два…

Доктор Масаки снова откашлялся, приняв серьезный вид. Он откинулся в кресле и выпустил несколько струек дыма, затем повернулся к календарю, который висел у печки.

— Ладно, скажу сразу: сегодня двадцатое октября 1926 года. Понял? Еще раз повторяю: сегодня двадцатое октября 1926 года… Как и написано в завещании, это день, следующий за девятнадцатым октября, когда Итиро Курэ внезапно пришел в «Клинику свободного лечения» и стоя наблюдал, как Гисаку Хатимаки орудует мотыгой. Посмотри на календарь: October 19. Это вчерашняя дата. Накануне я был так занят, что позабыл оторвать листочек. Это доказывает, что я сидел здесь всю ночь над завещанием… Понятно тебе? А теперь посмотри на электрические часы над моей головой. Они показывают 10:13. Точь-в-точь как на моих наручных часах! Значит, с сегодняшнего утра, когда я дописал завещание и задремал, прошло едва ли пять часов… И если ты присовокупишь это обстоятельство к тому факту, что чернила в конце завещания еще свежие, то поймешь, что ничего странного тут нет. Согласен? Заруби себе это на носу, если не хочешь опять оказаться в ловушке.

— Но… доктор Вакабаяси сегодня…

— Не смей! — рявкнул доктор Масаки и так энергично погрозил мне кулаком, словно готов был одним махом начисто выбить всякие заблуждения из моей головы. — Не смей! Верь мне и моим словам. Не покупайся на брехню Вакабаяси. Он допустил огромную ошибку. Стоило ему зайти сюда, как он учуял запах документов, которые я сжег в печке, а потом увидел на столе завещание и сразу же придумал этот фокус!

— Но… сегодня же двадцатое ноября, месяц после вашей смерти?

— Забудь! Все это выдумки и россказни, понял?

Отчетливо проговаривая каждое слово, он выплевывал на пол приставшие к языку табачные крошки. А затем, опершись локтями о стол, помахал желтым от никотина указательным пальцем прямо перед моим носом и членораздельно сказал:

— Слушай сюда: это я говорю тебе правду! Вакабаяси наболтал, что я умер месяц назад, но тот немыслимый вздор лишь уловка, чтобы ты не испереживался вконец. Понятно? Если бы, читая завещание, ты пришел к выводу, что я написал его несколько часов назад, а затем исчез, ты бы подумал, что я собираюсь покончить с собой, и поднял шум. Тогда бы Вакабаяси не смог стоять столбом. Тут уж дружеский долг или долг декана, неважно… Волей-неволей он бросил бы все дела и помчался меня искать, чтобы предотвратить самоубийство. Но тогда он бы упустил уникальный, неповторимый шанс самолично воскресить твою память! Да… Пойми уж, для Вакабаяси вернуть тебе память — главное дело жизни, и этим утром как раз представилась такая возможность.

Я молчал.

— Однако Вакабаяси просек, что я нахожусь поблизости и все слышу, и сказал, что сегодня двадцатое ноября, то есть со дня моей кончины прошел месяц. Желая успокоить тебя, Вакабаяси нагородил всякой чепухи, что совсем не к лицу судебному медику. Он надеялся спокойно завершить этот эксперимент и вернуть тебе память Итиро Курэ. Если бы такое произошло, в его руках оказались бы все козыри. По мнению Вакабаяси, как только ты поймешь, что являешься Итиро Курэ, ему не составит труда убедить тебя и в том, что я — смертельный враг вашей семьи. Вдобавок — и это на руку Вакабаяси — я психиатр, способный загипнотизировать ничего не подозревающего юношу и понудить того задушить свою мать и невесту! Идеальный подозреваемый! Ведь я и впрямь единственный, кому такое под силу. Теперь понимаешь?

Отвечать я не стал.

— Но даже если эксперимент пойдет не по плану и, прочитав документы, ты ничего не вспомнишь, остается последнее средство! Вакабаяси незаметно исчезнет и дождется нашей встречи. Он знает: рано или поздно я приду сюда. И тогда посмотрим, вспомнишь ли ты… Если вдруг ты пройдешь этот его экзамен, то в конце концов я попадусь на собственную удочку… С его стороны это блестящий трюк! Первоклассное, изобретение Вакабаяси. Согласен?

Я промолчал.

— Он всегда был мастером на хитрые штучки. И пусть ты подозреваемый, который ни в чем не виноват, но если уж попал к нему в лапы, в голове у тебя все запутается и ты впадешь в неописуемое психическое состояние. В итоге ты вообще перестанешь что-либо понимать, смиришься с тем, что бежать некуда, и как на духу признаешься в том, о чем понятия не имеешь. По сравнению с этим новомодный американский допрос с пытками и пресловутая третья степень дознания — детские шалости! В его арсенале всевозможные методы — от первой степени дознания до сотой! К тому же чередует он их как вздумается, вот что невыносимо… И сейчас происходит то же самое. По версии Вакабаяси, я будто бы убил профессора Сайто, чтобы занять его место. А когда мой эксперимент провалился, решил покончить с собой. Сегодня, подслушивая ваш разговор, я понял: Вакабаяси пытается внушить тебе, что я — исчадие ада и твой главный враг, а ты — тот самый Итиро Курэ. Но только представь, какая это пытка! Я вынужден беспомощно наблюдать, как всю мою работу, все мои труды, ради которых я столько раз рисковал собой, уводят прямо у меня из-под носа! Он, этот Вакабаяси, ставит меня перед выбором: молча покончить с собой или выйти и признаться в убийстве! С ним всегда так! И ничего ты этому не противопоставишь. Каким бы запутанным ни было дело, он непременно отыщет преступника, который выпрыгнет из ниоткуда, как черт из табакерки. Поэтому в газетах его и прозвали распутывателем загадок, но на самом деле он мастер таких трюков… Однако… Однако в этот раз все пошло не по плану. Эксперименты, которые он проводил с самого утра, не заладились. И ты не продемонстрировал нужных реакций, и его коронная техника допросов потерпела фиаско. Поэтому бояться его не стоит. Наш непревзойденный судебный медик перенапрягся. Вероятно, оттого, что его соперник не кто-нибудь, а я! Поэтому он с самого утра немного нервничает. Быть может, это его беспрецедентное поражение. Ха-ха…

— Но… но…

— Одни «но»! Что еще за «но»?!

— Но… это же ваш эксперимент?

— Да. Разумеется. Этот эксперимент, в ходе которого к тебе должна вернуться память, — мой. Однако Вакабаяси пустил в ход свои штучки, чтобы завладеть результатами чужих трудов и отстранить меня от дел.

— Как же так?..

— Комично, что он вовсю пытается это провернуть! Но я не купился на его фокусы, пришел сюда живой и говорю с тобой, не правда ли?

После этой тирады доктор Масаки как-то чересчур ехидно усмехнулся. Он снова откинулся в кресле, гордо скрестил руки и, выдувая огромную струю дыма, громко засвистел, будто желая, чтобы доктор Вакабаяси услышал его.

Эта сцена поселила в душе моей новый страх, и я съежился, не зная, что делать. Какая ужасная схватка двух докторов! Какое серьезное и настойчивое состязание в хитрости! Я и представить не мог, что окажусь в самом центре этого страшного противостояния… И тут я наконец осознал, что те боль и горечь, те страх и безумие, которые я испытывал до сей поры, — суть плоды безумных игрищ двух дьявольских умов, расставляющих капканы друг на друга. Душу мою охватило страшное чувство, мне захотелось с криком сбежать подальше, и я уже был готов это сделать, но… Я словно прирос к стулу, не в силах подняться. Вытирая платком пот, который струился по лбу, я уселся поудобнее и вздохнул. Я отчаянно смотрел на доктора Масаки, ощущая со всей остротой, что от движений его потемневших губ зависит моя жизнь. Быть может, душа моя оказалась всецело вовлечена в этот странный психиатрический эксперимент, в котором два доктора воевали не на жизнь, а на смерть… Или же непостижимая достоверность этой истории зацепила мое сердце и пробудила любопытство… Но, тупо глядя перед собою, я слушал, как доктор Масаки, откашлявшись, бодро продолжает.

— Ха-ха-ха… Ну как, дошло? Сообразил, почему все это — иллюзия? Впрочем, осталось кое-что непонятное, правда? Осталось, осталось! Ты же толковый парень. Прежде всего, ты же не знаешь, кем являешься и как сюда попал. Ха-ха-ха! Не переживай! Сейчас я все расскажу, и твои сомнения развеются как дым. Возможно, в чем-то я повторюсь, но это продолжение моего завещания. Я расскажу тебе и о секретах, что таятся в нашем с Вакабаяси прошлом, и о психической наследственности Итиро Курэ, и, наконец, собственно, о том, кто ты такой. К концу рассказа ты непременно это поймешь. А если догадаешься раньше, что ж поделать, на том история благополучно и завершится. Но не будем опережать события, пока что радостно внимай моему повествованию. Однако повторю еще раз: не смей опять угодить в эти силки! Если ты поверишь, что я призрак, что я умер месяц назад или нечто в этом роде, тебе крышка! Ха-ха-ха! Понял? Теперь я начну свой рассказ, и если ты попадешься в ловушку, то больше из нее не выберешься. Слышишь? Ну хорошо, хорошо, устраивайся поудобней и слушай.

Доктор Масаки разжег потухшую сигару, сделал пару крепких затяжек и, засунув руки в карманы, уселся в клубах дыма.

— Итак… полагаю, публика узнает об этом из газет. Точнее, уже узнала — из вчерашнего вечернего или сегодняшнего утреннего выпуска. Накануне в «Клинике свободного лечения сумасшедших» случилось прискорбное событие. Взорвалась, так сказать, психическая бомба. В свое время я поместил ее среди больных и подпалил бикфордов шнур… И вот вчера, то есть 19 октября 1926 года, ровно в полдень, шнур догорел и произошла катастрофа. Все ради того, чтобы завершить эксперимент по психической наследственности, связанный с тобой… Как так вышло? Раскрою секрет. Триггером послужила простая мотыга, но тут речь идет о чистой психиатрии, поэтому обошлось без огня и дыма. Непосвященный человек и вовсе ничего бы не заподозрил, ведь, с какой стороны ни погляди, это всего лишь сельскохозяйственный инвентарь… Признаюсь честно, результаты моего эксперимента оказались катастрофическими! Повергнутый в ужас, я решил взять на себя ответственность и пошел к ректору, чтобы подать в отставку. В общем, настало время положить конец всяким опытам. «Результаты все равно попадут к Вакабаяси, и тот непременно сделает доклад», — рассуждал я. Тогда я еще не догадывался, что Вакабаяси окажется настолько зловещим персонажем… Я полагал, что он обязательно придумает что-нибудь еще… А мне все это надоело, и я решил покинуть этот мир… Я вернулся домой, навел порядок, выпил в Хигаси-Накасу, в бодром настроении пришел сюда, чтобы привести в порядок документы… и удивился. Когда я уходил, палата № 6 была пуста, но теперь в ней горел яркий свет. «Странно», — подумал я и поинтересовался у посыльного, в чем дело. Тот сказал, что доктор Вакабаяси привел откуда-то девушку и попросил дежурного врача провести госпитализацию. Еще он добавил, что не видал прежде такой красавицы.

Даже я в тот момент чуть не лишился дара речи от любопытства. С этим Кётаро Вакабаяси держи ухо востро! А лучше оба уха! Злодей из него не хуже, а может быть, даже лучше, чем судебный медик. Тогда я понял: хотя с виду Вакабаяси добряк, в действительности он ученый-психиатр и ловкий манипулятор, не уступающий мне самому. В завещании я уже писал, что не вполне понимаю, зачем Кётаро Вакабаяси понадобилось делать из девушки живой труп, и только теперь это начинает до меня доходить! Когда более-менее придешь в себя, он устроит вам встречу, чтобы заставить тебя силой страсти, любви и убеждения признать, будто бы ты Итиро Курэ. Кроме того, как и объяснял ранее, он внушит тебе мысль, что я твой смертельный враг, и заставит признать данный «факт» абсолютно официально… Разумеется, он поведает свою фальшивую историю всему свету… А еще — и это ясно как божий день — твое заявление послужит материалом для труда всей его жизни, диссертации под названием «Психиатрическая преступность и методы ее расследования».

И тут я задумался… Хорошо, раз он так, то и у меня найдется, чем крыть. Если уж исследование психических преступлений доктора Вакабаяси опирается на главные принципы моей теории, почему бы не вмешаться! Сожгу все рукописи своих работ по психиатрии и оставлю одно полузубоскальное завещание, в котором будет лишь вкратце очерчено их содержание. Тогда Вакабаяси поневоле включит его в свои исследования и работы. Однако решится ли он опубликовать завещание?.. И если да, то как, интересно посмотреть… Или же мое завещание окажется самым гадким, самым подлым подарочком на свете…

Эта мысль привела меня в восторг! Я помчался в кабинет, швырнул документы в огонь и уселся писать завещание, но не успел закончить его до рассвета. Вдобавок ты очнулся, и Вакабаяси, который давно ждал этого момента, мигом примчался и свел тебя с той красавицей… Однако тут-то он и погорел! Действительно, девушка признала в тебе дорогого, любимого братца, а это половина успеха. Казалось бы, все должно было пойти как по маслу, но ты-то не признал в ней невесты! Поэтому Вакабаяси сменил тактику и привел тебя сюда.

Честно говоря, я сам находился в раздрае. Этот ужасный Вакабаяси сумел проникнуть и в мои мысли. Он предвидел, что рано или поздно я закончу уникальный и весьма опасный эксперимент по свободному лечению и, опубликовав результаты, исчезну. Более того, Вакабаяси знал: я использую в качестве материала случай с удушением невесты в Мэйнохаме и готовлю научный доклад, доказывающий, что преступления как такового не было. Поэтому он и спешил со всем разделаться. И перед тем как я исчез, попытался меня подловить.

Сегодня утром, войдя в главное здание, Вакабаяси наверняка просек, что я сижу здесь с прошлой ночи. И чтобы разыграть меня и заманить в ловушку, привел тебя в эту комнату. Но я все заметил, так что его штучки не сработали. Я подумал: дай-ка его ошарашу! Оставив завещание и еще не сожженные документы, я прихватил бутылку виски и скрылся. Конечно, из окна я не прыгал и в дверь не выбегал. Я не сделал ни единого шага за пределы комнаты. Думаешь, это какой-то психологический фокус? Вовсе нет. Весь секрет в этой огромной печке.

Она тут на случай, если вдруг эксперимент пойдет не по плану или же выяснится, что мои исследования кто-то украл. Тогда бы я сжег в ней все свои сочинения. Ну и я сам в зависимости от обстоятельств могу с ее помощью превратиться в дымок и улететь со свистом в трубу, словно призрак… Смотри, тут автоматическая система двойного зажигания — газового и электрического. Когда я вынимаю эту железную пластину, внутри делается очень просторно, а из того электрического устройства, что на дне, поступает топливо. Почти две сотни бунзеновских горелок! Помести сюда любое живое существо, открой газовый кран, щелкни выключателем — и оно первым делом задохнется. А уж потом от жара электропечи вспыхнет газ, и менее чем за час кости обратятся в пепел. Наверх можно положить камней и черепицы, они раскалятся добела и станут испускать жар. Смотри, у меня было четыре коробки рукописей, да еще и на западной бумаге, которую, как говорится, сжечь труднее, чем мясо… И что же? Один пепел! Если уж мне самому суждено превратиться в прах, то и великая теория развеется в воздухе вместе с автором. Ха-ха-ха…

Когда я услышал, как Вакабаяси поднимается вместе с тобой по лестнице, я, прихватив с собой бутылку виски, прикрыл пепел газеткой и уселся по-турецки в печке. Я слушал вас, куря сигары и сознавая, что в любой момент могу стать пеплом.

Кстати, этот вот… всемирно известный судебный медик… Мало того что он не опечалился моим отсутствием, так еще, пользуясь моментом, принялся говорить тебе всякое… Он, будто принц Сётоку[112], может делать пять дел одновременно. Убалтывая тебя россказнями обо мне и профессоре Сайто, он успел быстренько проглядеть завещание и понял, что, несмотря на неудобные места, опасаться нечего, ведь заключение еще не написано. Вакабаяси решил, что будет даже лучше, если ты сам прочтешь завещание. В таком случае ты наверняка поверишь, что являешься Итиро Курэ. Поэтому он вручил тебе текст, а сам спрятался. Таким образом он хотел испытать меня на прочность.

Ну а я развеселился еще больше. Хорошо, и мы не лыком шиты! А все твои планы пойдут прахом! Я вылез из печки и уселся ждать, когда ты дочитаешь завещание. Ха-ха… Как тебе? У нас с тобой теперь очная ставка, организованная великим судебным медиком Кётаро Вакабаяси. Правда, пока еще непонятно, кто ты и откуда, как оказался замешан в этом деле и почему сидишь на этом стуле… Все это еще ни теоретически, ни практически не определено…

И потому если, как и ожидает наш Вакабаяси, к тебе вдруг вернется память и ты осознаешь себя как Итиро Курэ из Мэйнохамы, а еще скажешь, что я чудовище, которое все это придумало и управляло тобою из-за кулис, что я хладнокровный злодей и бессердечный фокусник от психиатрической науки… тогда я проиграю. Если же ты, наоборот, не вспомнишь, что являешься Итиро Курэ, то делу конец, я победил. Если ты публично признаешь себя безымянным лицом с амнезией и синдромом самозабвения, которое попало к доктору Вакабаяси на кафедру психиатрии университета Кюсю, его план с треском провалится. Лед, на котором ты стоишь, чрезвычайно тонок. Смекаешь? Несравненный судебный медик и великий психиатр сошлись в мучительной схватке умов. Более того, никто не знает, являешься ты Итиро Курэ или нет, а ведь это обстоятельство определит исход всей битвы… Ну же, в бой! Давай-ка, давай! Ха-ха-ха…

По кабинету разнеслись громкие раскаты смеха. И пока я гадал, кто из докторов говорит правду, мой ум погрузился в хаос, но внезапно и эти сцены куда-то исчезли…

Доктор Масаки по-прежнему не обращал никакого внимания на мое состояние: прищурившись, он втягивал ароматный сигарный дым. Наконец он выпрямился, опершись на подлокотники, и чуть не встал.

— Что ж, пора! Мы засиделись… В общем, теперь уж битва разгорится не на шутку. И прежде всего я должен вернуть тебе воспоминания, чтобы ты понял, кем являешься. Иначе будет не очень справедливо по отношению к Вакабаяси, не так ли? Так что иди-ка сюда. Начнем первый эксперимент по возвращению памяти.

Словно лунатик, я выбрался из своего кресла. С неловким чувством, будто ощущая на себе мутный взор доктора Вакабаяси, я проследовал за доктором Масаки к южному окну. Посмотрев в него через плечо доктора, я застыл на месте.

За окном раскинулась площадка «Клиники свободного лечения сумасшедших». В углу, спиной к нам, стоял Итиро Курэ собственной персоной и пристально смотрел на старика, который орудовал мотыгой. Растрепанные волосы, бледная кожа, красные щеки, небрежно надетое кимоно… Его жалкий вид заставил меня зажмуриться. Не в силах смотреть на него от изумления, страха и невыносимого нервного напряжения, я закрыл лицо руками.

Там… стоит Итиро Курэ?.. Тот самый Итиро Курэ из завещания?.. И если это Итиро Курэ, то кто же тогда я? Кто я такой?!

Но не успел я выглянуть в окно, как меня охватило мрачное чувство, будто это я сам стою там, во дворе… а здесь, в кабинете, осталась лишь моя душа.

Неужели все это не галлюцинация, не дневная греза?..

Мысли сверкнули молнией в моей голове. Охваченный неописуемым ужасом и возбуждением, я медленно открыл глаза.

Однако сцена на площадке «Клиники свободного лечения» ни в коей степени не походила на сон. Голубое небо… красные кирпичные стены… ослепительно белый песок… черные блуждающие фигуры…

Доктор Масаки, который задумчиво стоял передо мной, обернулся и, указывая пальцем на окно, спросил:

— Ну как… знаешь, что это за место?

Я еле заметно кивнул. И снова оказался заворожен той несказанно странной сценой, которая предстала перед нами.

Темные фигурки пациентов бродили по белоснежному песку, что блестел под голубым небом. Они совершали ровно те действия, которые были описаны в завещании, словно каждое их движение, каждый их шаг служили подтверждением теории психической наследственности доктора Масаки… Старик все так же орудовал мотыгой, прорывая очередную борозду. Итиро Курэ все так же стоял перед ним, повернувшись к нам спиной, и внимательно следил за каждым взмахом мотыги. Женщина средних лет все так же гордо дефилировала туда-сюда, не замечая, что картонная корона свалилась. Ее обожатель, бородатый великан, все так же склонившись перед госпожой, дремал, уткнувшись лбом в песок. Оратор все так же декламировал речь, потрясая сжатыми кулаками перед стеной. Худая, изможденная девушка все так же озиралась и бродила по песку в поисках того, что можно посадить в прорытую стариком борозду. Другие люди тоже разбрелись по клинике и делали все то, что упоминалось в завещании. Кажется, только безумная школьница с косичками, страдающая танцевальным помешательством, стала вести себя иначе: теперь она, помогая себе картонной короной и сосновыми ветками, рыла ямы глубиной по локоть, будто готовя западню…

И все же я не догадывался, что произошло вчера в полдень. Доктор Масаки говорил о трагедии, но я не видел ни малейшего следа экстраординарных событий и не мог понять, кто послужил их причиной. Это меня поразило. То ли потому что безумная школьница прекратила петь, то ли потому что я глядел через стекло, кругом царила тишина. Зловещая тишина. Тогда я решил сосчитать людей: их оказалось десять, как и говорилось в завещании, не больше и не меньше.

Но еще удивительнее было вот что: пока я смотрел на эту тихую, идиллическую картину, где, кажется, ничего не менялось, мне стало мниться, что вот-вот среди этих сумасшедших случится невидимый психиатрический взрыв, подстроенный доктором Масаки! Вот-вот, прямо сейчас разыграется трагедия, которая приведет к его отставке и самоубийству. И что все это было отнюдь не вчера или позавчера, а случится прямо сегодня на моих глазах! Предчувствие было невыносимым. Нет, не только сумасшедшие… И клубы дыма, что валили из двух красных труб в голубое небо… и черная сажа, и копоть на этих трубах… и яркое круглое солнце… Все будто подчинялось таинственному принципу психической наследственности и неумолимо стремилось к развязке великой, неслыханной трагедии… Предчувствие — холодное, суровое и беспощадное — заставило меня содрогнуться. Я думал о том, что это глупо, но мне становилось лишь страшнее… И чем глубже я погружался в таинственное, тяжелое чувство, тем больший интерес вызывала у меня «Клиника свободного лечения» и пристально взирающий на старика с мотыгой Итиро Курэ.

Внезапно рядом со мной послышался низкий, тихий голос:

— Что ты сейчас видишь?..

Этот голос очень отличался от обычного тона доктора Масаки, и я с удивлением обернулся.

Не знаю, когда доктор Масаки успел подойти, но он уже стоял рядом, держа сигару, от которой поднималась тонкая струйка дыма. Улыбка его растаяла, и меня пронзали сквозь пенсне два темных глаза.

Я глубоко вздохнул и постарался ответить как можно спокойнее:

— «Клинику свободного лечения».

— Хмм… — простонал доктор Масаки, не сводя с меня взгляда. — Хмм… И что именно ты там видишь, в «Клинике свободного лечения»?

Я уловил нечто странное в этом вопросе и осторожно посмотрел на него.

— Десять сумасшедших…

— Что? Десять сумасшедших? — с неожиданным волнением переспросил доктор Масаки и снова удивленно посмотрел на меня.

Ощущая его взгляд, я снова оглянулся на площадку «Клиники свободного лечения» и уставился в спину Итиро Курэ… Мне показалось, он в любой момент может обернуться и поглядеть на меня… и тогда случится страшное! По моему телу прокатилась волна трепета.

— Хм… — до жути отчетливо вздохнул доктор Масаки. — Ты видишь там сумасшедших? Ясно видишь?

Я молча кивнул. Вопросы доктора показались мне очень странными, но я не успел подумать об этом.

— Говоришь, там десять сумасшедших?

Я снова кивнул и оглянулся.

— Да, там определенно десять человек.

— Хм… — вздохнул доктор Масаки. Его черные глаза будто еще глубже ввалились в глазницы… — Хм… удивительно. Крайне любопытный феномен… — будто разговаривая сам с собой, он отвел от меня взгляд и посмотрел в окно.

Доктор Масаки даже чуть побледнел и казался погруженным в себя. Но вскоре он снова принял бодрый вид, обнажил в улыбке белые зубы и повернулся ко мне. Указывая в окно, он радостно спросил:

— Скажи-ка, видишь того юношу, стоящего в углу? Он следит за стариком, что орудует мотыгой.

— Да, вижу.

— Хм… видишь… Как тебе кажется, куда сейчас смотрит этот молодой человек?

Я заметил, что вопросы доктора Масаки становятся все чуднее и чуднее, и со странным предчувствием ответил:

— Он стоит к нам спиной, лица мы не видим.

— Хм… Думаю, это продлится недолго… Давай подождем, может, он обернется, мы увидим его лицо, и тогда ты…

Не успел доктор Масаки произнести эти слова, как я замер от изумления. Дыхание мое сперло, а сердце, казалось, перестало биться.

Юноша, на которого указывал пальцем доктор Масаки, Итиро Курэ, вдруг медленно, словно повинуясь какому-то внушению, обернулся. Наши взгляды встретились, и улыбка мигом исчезла с его лица, сменившись удивленным выражением, тем самым выражением, которое я видел сегодня утром в зеркале! Овальное лицо, большие глаза, маленький подбородок… Однако юноша снова улыбнулся и спокойно возвратился к старику, который рыл землю… кажется…

Я мигом закрыл лицо обеими руками.

— Итиро Курэ… это я… я… — дрожа и пошатываясь, кричал я… кажется…

Доктор Масаки подхватил меня, и рот мой наполнился обжигающей жидкостью. Что было дальше, не могу сказать, в памяти остались только обрывки фраз, которые доктор кричал мне в ухо.

— Держись… Держись… Посмотри на него еще раз… Не смей так дрожать… Нечему тут удивляться… Ничего страшного… Глянь-ка давай… Само собой, он выглядит как ты… Это возможно и теоретически, и практически… Успокойся уже…

Не знаю, как мне удалось не упасть в обморок. Возможно, я остался в сознании благодаря тому, что уже привык к странностям, которые сыпались на меня с самого утра… Я раз за разом открывал и закрывал глаза, тер лицо платком, пока наконец не почувствовал, что душа, затерявшаяся в каком-то далеком мире, откликнулась на призыв и неспешно вернулась в пространство по эту сторону окна. Однако я не мог набраться храбрости и снова выглянуть во двор. Уронив голову на грудь, я глядел на линолеум и вздыхал в надежде избавиться от обжигающего вкуса виски на языке.

Доктор Масаки сунул плоскую бутылку в карман халата, деловито откашлялся и продолжил:

— Н-да… Неудивительно, что ты в шоке. Этот юноша и ты родились в один день, в один час и появились на свет из утробы одной женщины.

— Что?! — воскликнул я, смотря в лицо доктора Масаки. Кажется, я все понял и снова набрался храбрости взглянуть на Итиро Курэ за окном. — Мы… близнецы?

— Нет-нет! — строго помотал головой доктор Масаки. — У вас более близкие отношения, чем у близнецов, и конечно, это не случайное сходство.

— Но… как же?.. — я не договорил, и в голове снова все перемешалось.

Я смотрел на черные глаза доктора Масаки, взирающего на меня сквозь пенсне, на его ироничную улыбку… Издевается или серьезно? Вдруг на его лице появилось сочувственное выражение. Он несколько раз кивнул, закурил сигару и снова выпустил дым.

— Да-да… ты запутался… у тебя ведь приступ хорошо известной, почтенной болезни — аутоскопии.

— Э… аутоскопии?

— Да. Больной аутоскопией наблюдает собственного двойника, который ведет себя совершенно иначе. Поэтому издавна к ней относились как к россказням о привидениях. Но с точки зрения психиатрии это совершенно научное понятие. Однако пережить подобное на личном опыте весьма непросто, я прав?

От волнения я снова потер глаза и в ужасе выглянул в окно… Юноша стоял на том же месте. На этот раз я смог увидеть его профиль.

— Это я… Итиро Курэ… и я… Так кто… Итиро Курэ?

— Ха-ха-ха! Похоже, ты ничего не вспомнил. Ты еще не проснулся.

— Что? Я сплю?

Мои глаза округлились. Я обернулся и принялся смотреть на доктора Масаки то снизу вверх, то сверху вниз. Он же выпятил грудь и принял особо горделивый вид.

— Да. Сейчас ты спишь и видишь сон. А доказательством этого факта служит вот что: глядя в окно, я не вижу на площадке «Клиники свободного лечения» ни одного человека! Только несколько павловний с увядшими листьями, ведь после вчерашнего происшествия вход в «Клинику свободного лечения» был перекрыт. Вот так… Понятно?

Я молчал.

— Сейчас будет немного научных подробностей. В настоящий момент твое сознание занято преимущественно восприятием окружающей действительности — тем, что ты видишь, слышишь, вдыхаешь, ощущаешь на вкус, осязаешь, о чем думаешь, что запоминаешь. А вот та часть мозга, которая отвечает за память о прошлом и говорит, что раньше было то или се, она еще спит. Поэтому, глядя на площадку, ты видишь то, что было там вчера, и наблюдаешь себя — там, в углу. Воспоминание воскресает, словно сон, и заполняет твое сознание. Иллюзия накладывается на реальное восприятие. Иными словами, ты за окном — это объективный образ из прошлого, возникшего как сон благодаря твоей памяти, а ты здесь — это нынешнее субъективное сознание. Сейчас сон и реальность сосуществуют…

Я снова протер глаза и моргая посмотрел на странную улыбку доктора Масаки.

— То есть я… Итиро Курэ?

— Да. С точки зрения логики и даже с точки зрения действительности ты не кто иной, как юноша по имени Итиро Курэ. Даже если тебе это кажется странным, все это обосновано и ничего тут не поделать. Поэтому… Если воспоминания о прошлом вернутся к тебе в полной мере, а не в виде сна, который ты видишь сейчас, то, к сожалению, эксперимент окончится победой Вакабаяси и моим поражением… Но пока нет результатов, рано делать выводы… Ха-ха-ха…

Я умолк.

— Все это загадочно, причудливо, необычно и странно. Однако лишь до тех пор, пока не дано теоретическое объяснение. Так часто бывает и у обычных людей при умственной усталости или нервном расстройстве, однако куда в меньшем масштабе. Например, человек бродит средь бела дня, вспоминая, как прошлым вечером он пользовался успехом у женщин, и улыбается. Или же, идя по безлюдным улицам, вдруг представляет, как его чуть не сбили прямо вот здесь, и внезапно останавливается. Или женщина, которая смотрится в зеркало, доставшееся ей когда-то в качестве приданого, видит в отражении девушку в свадебном платье и удивленно замирает. Или же, преследуемая воспоминаниями юности, она, сама того не замечая, оказывается у ворот школы. И тому подобное. То же происходит и с теми, кто видит себя в будущем на собственных похоронах: два изображения — воображаемое и реальное — накладываются друг на друга. Однако в твоем случае сон мозга крепче обыкновенного, отчего иллюзия, которую ты наблюдаешь в «Клинике свободного лечения», необыкновенно детальна и реалистична. Поэтому ты не в состоянии отличить сон от яви. Точнее, сон так глубок, что он замещает реальность. Вдобавок не исключено, что та часть мозга, которая пребывает сейчас в глубоком сне, показывает тебе видения, начиная с самых близких воспоминаний, поэтому, вероятно, пробуждение не близко… В любом случае, пробудившись, ты осознаешь, что человек в кабинете и человек за окном — это один человек. Тогда ты вскрикнешь от удивления или потеряешь сознание и проснешься. Может даже оказаться, что и эта комната, и я — все начисто исчезнет, и ты обнаружишь себя в непонятном месте и в непонятное время… На самом деле, когда ты чуть не упал в обморок, я подумал, что вот оно, пробуждение… Ха-ха-ха…

Я закрыл глаза и теперь только слышал доктора Масаки. Непостижимый двойной смысл его слов запутывал меня все сильнее и сильнее, и я изо всех сил пытался устоять на ногах. Я нервничал, не зная, не исчезнет ли все, когда я открою глаза, и вращал языком во рту.

И вдруг… невольно прикоснувшись правой рукой ко лбу, я ощутил резкую боль, которая даже отозвалась в позвоночнике.

Из горла моего вырвался крик, я еще сильней зажмурился и стиснул зубы, затем снова аккуратно дотронулся до того же места и, кажется, нащупал шишку, но вроде не очень большую. Похоже, я с чем-то столкнулся или меня стукнули… Но до этого момента я не ощущал боли и не помнил, чтобы с утра я ударялся обо что-то головой.

В таких случаях говорят «сон во сне». Я приложил руку к больному месту и, по-прежнему жмурясь, резко помотал головой. Затем я распахнул глаза с ощущением, будто прыгаю с отвесной скалы, и внимательно огляделся… Все было так же. Только большой коршун, что кружился над «Клиникой свободного лечения», пролетел над песком.

Заметив это, я понял: все, что вижу, существует на самом деле! И сколько бы мне ни твердили, что дело в загадочном, страшном наложении психических феноменов, для меня это не было сном или грезой. Я хотел убедиться в реальности происходящего. И это желание больше не вызывало ни малейших сомнений. Теперь я мог хладнокровно, не испытывая страха, смотреть на юношу за окном, на того Итиро Курэ, сходство с которым заставляло верить, будто мы — один человек. Затем я медленно оглянулся на доктора Масаки. Профессор разом сощурился и ухмыльнулся так, что стали видны все его искусственные зубы.

— Ха-ха-ха-ха! Что, даже после этих намеков все еще непонятно? Ты уже не считаешь себя Итиро Курэ?

Я молча уверенно кивнул.

— Ха-ха-ха-ха… Молодец, молодец… Все, что я тебе сейчас наговорил, чистейшая ложь!

— Ложь?! — я невольно отнял ладонь ото лба, руки мои бессильно повисли. Разинув рот и выпучив глаза, я слушал доктора Масаки как круглый идиот.

При виде этой картины доктор Масаки схватился за живот. Из его небольшого тела раздались громкие раскаты смеха. Он захлебнулся сигарным дымом, поправил галстук, расстегнул пуговицу, спустил пенсне на кончик носа и снова разразился хохотом. Казалось, все в кабинете замерцало в такт его судорогам.

— Уа-ха-ха-ха! Как хорошо-то! Ты такой честный, что это даже весело. А-ха-ха-ха! Ох, как смешно! Не могу больше… Ты только не возмущайся, но все, что я рассказал тебе, — ложь! Чистейшая, покрытая сусальным золотом брехня! Ха-ха! Но я не хотел тебя обидеть… В действительности этот юноша… Итиро Курэ, который, как и ты… Я использовал его, чтобы проверить твой разум.

— Чтобы проверить мой разум?..

— Именно. На самом деле я собираюсь рассказать тебе все-все про наследственную психологию Итиро Курэ, но непонятного там будет выше крыши. И для того, кто слаб мозгами, это может закончиться не лучшим образом. Если же ты продолжишь верить, что вы с этим юношей близнецы, то все объяснения покажутся совсем запутанными и ты перестанешь хоть что-нибудь понимать. Поэтому я сделал тебе своеобразную прививку. А-ха-ха-ха-ха…

Я глубоко вздохнул, будто по-настоящему проснувшись. И трепеща от силы красноречия доктора Масаки, снова потрогал больное место на голове.

— Но почему у меня так резко заболело здесь? спросил я и замолчал, робко моргая.

Я боялся, что доктор Масаки опять начнет надо мной смеяться, однако этого не произошло. Он как будто заранее знал, что и где у меня заболит, и спокойно сказал:

— Хм… так у тебя болит?

От этих слов мне стало хуже, чем от насмешки.

— Эта боль была с тобою с самого утра, просто ты ее не замечал.

— Но… с утра к моему лбу прикасались, — и я начал загибать дрожащие пальцы, — парикмахер… медсестра… я сам… определенно больше десяти раз! И ничего не болело!

— Тут дело не в количестве. Пока ты веришь, что являешься иным человеком и не имеешь никакого отношения к Итиро Курэ, боли нет. Но стоит тебе осознать поразительное сходство с этим юношей, как боль возвращается. Здесь вступает в силу непостижимая рациональность психической науки. Поскольку все во Вселенной есть объект изучения психической науки, которая занимается исследованием духа, так называемая материалистическая наука абсолютно и совершенно не в состоянии объяснить некоторые феномены. Такая вот шишка. К примеру, твоя головная боль непосредственно связана с пиком психического приступа у Итиро Курэ. Вчера вечером этот приступ достиг апогея и пациент, пытаясь покончить с собой, несколько раз ударился головой об стену. Вот эту боль ты сейчас и ощущаешь.

— То есть я… Итиро Курэ?

— Нет, нет… не стоит так торопиться. Ведь оса не знает, что у слепня на душе. Собака не знает, что на душе у свиньи. Если простого Вана ударить по голове, у Ли ничего не заболит. Это обыденная логика. То есть способ мышления материалистической науки.

С этими загадочными словами доктор Масаки выпустил несколько струек сигарного дыма. Затем, пока я пытался понять смысл сказанного, он прикрыл один глаз и зловеще расхохотался…

— И все-таки… каким же образом, благодаря какому психическому эффекту боль некого Итиро Курэ перекинулась к тебе на лоб?

Я не мог сдержаться и не поглядеть в окно на Итиро Курэ, который стоял улыбаясь в углу площадки «Клиники свободного лечения». Однако в этот момент боль в голове снова дала о себе знать и как-то странно запульсировала.

Доктор Масаки, стоявший передо мной, опять выпустил большой клуб дыма.

— Что ж… Кажется, ты можешь разрешить эти сомнения…

— Не могу, — четко проговорил я и схватился за голову… Мне было так же паршиво, как и утром, когда я проснулся.

— Ты должен их разрешить. Иначе никак. Или останешься безымянным бродягой.

Меня переполняли чувства. Это была печаль ребенка, оставленного отцом в незнакомом месте. Я невольно отнял ладонь от головы и, сцепив руки, почтительно заговорил.

— Профессор, прошу вас, скажите, пожалуйста… Если со мной случится что-нибудь страшное, я точно умру…

— Ну, не будь слабаком! Ха-ха-ха-ха. Не надо так меняться в лице, я тебе все расскажу.

— Прошу, откройте, кто я…

— Погоди… Прежде чем ты это узнаешь, пообещай одну вещь…

— Что… пообещать?

Доктор Масаки сделался серьезным, сглотнул дым, который собирался выдохнуть, и посмотрел мне в лицо.

— Точно обещаешь?

— Точно. Обещаю все что угодно!

На лице доктора Масаки снова появилась присущая ему ироническая усмешка.

— Ну-с, обещай, что выслушаешь меня в полном спокойствии и убеждении, что не являешься Итиро Курэ. В общем, тут нет ничего сложного. Просто будь в этом уверен — и все. А я расскажу тебе совершенно восхитительную историю о психической наследственности Итиро Курэ. Но обещаешь ли ты дослушать ее до конца, каким бы пронзительным, каким невозможным ни показалось тебе ее содержание?

— Обещаю.

— Потом, по окончании моего рассказа, ты должен будешь, отринув всякие сомнения, записать его и опубликовать вместе с завещанием. Таков твой долг перед человечеством! Понял ли ты это и поступишь ли так, даже если моя история покажется тебе ужасной до трепета?

— Клянусь!

— Хм… И еще кое-что. Если все пойдет как надо, тебе, разумеется, придется жениться на девушке из палаты № 6. Освободишь ли ты ее от проклятия, которое терзает ум и душу несчастной? Исполнишь ли ты этот долг?

— А это… мой долг?

— Решай уж сам, когда придет время… В общем, для того чтобы объяснить, каким образом боль из головы Итиро Курэ перекинулась на твой лоб, потребуется пять минут.

— Всего лишь?!

— Да. В основе этого принципа лежит такая простая логика, что тут и младшекласснику все ясно! Мне и разъяснять ничего не потребуется. Ты просто отправишься в определенное место и пожмешь кое-кому руку. Тогда, согласно моему прогнозу, молниеносно сработает замечательный психиатрический эффект: ты вымолвишь «Ого… вот кто я такой!» и сразу же упадешь в обморок. Или, быть может, это случится еще раньше, до рукопожатия…

— А нельзя ли так сделать прямо сейчас?

— Нельзя. Ни в коем случае! Узнав правду теперь, ты запутаешься еще больше, и весь мой эксперимент пойдет прахом. Как я и говорил, этот опыт не следует проводить до того, пока я собственными глазами не увижу, что ты усвоил все факты и готов записать их, а затем опубликовать. Ну как? Понял меня? Обещаешь?

— Да, обещаю…

— Хорошо. Тогда начнем. Разговор, впрочем, стал непростым… Подойди-ка сюда.

Доктор Масаки подтащил меня за руку к большому столу и усадил за него. Сам он расположился в кресле с подлокотниками, что было напротив. Затем достал из кармана халата спички и зажег сигару. Окурок он сунул в пепельницу-даруму.

Сцена за окном скрылась из поля моего зрения, и я будто избавился от тяжелой ноши, однако мрачных сомнений в голове возникало все больше, и сомнения эти запутывались…

— Что ж… Дело становится чертовски сложным… — сказал доктор Масаки и развязным движением поставил локти на стол. Он оперся подбородком на ладони и, зажав сигару в зубах, с хитрецой глянул на меня. — Кстати, отложим пока вопрос о твоей персоне. Скажи, что ты думаешь о девушке, которую видел сегодня утром?

Я захлопал глазами, будто не понимая смысла вопроса.

— Что я думаю?

— Красавица, не правда ли?

Этот неожиданный, словно удар под дых, вопрос не мог не привести меня в замешательство. В голове, словно мошки, зароились большие и маленькие вопросительные знаки, а когда они исчезли, перед глазами замелькали черные влажные глаза… маленькие алые губки… темные длинные брови полумесяцем… покрытые нежным пушком уши… Я ощутил теплоту в затылке и машинально отер платком лицо. По телу разливалось послевкусие виски, которым меня напоили, когда я чуть не грохнулся в обморок. Лицо мое пылало.

Доктор Масаки кивнул, все так же с хитрецой улыбаясь.

— Хм… Ну-ну. Только пресыщенный развратник, импотент из «Восьми псов» или «Речных заводей»[113], остался бы равнодушным при упоминании такой красавицы. Расскажи, какие у тебя возникают мысли?

Признаться, записывать то, о чем я тогда думал, совсем не хотелось бы, однако кривить душой я не могу, ведь благодаря этому вопросу я заметил, что с утренней встречи мои чувства к той девушке совсем не изменились. Меня лишь поразила ее невероятная красота и зловещая невинность. Я хотел, чтобы она пришла в себя, хотел вызволить ее из больницы, хотел, чтобы она встретилась с тем, кого так жаждала увидеть. Являлось ли это метаморфозой прежней любви? У меня не было времени подумать. Нет… В глубине души я считал, что подобные мысли могут оскорбить ее, и старательно отгонял их от себя.

Похоже, доктор Масаки указал на то, чего я стыдился больше всего… Залившись краской и словно окаменев, я прерывисто ответил:

— Ну… мне ее жаль… всего лишь.

Доктор Масаки несколько раз удовлетворенно кивнул. Кажется, он решил, что я влюблен в эту девушку, но у меня не было сил отрицать что-либо. И пока я переживал об этом недоразумении, доктор Масаки несколько раз внимательно кивнул.

— Хорошо, хорошо. Ты думаешь, что она красивая, иными словами, ты влюбился. Сказать иначе будет лицемерием…

— Но… профессор, не надо так упрощать… вы не поняли… — растерянно пробормотал я, подняв руку с зажатым платком. — Восприятие красоты противоположного пола, любовь, страсть, похоть — все это разные вещи. Любовь, не разделяющая эти понятия, есть иллюзия… поругание противоположного пола… психиатр не может так говорить… иначе… это… — Я бормотал слова опровержения, но доктор Масаки все так же хитро улыбался и даже не повел бровью.

— Я все понял, не стоит оправдываться. Быть может, тебе неловко оттого, что она в тебя влюблена, но оставь это мне. Любишь ты ее или нет, подскажет судьба. И чтобы фортуна смогла все решить, ты должен выслушать историю о связи между болью в голове и этой девушкой. Странноватую, признаться, историю… Из нее ты узнаешь, что, как ни посмотри, — и с точки зрения закона, и с точки зрения морали — твоя судьба напрямую связана с судьбой этой девушки. Загадки и противоречия разрешатся, и ты поймешь, что должен на ней жениться, как только выпишешься из больницы.

Слова доктора Масаки расстроили меня, однако на этот раз я не потупился и не покраснел — у меня не было настроения заливаться румянцем. Я снова закрыл глаза и прикусил губу, старательно думая, как разрешить это недоразумение и отыскать среди загадочных фактов, которые приводил доктор Масаки, правду о самом себе. Я обдумывал все, что случилось сегодня утром, и пытался это понять.

Доктор Масаки и доктор Вакабаяси лишь на первый взгляд кажутся верными друзьями, на самом же деле они враги и питают обоюдную затаенную ненависть.

Причина их разлада кроется в психиатрическом исследовании, материалом для которого послужили Итиро Курэ и я. Теперь же их борьба достигла пика и ведется в открытую средь бела дня. Но в одном их желания совпадают: оба хотят, чтобы я женился на девушке из палаты № 6.

И если я действительно Итиро Курэ или человек того же возраста, с тем же именем и наружностью, а девушка из палаты № 6 — Моёко Курэ, то все выглядит очень странно. Кто же, кроме этих двух докторов, мог навлечь на нас столь страшную беду в ночь перед свадьбой, используя методы психической манипуляции? Как иначе такое возможно?

Не исключено, что ради научного эксперимента эти доктора свели с ума девушку и молодого человека, причем у последнего есть брат-близнец, о котором тот не подозревает. Подопытных заставили поверить в иллюзию, надеясь, что они полюбят друг друга… Впрочем, трудно вообразить, чтобы человеческая душа была способна на столь жестокий, аморальный и странный эксперимент…

Но что же случилось на самом деле? И почему оба профессора избрали мишенью для нападок меня?..

Увы… все усилия были тщетны: чем больше я размышлял, тем запутаннее становилась картина. Наконец, не в силах больше рассуждать, я закусил губу и прикрыл глаза, представляя себя хмурым каменным истуканом.

В дверь постучали. Я мигом распахнул глаза и в страхе обернулся: не доктор ли это Вакабаяси? Но доктор Масаки, ничуть не смутившись и все так же подпирая подбородок ладонями, на удивление громко прокричал:

— Входите!

Его голос наполнил комнату, отзываясь эхом, и тут же в замочной скважине повернулся ключ. В полуоткрытую дверь вошел пожилой человек небольшого роста, сгорбленный и лысый. Это был посыльный в темно-синей форме Императорского университета Кюсю. В одной руке он нес лакированный поднос с закоптившимся глиняным чайником и двумя грубыми чашками, а в другой — тарелку с бисквитами. Переваливаясь с ноги на ногу, словно утка, старик приблизился к столу, поставил поднос, замер прямо перед доктором Масаки, потер руки, робко склонил плешивую голову, посмотрел на него, затем перевел взгляд на меня и еще раз вежливо поклонился чуть ли не до земли.

— Да-с, погодка-то какая… Господин декан сказали, что надо бы поднести вам чаю…

— А-ха-ха-ха! Вот как?! От Вакабаяси, значит, гостинец? Хм… Спасибо, спасибо. А сам что ж не пожаловал?

— Ну… Господин декан спросили по телефону, не здесь ли доктор Масаки, я удивился и пришел проверить, а когда услышал голоса, доложил ему. Тогда-то они велели принести что-то к чаю…

— Хм… Вот как… Ну-с, благодарю. И скажите ему по телефону, пусть приходит, если найдется минутка, поболтаем… Спасибо, спасибо… Не закрывайте дверь на ключ.

— Эх, эх… Я-то и не знал, что вы здесь… Сегодня я один остался да прибраться-то не успел… Никудышный я работничек… Простите… Эх, эх…

Бесконечно кланяясь, пожилой прислужник разлил дрожащими руками чай, лысина его поблескивала. Наконец дверь за стариком затворилась. Доктор Масаки проводил его взглядом, наклонился вперед в кресле, схватил кусок бисквита, целиком запихнул его в рот и запил горячим чаем. Потом он сделал знак глазами, чтобы и я угощался.

Однако я не двигался. Сложив руки на коленях, я, словно завороженный загадочным противостоянием двух докторов, от которого едва ли не сыпались искры, пристально смотрел на доктора Масаки.

— А-ха-ха-ха! Да нет тут ничего сверхъестественного, не бойся. Вот почему я так люблю злодеев. Знал же, что я с прошлой ночи голодный! Как пить дать, знал! Поэтому, как Уэсуги Кэнсин[114], подал мой любимый бисквит из Нагасаки. Они продаются неподалеку, родственники часто покупают их для пациентов. Не волнуйся, никто их крысиным ядом не сдабривал! А-ха-ха-ха! — Запихнув в рот еще несколько кусков, он запил их чаем. — Мм, вкусно! Так… Я продолжу рассказ, но не имеешь ли ты вопросов относительно того, что было до и после припадков Итиро Курэ?

— Имею, — отозвался я, словно попугай.

Мой голос неожиданно разнесся эхом по комнате, удивив меня самого. Я уселся поудобнее. Казалось, перед глазами пробежала волна… Быть может, из-за эпизода с бисквитами настроение мое вдруг переменилось. Или же подействовало виски, которым меня напоил доктор Масаки, когда я чуть не потерял сознание. Но, как бы то ни было, не успело эхо моего ответа угаснуть, как я почувствовал бодрость и выпил одним глотком горячий чай. Сладость его тут же распространилась по всему телу, по всем суставам, и мне сделалось очень хорошо. В голове появилась блаженная легкость. Вдыхая теплый аромат виски, я невольно облизнул губы и уставился на доктора Масаки. Мне так хотелось громко заявить ему: «Какую бы теорию вы ни приводили, я никогда не признаю себя Итиро Курэ!»

И в то же время мне вдруг показалось, будто события, происходившие до этого момента, случились с кем-то другим, никак со мной не связанным. Все, что я видел и слышал с сегодняшнего утра, закрутилось, словно в ярком, полном тайн калейдоскопе, а доктора, пугавшие меня прежде, не просто перестали быть страшными, но предстали в виде забавных кукол.

Наверняка между ними возникло какое-то невообразимое недопонимание. Или же все это просто идиотская комедия…

Вероятно, есть молодой человек, похожий на меня как две капли воды, и мы оба страдаем от оригинальной психической болезни. Два доктора перепутали нас и не могут сказать, кто есть кто. Так и возникло их соперничество… В конце концов, доктора так отчаялись, что решились на крайнюю меру — женить кого-то из нас на той девушке и одержать таким образом верх. И чем дольше я думаю об этом, тем больше происходящее напоминает абсурдный и веселый сюжетец…

Но если все так, то неважно, кто из докторов мой друг, а кто враг, и каким бы пугающим ни казался их жуткий обман, мне все равно. Главное теперь — выяснить правду, спасти эту девушку от безумия и вывести докторов на чистую воду.

Меня охватили безрассудная храбрость и живая бодрость. Свежесть в светлой комнате, буйная зелень за окнами, тишина средь бела дня — все это было хорошо и приятно.

Но подобные образы мелькали в моей голове лишь несколько секунд. Придя в себя, я увидел улыбающегося доктора Масаки: заложив руки за голову, он окидывал меня взглядом, словно в ожидании вопроса.

Я пришел в некоторое замешательство. В действительности у меня было слишком много вопросов, но казалось, начать можно с какого угодно. Я продолжал спокойно пролистывать завещание, пока не дошел до самого конца, и тогда спросил:

— Здесь написано, что копия свитка прилагается, но где же оригинал?

— А, это… — доктор Масаки прервался, опустил руки и громко ударил по краю стола. — Тут моя оплошность. Ха-ха-ха. Я так увлекся восстановлением твоей памяти, что совершенно забыл показать тебе нечто важное! А без этого ты не узнаешь всей правды о психической наследственности Итиро Курэ. То есть, как говорится, статую сделал, а душу не вложил! В завещании-то не хватает самого главного. Ха-ха-ха… Ну прости, прости, от недосыпа все в голове смешалось. Что ж, вот он, гляди-ка.

Почесав голову, доктор Масаки вытянул руку, подгреб муслиновый узелок к краю стола, быстро развязал его и достал продолговатый газетный сверток и стопку бумаги «фулскап» толщиной в два суна. Повернувшись к северному окну, он принялся вытряхивать из узелка пыль.

— Пф… пф… Страшно много пыли! Долго валялся в печке… Посмотри-ка, тут у нас подшит оригинал расследования доктора Вакабаяси про убийство в Мэйнохаме, выдержки из которого ты уже прочел. Нервы у него обострены, как у любого легочного больного, и расследование проводилось с филигранной, прозрачной четкостью, потому-то и окончить его затруднительно… Однако отложим пока расследование и займемся свитком и его историей… Начнем, пожалуй, с последней — ознакомившись с ней, ты иначе взглянешь на свиток.

Он развязал газетный сверток, достал оттуда футляр из неокрашенного дерева, в котором находилась переплетенная тетрадь, и положил передо мной.

— Это копия истории о происхождении свитка, оригинал которой находится в самом свитке. Из нее ты узнаешь о событиях, что имели место еще до основания храма Нёгэцу-дзи — примерно тысячу сто лет назад. Они-то и служат объяснением приступа, который случился с Итиро Курэ! Вспомнишь ли ты, что уже читал эту историю? Для нас с Вакабаяси это вопрос жизни и смерти. Н-да… Если в твоей голове осталось хоть малейшее воспоминание, значит, ты Итиро Курэ… Ха-ха-ха… Ну читай-ка, не стесняйся, тут простое любопытство.

Я прекрасно понимал всю ценность этого документа… и также понимал, насколько важен для доктора Масаки данный психический эксперимент. Однако, к моему крайнему удивлению, был абсолютно спокоен и нисколько не подозрителен. Возможно, еще действовало виски, которого я наглотался некоторое время назад. Поэтому, невольно последовав примеру доктора Масаки, я открыл тетрадку, с легкостью перевернул первую страницу и увидел плотный ряд незнакомых черных иероглифов.

— Но… это же камбун! И нет ни подсказок, ни знаков препинания, ни слоговой азбуки… Я не умею…

— Хм… Вот как… Что ж поделать, тогда придется мне самому рассказать тебе по памяти содержание этой рукописи.

— Да, прошу вас…

Доктор Масаки икнул и расправил плечи. Забравшись в кресло прямо в тапочках, он обхватил колени руками, повернулся к южным окнам и, щурясь на солнце, будто упорядочивал мысли. Затем он выпустил струю сизого дыма.

Из-за виски или по другой причине, я ощутил сонливость и, поставив локти на стол, уперся подбородком в ладони.

— Ик… ик… Так вот… События сей повести произошли более тысячи ста лет назад, при Сыне Неба Сюань-цзуне. В конце его правления, то был четырнадцатый год эры Тяньбао, поднял мятеж Ань Лушань и в первую луну следующего года незаконно провозгласил себя Сыном Неба, а в шестую луну направился в столицу. Император бежал на станцию Мавэй, где отрекся от престола. Ян-гуйфэй и ее брат Ян Гочжун были казнены… Так сообщают хроники…

— Какая у вас память, доктор!

— В истории приходится заучивать наизусть только неинтересное… Итак, хроники гласят, что император Сюань-цзун отрекся в пятнадцатый год эры Тяньбао. За семь лет до этого сдавший государственные экзамены восемнадцатилетний У Циньсю[115] родом из Фаньяна положил в корзинку кисти и краски и отправился по приказу императора в Сычуань рисовать виды реки Цзялин. Он перебрался через ущелье Уся и преодолел гору Ушань, а затем, двигаясь против течения Янцзы, запечатлел прекрасные виды и представил императору более ста пейзажей в пяти свитках. В награду за это император сосватал ему невесту, барышню Дай, что была дочерью покойного ученого мужа Фан Цзюляна. И была у нее младшая сестра-близнец по имени Фэнь. Обе они являлись фрейлинами Ян-гуйфэй, и поэты нарекли их Двумя Бабочками из Дворца Совершенной Чистоты. В третью луну четырнадцатого года эры Тяньбао У Циньсю было двадцать пять лет, а барышне Фан Дай — семнадцать.

— Удивительная память! Это и правда хроника?

— Нет, это другое, история «Женитьбы на барышне Дай», фрагмент романа «Тайные повести из Пионового павильона». В этом романе есть иллюстрация, на которой император Сюань-цзун и Ян-гуйфэй милуются в Пионовом павильоне, а за ними, облизываясь, подглядывает из тени пионов поэт Ли Бо. Это чрезмерно пикантный роман в китайском духе, и об У Циньсю там говорится лишь в нескольких строчках, которые, однако, практически дословно совпадают со словами из свитка. Думаю показать рукопись кому-нибудь с филологического факультета… А вообще, этот прекрасный пассаж запоминается без малейших усилий!

— Вот как. Но я с трудом воспринимаю на слух китайские обороты… Мне нужно иметь перед глазами текст и вникать в каждый иероглиф, чтобы понять их.

— Ну тогда я буду выражаться попроще.

— Спасибо, мне так будет легче.

— Ха-ха-ха. Короче говоря, речь про дядьку по имени Сюань-цзун, китайского императора-развратника, которого часто рисуют на бумажных фонарях на пару с Ян-гуйфэй. Отличился он массой хороших дел: усмирил варваров, получил небесный мандат на правление, отделил крестьян от солдат, искоренил фальшивые деньги… Но Ян-гуйфэй будь здоров как водила его за нос, и поэтому он назначил на важные посты многих никчемных приспешников из рода Ян, начиная с ее братца Ян Гочжуна. Наконец, прогнав всех верных вассалов и окружив себя изменниками, он предался разврату. И в конце концов выстроил в своем огромном дворце на горе Ли украшенную золотом и серебром купальню, провел туда воды горячих источников и нежился там вместе с Ян-гуйфэй. Как в песне поется: «С тобой, милая, рядом куда угодно пойду»…

— Ого… Ну это вы уж чересчур фамильярно…

— Однако тебе придется принять все за чистую монету. Да тут и нет ни капли брехни! Эта история лежит в основе старинной песенки, что недавно снова вошла в моду, — «Куда угодно». Даже свидетельства имеются!

— Серьезно?

— Разумеется. Помнишь, как она начинается? «С тобою, милая, рядом, никуда мне больше не надо — ни в Сахару, ни в Ниагару. Давай же с тобою вместе вознесемся на небо и на зависть всем звездами станем». Хотя это, пожалуй, уже слишком…

— Но какое отношение это имеет к свитку?

— Самое непосредственное! Ты слушай. Тут ведь китайская история, с наскоку в ней не разобраться, понимаешь? Как культурный Сын Неба, Сюань-цзун очень любил искусства, привечал и баловал плешивых поэтов-пьянчужек вроде Ли Бо и даже приказал юноше восемнадцати или девятнадцати лет, У Циньсю, изобразить места, известные во всем мире своей красотой. То есть он отправил того в путешествие, чтобы потом наносить свои императорские визиты не выходя из дворца. Похоже, Ян-гуйфэй его надоумила.

— Этот юноша был гениальным художником…

— Вне всяких сомнений. Ведь, несмотря на юный возраст автора, картины его могли соперничать со стихами величайшего поэта древности и современности — плешивого Ли Бо. Выходит, он явно что-то мог. Однако умер он рано и при несчастливых обстоятельствах, так что ни он сам, ни его работы практически не известны. Как я и говорил, о нем имеются упоминания как в хрониках того периода, так и в недавних летописях, но годы и имена разнятся, поэтому трудно докопаться до правды. Однако у нас есть доказательства, подробно изложенные в этих документах, и будущим историкам волей-неволей придется изучить это дело.

— То есть свиток представляет собой весьма ценный исторический документ?!

— Нет, он не просто ценный… Но вернемся к нашей истории. Итак, этот молодой У Циньсю, сдавший государственные экзамены, целых шесть лет путешествовал и рисовал по приказу императора. И вот, спустя долгое время, в четырнадцатом году эры Тяньбао, вернулся он в столицу Чанъань и представил свои работы Сыну Неба, который остался крайне ими доволен и тут же одарил художника высочайшими почестями и сосватал ему в жены барышню Дай. Кроме того, император пожаловал У Циньсю небольшой дом с красивым садом, по размеру как раз достаточный для спокойной жизни без посторонних, и наделил его всяческими благами. И первое время жили новобрачные как в сказке. Но только успели У Циньсю с женой свить свое гнездышко, как настала, так сказать, увертюра к падению великой династии Тан — повсюду в Поднебесной стали появляться дурные предзнаменования и ростки будущей смуты. Но сам Сюань-цзун не верил предостережениям, обвинял преданных слуг в том, что они портят императору настроение, и даже казнил некоторых. Видя эту несправедливость, расстроился У Циньсю и решил мастерством своей кисти избавить императора от заблуждений и вернуть мир и спокойствие всему государству. Открыв сердце супруге, госпоже Дай, он спросил, готова ли та пожертвовать жизнью ради мира и покоя в Поднебесной, и добавил, что сам погибнет после нее. И госпожа Дай ответила, что ради любимого с радостью сделает все что нужно.

— Как восхитительно!

— Чистый китайский стиль. Затем У Циньсю нанял под большим секретом плотников и штукатуров, чтобы они выстроили в горах, подальше от столицы, хижину, точнее, мастерскую. И вскоре была готова причудливая постройка с окнами под крышей, чтобы никто не мог заглянуть в нее и увидеть, что творится внутри. В центре стояло застеленное белым покрывалом ложе. Подготовив достаточно дров и провианта для долгой осады, а также защиту от холода и от мух, У Циньсю тайком перебрался туда вместе с супругой. И вот однажды, в одиннадцатую луну, супруги дали клятву, что встретятся на том свете, выпили на прощание, и госпожа Дай, вдоволь наплакавшись и освежив лицо косметикой после ритуального омовения, накинула на себя белые одежды и в дыму благовоний легла на ложе, а У Циньсю накинулся на нее и задушил. Затем он раздел тело, аккуратно разложил его, разбросал благовония и цветы, сжег амулеты для изгнания злых духов, развернул свиток, подготовил краски и приступил к труду всей своей жизни.

— О, как удивительно! Совсем не та история, что о происхождении храма…

— У Циньсю собирался рисовать тело своей жены каждые десять дней, пока от трупа не останутся одни белые кости, и, сделав около двух десятков рисунков, вручить их императору Сюань-цзуну, чтобы тот, благодаря силе искусства, ощутил бренность и быстротечность человеческой жизни и содрогнулся от ужаса. Но в то время не существовало никаких противопаразитарных средств, и, несмотря на зиму, труп разлагался так быстро, что У Циньсю не успевал закончить картину, как тело меняло свой облик. Не сумел он завершить и половины задуманного, как остались только волосы и кости. Наука тогда была в зачаточном состоянии, и, видимо, он рассчитывал, что на воздухе труп будет разлагаться с той же скоростью, как и в земле. Невероятной выдержки человек, конечно…

— Может, все из-за отопления? Ведь в хижине было тепло…

— Не исключено. Уж о системе охлаждения он явно не позаботился, к тому же при температуре ниже нуля краски-то замерзли бы! Но, как бы то ни было, У Циньсю, чья верность императору достигла фанатичных масштабов, не ожидал, что из-за его просчета все пойдет прахом, и оказался ошарашен… Вложить столько сил в работу, пожертвовать своей молодой женой — и потерпеть сокрушительное поражение! Тут, само собой, впору вопить от горя! Наконец он решил: я снова проигнорирую человеческую мораль ради Поднебесной! Влекомый безысходным, отчаянным желанием увидеть труп, он бродил по соседним деревням, искал красивых женщин, пытался с ними сблизиться и обещал нарисовать их, а потом заманивал в горы и убивал, после чего несчастные становились его моделями.

— Ох… По-настоящему роковая верность императору и родине!

— Да… У японцев такой настойчивости не бывает… И обликом У Циньсю сделался страшен. Щеки впали, нос заострился, а глаза стали блестеть, как у демона. Волосы взъерошенные, одежда грязная, сам — кожа да кости, короче, страшный как смерть! В общем, все женщины, кого он хватал за рукав, в страхе убегали куда подальше. Так продолжалось из месяца в месяц. За это время исходил он и ближние, и дальние селения, но слухи успели распространиться по всей округе, и куда бы он ни пришел, отовсюду его выгоняли. Однако, к счастью У Циньсю, о домике в горах никто не догадывался, поэтому он спокойно жил там, избегая расправы. Но, несмотря на преграды, возникающие на пути У Циньсю, желание его послужить на благо отчизне не только не пропало, а, напротив, лишь укрепилось. Наконец получил он прозвище Распутный Отшельник — как Синяя Борода на Западе.

— Распутный Отшельник… жаль, что его так прозвали…

— Поверь, ему было на это плевать. У Циньсю лишь изменил тактику: теперь он планировал отыскивать свежие могилы девушек и женщин и под покровом ночи уволакивать тела к себе в горы. Но, как говорят в народе, покойника унести — троих надо. Труп — особенно тот, что начал разлагаться, — не имеет устойчивого центра тяжести и нести его на спине трудно. У Циньсю старался изо всех сил, но руки у него были слабые, ведь ничего тяжелее кисти он отродясь не держал. Поэтому аккуратно нести труп у него никак не получалось: то здесь уронит, то там запыхавшись остановится, чтобы перехватить получше. И вот однажды на рассвете крестьяне заметили его в лучах утреннего солнца. До них давно доходили слухи о Распутном Отшельнике, поэтому, нисколечко не удивившись, они закричали: «Злодей! Развратник!» — и ринулись в погоню. Тогда наш Распутный Отшельник бросил тело и был таков. Несколько следующих дней, несмотря на весеннее тепло, его словно пронизывал холод трупа, и даже когда У Циньсю разводил огонь в хижине, у него зуб на зуб не попадал.

— Удивительно, что он серьезно не заболел.

— Угу. Наверное, только простудился. Но когда человек чего-то страстно желает, силы его достигают сверхъестественных масштабов. А уж верность У Циньсю сделалась тверже льда. На несколько дней он затаился в хижине, а когда пришел в себя, решил рискнуть во второй раз и спустился в деревню с другой стороны. Он украл мотыгу и, прокравшись к кладбищу в тени деревьев, вдруг заметил в свете луны женщину — она возлагала цветы перед бедным могильным холмиком, еще свежим. Эта сцена показалась У Циньсю необычной для столь позднего часа, и он тихонько подкрался поближе. Женщина в измятом платье, будто сбежавшая из публичного дома, распростерлась у могилы и стала причитать: «На кого ж ты оставил меня одну-одинешеньку?» Похоже, она прощалась со своим возлюбленным. У Циньсю был тронут душераздирающей сценой, однако, ожесточив свое сердце навязчивыми мыслями о долге, подкрался к женщине, одним ударом раскроил ей череп, связал заранее припасенной веревкой и, отбросив мотыгу, собирался уже пуститься наутек. Но тут за спиной У Циньсю раздались голоса: «Вот он, Распутный Отшельник!» — «Чертов убийца!» — «Держи дьявола!» — и со всех сторон его обступили громилы. Его уже были готовы схватить, но от происходящего душа У Циньсю переполнилась гневом, и, отпустив труп, он закричал: «Не мешайте мне исполнять высочайший долг!» Внезапно он сделался буйным и начал сбивать с ног подбежавших к нему громил сразу по двое и по трое. Затем он подобрал мотыгу и разогнал оставшихся. Взвалив труп женщины на спину, У Циньсю поспешил в горы. Добравшись до хижины, он омыл тело, поместил его на ложе госпожи Дай, воскурил благовония, разбросал цветы, прочел заклинания для изгнания злых духов и уселся у разожженного костра ждать разложения. Однако пару дней спустя вокруг его убежища поднялся дым и раздались боевые кличи. В удивлении У Циньсю высунул голову из окна и увидел столпившихся крестьян и чиновников, которые что-то кричали, а еще горы хвороста. Вероятно, кто-то за ним проследил и вернулся с этими людьми, чтобы выкурить У Циньсю. Тогда, смекнув, что происходит, он прихватил неоконченный свиток, блестящие камни — наверное алмазы, гребни мертвой госпожи Дай — дары Ян-гуйфэй, а также малахитовые украшения, хрустальные трубчатые бусы и еще несколько предметов. А затем, рискуя жизнью, бежал в леса. Там он скрывался несколько месяцев, спасаясь от преследования, а через год, в одиннадцатую луну, нетвердо держась на ногах, добрался до столицы и оказался у ворот своего дома. Был он уже на грани жизни и смерти и потому сам не понимал, зачем вернулся, и не ощутил ни малейшей радости.

— Ах, как жаль его!

— Н-да… Был У Циньсю словно живая тень. И когда зашел он в ворота своего дома, то увидел, что тот представляет собой мрачное зрелище: северный ветер разбросал сухие ветви по холодному саду, колонны покосились, черепица местами отвалилась и повсюду носились светлячки. Ступил тогда У Циньсю внутрь, в свои покои, но не было там ни жены, ни вороновой тени. Даже сухой листочек не мог проникнуть через окно, забранное роскошными парчовыми занавесями, а коралловое изголовье оставалось немо, несмотря на все мольбы. И тогда ощутил У Циньсю крайнюю печаль и залился слезами. Делать нечего, взял он шнурок от ширмы, привязал его к балке и, сунув драгоценности покойной жены за пазуху, собирался уже влезть в петлю, как вдруг из соседней комнаты выбежала стройная красавица в красных одеждах и с криком «Это вы!» обхватила его руками.

— Ого! Кто же это был?!

— Присмотрелся У Циньсю и увидел госпожу Дай, собственноручно им задушенную и истлевшую до белых костей! Обликом она была столь же обворожительна, как в дни после их свадьбы.

— Ну и ну! Выходит, У Циньсю не убил ее?

— Слушай молча, начинается самое интересное! У Циньсю начисто потерял рассудок. Он застонал, в глазах у него потемнело. Однако благодаря заботам призрака госпожи Дай пришел в себя и снова удивился: госпожа Дай сменила алый костюм, который носила после свадьбы, на девичье платье фрейлины с длинной белой юбкой. Волосы у нее были пышные, как тучи, и обликом она походила на чистый цветок. Теперь на вид ей было лет шестнадцать и она казалась невинной.

— Поразительно! Но как такое возможно?

— У Циньсю рассуждал так же, как ты. Поначалу он чуть не умер от ужаса, но, когда пришел в себя, поднял барышню на руки и, внимательно оглядев ее от макушки до пяток, наконец-то признал в ней сестру-близнеца госпожи Дай, барышню Фэнь.

— Вот как… я что-то такое и подозревал. Это даже любопытно, как в пьесе!

— Так китайский же стиль! Сообразив, что случилось, У Циньсю утратил дар речи, отпустил барышню Фэнь и выслушал историю, которую та рассказала краснея.

«Ах, братец, простите меня, очень уж я напугала вас. Но скрывать мне нечего: давно живу я здесь одна-одинешенька, надеваю одежду старшей сестры и делаю вид, что служу вам, братец. Я говорю людям, что мой муж, У Циньсю, каждый день затворяется в комнате и рисует огромную картину. Поэтому я покупала все и готовила еду в расчете на двоих, а иногда ходила даже за кистями и красками. Видя это, все соседи округляли глаза и восторженно восклицали: “Какой он великий человек, если рисует в такое смутное время!” Я же в тревогах и муках приглядывала за домом и ждала вашего возвращения. Так прошел год. А сегодня, не успела я вернуться с базара, как услышала шум и громкие всхлипы в покоях. Оказалось, что это вы, братец, решили свести счеты с жизнью, и я попыталась удержать вас от рокового шага. Затем, когда вы упали в обморок, я достала у вас из-за пазухи свиток, на котором был какой-то рисунок, а еще гребни, украшения и драгоценности моей дорогой сестрицы. Затем вы стали бормотать, будто в полусне, и со слезами проговорили: “Милая Дай, прости, но не одну тебя я убил!” Из этого мне стало ясно, что сестрица погибла от вашей руки, также я поняла, что вы приняли меня за призрак покойной, и желая поскорее развеять иллюзию, спешно облачилась в лучший парадный наряд. Но, братец, зачем вы погубили мою сестру?! И где вы были весь этот год, вплоть до сего дня?» — вот что сказала она в слезах.

— Ну и дела! Но все-таки… почему эта Фэнь так странно себя повела? Стала носить одежду сестры и делать вид, будто прислуживает мужу…

— Хм, хм… Вопросы обоснованные, и наверняка У Циньсю тоже об этом подумал. Остолбенев, стоял он с открытым ртом, не знал, что ответить, и глядел в немом изумлении на барышню Фэнь. А та вытерла слезы и кивая продолжила: «Конечно, конечно, братец, чтобы развеять ваши сомнения, я расскажу все по порядку… Началось все в конце прошлого года. Когда сестрица моя покинула императорский двор, никого там у меня не осталось, и тоска моя ширилась день ото дня. А когда в прошлом году, ровно в эту же пору, я поняла, что мой братец, мой обожаемый братец, вместе с моей драгоценной сестрицей внезапно скрылись и не посылают ни весточки, как же я удивилась, как же затосковала! Ночь напролет я проплакала, а на следующий день Ян-гуйфэй ненадолго отпустила меня и, принявшись искать вас, я первым делом пришла сюда. Тогда попросила я, чтобы домашние слуги и двое евнухов-провожатых меня оставили, и обыскала весь дом. Вскоре я поняла, что сестрица покинула свое жилище, будучи готовой к смерти, ибо тот драгоценный гребень, что подарили ей перед свадьбой, лежал в столике, разломленный надвое и завернутый в белую бумагу. Но вы, братец, умирать не хотели, ибо взяли с собой кисти и краски… Подумала я, что за этим наверняка скрывается тайна, и решила поселиться здесь, пока все не разузнаю. Потому и притворилась я, как уже говорила, своею сестрицей, которая вернулась домой и живет с вами, братец. К счастью, с самого детства вы целыми днями рисовали затворившись и ни с кем не виделись. К тому же я знала, что временами вы бывали очень скромны в еде, и это помогло мне обманывать соседей и знакомых. А поступила я столь бессовестно, потому как надеялась узнать рано или поздно, куда вы подевались. Вы оба — личности небезызвестные, и если бы люди вас где-нибудь увидели, непременно бы заподозрили неладное и рассказали мне. Таким образом я бы узнала, где вы скрываетесь, и как можно скорее направилась бы туда. А по-другому одинокой женщине в чужой стране ничего не выяснить, так я рассудила».

— А сестрица эта — настоящий детектив!

— Ага. Младшая, в отличие от старшей, ветреница. Послушай-ка, что она сказала дальше.

«Однако замысел мой не был успешным. Не прошло и десяти дней, как поселилась я здесь, а вся Поднебесная оказалась в страшном беспорядке: по улицам рыскали военные, и я не могла спокойно выйти из дома, а потом и средства подошли к концу. Жилище пришло в запустение, и пришлось мне ночевать на кухне, у очага. Постепенно распродала я не только свои вещи, но и ваши с сестрицей — мебель, утварь, одежду… пока не осталось лишь красное платье сестры да моя одежда фрейлины. В красном платье я выходила наружу, чтобы люди принимали меня за сестру. А одежду фрейлины оставила ради дорогих воспоминаний и носила ее лишь как ночную сорочку, ведь если бы я неосторожно надела то платье, в котором служила самой Ян-гуйфэй, то мятежники могли бы меня заприметить… И весь этот долгий год ждала я вас в страшных тревогах! Но почему же, ради чего вы убили мою старшую сестрицу?! Зачем вы вернулись сюда? И почему так переменились? И раз уж убили сестру, то прошу, и меня лишите жизни!» — Из глаз ее хлынули слезы.

— Какая верность сестре!

— Куда там… На самом деле она давно обхаживала У Циньсю.

— Но как вы это поняли?!

— А разве ее поведение не подозрительно? Невинная девушка притворяется замужней женщиной и почти целый год живет в разрушенном доме — явно не из любопытства или чувства долга. Тут уж не обошлось без тайных радостей или надежд. К тому же она ходила в красном платье сестры — извращенная психология в чистейшем китайском стиле! Быть может, при Сюань-цзуне она видела несчастных придворных дам, одиноко рыдающих в своих покоях, и это на нее повлияло…

— Но барышня Фэнь этого не осознавала?

— Конечно же нет. Не тот возраст, чтобы владеть развитой способностью к самоанализу. Да и как женщина, она могла выстраивать любые изящные теории, а потом пасть жертвой самолюбования. В человеке чистом и умном бывает трудно разглядеть извращенные черты, но натренированный глаз видит их и в младенце, и в Будде, и в Конфуции, и в Христе…

— Даже так?! Удивительно…

— Но еще удивительнее то, что таится за этим рассказом, я потом объясню. Впрочем, рассказ затянулся, так что опустим некоторые детали. Так вот, под натиском барышни Фэнь У Циньсю открыл всю правду вплоть до мельчайших подробностей. В доказательство он продемонстрировал свиток, на котором была изображена мертвая красавица, похожая на нее как две капли воды. Барышня Фэнь в ужасе и отчаянии его рассмотрела. А когда У Циньсю закончил, она, будучи глубоко тронута истовой верностью и доблестью своего зятя и сестры, проговорила сквозь горькие слезы: «О Небо, Небо! Как ты безжалостно! В одиннадцатую луну, когда вы принялись рисовать мою мертвую сестрицу, Ань Лушань поднял мятеж. Тем и кончилось правление Тяньбао. Теперь первый год эры Чжидэ, эры Ань Лушаня. Сын Неба и госпожа Ян-гуйфэй встретили свой конец на станции Мавэй, и напрасной оказалась ваша верность! Не хотите ли сбежать со мной хоть куда-нибудь?» — так откровенны были ее слова.

— Какая сумасбродная девушка! У Циньсю не убил ее?

— Нет, на этот раз все обошлось. Из объяснений барышни Фэнь У Циньсю понял, что идея, ради которой он пожертвовал всем, что имел, оказалась пуста. Будто Колумб, потерявший Америку, он осел на землю и замер, погрузившись в свои мысли. Если использовать старую терминологию, то можно сказать, что у него возникло «самопомешательство», вызванное резким изменением психического состояния… Завидев это, барышня Фэнь стала проклинать коварство Ань Лушаня, взирая на небо с еще большей печалью. В то же время она приняла решение, чистое и твердое как алмаз, — жить ради служения У Циньсю и молитвы за упокой Сюань-цзуна и Ян-гуйфэй. И признание это было равноценно любовному.

— Быть не может!

— Еще как может. Собственно, ровно так оно и было. Я потом объясню. Барышня Фэнь распродала все драгоценности старшей сестры и, оставив лишь свиток, взяла за руку мрачного У Циньсю, который походил на призрака. Так бродили они некоторое время по стране, пока в конце года не сели на судно и не вышли в море. Однако разразился шторм и в живых остались только У Циньсю и барышня Фэнь. Несколько дней дрейфовали они в открытом море и наконец, когда небо на заре прояснилось и воцарился штиль, увидели на горизонте прекрасный торговый корабль, который в лучах восходящего солнца держал пусть с востока на юг. Задыхаясь, они махали и были подняты на борт, где их сердечно приютили и обогрели. Это был торговый корабль послов царства Бохай, который плыл через Карацу в бухту Нанива, в Японию. Бохайское царство — это отдельное государство, которое находилось в районе провинции Гирин, или нынешней Маньчжурии, и временами, как сообщается в исторических текстах, посланцы оттуда приезжали в Японию с данью.

— Прямо сказка какая-то!

— Конечно, такая фантасмагория — это очень по-китайски. Барышня Фэнь со слезами на глазах поведала команде корабля всю историю в малейших деталях, и все, начиная с посла Бохайского царства, выразили ей сердечное сочувствие. Из сострадания к У Циньсю, который был уже скорее мертв, чем жив, и сочувствия к барышне Фэнь они согласились доставить несчастных в Японию. Однако в полночь, когда на борту все спали, а луна сияла ледяным светом, У Циньсю то ли упал в море, то ли вознесся на небо — в общем, исчез. Таким образом, прожил он двадцать восемь лет. Барышне Фэнь тогда исполнилось девятнадцать, и от горя хотела она последовать за ним, но ее с трудом удержали от безрассудства, и вскоре она разродилась мальчиком, прекрасным как жемчуг, ведь была она уже на последнем сроке беременности от У Циньсю.

— Ну наконец-то радостное событие!

— Да, разумеется. И сразу после дурного знамения — смерти на корабле, все чрезвычайно обрадовались рождению ребенка, принялись поздравлять и всячески благодетельствовать его мать, а посол Бохайского царства, человек ученый, нарек младенца У Чжунсюн, что по-японски Курэ Тадао. Младенца благословили и событие это отметили с размахом. Барышню Фэнь с ребенком высадили в Карацу и препоручили заботе местного влиятельного клана Мацуура. А потом история барышни Фэнь дошла до потомков в письменном виде. И жили они долго и счастливо…

— То есть она сама все записала?

— Нет. Почерк, конечно, женский, но стиль очень уверенный — вряд ли сочиняла женщина. К тому же некоторые пассажи рифмуются и есть сочетания иероглифов, не характерные для японского. Так что полагаю, посол Бохайского царства, тронутый историей барышни Фэнь, скучая, записал эту историю еще в море, а барышня Фэнь потом уж ее переписала. Вакабаяси, в свою очередь, заметил: по стилю иероглифы похожи на те, что вырезаны на статуе Мироку. Поэтому он заключил, что почерк принадлежит монаху Сёку. Однако письмо кистью и резной стиль — вещи разные и сравнивать их не стоит.

— Но тогда судьба барышни Фэнь должна была быть известной всему Карацу, верно?

— Конечно. Думаю, она вызвала всеобщее сочувствие. Это же повесть о верности, которые так любят японцы.

— Да… Я вдруг вспомнил, что этот монах Сёку поместил свиток в статую Мироку и настоятельно запретил мужчинам к нему приближаться. Но почему?

— Хм… м-да… Это, конечно, крайне интересный вопрос, и он точно лежит в основе убийства в Мэйнохаме, которое случилось уже в наше время. Вкратце: монах по имени Сёку за тысячу лет до нашего времени уже знал, что это за штука такая — психическая наследственность.

— Ого! То есть уже тогда психическая наследственность…

— Была известна. И не просто известна, а слишком известна. Все на этом свете — люди, животные, растения — появилось в ходе борьбы с принципами психической наследственности. И чем более сокрушительное поражение они претерпели, тем меньше у них свободы и тем ниже ступень, на которой они стоят в природной лестнице. Ведь даже Христос отчаянно вбивал в людские головы свою идею: сделайтесь выше психической наследственности, сбросьте ее оковы и станьте безгранично свободными! О том же самом экивоками говорил Конфуций! Да и сам Будда начинял этими идеями конфеты, заворачивал их в разноцветные фантики и продавал как глистогонное под звон колоколов и бой барабанов. А я всего лишь хочу выбрать лучший кусок пирога, запатентованного этой троицей, обозвать его модным имечком «психическая наследственность» и продавать везде, где только можно, с наценкой в сто процентов! Ха-ха-ха… Но не стоит о том тревожиться, ведь монах Сёку, кажется, из секты Тэндай, наверняка он вычитал что-то в Сутре Лотоса и пришел к такой теории.

«Тот, кто увидит этот свиток, вмиг узрит все три стадии существования — прошлое, настоящее и будущее, все причины и следствия! Возможно, потомки У Циньсю, развернувшие свиток, тут же подвергнутся наследственному внушению и станут вести себя, как их предок. Дело рискованное, поэтому надо бы их пожалеть…» Наверняка он так думал, вырезая статую бодхисаттвы Мироку, который явится в конце света, и строго-настрого запретил мужчинам смотреть на свиток. Однако желание увидеть то, на что смотреть нельзя, живет в людях еще со времен сада в Адатигахаре[116], поэтому многие потомки У Циньсю тайно вскрывали статую Мироку и разглядывали свиток. И все они становились сумасшедшими и буйствовали, пока не пришел Курэ Котэй, он же Цуботаро из лавки «Мидория». Благодаря учению дзэн или еще чему он разгадал тайну психической наследственности и решил сжечь свиток, чтобы покончить с несчастьями. Однако — может быть, пожалев, — положил его обратно в статую и защитил заупокойными службами. Так этот свиток оказался в нашем современном мире, где господствует материализм, что привело к ужасающей трагедии… Вот такая история!

— Ого! Понятно… Но почему только мужчины сходят с ума при виде его?

— Хм… Отлично! Да ты молодец! Это великолепный вопрос! — и доктор Масаки ударил кулаком по столу, а я удивленно вытянулся в кресле.

Я не понял, что произошло, и сердце в груди ожесточенно заколотилось, но доктор Масаки, ничего не поясняя, продолжил:

— Я восхищен, восхищен! Вот зерно этого дела! Ты станешь авторитетом в науке о психической наследственности.

— Почему?..

— Да просто открой свиток и посмотри. И все твои вопросы мигом исчезнут! Но, конечно, если ты настоящий Итиро Курэ, потомок У Циньсю, у тебя может начаться психический приступ… Или же ты узнаешь, кто ты такой, откуда пришел и как здесь оказался. Ты вспомнишь свое прошлое, вспомнишь кто, где и при каких обстоятельствах показал тебе этот свиток… и мы узнаем имя победителя — Масаки или Вакабаяси. Твое будущее прояснится, и, как ни крути, придется вить гнездышко с этой милой девушкой. Стоит взглянуть на свиток — и все мучительные, важные вопросы и сомнения вмиг разрешатся! — выпалил доктор Масаки и расхохотался, показывая искусственные белые зубы.

Одной рукой он непринужденно стащил газетную обертку с прямоугольного футляра из белого дерева, потом аккуратно поднял крышку, вытащил вату, укрывавшую свиток диаметром в три суна и длиной в шесть сунов, и положил его передо мной на край стола.

От волны высокого хохота доктора Масаки мои до сей поры расслабленные нервы вновь напряглись.

Что это? Насмешка? Угроза? Какое-то внушение? А может быть, непринужденная шутка?.. Не в силах найти ответа, я вглядывался в смеющееся лицо, и казалось, что передо мной колдун, внушающий неподдельный страх и трепет. И в то же время…

Что за чушь?! Да возможно ли, чтобы пустячный свиток с рисунками мог свести с ума взрослого здорового мужчину?! Кисти какого мастера он бы ни принадлежал, какие бы жуткие сюжеты там ни были, это всего лишь комбинация красок и линий, не более того. Если это осознаешь, и бояться нечего…

Меня все сильнее и сильнее охватывали подобные протестные чувства. Поэтому со всем хладнокровием, на которое был способен, я подвинул к себе футляр, поднял крышку, развернул темно-голубой хлопок и, сдерживая нахлынувшее волнение, принялся внимательно разглядывать свиток.

Восьмигранная ручка из зеленого камня оказалась так красива, что я даже невольно погладил ее пальцами. Основа, похоже, была тканевой. Рассмотрев ее поближе, я заметил тонкие, почти невидимые нити разных цветов, в том числе золотые и серебряные. Тесно вплетенные в шелковое полотно, они складывались в разноцветные фигурки львов величиною в сун и напоминали драгоценности. И хотя свитку было более тысячи лет, они поблескивали как новые, — вероятно, документ бережно хранили. Один угол свитка был обклеен полоской золотой фольги, не содержащей каких-либо записей.

— Та самая нуи-цубуси. Тисэко, мать Итиро Курэ, наверняка по ней училась, — вдруг ни с того ни с сего пояснил доктор Масаки и, отвернувшись, закурил сигару. Однако мне в голову пришли схожие мысли, поэтому я не слишком удивился.

Развязав бурый шнурок прикрепленной лопаточкой из слоновой кости, я приоткрыл свиток и увидел на темно-фиолетовой бумаге диагональные золотые волны. Чрезвычайно изящные, они тянулись из правого верхнего угла к левому нижнему. Очарованный, будто грезой или дымкой, элегантным водоворотом мягких золотых линий на темном фоне, я уверенно разворачивал свиток. Вскоре перед моими глазами предстали пять сунов белой бумаги, и я чуть не воскликнул «Ах!», но голос застыл в горле. Обеими руками вцепившись в свиток, я не мог пошевелиться, сердце болезненно застучало.

Обнаженная женщина на свитке… Ее лицо… тонкие брови… длинные ресницы… благородная форма носа… маленькие алые губки… изящный подбородок… Как же она походила на девушку из шестой палаты! Пышные, густые волосы, убранные в прическу, словно лепестки огромного черного цветка… выбившиеся на висках локоны… чуть растрепанная линия волос… Один в один девушка из шестой палаты!

Однако тогда у меня не хватило хладнокровия задаться вопросом, отчего так. Это лицо… Нет, красота черт мертвой девушки, изображенной тонким сочетанием красок и линий… Она словно спала… Ни с чем не сравнимое очарование привлекало и поглощало мою душу и воздействовало на все нервы. Казалось, вот-вот она откроет глаза, и я услышу: «Братец!» Не в силах оторвать от нее взгляда, я даже не мог сглотнуть слюну и безотрывно смотрел на будто бы подрумяненные щеки и фосфорически блестящие губы кораллового цвета.

— Ха-ха-ха! Вон как застыл! Эх… Да… Ну что? Красиво? Такова сила мастерства У Циньсю, — раздался непринужденный голос доктора Масаки.

Однако я по-прежнему не мог пошевелиться. Наконец я выдавил из себя несколько отрывистых слов хриплым, странным голосом:

— Это же… Моёко Курэ!

— Вылитая! — сразу же подтвердил доктор Масаки.

Только теперь я смог перевести взгляд со свитка на доктора, который смотрел на меня с непонятной улыбкой — то ли сочувственной, то ли горделивой, то ли ироничной…

— Это чрезвычайно интересно! — продолжил он. — Ведь физическая наследственность такая же ужасная штука, как и психическая… Лицо Моёко Курэ, дочери земледельцев из Мэйнохамы, — один в один лицо любой из Двух Бабочек из Дворца Совершенной Чистоты, которые прославились в годы правления танского императора Сюань-цзуна! И даже сам Создатель будто позабыл об этом.

Я промолчал.

— Говорят, что история повторяется, но это справедливо и относительно внешности, и даже души человека. Яркий пример тому Моёко Курэ. В сомнамбулическом припадке она частично копирует психические черты барышни Фэнь и ее старшей сестры, госпожи Дай, которая с радостью позволила мужу, У Циньсю, себя придушить. Наверняка один из предков этих женщин обладал выраженными мазохистскими чертами, которые, по всей видимости, позже проявились и у них. Кроме того, обожание, испытываемое барышней Фэнь к У Циньсю, могло найти выражение в припадке ревности относительно старшей сестры. Однако, по крайней мере, ясно, что этот свиток суть выражение любви У Циньсю к двум сестрам — Дай и Фэнь. Но смотри дальше, и психическая наследственность Итиро Курэ откроется тебе целиком и полностью.

Подгоняемый этими словами, я продолжил разворачивать свиток.

Далее на белой бумаге появилось красочное, тщательно исполненное изображение длиной в один сяку и два-три суна. Красавица раскинула руки в стороны и будто парила в воздухе, чуть наискось — так казалось, потому что вокруг нее была белая бумага. В свитке я обнаружил шесть разных изображений той же девушки, находящихся на расстоянии в три-четыре суна друг от друга. Я опишу их по порядку.

Итак, на первой картине, которая меня так поразила, девушка была изображена сразу после смерти, с еще белоснежной кожей и румянцем на щеках и ушах. Глаза у нее были закрыты, чуть подкрашенные губы сжаты. Лицо ее, казалось, наполняла торжественная радость женщины, погибшей ради своего мужа.

На второй картине кожа уже сделалась красновато-лиловой, тело местами вздулось, под глазами проявились черные тени, губы потемнели. Облик ее казался торжественным, но производил неприятное впечатление.

На третьей картине кожа на лбу, ушах и животе местами густо покраснела, местами побелела, глаза и рот приоткрылись, так что стали видны белые зубы, все тело приобрело темно-лиловый оттенок, а живот вспучился, как барабан.

На четвертой картине тело было тусклого, иссиня-черного оттенка с белыми и коричневыми пятнами гнили. Ребра и тазовые кости обнажились, кожа на груди разошлась, открыв внутренности кобальтового цвета, глазные яблоки вылезли наружу. Влажные волосы выпали вместе с гребнями и драгоценностями и лежали в беспорядке, а искривленные губы придавали лицу демоническое выражение.

На пятой картине разложение продолжалось: глаза сгнили, челюсти стали видны вплоть до ушей и лицо приобрело выражение холодной усмешки. Внутренности и кожа на животе сморщились и почернели, словно гнилые тряпки, ребра и кости конечностей обнажились. Волосы остались лишь на лобковой кости, и уже нельзя было определить, женщина это или мужчина.

На последней картине, будто остов корабля, лежал зеленовато-коричневый скелет с прилипшими, словно водоросли, черными кусками плоти. Череп — то ли человека, то ли обезьяны — наклонился в сторону, и только зубы все еще белели…

Сейчас я предельно искренен… После мне было стыдно вспоминать это, но тогда я воодушевленно разворачивал свиток. Конечно, изначально я пытался сохранять спокойствие и некоторый дух протеста, но, как только увидел мертвую красавицу, от подобных чувств не осталось и следа и я заметил, что разворачиваю свиток все быстрее и быстрее и никак не могу остановиться. Однако я не хотел, чтобы доктор Масаки смеялся надо мной, и потому изо всех сил сдерживал дыхание и старался быть степенным, но руки мои будто не слушались и шестая картина практически промелькнула перед глазами. Меня окутало гнетущее предчувствие, утопающее в нестерпимом, удушающем зловонии (я ощущал его нервами), исходящем от этих рисунков. Затем я увидел историю происхождения свитка и просмотрел ее. Вслед за китайским текстом длиной в несколько сяку я наткнулся на знакомые слова:

Застава Мацурагата, пристань Хамасаэки, провинция Хинокуни на побережье Западного моря, пятая луна третьего года (Земляного Вепря) Тэмпёходзи династии Ямато.

Фэнь, вторая дочь бакалавра Фан Цзюляна из страны Тан (печать).

Я перечитал эти строки несколько раз, пока немного не пришел в себя, а затем скрутил свиток и положил его в футляр. Пытаясь успокоиться, я откинулся на стуле и закрыл лицо руками.

— Ну что? Удивлен? Ха-ха-ха-ха. Ты понял, почему У Циньсю создал столько рисунков, но счел это недостаточным? С точки зрения здравого смысла и шести хватило бы за глаза, чтобы впечатлить Сына Неба. Да большинству и половины было бы довольно. Но У Циньсю продолжал искать потенциальных жертв, и это говорит о его патологическом состоянии. Он был точно проклят своими же картинами, и оттого помешался. Понимаешь ли ты это?

Я сидел, по-прежнему закрыв глаза ладонями, и когда слова эти достигли моих барабанных перепонок, на темном, красноватом фоне закрытых век вспыхнул первый рисунок — изображение мертвой женщины на белом. Потом один за другим слева направо проследовали второй, третий… И вот труп с холодный усмешкой на лице, что был на пятом рисунке, выполненном на пятидесятый день после смерти, остановился перед моим взором.

Я вздрогнул. Открыв глаза, я встретился взглядом с доктором Масаки — тот перебрался на стул и снова сидел напротив, скрестив руки… Вдруг меж потемневших губ доктора блеснули искусственные зубы, а красные, сплющенные мочки ушей пришли в движение. Я невольно опустил голову.

— Хе-хе-хе-хе! Страшно? Хе-хе-хе… Страшно-страшно! Когда Итиро Курэ увидел это впервые, он дрожал так же, как ты. Ужасное желание предков, что таилось в его душе, будто нефть, в которую превратились останки древних животных, вдруг вспыхнуло, разожженное ужасом, и он позабыл, кем является на самом деле. Прошлое, настоящее, будущее, свет солнца, луны и звезд — все кануло в этом огне, и сам он уподобился У Циньсю. И когда Итиро Курэ сворачивал свиток в лучах алого вечернего солнца, сидя в каменоломне в Мэйнохаме, и со вздохами глядел на запад, он уже не был самим собой. Память, способности к суждению, привычки — все пало под натиском отчаянного желания У Циньсю, которое воскресло в каждой клетке его тела. С момента помешательства и по сей день Итиро Курэ обладает психологией и разумом У Циньсю, и мы можем утверждать, что психическое состояние У Циньсю, описанное в истории свитка, и симптомы Итиро Курэ абсолютно тождественны. Иными словами, с точки зрения психопатологии Итиро Курэ — это У Циньсю тысячу лет спустя.

По мне снова пробежала дрожь, но на этот раз какая-то иная, незнакомая. Я даже присел…

— Но, чтобы понять этот невероятный феномен, мы должны прояснить ход психопатологического процесса, в котором личность Итиро Курэ была вытеснена личностью У Циньсю. Проще говоря, каким бы талантливым ни был Итиро Курэ, он знал китайский язык на уровне средней школы, поэтому не сумел бы прочитать китайский текст без огласовок длиной в четыре-пять сяку, да еще написанный мелким почерком, не говоря уж о том, чтобы понять его… Прежде всего нужно поразмыслить именно над этим. Ну как? Уже догадался?

Я смотрел на огонек в глазах доктора Масаки и удивлялся, отчего не замечал этого раньше. В горле у меня пересохло, я сглотнул слюну.

— Вряд ли ты понимаешь… вряд ли… Ведь если предположить, что Итиро Курэ прочел это сам, логика окончательно потеряется.

— Выходит… кто-то прочел вслух?.. — пораженно спросил я.

Кто-то стоял рядом и читал ему так же, как мне теперь… Это… это был…

Вдруг мое сердце, только что колотившееся изо всех сил, будто остановилось. Я увидел, как постепенно гаснет серьезный огонек в глазах доктора Масаки и приоткрываются вытянутые в линию губы, на которых совсем недавно виднелась улыбка жалости… Непринужденно выдохнув струю дыма, доктор Масаки неожиданно спросил:

— Знаешь сэнрю «Пришел в себя и вмиг писать разучился»?

Я оказался в замешательстве, будто получил невидимую пощечину, и лишь хлопал ресницами.

— Нет… не знаю.

— Как же так?! Нельзя говорить, что ты знаешь жанр сэнрю, если незнаком с «Пришел в себя…» Это прекрасные строки из антологии «Янагидару». — Доктор Масаки с торжествующим видом оперся коленом на стул, будто на что-то намекая.

— И… что же из этого следует?..

— А ничего. Игнорируя принцип психической наследственности, изложенный в этом сэнрю, ни один блестящий детектив, будь то сам Шерлок Холмс или Арсен Люпен, не смог бы раскрыть это дело! — холодно отрезал доктор Масаки, снова выпустив струю дыма, которая развеялась прямо над моей головой. Я опять захлопал ресницами.

«Пришел в себя… пришел в себя… и вмиг писать разучился… писать разучился…» — мысленно повторял я, но ничего не мог понять.

— А доктор Вакабаяси… он знает этот принцип?

— Я объяснил. И он был благодарен.

— Ого… А почему?

— Почему? Ладно, слушай… — Доктор Масаки спокойно уселся в кресло и вытянул ноги. — В этом сэнрю слова «пришел в себя» исчерпывающе описывают кризис, обусловленный психической наследственностью. То есть у человека, который пребывает «не в себе», проявляются странные животные черты — например, он сует голову в рисовую бочку, ползает, спит в подполе, закатывает глаза, демонстрируя тем самым звериную психологию давних-давних предков. В народе эту болезнь называют «одержимость лисой». Также нередко люди обнаруживают воспоминания или навыки кого-то из дальних предков. Человек, не знающий ни одного иероглифа, будучи «не в себе», начинает читать вслух и проявлять разные таланты, чем удивляет окружающих. Об этом и говорится в сэнрю.

— Что? Подобное передается от предков?!

— Недаром же это явление зовется психической наследственностью. Совершенно невежественный мужик, будучи «не в себе», может читать и сочинять стихи или, считая себя врачом, лечить безнадежно больных. Может, это и выглядит несколько загадочным, однако полностью соответствует принципам психической наследственности. Что же касается свитка… сначала там идут картины, увидев которые Итиро Курэ вмиг пришел в возбуждение и сделался У Циньсю. В нем пробудились воспоминания об истории свитка, которую читали поколения его предков, раз за разом, вплоть до полного запоминания… и об У Циньсю из Фаньяна, который сдал сложные экзамены на степень чиновника и, кажется, прочел бы даже белый лист.

— Удивительно! Вот оно как…

— Это было первое внушение, за которым последовало второе, введшее Итиро Курэ в заблуждение. Идея скрывалась в шести рисунках с трупом.

— Триггер? То есть У Циньсю…

— Да. Если посмотреть поверхностно, история У Циньсю началась с преданности императору и родине, а завершилась самоубийством. Однако при детальном рассмотрении можно увидеть, как постепенно чувство долга трансформировалось в чистое извращение. Так в процессе перегонки из опилок получается алкоголь…

Я не проронил ни слова.

— Впрочем, суть этого процесса не объяснить даже за год или два лекций… Но если набросать вкратце, что я и хотел сделать в конце своей работы «О психической наследственности», которую сжег вчера, то получится вот что… Как я уже говорил, изначальный мотив, сподвигший У Циньсю на его труд, — священная, несравненная верность императору и родине — лишь видимость. И если мы копнем чуть глубже, то за этой священной и несравненной верностью непременно отыщется извращенная психология художника, которую сам У Циньсю не замечал. Иначе никак не объяснить цель создания и логику этого свитка.

— Цель создания свитка?..

— Да… Уже при сопоставлении истории свитка и его содержания можно заподозрить, что истинный мотив У Циньсю был далек от заявленного. Ведь и шести рисунков вполне бы хватило, чтобы предостеречь Сына Неба. Плотская красота тленна, жизнь изменчива… Но доказательства лучше слов, верно? Ты же сам испугался, когда это увидел?

— Да…

— Конечно! Нарисуй он еще одну, седьмую картину, на которой тело уже высохло, этого было бы предостаточно, чтобы завершить свиток. На оставшемся белом пространстве можно было бы написать предостережение императору или рассказ о пережитых трудностях, а затем покончить с собой. Этого вполне бы хватило для вразумления слабонервного Сына Неба. Однако У Циньсю без устали приносил новые и новые жертвы… Он мог бы спокойно дождаться, когда останки госпожи Дай превратятся в белые кости, и без проблем закончить свиток, а не передавать его потомкам в незавершенном состоянии, как психическое внушение и проклятие всего рода Курэ. Зачем он создал эти проблемы, которые тысячу сто лет спустя послужили ценным психическим материалом для наших исследований?

Я невольно вздохнул. Речи доктора Масаки привлекали меня демоническим очарованием, но внутри нарастало какое-то непонятное, безумное сомнение…

— Ну как, интересно? Поначалу кажется, что вопрос-то праздный, а потом он вдруг делается важнейшим. И чем больше думаешь о нем, тем меньше понимаешь. Ха-ха-ха… Но, чтобы разгадать эту тайну, нужно изучить исходные психические факторы, заставившие У Циньсю создать этот свиток, изучить его душевное состояние и отыскать причину противоречий. Впрочем, это совсем несложно. Сняв с душевного состояния У Циньсю внешний покров под названием «верность императору и родине», мы увидим изначальные психические факторы, и прежде всего — огонь честолюбия. Затем пылает страсть к искусству, а еще глубже, на самом донышке, — любовь и половое влечение. И эти четыре жажды спеклись воедино и достигли нечеловечески высоких температур. Иными словами, в случае У Циньсю вся эта поразительная верность императору и родине является комком удивительно низменных, извращенных желаний.

Я машинально вытер нос платком. Казалось, доктор Масаки разбирает и анализирует мою психологию.

— Думаю, дело тут вот в чем. Когда У Циньсю увидел, что великий поэт Ли Бо снискал благоволение Сюань-цзуна, воспевая в стихах блеск и разврат императорского двора, то решил прославиться благодаря заслугам противоположного свойства и вписать свое имя в хроники. Изображу, мол, неслыханные диковины своей кистью и приведу в ужас всех будущих обитателей Поднебесной. Крайняя степень тщеславия, присущая юным художникам с задатками гения. Кроме того, он обладал мужественной наружностью под стать своему таланту и был на вершине счастья вместе с молодой женой, по уши в него влюбленной и вдобавок готовой на все. Однако банальные плотские утехи наскучили У Циньсю за несколько месяцев, а страстное желание день ото дня лишь разгоралось, и без крайне плохого и жестокого обращения с его прекрасной супругой желание это никак нельзя было удовлетворить. Такая сверхъестественная страсть, или же половое чувство, часто обнаруживается в людях гениальных или весьма талантливых. Наконец… верх восхищения красотой — это ее разрушение, в процессе которого можно хладнокровно наблюдать самые страшные и уродливые вещи… И вот, подогреваемые страстью к искусству, эти четыре желания накалились добела и претворились в конкретный план. Вполне возможно, что сам У Циньсю свято верил, будто им движет одна верность, однако рисунки на свитке обнажают изнанку его психического состояния. Эти изображения женщины в разных стадиях разложения…

Перед моим взором опять чуть было не всплыли картины с трупом, но я протер глаза, и взгляд мой упал на золотых вышитых львов, вплетенных в ткань свитка. Я будто приказывал им: «Не выпускайте!»

— Скрупулезно изображая мертвую красавицу и процесс разложения, У Циньсю ощутил неописуемое удовольствие. Об этом недвусмысленно говорит все большая четкость линий и детальность прорисовки. Тело этой женщины, наделенное естественной природной красотой, олицетворявшее гармонию и радость благодаря совершенным краскам и формам, все быстрее и быстрее теряло какую бы то ни было привлекательность. Оно становилось все мертвеннее и страшнее, покрывалось жуткими язвами и вскоре приобрело чудовищный облик. О, что за невообразимое зрелище представляли собой эти метаморфозы!.. Глядя на непостижимую симфонию разложения красоты, запечатленную на этом свитке, человек испытывает чувства, ни в коем разе не сопоставимые с чувствами историка, что описывает закат и падение цивилизации. Опьяненный восторженным самозабвением, в котором смешались верность, жажда славы, любовь к искусству и страсть, У Циньсю рисовал все изящнее, без устали и малейшей жалости. Увидев же, что от мертвого тела остались одни белые кости, он решительно отбросил кисть и поднялся. Горячее желание снова пережить этот опыт смутило У Циньсю и наполнило его душу трепетом. Вдобавок… наверняка на У Циньсю мучительно и жестко воздействовало половое чувство, разожженное долгим воздержанием. И это воздействие активно передавалось, анализировалось, изменялось и распределялось посредством истрепанной нервной системы, что привело к острому возбуждению во всем теле. Полагаю, что извращенная природа полового чувства и неописуемые, пронзительные воспоминания У Циньсю буквально разрывали каждую клетку его организма. — Помрачневший голос доктора Масаки, в котором звучали ноты драматизма, умолк.

Я по-прежнему смотрел на вышитых львов, хотя от усталости мое зрение потеряло четкость. Неожиданно сквозь пелену, застившую взгляд, я почему-то обратил внимание на один цвет — травянисто-зеленый.

— В итоге верность, патриотизм, честолюбие, красота, супружеская любовь оказались вытеснены извращенным половым желанием У Циньсю. Так он блуждал целый год, пока не встретил девушку, которая тоже была во власти своеобразного извращения. Это оказалась сестра его жены, барышня Фэнь. Однако благодаря ее хитрой и красивой уловке У Циньсю наконец-то избавился от своего глубинного желания. Подобное бушующему пламени, оно поддерживало сознание У Циньсю, но, угаснув, оставило его в состоянии опустошения и слабоумия. Так он и умер, передав своему незаконному сыну, а за ним и остальным потомкам, вплоть до Итиро Курэ, эти извращенные желания и чудовищные воспоминания. И стоило Итиро Курэ увидеть свиток, как в юноше пробудилась психическая наследственность, что дремала в глубинах сознания клеток. Так проснулось извращенное либидо и связанные с ним воспоминания, которыми жили У Циньсю и его потомки. Иными словами, как только Итиро Курэ увидел эти картины, он «превратился» в У Циньсю. Желания и страсти далекого предка наложились на теперешнее сознание молодого человека, и он впал в сомнамбулическое состояние. Таково единственное научное объяснение фактов психопатологии, которые лежат в основе явлений «переноса» или «одержимости»…

Я молчал.

— И под натиском этого крайне извращенного желания настоящее сознание и воспоминания Итиро Курэ утратили ценность и сделались бледными тенями. Место добропорядочности и морали, которые руководили молодым человеком до недавнего времени, заняли сумасбродство и буйство гения тысячелетней давности. А образ красавицы Моёко был замещен воспоминаниями о госпоже Дай. Однако призрак нездорового полового чувства У Циньсю, проявившийся во всей красе спустя тысячу лет, оказался подкован суждениями и знаниями современного юноши. Поэтому, покинув каменоломню в Мэйнохаме, Итиро Курэ поспешил домой, чтобы договориться обо всем с Моёко. Возможно, они обсудили, как отопрут раздвижную дверь, оставят амбар открытым, возьмут ключ и свечи… В общем, все было приготовлено, и когда домашние уснули, Итиро Курэ прокрался в спальню к Моёко и позвал ее. Конечно, девушка не догадывалась об истинных намерениях своего возлюбленного. Очевидно, он скрывал правду, пока они не добрались до места. А когда все выяснилось, Моёко вдруг застыдилась и пришла в замешательство, что следует из рассказа Сэнгоро Токуры. Однако в силу свой покорности вскоре послушалась жениха и согласилась. Тогда У Циньсю в облике Итиро Курэ привел ее на второй этаж амбара, освещенный свечами… Вот, можешь ознакомиться с результатами расследования на месте… Да-да, тут. «Следы воска от свечей на полу…» и так далее. Определенно, Моёко впервые увидела свиток, сидя напротив жениха при свете большой свечи. Тогда, желая закончить работу, он горячо попросил свою невесту умереть. При виде картин разложения обнаженной девушки, один в один похожей на нее, Моёко сделалось невыносимо, и от ужаса она впала в состояние, мнимой смерти. Эти факты подтверждаются словами: «Следы сопротивления и перенесенных мучений не обнаружены» и «Удушение после потери сознания». К тому же, находясь уже в палате № 6, Моёко демонстрировала, пускай и не в полной мере, психические черты обеих Бабочек из Дворца Совершенной Чистоты. Видимо, момент ее мнимой смерти на втором этаже амбара послужил отправной точкой для сомнамбулического припадка, спровоцированного действиями Итиро Курэ. Повинуясь психической наследственности, он вел себя как У Циньсю и пробудил в Моёко мазохистские наклонности ее дальних родственниц — барышень Дай и Фэнь. Не так ли?

Я по-прежнему молчал.

— Конечно, все это может показаться странным, однако до нас дошли многочисленные свидетельства и легенды, в которых говорится о том, что начало и конец приступов, спровоцированных психической наследственностью, сопровождаются мнимой смертью, сном, потерей сознания и тому подобными явлениями. И с точки зрения науки тут нет ничего необыкновенного. Например, можно отметить такие издавна известные феномены, как «божественное наитие», «божественная энергия» и «божественная одержимость». Бывает даже, что человека успевают похоронить и он воскресает в могиле. И случается подобное нередко. В пьесе театра но «Утаура» главный герой, жрец из Исэ, Ватараэ проводит три мучительных дня в могиле и выбирается оттуда совершенно седой. Это одна из самых известных таких легенд. С точки зрения психиатрии данное состояние подобно мгновению мрака, что бывает в процессе переключения электрических выключателей. Конечно, длина подобного «мгновения» зависит от конституции и характера человека, а также его настроения. Обычно, когда человек приходит в себя после ступора (вроде того, что бывает от внезапного испуга) и последовавшей за ним полной остановки всех функций тела, он ведет себя весьма непривычно… Другими словами, начинается приступ, обусловленный психической наследственностью. Если же с человеком случается несколько припадков сомнамбулизма, после каждого из которых он приходит в норму, интенсивность и продолжительность оных бывает несущественной, как, например, в случаях «пребывания не в себе». Что же касается питания и метаболизма в состоянии мнимой смерти, я убежден, что Вакабаяси провел достаточно опытов на Моёко Курэ, и я могу изложить в общих чертах его выводы, однако прямого отношения к делу это не имеет, так что опустим, пожалуй. Как бы то ни было, я должен согласиться с результатами исследования Вакабаяси, подтверждающими, что причина мнимой смерти Моёко Курэ напрямую связана с внушением, спровоцированным, в свою очередь, сомнамбулическим состоянием Итиро Курэ. Правда, Вакабаяси не пишет об этом прямо. Более того, здесь фигурирует и моя собственная гипотеза, поскольку в семье Курэ не сохранилось свидетельств о женщинах вроде Моёко, которые бы демонстрировали наследственную психологию барышень Дай и Фэнь. Ни монах Сёку, выразивший предостережение относительно свитка, ни Котэй, возродитель рода Курэ, не предполагали, что эти рисунки послужат триггером, пробуждающим извращенную наследственную психологию и в женщинах. Однако в этот раз ситуация была и вовсе особенная, поскольку фигурантами стали родственники, а не чужие друг другу люди. Подобное можно назвать чудом из чудес, ведь Моёко оказалась очень похожей на женщину, изображенную на свитке. Данное обстоятельство лишь подкрепило внушение, и потому Итиро Курэ воспроизвел все действия У Циньсю с величайшей точностью. Следовательно, каждое слово, каждое движение Итиро Курэ, вплоть до мельчайших подробностей, не отличались от действий У Циньсю, что, полагаю, и вызвало приступ у Моёко. Быть может, это лишь странное совпадение, однако… Если мы заглянем в протокол обследования, то узнаем, что Итиро Курэ принялся душить Моёко, когда девушка уже была мертвой на вид. Следовательно, его целью было не убийство. Возможно, он решился на это, поскольку хотел испытать извращенное удовлетворение от удушения женщины, и неважно, живой или нет. Ну, что ты думаешь об этом? Ведь правда чрезвычайно интересный материал для исследования — запечатленная в мельчайших деталях психическая наследственность извращенца, жившего более тысячи лет назад? Но я отвлекся. Итак, проделав упомянутое, Итиро Курэ принялся ждать разложения трупа, чтобы приступить к рисованию. И когда его тетка Яёко заглянула в окно амбара и задала вопрос, Итиро Курэ хладнокровно ответил: «Оно скоро гнить начнет». Таким образом, история, случившаяся в стране за тысячу ри отсюда и тысячу лет назад, стала для Итиро Курэ новой реальностью. И судя по результатам вскрытия, целью удушения Моёко не являлось сексуальное насилие, поскольку следы его отсутствуют. Единственное, чего хотел Итиро Курэ, — удовлетворить извращенное желание своего предка, У Циньсю.

Долгий поток поразительных объяснений наконец иссяк, и я, с дрожью вздохнув, поднял голову. Доктор Масаки определенно великий психиатр! Я снова ощутил к нему большое уважение и вместе с тем немного успокоился, однако на моем теле выступил холодный пот.

Я спросил со вздохом:

— Но ведь… Итиро Курэ можно вылечить?

— Итиро Курэ? Можно, я в этом уверен, — доктор Масаки иронично улыбнулся и посмотрел так, будто видел меня насквозь. — Думаю, Итиро Курэ придет в себя тогда же, когда и ты.

Я снова был в шоке от этого намека: мол, я — это он. Однако доктор недвусмысленно давал понять, что течение болезни проходит у нас одинаково, и это звучало весьма зловеще. Я вытер лицо платком и поинтересовался:

— Хм… Наверное, излечить его далеко не просто?

— Ерунда! Если причина болезни и ее процесс ясно описаны с психиатрической точки зрения — о чем я тебе только что рассказал, то и вылечить ее можно в два счета. А если уж я не смогу вылечить пациента с такими выраженными симптомами, как у Итиро Курэ, то вся моя теория — оторванная от жизни чепуха!

— Ого! А как вы будете его лечить?

— Ну… Правильное лечение — это внушение, сделанное в должное время и в должных обстоятельствах. Никакой паранауки, никакого шаманства или заговоров… Насколько мне известно, Итиро Курэ не страдает ни от сифилиса, ни от туберкулеза, то есть его помешательство не вызвано инфекционными причинами. Он сошел с ума исключительно из-за психического внушения — прочитал свиток и перестал ориентироваться во времени и пространстве. Ему все равно, Итиро Курэ он или У Циньсю, Китай за окном или Япония и какой на дворе год. Им движет лишь извращенная психология в первоклассном китайском стиле, он обитает в водовороте из иллюзий, фантазий и галлюцинаций. Вдобавок извращенное либидо Итиро Курэ прошло те же стадии, что либидо У Циньсю тысячу лет назад, и привело его к откровенному желанию наблюдать женский труп, которое достигло пика в «Клинике свободного лечения», где молодой человек пребывал в сомнамбулическом состоянии. Отягощенная наследственность, мания убийств, преждевременное слабоумие, извращенная психология… Все это заставляет Итиро Курэ смотреть на мир глазами призрака У Циньсю тысячелетней давности. Вот почему юноше мнится, будто повсюду закопаны женские трупы. При виде земли он тут же ищет мотыгу и, заполучив ее, целыми днями роет ямы.

Еще недавно этот призрак извращенного желания, преодолевший пространство и время, заставлял Итиро Курэ трудиться в поте лица, пока постепенно не испарился. Гормональное топливо, которое поддерживает в человеке уровень полового влечения, то есть жидкости внутренней секреции (в обиходе мы называем их энергией), расходуется, когда индивид усердно работает. Так пациент постепенно перестает ощущать половое влечение, но, соблазняемый галлюцинациями о женских трупах, что по инерции рисуют его истощенные нервы, продолжает с тяжелыми вздохами махать мотыгой и впадает в несчастное состояние. Когда же призрак извращенного желания, подавляемый всеми его психическими функциями, постепенно исчезает, индивид постепенно возвращается в нормальное состояние и задается вопросом: «Почему я столько работаю? Это ужасно! Невыносимо!»

Так вот, мне всего лишь следовало дождаться момента, когда он перестанет махать мотыгой и начнет будто в тумане озираться, желая вернуться к работе. И как только мне выдалась такая возможность, я вышел и спросил: «Когда этот труп был зарыт?» Таким образом, я противопоставил собственное рациональное мышление его истощенному, и тот поначалу ничего не понял. Однако слово «когда» послужило инструментом внушения, восстановившим идею времени, полностью вытесненную к этому моменту из его сознания. Вместе с ней возродилась идея пространства, которую он выразил рассеянным вопросом: «Э… А где я?» В то же время началось восстановление самосознания: «Ого… странно… Что я тут делал все это время?..» Он непомерно опечалился, потупился, бросил столь лелеемую им мотыгу на землю и вернулся к себе в палату… Вот такой порядок действий описан в моем завещании. «Клиника свободного лечения сумасшедших» называется так неслучайно. Врачи наблюдают за психическим состоянием «свободно» проживающих пациентов, определяют ключевые симптомы, изучают ход болезни и делают в нужный момент необходимые внушения. В этом и заключается терапия.

Конечно, подобный подход требует от врача незаурядных способностей. В противном случае на больных вешают взятые наобум ярлыки, пользуясь поверхностными методами терапии и хирургии. А если болезнь не поддается лечению, применяют допотопные приемы вроде связывания больных или запирания их в клетках, что вообще никуда не годится! Правильный метод лечения психических болезней, за которым будущее, не может допускать таких архаизмов. За ним должен стоять разум интеллектуального человека, который понимает основные принципы психоанатомии, психофизиологии и психопатологии, а также душевное состояние человека. Такой специалист, наблюдая свободные движения пациента, способен аккуратно и точно распознать тончайшие изменения в процессе его сомнамбулического приступа и сделать нужное внушение в нужное время и в нужном месте. Человек этот должен быть интеллектуален настолько, чтобы постепенно вернуть больному ориентацию во времени и пространстве и аккуратненько ввести его в нормальное состояние… А-ха-ха-ха-ха… Похоже, я увлекся самовосхвалением, тебе не кажется?

Но вернемся к предыдущей теме. После первого внушения Итиро Курэ провел целый месяц, затворившись в палате № 7, и ни разу не вышел на площадку «Клиники свободного лечения». В это время его сознание постепенно восстанавливалось. То есть благодаря моему внушению в нем стало воскресать ощущение времени, пространства и собственного «я». Все эти вопросы вроде: «Где я?», «Что за год сейчас?», «Как меня зовут?» и «Почему я заперт в этой комнате?» Вместе с тем вокруг него как тучи стали скапливаться новые дилеммы и тревоги. Он думал и сомневался, сомневался и думал. Поэтому я отдал особое распоряжение медицинскому персоналу — записывать все слова и действия Итиро Курэ в отдельную историю болезни. Заглянув туда, ты поймешь, через какие сомнения он прошел. Та уличная речь Остолопа Болвана, которую подсунул тебе доктор Вакабаяси (она представляет собой лишь мой рассказ, подкрепленный примерами из практики), как раз относится к этому времени. Однако недавно Итиро Курэ практически начал ориентироваться во времени и пространстве и чуть было не вернулся в нормальное состояние… Он часто демонстрировал своеобразное отчаянное спокойствие, повторяя: «Я все думаю и думаю и ничего не понимаю… Но в конце концов я обязательно пойму». Примерно месяц назад, когда Итиро Курэ отбросил мотыгу и сидел в палате, он погрузился в состоянии тяжкой меланхолии. В истории болезни четко указано, что аппетит его резко снизился, стул был плохой, он похудел. Но потом он оправился и, судя по записям, набрал вес. Из этого следует, что благодаря питанию и прочему психическое состояние пациента значительно улучшилось, и он даже стал улыбаться.

Почему же Итиро Курэ, сидевший в палате до вчерашнего дня, вдруг снова вышел на площадку клиники? Возможно, процесс возвращения сознания достиг определенной стадии или же по причине усиленного питания его половое чувство снова достигло уровня извращенности, и он пошел за мотыгой… Я смогу сказать наверняка, если еще немного понаблюдаю. В любом случае я уверен, что вскоре в психическом состоянии Итиро Курэ наступит перелом… Ха-ха-ха.

Я внимательно слушал его слова и смех. Под окнами снова запела безумная танцовщица… Я сосредоточенно смотрел на зеленое сукно стола.

«Преступление, замешанное на психиатрии. Такое ни один детектив не раскроет. Но ты можешь стать великим сыщиком и разгадать загадку!» — эти слова доктора Масаки крутились у меня в голове.

Вдруг что-то щелкнуло. Я удивленно поднял голову: стрелки электрических часов, висящих над доктором Масаки, передвинулись с 10:56 на 10:57.

— Забавная история, верно? Смотришь на один-единственный случай, и все нынешние методы лечения психических заболеваний кажутся такими наивными. И в то же время мой прекрасный и беспрецедентный эксперимент по свободному лечению…

— Погодите, — я выставил вперед правую руку, будто отгораживаясь от водопада слов доктора Масаки. Глядя в это худое, похожее на череп лицо, что сияло от гордости, я уселся поудобнее в кресле. — Погодите, доктор… Ваш эксперимент по лечению… Все это ради чистой науки… или?..

— Разумеется! Разумеется, ради чистой науки! Ведь я хочу показать ученым пустобрехам всего мира, что психические болезни можно лечить!

— Погодите… я не об этом. Я хотел спросить…

— Тогда о чем же? — доктор Масаки недовольно закатил глаза, расправил плечи и откинулся в кресле.

— Получается, до сих пор неизвестно, кто сделал внушение, лишившее Итиро Курэ рассудка, и показал ему свиток?

— А… Об этом мы не говорили. Конечно, этого не знает никто. Даже полиция. Для них и вопроса такого не существует…

Доктор Масаки аккуратно поправил пенсне.

— Как я уже говорил, Яёко, тетка Итиро Курэ, забрала свиток со второго этажа амбара, но Вакабаяси заполучил его и передал мне. Поэтому, кроме нас, документ не видел никто. А в полиции и суде Вакабаяси подняли на смех, мол, распутыватель загадок, не способный раскрыть дело, купился на какое-то суеверие. Да и Яёко обвела всех вокруг пальца — прикинулась дурочкой и разложила носовые платки прямо на столе, спрятав таким образом свиток. В газетах писали об этом происшествии в колонках «Слухи и сплетни», а деревенские жители, которым Сэнгоро все рассказал, судачили, будто Итиро получил во сне божественные указания и в сумерках, когда появляются разные духи, пошел в каменоломню, где и обнаружил свиток. Люди из числа скептиков поговаривали, что кто-то влюбился в Моёко и решил использовать старинную легенду, чтобы насолить Итиро, но неожиданно все сработало…

— Ах! — вырвалось у меня.

Я резко поднялся, схватившись руками за край стола, и посмотрел на доктора Масаки. Тот удивился моему крику и, выдувая струю дыма, округлил глаза.

Сердце мое билось все сильнее и сильнее. Я понял. Я все понял! Сам того не подозревая, доктор Масаки вдруг пролил свет на обстоятельства этого дела. Обо мне ничего нигде не говорится, потому что я тоже потомок У Циньсю! И мы с Итиро Курэ похожи как две капли воды!

И хотя по результатам вскрытия Тисэко оба врача заключили, что она родила одного ребенка, вероятно это было лишь уловкой! Все для того, чтобы я прошел через испытание. На самом деле мы с Итиро Курэ близнецы, разлученные по какой-то причине в раннем детстве.

Я тайком вернулся в родной город и влюбился в Моёко. Или же, пользуясь тем, что мы с Итиро выглядим совершенно одинаково, вел двойную игру втайне от брата. Потом я узнал об этой легенде семьи Курэ и привел в исполнение свой жестокий план прямо в ночь перед их свадьбой.

Это был я!

Однако, поскольку и в моих венах бежит кровь У Циньсю, я тоже сошел с ума, и меня приняли за Итиро Курэ, но никто не заметил подмены.

Доктора Масаки и Вакабаяси попытались выяснить, кто есть кто, но не смогли отличить жертву от преступника.

Да… Теперь суть проблемы не вызывает сомнений. Конечно же, так все и было, а иначе никак не объяснить…

Ах! Значит… это все я?!

На моем лице отразился ужас. Доктор Масаки смотрел на меня, по-прежнему улыбаясь.

Видя, как я пытаюсь отдышаться, он с деланным удивлением спросил:

— Что такое? Вы так резко встали.

Запинаясь, я вымолвил:

— А что… если это я показал Итиро Курэ свиток?

Не дослушав меня, доктор Масаки громко расхохотался:

— Уа-ха-ха-ха! Ты — преступник, а Итиро Курэ — жертва?! Вот это номер! Старинный детективный приемчик, но я-то догадывался, что так все и выйдет. А-ха-ха-ха… Однако ж… А если все совершенно наоборот?

— Наоборот?

— Ха-ха-ха! Брось, тебе ни к чему играть неблагодарную роль преступника. Поскольку вы на одно лицо, я могу запросто поменять вас местами: жертва или преступник — никакой разницы. Все одно и то же, но лучше, чтобы жертвой был ты, не правда ли? А-ха-ха-ха.

Окончательно запутавшись, я как подкошенный плюхнулся на стул.

— Не стоит каждый раз терять голову. Разве я не предупреждал тебя с самого начала? Если не подходить к этому делу хладнокровно, получится несусветная чушь. Клянусь Удзура-но-о, воплощением Будды в святилище на горе Ураяма, твоя роль в этом деле отнюдь не простая. Она куда серьезнее, чем ты думаешь.

— Но… неужели может быть еще серьезнее?

— Не верится? Однако это так. Объяснение не покажется легким, но я повторю еще раз: в нашем мире, именуемом современной цивилизацией, не все подчиняется принципам материализма. И не познав основной принцип психической науки, ты никак не поймешь истинное положение вещей, соответственно, память к тебе не вернется… С материалистической точки зрения существуют лишь три измерения: длина, ширина и высота. Но с точки зрения субъективной психической науки мы живем в мире, который является четырех-пятимерной системой, где также есть высшие измерения — «время» и «сознание». И принципы двух миров — психической науки и материалистической — противоречат друг другу. Впрочем, ты уже достаточно наслушался о том, как они работают… Именно в этих принципах ты должен искать разгадку. Даже не так! Разгадка уже давно лежит в твоем кармане! Я сам положил ее туда.

— Это… когда же?

— Когда мы говорили об аутоскопии.

— Об аутоскопии? Но что это такое?

— Ха-ха-ха. Так и не понял?

— Нет… не понял.

— Ну ладно. Самое странное и таинственное в этом происшествии то, что нашелся человек, неотличимый от тебя внешне, так? Из-за этого другого человека ситуация и стала такой запутанной. Более того, я уже объяснял тебе, что дело в аутоскопии, не помнишь?

— Но… Эти загадки… все глупости!

— Ха-ха-ха. До сих пор сомневаешься в аутоскопии? Ну что ж, люди доверяют только личному опыту. Так безопасней, конечно, да и сюжет будет интереснее, поэтому не станем торопить события. Человек довел Итиро Курэ до сумасшествия, сам он чокнулся, или же злополучный свиток выпрыгнул из статуи бодхисаттвы Мироку и свел его с ума? У тебя есть три варианта, подумай как следует. Таков кратчайший путь вспомнить прошлое.

— Но… эти таинственные факты… — вмешался я, не в силах вынести собственных мыслей.

— Повторяю, торопиться не надо. Скоро тайна раскроется, и ты поймешь, что никакой тайны и нет.

— Когда же?..

— Когда? Не знаю, но точно не сегодня. Во время нашей беседы я провел ряд серьезных экспериментов, чтобы вернуть тебе память, но все напрасно. На сегодня хватит, твой разум недостаточно окреп, и продолжать нельзя.

— Однако… вы же обещали!

— Обещал, но ничего не могу поделать. Чем тратить впустую мое и свое время, лучше отдохни. Вернемся к этому позже.

— Профессор! Но… погодите! Вы же знаете, в чем кроется тайна! Не так ли?

— Разумеется, знаю! И ты имеешь к ней непосредственное отношение.

— Так объясните же мне!

— Ни за что! — отчетливо процедил доктор Масаки, зажав сигару в краешке рта. Он скрестил руки, горделиво выпятил грудь и холодно рассмеялся. А потом, раздраженно оглядев меня, добавил: — Сам подумай, предположим, я раскрою тебе правду и ты узнаешь, кто свел с ума Итиро Курэ. Однако моим словам никак нельзя доверять, пока к одному из вас — к тебе или к Итиро Курэ — не вернется память. Даже если судебный медик Вакабаяси приведет какие-то непоколебимые доводы или я сообщу, кто преступник и при каких обстоятельствах все это случилось… Что, если к кому-нибудь из вас вернется память и он расскажет, кто на самом деле показал свиток Итиро Курэ в каменоломне Мэйнохамы?! Тогда и делу конец. Вот почему этот случай уникальный. И я воздержусь от опрометчивых высказываний.

Я невольно вздохнул. Казалось, моя способность к суждению снова натолкнулась на стену.

— Похоже, ты все еще не понимаешь… Тогда я поясню еще один важный факт. Кто бы что ни говорил, всю ответственность за поимку этого загадочного преступника несет Вакабаяси. Даже если полиция махнет на данный случай рукой, сочтя Итиро Курэ простым сумасшедшим, совесть ученого Вакабаяси, этого исследователя психической преступности, не позволит ему бросить расследование на полпути и оставить самый главный вопрос нерешенным. Другими словами, Вакабаяси не в том положении, чтобы предавать настоящего преступника забвению, хочет он того или нет. Ну а я нахожусь в иной ситуации и не несу никакой ответственности за тяжкие труды Вакабаяси и его детективные потуги. Я всего лишь частный консультант, понимаешь? Моя задача как специалиста — вернуть тебе или Итиро Курэ воспоминания, а вот поиски виновного никак не входят в мою компетенцию. Как ученый-психиатр, я готов описать причины и ход болезни, чего вполне достаточно, чтобы опубликовать исследование. А имя человека, который свел Итиро Курэ с ума, для меня второстепенно. Состояние пациента объясняется принципами психической наследственности, и потому труды мои будут обладать научной ценностью… Но Вакабаяси лез из кожи вон в попытках отыскать преступника, и вот результат. Мне же, как ты понимаешь, все это совершенно не нужно! — невозмутимо заявил доктор Масаки и положил руки на подлокотники кресла.

Он снисходительно посмотрел на мою разочарованную физиономию и выдул кольцо дыма. Из-за этой холодной, отстраненной манеры, характерной для ученых, я вдруг ощутил невыразимое презрение к доктору Масаки. Его издевки и нежелание помочь пробудили во мне такое недовольство, что я невольно выпрямился и откашлялся.

— Но… разве это не низко, профессор?! Пускай вы ученый, но можно ли оставаться таким равнодушным?

— Еще как можно! Допустим, я пойду навстречу Вакабаяси и помогу отыскать преступника… Но на каких основаниях мы его задержим?

В глазах у меня вдруг защипало. Я очень хотел высказать все, что думаю, но почему-то не мог.

— На каких основаниях?! Да на любых! Представьте, сколько людей не могут спать спокойно, пока преступник гуляет на свободе, пока он не казнен! Яёко, Моёко, Итиро Курэ… Да и я сам, если имею к этому какое-то отношение! Они ни в чем не виноваты, но мучаются так, что лучше не жить вовсе!

— Хм… пожалуй, — безучастно бросил доктор Масаки, рассеянно разглядывая клубы дыма.

Я же продолжал с неожиданным пылом:

— И если моя душа может отделиться от тела, почему бы ей сейчас не вселиться в кого-нибудь и не назвать имя преступника, которого она помнит?.. Я провозглашал бы его на улицах при свете дня! Я преследовал бы его до самой смерти! Я так бы отомстил, что сама смерть показалась бы ему подарком!

— Хм… любопытные у тебя желания… И в кого же ты собрался вселиться?

— Как в кого?.. Вы еще не поняли? Ведь Итиро Курэ видел глаза в глаза этого преступника!

— Ха-ха-ха-ха. Занятный ты человек. Что ж, не стесняйся, вселяйся, в кого пожелаешь. Но если у тебя это пройдет благополучно, мне, знаешь ли, будет не до оваций. Придется заново начинать психиатрические исследования, ведь самый важный пункт моей теории в том, что «переселение душ», «одержимость», «перерождение» суть эффекты психической наследственности и ничего кроме!

— Да, понимаю, но вам, профессор, нет дела до всего этого, а доктору Вакабаяси есть! Разве он не передал вам свое расследование, чтобы вы помогли Итиро Курэ вернуть память?

— Ты прав. Именно потому мы с Вакабаяси затащили тебя сегодня в этот кабинет и проводили разные эксперименты, пытаясь воскресить воспоминания. Но мне надоело доискиваться правды… Да ты и сам все поймешь, когда узнаешь имя преступника.

Доктор Масаки снова выдул длинную струю дыма. Я скрестил руки и злобно смотрел на его подбородок.

— Значит, вы не будете против, если я начну искать преступника?

— Разумеется, нет. Ты полностью свободен. Делай как знаешь.

— Спасибо. Могу ли я покинуть на время больницу? Мне бы хотелось кое-куда сходить…

Я поднялся с кресла и, опершись ладонями о край стола, поклонился, но доктор Масаки остался равнодушен. Откинувшись в кресле, он сделал очередную затяжку и попытался выдуть дым как можно выше.

— Сходить? Куда это ты собрался?

— Еще не решил… Но там я разузнаю всю суть этого дела.

— Хм… Смотри только не перепугайся, когда разузнаешь.

— Что?!

— Может, нам с тобой лучше и не знать, что стоит за свитком…

Я невольно замер. Меня будто парализовала некая сила, таившаяся в словах доктора Масаки. Небывалые события, неслыханные враги, беспрецедентные, загадочные происшествия… Все это то ли взаправду подтолкнуло его к решению совершить самоубийство, то ли заставило бравировать темой и перевести ее в шутку.

Не в силах сопротивляться, я опустился в кресло, поверженный нечеловеческой храбростью доктора Масаки.

— Хорошо… Тогда я не выйду отсюда, пока мы не отыщем преступника. Я не тронусь с места, пока ко мне не вернется память и я не разгадаю тайну этого свитка! Вы согласны, профессор?

Доктор Масаки не ответил. Склонившись, он бросил окурок в пепельницу-даруму, сгорбился и облокотился на стол. Хитро поглядывая на меня, он насмешливо ухмыльнулся: холодная улыбка и уголки его рта словно скрывали некий секрет.

Я чуть подался вперед. Меня охватило непонятное возбуждение, все тело будто горело огнем.

— Вы ведь согласны, профессор? Отыскав преступника, я отомщу за семью Курэ — Итиро, Моёко, Яёко и Тисэко. Кем бы ни оказался тот человек и что бы он мне ни сделал… Понимаете? Я не желаю провести всю жизнь из-за этого негодяя в аду умалишенных!

— Что ж, попробуй, — с подчеркнутым безразличием произнес доктор Масаки. Он закрыл глаза, словно марионетка, и на лице его появилась какая-то странная улыбка.

Ощущая свое бессилие, я снова заерзал.

— Вы согласны, профессор? Я сам примусь рассуждать… Прежде всего, предположим, что я не виноват. И конечно, не стоит верить деревенским жителям, которые болтают, будто свиток сам выпрыгнул из статуи бодхисаттвы Мироку прямиком Итиро Курэ в руки.

— Ага…

— Итак, тетка и мать души в Итиро Курэ не чаяли и точно не показали бы ему этот страшный свиток. Да и старый батрак Сэнгоро определенно не такой человек. В храме служат роду Курэ и молятся за его благополучие, поэтому, если бы там нашли свиток, его бы обязательно спрятали. Получается, преступник — человек посторонний, которого никто не мог заподозрить.

— Само собой, — неохотно согласился доктор Масаки.

Он приоткрыл глаза и посмотрел на меня: мутный, жесткий взгляд никак не вязался с улыбкой. Доктор Масаки снова закрыл глаза.

Я нетерпеливо продолжил:

— Разве в своем расследовании доктор Вакабаяси не указывает на подозреваемого?

— Кажется, нет…

— Ни слова об этом?

— Угу….

— Хотя он так тщательно все изучил?

— Угу…

— Но… почему же?

— Мм…

Кажется, доктор Масаки начал засыпать с улыбкой на лице. Я недоуменно впился в него взглядом.

— Но… Разве это не странно, профессор? Так тщательно изучить все обстоятельства и ни словом не обмолвиться о преступнике?! Это как сделать статую Будды и забыть вложить в нее душу… Не правда ли, профессор?

Доктор Масаки молчал.

— Ну же, профессор! Даже если это замышлялось как дурная шутка, разве бывают преступления более жестокие и коварные? Если бы Итиро Курэ не сошел с ума, то ничего бы и не случилось, а уж если сошел, то шито-крыто. В том же случае, если преступника изобличат, он с легкостью сумеет защититься, и не только по закону, но даже по совести. Вряд ли возможна более жесткая, более суровая шутка, чем эта!

— Мм…

— И разве не подозрительно, что Вакабаяси передал вам расследование, в котором ни слова не говорится о самом важном?

— Мм… Подозрительно, да…

— И чтобы узнать правду об этом деле, кто-то из нас — либо я, либо Итиро Курэ — должен прийти в себя и указать на преступника, пока вы с доктором Вакабаяси тратите свое время…

— Нет! — отрезал доктор Масаки, будто отказал нищему. Кажется, он засыпал…

Я сглотнул слюну и продолжил:

— Но зачем тогда показывать свиток Итиро Курэ?

— Мм…

— От доброты душевной… или это злая шутка… или ревность… или проклятие… и все же, все же…

Не в состоянии сделать вдох, я остановился, меня словно что-то душило. Я пристально смотрел на доктора Масаки, грудь моя вздымалась волнами. Улыбка на его лице куда-то пропала, веки широко распахнулись, и черные глаза остановились на мне. Он слегка побледнел. Затем доктор Масаки уставился на входную дверь, повернулся, мельком глянул на меня и вытянулся в кресле.

Взгляд его черных глаз утратил присущую профессору остроту и, напротив, приобрел невыразимо мягкий оттенок. В нем не осталось ни нахальства, ни дерзости. Вместо них появились достоинство и благородство, даже какая-то грусть. Мое дыхание потихоньку успокоилось, и я невольно потупился.

— Это все я, — прошептал доктор, и голос его словно доносился из глубокой пещеры.

Я в удивлении поднял голову, но при виде вялой, грустной улыбки снова опустил глаза. Взор мой будто бы застила серая пелена, а по коже пробежали мурашки. Я зажмурился и дрожащими пальцами коснулся лба. Сердце стучало так, словно готово было вырваться из груди прямо в небо, по холодному лицу тек пот, а в ушах отзывался удрученный голос доктора Масаки.

— Я бессилен перед вернувшейся к тебе рассудительностью и расскажу все… Чего уж таить, я знал, что так оно и будет. Все в расследовании Вакабаяси указывало на мою вину, и я лишь делал вид, что ничего об этом не знаю. Каждое слово, каждая буква кричали: «Это все ты! Это ты убийца, а не кто иной!» То есть… первый акт трагедии, разыгранный в Ногате, был деянием крайне осмотрительного, благоразумного преступника, который поджидал, когда Итиро Курэ вернется домой, чтобы умело использовать анестезию, стереть все следы преступления и загнать дело в лабиринт. Никакого приступа сомнамбулизма у Итиро Курэ не было. Вот что там написано…

Доктор Масаки тихонько откашлялся. Потрясенный, я не мог поднять головы. Каждое его слово ложилось на меня тяжелейшим бременем…

— У этого преступления была одна-единственная цель — разлучив Итиро Курэ с матерью, вынудить тетку перевезти его в Мэйнохаму, где бы он сблизился с кузиной… Моёко такая красавица, что ее даже называют Комати из Мэйнохамы, а про легенду о свитке знает и стар и млад. Разумеется, свадьба Итиро и Моёко была делом очевидным, а Мэйнохама представляла собой идеальное место для эксперимента, где ничего не стоит запутать следы. Поэтому во втором происшествии в Мэйнохаме нет решительно ничего таинственного. Все было продумано перед убийством в Ногате, и теперь лишь оставалось дождаться, когда Итиро Курэ окажется неподалеку от каменоломни, и вручить ему свиток… То есть события в Ногате и в Мэйнохаме были спланированы одним человеком, преследовавшим единственную цель. Этот человек интересовался легендой о свитке, в которой разбирался как эксперт. И он же выбрал подходящий момент, чтобы проверить легенду на практике… Таким образом, он поджидал, когда жертва, то есть Итиро Курэ, окажется преисполнена счастья, чтобы провести свой беспрецедентный эксперимент… Кто же, по-твоему, это мог быть, как не я?

— Как «кто»?! — Я поднялся так резко, что стул отлетел в сторону. Кровь прилила к моему лицу, и оно пылало как огонь. Все связки и мышцы моего тела наполнились энергией, и, глядя на пенсне изумленного доктора Масаки, я проговорил: — Это… Вакабаяси!

— Идиот! — эхом отозвался доктор Масаки.

Черные, впалые глаза его остановились на мне. О, какова была сила этого взгляда! В нем сквозило торжество неумолимого бога, взирающего свысока на грешника… Жестокость злого, дикого зверя… Я не мог этого вынести и, охваченный ужасом, содрогнулся. Попятившись, я медленно опустился на стул. Как же притягивал меня взгляд этих страшных глаз!..

— Идиот…

Мочки моих ушей полыхали. Я опустил голову.

— Как же можно быть таким тугодумом?!

Эти слова нависли надо мной неприступными скалами. Одиночество и беспомощность, звучавшие прежде в его голосе, куда-то подевались, и теперь в нем слышались почти отеческие достоинство и сострадание.

Душу мою переполнили противоречивые чувства, и я продолжал наблюдать за доктором Масаки. Сцепив на столе жилистые руки, он чеканил слова:

— Нетрудно догадаться, что, кроме меня, на этот жуткий эксперимент способен лишь один человек. Но запросто высказывать эту гипотезу вслух — верх легкомыслия! Да ведь к тому же я сам уже признался…

— Что?!

Я в удивлении поднял голову и увидел, как доктор Масаки, закусив губу, положил правую руку на документы из голубого узелка. Я не понимал, в чем дело, но, кажется, он собирался сказать что-то важное. Скованный напряжением, я снова опустил взгляд.

— Признание зафиксировано здесь, в этих документах. Он сам описал следы совершенного им преступления и сам составил на себя рапорт.

По моей спине пробежал жуткий холодок.

— Ты еще не знаком ни с психологией признания, ни с психологией сокрытия преступления, так что послушай… По мере развития человеческой мудрости… или же по мере того, как общественный строй будет делаться все сложнее и тоньше, такая психология станет совершенно обыденной. Понимаешь?

Я молчал.

— Я объясню тебе, насколько ужасающие вещи таятся в этих документах! Объясню, как глубоки, таинственны и дьявольски обворожительны заключенные в них силы сокрытия преступления и самопризнания! Эти силы и вынуждают меня признать собственную вину…

Все мои мышцы застыли в крайнем напряжении. Словно зачарованный зеленым сукном, покрывающим столешницу, я не мог пошевелиться. Доктор Масаки откашлялся.

— Предположим, некто совершает преступление. И неважно, как ему удается избежать правосудия, содеянное запечатлевается в зеркале его памяти, и он никак не может стереть образ себя-преступника из этого зеркала. И данный эффект абсолютно неизбежен, ведь память есть у каждого… Этот факт настолько банален, что даже не заслуживает упоминания. Однако все не так уж просто… Рядом с образом себя-преступника в зеркале памяти постоянно маячат тень великого детектива, который грозит распутать тайну за пять минут, и тень неприкаянного сообщника. В этом заключается абсолютный изъян любого преступления, и он не оставляет убийцу вплоть до последнего вздоха.

Существует лишь два способа избавиться от упомянутых теней или, как говорят в народе, угрызений совести: впасть в безумие или покончить с собой. Только так можно уничтожить собственную память.

Надо отметить, чем умнее преступник, тем отчаяннее он пытается заглушить этот внутренний голос, но способ один и тот же у двенадцати человек из дюжины. Человек отгораживает в дебрях души тайный уголок и запирает в его мраке себя-преступника и зеркало памяти, чтобы никогда с ними не встречаться. Но, к несчастью, это зеркало наделено таинственным свойством: чем мрачнее вокруг, тем ярче оно сияет, и чем глубже оно запрятано, тем сильнее желание в него заглянуть. Более того, чем яснее человек осознает происходящее, тем пагубнее становится очарование этого зеркала, и после немыслимых, смертельных мук воздержания ему не остается ничего, как поддаться искушению. И вот он видит собственное отражение — отражение преступника, и с содроганием опускает голову… Так повторяется снова и снова. Наконец, не в силах вынести этой муки, он вскрывает тайную комнату и выставляет зеркало на всеобщее обозрение. Он встает перед толпой и показывает отражение себя-преступника. «Я преступник! Поглядите на мои деяния!» — кричит он при свете дня. Фигура в зеркале исчезает, он впервые остается один и облегченно вздыхает.

Но есть и другой способ избежать мучений — можно записать воспоминания о собственном преступлении, чтобы их опубликовали посмертно. В таком случае, глядясь в зеркало памяти, преступник увидит двойника с тетрадкой в руках, и это заставит его испытать некоторую жалость и горько рассмеяться. На том он и успокоится. Вот что я называю психологией самопризнания. Понимаешь?

А теперь снова представь крайне умного человека — человека, обладающего высоким положением и статусом в обществе. Допустим, он хочет утаить правду о совершенном преступлении, спрятать ее в безопасном месте. Возможно, тут ему и пригодится психология признания на допросе, о которой я только что рассказывал. Человек собственными руками собирает малейшие доказательства своей вины и фиксирует результаты расследования на бумаге. Затем он вручает этот документ тому, кого больше всего боится, то есть индивиду, без сомнения, способному разгадать секрет. Но такова уж человеческая натура и логика… не в силах поверить в искренность подобного покаяния, она непременно породит иллюзию и оправдает преступника. В этот момент тот упрочит свое шаткое положение и обеспечит себе практически полную безопасность. И как только эта иллюзия явится на свет, разрушить ее будет практически невозможно. Каждый новый факт, доказывающий вину преступника, лишь послужит ее упрочнению, и зона его безопасности таким образом только расширится. Более того, чем умнее будет человек, вовлеченный в эту игру, тем глубже окажется его иллюзия! Ну что, понял?

В таких документах слиты воедино серьезнейшие примеры психологии признания и первоклассные проявления психологии сокрытия. Возможно, для криминологии эти документы даже важнее, чем мое завещание… Понимаешь? И потом…

Доктор Масаки прервался и неожиданно подскочил с кресла. Заложив руки за спину, он уверенно шагал между печкой и столом, словно втаптывая свои мысли в линолеум.

Я снова съежился в кресле, неотрывно смотря на зеленое сукно. На его ослепительной зелени появилось маленькое, с булавочную головку, черное пятнышко… Оно напоминало крохотное лицо мальчика с застывшим в хохоте ртом… Я все таращился на него…

— И потом, самое страшное… Эти методы, признания и сокрытия преступления, которые упомянуты в документах… Они не оставляют мне ни малейшего шанса на оправдание. То есть если документы будут обнародованы и переданы правосудию, то любой, даже самый бестолковый судья будет вынужден признать меня виновным. И даже если я блесну перед судом мудростью будды Мондзю[117] и красноречием Пуньи Мантанипутты[118]… это расследование построено так, что в нем уже не опровергнуть ни слова. Я объясню тебе его жуткий механизм… и расскажу, почему вынужден признать свою ответственность за этот ужасающий научный эксперимент прямо сейчас.

Доктор Масаки остановился у северного края стола. Заложив руки за спину, словно они были связаны, он с ухмылкой повернулся ко мне. В лучах солнца, падающих из южного окна, стекла его пенсне и фальшивые зубы заблестели так ярко, что мне чуть не сделалось больно. Я отвел взгляд и принялся искать черное, похожее на голову пятнышко, но оно исчезло без следа… По моим щекам, по затылку, по бокам — по всему телу пробежала дрожь.

Доктор молча подошел к северному окну. Он выглянул наружу, а затем вернулся к столу, уже совершенно расслабленный. Ровным, моложавым тоном, будто найдя в себе силы относиться легкомысленно к столь важным событиям, он продолжил:

— Ну-с… прежде всего я назначаю тебя на роль судьи. Прошу, выслушай и будь беспристрастен в оценке этого небывалого психиатрического дела. Я же возьму на себя двойную роль — прокурора и обвиняемого — и расскажу все, что мне известно о действиях подозреваемых, назовем их В. и М., а также признаюсь в собственных преступлениях. Кроме того, ты будешь адвокатом обоих. В то же время ты можешь выступить в качестве детектива и знатока психической науки. Согласен?

Доктор Масаки остановился прямо передо мной и откашливаясь зашагал по линолеуму от северного окна к южному.

— Прежде всего… Начнем с того дня, то есть с 25 апреля 1926 года, когда некто показал свиток Итиро Курэ, чем и свел юношу с ума. Накануне свадьбы Итиро с Моёко и В., и М. находились в Фукуоке, неподалеку от Мэйнохамы. М., недавно прибывший на службу в университет Кюсю, еще не нашел квартиры и временно жил в гостинице «Хорайкан» у станции Хаката. Это и зал ожидания, и гостевой дом — довольно большое заведение со множеством комнат. Постояльцы там меняются часто, и относятся к ним ровно так, как принято в Хакате: пока ты платишь сколько просят и ешь что дают, можешь делать что угодно. Алиби тут состряпать не составит труда. Ну а В. сидел в своем кабинете на кафедре судебной медицины университета Кюсю и работал. В такие моменты он запирался изнутри и общался только при помощи телефона. На кафедре судебной медицины все знали: если ключ находится в замке, стучать нельзя. Чувствительность В. сделалась притчей во языцех не только для посыльных и прочих людей из университета, о ней знали и журналисты, что тоже служило алиби.

Но продолжим. Из местных газет можно было узнать день и время состязания в ораторском искусстве на английском языке, что проходило в старшей школе Фукуоки, — туда и должен был отправиться Итиро Курэ перед свадьбой. Его привычка прогуливаться пешком хорошо известна из материалов расследования. Каменщику с семейством можно было подмешать в еду что-нибудь малозаметное и отправить их таким образом в принудительный отпуск. Из маленькой полурыбацкой деревушки Мэйнохама в Фукуоку доставляют свежую рыбу, в которой часто находят опасные бациллы вроде холеры и дизентерии. Этими возбудителями легко воспользоваться, но результат зависит от состояния здоровья человека, что, конечно, затрудняет задачу. Впрочем, кафедра гигиены и бактериологии Императорского университета Кюсю находится в одном здании с кафедрой судебной медицины, где активно изучают бациллы и яды, что как нельзя кстати! Безусловно, в этом деле было спланировано все до малейшей детали…

Далее, как рассказал Сэнгоро Токура (позже слова его подтвердились на практике), покинув Имагавабаси, Итиро Курэ прошел примерно один ри по окраине Фукуоки в сторону Мэйнохамы. Путь молодого человека пролегал по национальному шоссе между горами и рисовыми полями, раскинувшимися неподалеку от каменоломни. В эту пору зерновые уже высоко колосятся, и если надеть широкополую шляпу, солнцезащитные очки, легкий шарф, маску, летнее пальто и замереть между камнями, никто тебя не заметит, а если даже и заметит, то не узнает. Верно же? Можно подозвать Итиро Курэ, когда тот будет проходить мимо, и разговорить. Сказать что-то вроде «Я знал вашу покойную матушку. Когда вы были маленьким, она доверила мне один секрет. Я ждал вас, чтобы исполнить данное ей обещание». И каким бы застенчивым ни был молодой человек, он непременно попадется на крючок. Потом можно продемонстрировать ему свиток и сказать: «Это фамильное сокровище рода Курэ. Матушка ваша оставила его мне на хранение, потому что сочла его вредным для вашего воспитания, однако уже завтра вы сами станете главой семьи, поэтому возвращаю его вам. Обязательно посмотрите на него перед свадьбой с Моёко, ведь на нем изображен пример беззаветной любви и верности ваших далеких предков. Этот свиток окутан страшными легендами, но в действительности он является шедевром изобразительного и каллиграфического искусства. Кто-то пустил по незнанию слух, будто на него не стоит смотреть, так и родилось подобное заблуждение. Можете теперь же убедиться в обратном! Но, если свиток вам не понравится, просто верните его мне. Пойдемте туда, под сень утеса, чтобы никто не увидел!»

Не утверждаю, что было ровно так, но я бы сказал именно это, надеясь возбудить его любопытство. И вот, как и ожидалось, Итиро Курэ угодил в ловушку. Ведь пока он разворачивал свиток, взять и исчезнуть с концами ничего не стоило, понял?

Теперь обратимся к событию, имевшему место двумя годами ранее, 26 марта 1924 года, — к убийству в Ногате. Той ночью и В., и М. были в Фукуоке. За день до этого, 25 марта, М. впервые за долгое время вошел в ворота университета, встретился с профессором Сайто, который тогда еще занимал пост на кафедре психиатрии, преподнес ректору свою диссертацию, забрал серебряные часы, которые хранились с момента выпуска, и повидался с однокашниками. Ночевал он в гостинице «Хорайкан». В. в то время жил по-холостяцки — со старой кухаркой в большом доме в шестом квартале Харуёси, соответственно, он запросто мог не ночевать у себя. То есть каждый из них имел убедительное алиби. Наверное, тем вечером, часов в девять, из Фукуоки выехал новенький седан и направился на восток, где царила тьма. Пассажир был одет, как эти новые богачи, сделавшие состояние на угле. «У меня срочное дело в Ногате, и я не могу дожидаться поезда. Довезите меня как можно скорее!» — сказал он.

— А как же приступ сомнамбулизма Итиро Курэ?..

Глядя на меня с холодной усмешкой, доктор Масаки отрезал:

— Ложь! Чистая ложь!

Мой мозг завертелся, словно электрический вентилятор. Я резко подался вперед и едва не упал, ухватившись в последний момент за подлокотники.

— Таких сомнамбулических припадков никогда не бывало. Но прежде всего эпизоду с дверным запором недостает ясности. Возможно, преступник хотел поддеть его, просунув руку в перчатке между дверью и косяком, но не рассчитал силы и запор вывалился. Это вполне вероятно. Или же запор был сброшен намеренно… не играет роли. Слушай меня внимательно и все поймешь, даже если я что-то пропущу… Тебе станет ясно, для чего я сочинил этот приступ сомнамбулизма.

Вентилятор в моем мозгу постепенно остановился. Я зажмурился, стиснув зубы и сжав кулаки.

— Ваша честь, не расслабляйтесь! Дальше последуют еще более непонятные и ужасающие вещи… Хе-хе… Итак, если мы внимательно изучим этот документ, то обнаружим две странности. Первую ты и сам заметил: преступника рассчитывали найти благодаря показаниям Итиро Курэ, которые он должен сделать, исцелившись от амнезии. Все другие методы были отброшены. А вторая странность… Ты же обратил внимание на дату рождения Итиро Курэ?.. Вот такие две странности. Понял?

В газетной вырезке, приложенной к расследованию Вакабаяси, было написано, что Тисэко сбежала из дома в 1905 году и училась в женском пансионе для швей с высокопарным названием и в это время не была беременна. Происходило это в Фукуоке, в районе Сото-Мидзутяя. Однако если так, Итиро Курэ должен был появиться на свет не раньше второй половины 1906-го года или в 1907-м. Вырезка, приложенная сюда на всякий случай, позволяет сделать данный вывод. Возможно, автор думал, что эти сведения окажутся небесполезными, ведь Итиро Курэ был незаконным ребенком. Или журналист, писавший про «загадочное убийство вдовушки-красавицы Тисэко Курэ», решил, что за трагедией скрывается старая любовная драма… Кстати! В этой заметке Тисэко упоминается под псевдонимом Мигива Нидзино, то есть «радужный берег», что явно связано с именем Курэ Котэя, звавшегося «радужный край», так что наверняка эта вырезка тут неспроста. Однако для меня в этой статье таится еще более тонкий намек… Ведь время рождения Итиро Курэ, конец 1907 года, совпадает со временем первого выпуска университета медицинской школы Фукуоки, предтечи университета Кюсю, то есть с нашим профессиональным рождением. Ты понял?

Я по-прежнему молчал.

— В глазах человека постороннего это лишь случайное совпадение, однако все не так просто. Был среди тогдашних студентов один странный парень. Он, собственно, и является виновником происшествия в Ногате, о чем говорит расследование, пускай и косвенно. Это, так сказать, психология самопризнания. Как в старинной поговорке: напрямую не скажет, а сам нет-нет да и обмолвится. В общем, о месте и времени рождения Итиро Курэ, кроме матери, знали еще двое — В. и М.

Мои плечи вдруг затряслись. Доктор Масаки некоторое время молчал, и я чувствовал, будто стою на краю обрыва… Наконец, спустя некоторое время, он продолжил:

— Узнав об этом, я воскликнул: «Черт!» Я никак не мог найти себе оправдания. Да и В. — авторитет в тех областях судебной медицины, что занимаются определением родства по крови…

Доктор Масаки подошел к южному окну, замер, затем уныло опустил голову и сглотнул слюну.

Дрожащей рукой я потянулся ко лбу, а другой схватился за колено, пытаясь унять кипящие эмоции.

Доктор Масаки тяжело вздохнули резко повернулся ко мне, словно он боялся увидеть то, что находилось за окном… Понурившись, он молча прошествовал мимо стола и мимо меня, будто пытаясь успокоиться. У северного окна он развернулся под прямым углом и принялся перемещаться туда-сюда. Отражение его задумчивой фигуры мелькало бликом на краешке стола всякий раз, когда он проходил мимо ярких окон…

Доктор Масаки снова тщательно откашлялся и продолжил:

— Более двадцати лет тому назад на базе префектуральной больницы в Фукуоке был создан медицинский колледж, для которого выстроили здание в сосновой роще, и в числе первых студентов этого колледжа были В. и М. В. занимался судебной медициной, М. — психиатрией. Оба они интересовались областями малоизученными и боролись за первенство. Быть может, по причине наследственного легочного заболевания В. обладал крайне въедливым, трудолюбивым и невротическим характером, к тому же он был одним из самых привлекательных студентов. М. же, напротив, ростом и лицом не вышел, витал в облаках и усидчивостью не отличался, поскольку схватывал все на лету, то есть обладал противоположными качествами. И все же они скрестили мечи в битве за научное первенство.

Однако, как я уже упоминал, объекты их стремлений были различны: В. хотел заниматься судебной медициной, М. — психиатрией. Но в изучении тогда мало кому еще известной психиатрической науки их интересы совпали. Или же противоположности их характеров сработали магнетическим образом… Но, так или иначе, в те годы у них был один научный руководитель, профессор Сайто. В те времена он был авторитетом.

Интерес В. и М. к изучению слабо связанных с медициной вещей вроде предрассудков и внушений уже достиг точки кипения. Возможно, из-за влияния профессора Сайто и его познаний в восточной философии оба молодых человека попали под воздействие знаменитой и страшной легенды, которая бытовала в окрестностях Фукуоки, что было естественно.

До сей поры непримиримые враги, заинтересовавшись легендой, В. и М. заключили перемирие. Они обменялись мнениями и выработали общий подход к исследованиям. В. избрал сравнительно скромную тему «Происхождение предрассудков и традиций. Душевные ненормальности». М. же — крайне абсурдную: «Понятие воздаяния в буддизме с точки зрения исследований В.», или «Научные исследования метемпсихоза в религиях Индии и Египта».

Но, как бы то ни было, работы В. и М. обращались к одному и тому же вопросу, хоть и рассматривали его с разных сторон, и были связаны с упомянутой легендой. Только представь, с какой энергией молодые люди взялись за дело, не сознавая истинной сути этого предания… В. и М. были готовы отринуть нормы морали и свергнуть богов и будд ради того, чтобы закончить работу. Конечно, среди «волосатых иноземцев» немало первооткрывателей, которые шли на крайности ради своих исследований. Придушив совесть и не обращая внимания на гнев общественности, они решительно продолжали негуманные исследования во имя науки и человечества. Точно так же В. и М. были готовы провести эксперимент, невзирая на какие бы то ни было жертвы.

Объединившись и приступив к изучению легенды с пылом куда большим, чем уходивший на соперничество, они обнаружили, что старшая дочь семьи Курэ по имени Я. уже находится на выданье. Но по деревне гуляли слухи о родовом безумии Курэ, и потому желающих вступить с ней в брак не было. И лишь после многочисленных усилий семейства удалось сосватать некоего тридцатилетнего бродягу Г. из Фукуоки, открывшего красильную лавку в Суноко-мати. Тогда легенды о семье Курэ, утихшие было на какое-то время, ожили с новой силой, что оказалось чрезвычайно кстати для научного исследования.

В. и М. отдались изучению слухов и легенд. В., известный своими познаниями в исследовании исторических мест, пошел к настоятелю храма Нёгэцу-дзи и, притворившись ценителем древностей, тайком снял копию с истории основания храма. А М., заручившись доверием того же настоятеля, открутил голову статуи бодхисаттвы Мироку и обнаружил внутри нечто интересное. Свиток, который, по легенде, был сожжен Курэ Котэем в храме Нёгэцу-дзи, до недавнего времени пребывал в целости и сохранности, однако… Их кто-то опередил! Документ, пролежавший в статуе вплоть до сего дня, был украден!

Такое открытие привело исследователей, желавших лишь описать историю рода Курэ и связанные с нею легенды, в крайнее замешательство. Однако продлилось оно недолго. Молодые люди сразу же преисполнились храбрости и пустились на поиски свитка. Они обобщили собранную информацию и пришли к удивительному выводу, что воровкой является младшая сестра Я. — симпатичная школьница по имени Т. Это запутывало историю еще больше.

Я не проронил ни слова.

— Простите меня, ваша честь, за откровенность, но иначе никак… Ха-ха-ха. Тут согласию между В. и М. настал конец. Теперь свиток находился у живого человека, а не внутри храмовой статуи, и выкрасть его было непросто. Поэтому молодые люди приостановили поиски. «Что ж поделать, как-нибудь в другой раз», — заключили они с невозмутимостью, которая никак не сочеталась с первоначальным энтузиазмом. Но на самом-то деле ни один из них не собирался сдаваться. Каждый твердо и пылко решил во что бы то ни стало довести эксперимент до конца! К тому же ни один из них не мог отрицать красоты Т. Но, в отличие от чувства У Циньсю, верность В. и М. эксперименту сохранилась по сей день, понимаешь?

Я молчал.

— Кстати, в то время студенты в Фукуоке пользовались большой популярностью, и даже гейши обращались к ним «будущие профессора» или «будущие врачи». Родители простых девушек считали большой удачей выдать дочь за «господина студента», а «Золотой демон» Одзаки Коё[119] и «Злой ветер и любовная лихорадка» Косуги Тэнгая[120] были у всех на устах.

Состязаясь за сердце Т., В. и М., разумеется, воспользовались этой ситуацией, и каждый из них проявил себя по-своему.

Сначала превосходство было на стороне В., что неудивительно, ведь он в то время по праву считался самым красивым и умным из всех «студенческих фуражек». Вдобавок В. обладал манерами и был честен как стеклышко. Разумеется, он с легкостью одержал победу над М., и тот, вынужденный смириться с поражением, забросил учебу и утешался поиском окаменелостей в горах и лугах.

Но В. не был так прост, как большинство мужчин, опьяненных успехом. Завоевав благосклонность Т., он сразу же начал действовать по заранее продуманному плану и в надежде заполучить свиток обратился к ней с такими словами: «Я слышал, в вашей семье бытует легенда о проклятом свитке, и мне бы очень хотелось его изучить. При помощи новейших научных знаний мы можем снять это проклятие. А иначе, если у нас с вами родится сын, страшной беды не миновать!» Но, видимо, Т., не желала откровенничать, и потому ответила, что ничего не знает. Где она прячет свиток, В. не представлял, и пошел другим путем: он предложил Т. переехать в Фукуоку. В. не сомневался, что девушка согласится и возьмет свиток с собой.

На ситуацию повлияло еще и то, что зять Т., красильщик по имени Г., оказался неисправимым бабником и сразу же после свадьбы стал приставать к свояченице с непристойными предложениями. Конечно, подобное внимание было для Т. мучительно, и она, приняв предложение В., ушла из дома и начала тайно сожительствовать с ним в Фукуоке. Я., похоже, знала об этом и не искала сестру, что тоже помогло. Так все и уладилось, но главный вопрос, куда же делся свиток, оставался открытым. Как В. ни старался, он не мог выяснить, есть ли у Т. свиток.

Но В. не отчаивался. Он рылся в вещах Т. и следил за ней, порою даже забывая об университетских делах. Т., в свою очередь, была уверена, что, кроме сестры и настоятеля храма Нёгэцу-дзи, никто не обратит внимание ни на ее новое имя — Мигива Нидзино, ни на факт участия в выставках китайской вышивки. Однако все это не укрылось от зоркого взгляда В.: он помнил о свитке и предполагал, что Т. прячет его где-то поблизости. Впрочем, проницательная Т. наверняка догадалась об истинных мотивах В. Конечно, подробности ей были неизвестны, но девушка ощущала, что В. движет корысть. Однако Т. делала вид, будто ничего не замечает, и В. извелся, совершенно не представляя, что делать. Т., единственная, кто мог бы ему помочь, продолжала всячески запутывать В. и вскоре нанесла ему неожиданный удар в чувствительное место, от которого он не смог оправиться и в слезах признал свое поражение.

А случилось вот что. Т. заподозрила, что любовь В. фальшива. В то же время девушка узнала про наследственную легочную болезнь В., о которой тот предпочел умолчать. И хотя данный факт напрямую к делу не относился, он оправдал Т. в собственных глазах — теперь разрыв с В. не был следствием ее распущенности или бессердечности, а проистекал из естественной женской потребности иметь здоровых и крепких детей. За всем тут стояла печальная судьба рода Курэ. Да и что это, как не воплощение свободной любви в духе «Злого ветра и любовной лихорадки»?.. И пока Т. не сбежала из дома, она слышала соседские пересуды: «И младшей не найти никого лучше, чем бродяга Г.» Так что решение Т. объяснимо. Кроме того, мы знаем о ее уме, чистом сердце и мудрости, и нам остается лишь посочувствовать несчастливой судьбе девушки…

Но тут я должен сделать одно важное признание. Чрезвычайно важное. Впрочем, полагаю, ты уже догадался, что о наследственной болезни В. сообщил в письме не кто иной, как М., его соперник. Он по-прежнему любил Т. и, не в силах оставить свое исследование, пошел другим путем. Предположив, что свиток может быть у кого-нибудь еще, М. пустился в расспросы и узнал от местных жителей о характере Т. Решившись на столь малодушный поступок по отношению к В., М. не оставил себе ни малейшего шанса оправдаться перед товарищем. И должен сказать… страшное возмездие за трусость М. длится по сей день. Когда я оглядываюсь на прошлое, волосы по всему телу встают дыбом. Исследователю буддийского воздаяния воздалось сполна, и у него не осталось иного выхода, кроме как покончить с собой. Такова ирония судьбы… У меня даже нет сил смеяться над этим.

И все же, все же… Разве мог тогда М. предвидеть будущее? Под воздействием психиатрического очарования этой легенды и красоты Т. он бросился в омут очертя голову, готовый пожертвовать всем ради науки…

Не прошло и полугода с момента начала их совместной жизни с Т., как ее беременность сделалась явной — после летних каникул она уже ощущала движения плода в утробе. Но то шевелился не младенец, а демон судьбы, которому предстояло жестоко терзать В. и М. в ближайшие двадцать лет, ловец, жаждущий украсть их сердца. Этому демону судьбы была уготована главная роль в длинной, мучительной, ужасной и злой драме… психиатрической драме, где не нашлось места ни слезам, ни человечности, ни правосудию, ни даже крови… в драме, актеры которой пребывали на грани смерти. И кстати, первый, немой, вопрос, с которым этот демон обратился к толпе в самом начале, звучал так: «Чей я сын?» Но вплоть до сего дня это остается загадкой.

Конечно, и В., и М. наверняка думали, что знают правду. Но даже В., ставший впоследствии авторитетным экспертом метода определения родства по группе крови, не смог бы привести тому доказательства. Для этого ему бы пришлось взять собственную кровь и кровь М. Однако Т., прекрасно понимавшая, кто является отцом ее сына, не позволила бы провести подобное исследование. Теперь же, после смерти, она не оставила никаких свидетельств. Если бы Т. записала где-то фамилию отца своего ребенка, дело бы мигом разрешилось, но, к сожалению, никаких документов не нашлось. И сегодня в посемейном реестре имеется запись: «Итиро Курэ, отец неизвестен». А В. и М. пусть говорят о своих отношениях с Т., что заблагорассудится. Да и кто, кроме самой Т., может утверждать, что в тот период она не имела отношений с каким-то третьим мужчиной? Стало быть, мы никогда не узнаем, кто является отцом, если только сама Т. не восстанет из могилы, чтобы рассказать об этом…

Злой демон наших судеб, новорожденный ребенок, жемчужинка… Он появился на свет 22 ноября 1907 года во флигеле дома кожевника в Мацудзоно, что находился неподалеку от Фукуоки, там скрывались Т. и М. И не успел младенец закричать, как М., не говоривший прежде на эту тему, обратился к Т. с такими словами: «Я слышал о свитке, который приносит неудачу мужчинам семьи Курэ…» То есть он снова опередил В. И Т., охваченная новыми материнскими чувствами, призналась ему во всем. Вот что она рассказала.

«С самого детства я так любила читать и рисовать, что, увлекаясь, забывала позавтракать или пообедать. Сделавшись старше, я каждый день приходила в храм и копировала рисунки ширм, принадлежащих самому Котэю, и вырезанные им же фигурки небесных дев на балках. Иногда там появлялись деревенские, и я украдкой слушала рассказы о происхождении храма, которые потрясали мою детскую душу. Поговаривали, что документ с хрониками находится где-то у настоятеля… Сгорая от любопытства, я делала вид, будто смотрю картины, и разыскивала его повсюду, когда никого не было рядом. Наконец я обнаружила футляр в комнате настоятеля, в ящичке книжного шкафа.

Узнав, что свиток с картинами был брошен в огонь, я очень огорчилась, однако все-таки решила прийти в храм и потрясти статую будды. И знаешь что? Я услышала стук! Будто бы от свитка, находящегося внутри. Сердце мое бешено заколотилось.

Я рассказала о случившемся настоятелю, однако он меня выбранил. А примерно через неделю, возвращаясь из школы, я зашла в храм якобы для того, чтобы воскурить ладан. На самом же деле я открутила голову статуе и вытащила оттуда свиток!

Придя домой, я поднялась на второй этаж амбара и в полном одиночестве стала разворачивать свиток. К своему удивлению, я увидела страшные, тошнотворные картины и хотела уже вернуться в храм, чтобы положить свиток на место… но загляделась на прекрасную ткань и передумала. С того дня, оставаясь дома одна, я тихонько отделяла бумагу от основы свитка и разглядывала переплетение нитей через стекло от сломанного волшебного фонаря. Я пыталась скопировать вышивку на кусочке шелка и, чтобы никто ничего не заподозрил, каждый раз сжигала свою работу или выбрасывала в реку Муромигава.

Научившись наконец той вышивке, я починила основу свитка и решила вернуть его в статую. Сделать это было куда страшнее, чем украсть… Потом я уехала в Фукуоку, а свиток наверняка по-прежнему находится в статуе Мироку в храме Нёгэцу-дзи.

Теперь, когда у меня есть сын, я осознала весь ужас этого свитка. И если бы у моей старшей сестры Я. родился мальчик, она бы думала так же. Как жаль, что Котэй пожалел свиток и не предал его огню!

Впрочем, никто, кроме меня, не знает о его существовании. Но я прошу: изучи свиток и сними с помощью науки с моего сына страшное проклятье, тяготеющего над всеми мужчинами нашего рода! Умоляю, сделай это!»

На глазах Т. выступили слезы. М. был ошарашен и вместе с тем чрезвычайно доволен. Наконец-то он обрел то, что так долго искал. Все поиски свитка напоминали игру в кошки-мышки, но и В., и М. искали там, где нельзя было найти. Оно и понятно, ведь невозможно вычислить случайность логическим путем. И вот, самодовольно ухмыляясь, М. втайне от Т. поехал в Мэйнохаму, пробрался в храм Нёгэцу-дзи, снял голову статуе Мироку и…

Все, конец, больше рассказывать нечего.

Я не знал, что ответить.

— Оставляю решение за вашей честью. Исходя из последующих действий В. и М… Нет, сегодня, прямо сейчас временный суд может определить местоположение свитка, исходя из прокурорской обвинительной речи и признания ответчика М.

Тогда, в холодный ветреный день, М. молча ехал из Мэйнохамы. Перед его глазами стояло милое личико ребенка, который, проклятый чудовищной силой этого свитка, этих жутких шести картин с женскими трупами, рано или поздно будет распят во имя науки и превратится незнамо во что… В то же время М. чувствовал решимость перед лицом той ужасной трагедии, которая когда-то уничтожит и мать, и ее сына.

Вернувшись в домик в Мацудзоно, М. сказал ничего не подозревающей Т., которая кормила ребенка, следующее: «Похоже, настоятель перепрятал свиток — в статуе его нет. Но я не смог просто так затребовать документ, и потому вернулся ни с чем. В будущем я получу степень и стану работать в университете, вот тогда я воспользуюсь своими полномочиями и получу свиток. Так, пожалуй, и поступим… А сейчас, в конце года, мне надо вернуться домой, на родину, чтобы решить вопросы с наследством и семейным реестром. Это срочное дело, но я постараюсь вернуться как можно скорее. Если вдруг что-то понадобится, пиши туда-то».

Т. вынужденно согласилась, и на следующий день М., даже не посетив первую церемонию вручения дипломов университета Фукуоки, отправился в столицу. Однако он не поехал к себе домой, а зарегистрировался как городской житель, спешно получил паспорт и уехал за границу. По сути, действия М. являлись объявлением войны и первым шагом к будущей трагедии, но понять это мог лишь В.

Впрочем, В. ответил на этот вызов совершенно хладнокровно. Торжественно облачившись в белый халат, он занял место в лаборатории родного университета и чинно уставился в микроскоп. В этом вся разница характеров В. и М.

Покинув страну, М. посвятил себя изучению в разных университетах Америки и Европы психологии, генетики и только что вошедшего в моду психоанализа. В то же время он отслеживал действия В. через официальные вестники и газеты Японии. Разумеется, М. не желал, чтобы мальчик носил его фамилию, и думал, как бы избежать преследования со стороны Т. Обладая умом, какой редко встретишь у женщины, она рано или поздно увязала бы исчезновение М. с пропажей свитка из храма Нёгэцу-дзи и непременно задалась бы вопросом, почему В. и М. так живо интересовались этим документом. И если бы острый ум и материнский инстинкт подсказали ей, в чем тут дело, она, изменившись в лице, стала бы преследовать М. и не остановилась в своих поисках ни перед чем, включая государственные границы.

Знал ли об этом В., непонятно, но он, как обычно, сохранял спокойствие. Под своим именем В. опубликовал такие труды, как: «Психология преступления», «Раздвоение личности», «Психологические и материальные улики». И эти работы принесли ему славу даже за рубежом. Собственно, в том и заключалась стратегия В.: он надеялся заработать себе репутацию в данной области, чтобы, когда начнется ужасающий эксперимент, не просто иметь своеобразное «психиатрическое алиби», но и присоединиться к происходящему в роли эксперта. Но, как бы то ни было, его продуманные и в то же время осторожные намерения стали прозрачны, когда он смело представил рапорт о расследовании своему сопернику.

Прошло десять лет после окончания В. и М. университета, и в 1917 году В. вернулся на родину, отучившись несколько лет в Англии. М. узнал об этом и сразу же приехал в Японию, подозревая в действиях В. тайный умысел. Вероятно, оставшись с младенцем на руках, Т. уехала из Мацудзоно и жила теперь где-то в другом месте. Но, где бы она ни скрывались — хоть на небе, хоть под землей, В., несомненно, знал о ее местонахождении, а иначе он бы лишился покоя и не смог учиться. Стало быть, возвращение В. свидетельствовало о новых обстоятельствах или каком-то плане, благодаря которым М. запросто мог узнать, где находится Т. и ее сын. Поэтому, пребывая за границей, М. проявлял осторожность и следил за японскими газетами и «Правительственным вестником».

Однако В. не был так прост, чтобы раскрывать все карты. По прибытии на родину он практически не покидал Фукуоки, исключение составляли только малочисленные командировки. Он работал в университете и вскоре получил звание профессора. Также В. продолжал разбирать сложные случаи как судебный эксперт, и слава его лишь ширилась. В то же время у него усугубилась астма… В общем, он был крайне занят, однако действовал по-прежнему спокойно и проводил все время в лаборатории за пробирками с кровью.

Впрочем, М. тоже оказался не промах. Как только приехал В., М. сразу смекнул, что Т. с ребенком живут недалеко от Фукуоки, максимум в дне езды. Т. тогда едва исполнилось тридцать, а значит, она была по-прежнему красива и о ней наверняка судачили окружающие. Сын ее, никогда не знавший отца, вероятнее всего, носит материнскую фамилию, как того и хотел М. Поскольку он незаконнорожденный, Т., вероятно, не спешила в управу, чтобы зарегистрировать сына. Наверняка теперь он учится в третьем или четвертом классе начальной школы. Так рассуждал М., вернувшись из-за границы. Остальное было лишь вопросом некоторого упорства, и потому М. внимательнейшим образом отслеживал каждую поездку В. по Фукуоке и окрестностям. И вот через некоторое время М. обнаружил имя И. в списке работ пятиклассников на выставке, посвященной празднику Танабата[121], в начальной школе Ногаты. Честно говоря, до этого времени М. принимал И. за другого человека, поскольку не догадывался, что тот благодаря успехам пропустил год и в одиннадцать лет учился уже в пятом классе.

И тут вмешалась судьба. Когда М. находился на этой выставке, в помещение случайно вошел один из учеников и взгляды их встретились. М. не мог этого вынести, он тут же выбежал прочь и, закрыв лицо руками, принялся проклинать свою долю ученого на чем свет стоит. Этот мальчик был копией своей матери, и в его облике не прослеживались черты ни М., ни В.

М. вздохнул с облегчением. Но как же все-таки отчаянно-прекрасно было лицо ребенка, который уже в недалеком будущем окажется распят на кресте научного эксперимента и доведен до самого жалкого состояния! Как же он был развит, как же тих, кроток и невинен… Высшая степень буддийского пробуждения! М. тщетно пытался стереть из памяти чистый детский взгляд и принялся в отчаянии бродить по улицам и распевать сутру об «Аде умалишенных», стараясь искупить свою вину. Он стучал в деревянную рыбу и оплакивал будущее чистого, невинного ребенка.

А В. с холодной улыбкой на бледном лице следил за М., глядя в окно своего кабинета на кафедре судебной медицины Императорского университета Кюсю. Он знал, какие мотивы сподвигли М. бежать за границу, и знал, что не успеет И. достигнуть юношеского возраста, как М. вернется на Кюсю. Осознавая данное обстоятельство, В. завершил все исследования, необходимые для опыта, и ждал соперника во всеоружии.

Однако и М. оставался рабом науки до кончиков ногтей. При помощи этого эксперимента он надеялся подвести итог научным трудам всей своей жизни и доказать механизм «кармического воздаяния», или «психической наследственности». И желание М. не уступало по силе намерению В. использовать свиток как пример в работе «Психиатрическая преступность и методы ее расследования», которой тот посвятил все свои силы.

Но… что за муки продолжал испытывать М.! Пожертвовать совестью ради науки и наблюдать, как из чистого, невинного мальчика вырывают душу… Изучать его живой труп — результат собственных действий, а затем триумфально опубликовать результаты эксперимента. Как же горько он страдал! И все исследования, которые он проводил как безумный в течение десяти лет после выпуска, были предприняты им лишь для того, чтобы заглушить голос совести. Так, не в силах избавиться от мыслей о предстоящей казни, он полировал и полировал лезвие гильотины… И знаешь, каков был главный тезис диссертации, отправленной им в университет для получения научной степени, этот последний штрих, наводящий на гильотину лоск? «Мозг не средоточие мышления».

Наконец страсть М. к науке взяла верх над муками совести. Он загорелся энтузиазмом и, позабыв обо всем, принялся разгонять мрак, навеянный «темными веками сумасшедших», и уничтожать «ад умалишенных», по-прежнему царивший на этом свете. И с хладнокровием, не уступающим хладнокровию В., он подсчитывал годы со дня рождения И.

Ну а судьба Т. напоминала свечу на ветру. К тому времени она уже поняла, что интерес молодых людей был продиктован лишь ее привлекательностью и тайной свитка. Последний, вероятно, был у М., который прямо интересовался его местонахождением, либо у страдающего из-за несчастной любви В. Понимая, что противники ее — люди чудовищные, Т., слабая женщина, дрожала от страха за собственную жизнь и за жизнь сына.

Следовательно, если бы в результате эксперимента, связанного с изучением небезызвестного жуткого свитка, пострадал И., его мать незамедлительно назвала бы два имени — В. и М. А значит, непременным условием опыта была смерть Т.

— Но… профессор! Как же это жутко! — невольно воскликнул я и уперся лбом в стол.

В голове все горело, лоб заледенел, ладони пылали. Я затаил дыхание, готовый задохнуться…

— Что? Что такое? Ты спросил, а я тебе объясняю! — отозвался откуда-то сверху доктор Масаки тоном, не терпящим возражений. В голосе его слышался укор. — Как можно быть настолько малодушным? Сначала просишь меня рассказать секрет всей моей жизни и обещаешь выслушать, а потом причитаешь. Поставь себя на мое место и поразмысли, как должно было быть страшно мне. Представь мою боль! Однако худшее впереди…

Я не мог вымолвить ни слова в ответ.

— Ну так вот… Т., естественно, догадывалась, что ее жизнь находится в опасности, и много о том думала. Поэтому она и говорила сыну: «Если буду жива, когда ты окончишь университет, я все тебе расскажу». Как любящая мать, Т. всеми силами пыталась отвести проклятие от ребенка и ждала, когда он вырастет и будет способен все осознать. Вместе с тем Т. уповала на то, что у И. не возникнет соблазна искать свиток. Втайне она сама разыскивала М. Вероятно, Т. надеялась столкнуть соперников лбами, добиться от них признания и уничтожить документ. Она полагала, что это положит конец страшному противоречию между жаждой исследований и любовными терзаниями… Вот какие мысли, подстегиваемые материнской любовью, блуждали в голове женщины.

Смертельные враги в мире чувств и в мире науки, В. и М. соревновались друг с другом на протяжении двадцати лет, и им было суждено соперничать всю жизнь. А Т. и ее ребенку не посчастливилось оказаться в центре этого водоворота, закрученного проклятием академических демонов, последняя битва которых не оставила матери и сыну шанса на жизнь. Словно одержимые, соперники полировали клыки и когти, чтобы вонзить их в ходе эксперимента в И., сына одного из них, а потом с честью обнародовать результаты в научном мире и свалить всю вину за бесчеловечный опыт на другого. А жертва, ребенок… Да какая разница, чей это ребенок? Дело давнее… Для науки важно лишь то, что он из рода Курэ, остальное — вздор.

Меня охватила мучительная дрожь. Вцепившись руками в голову, я повалился на сукно. Каждое слово, произносимое ужасным голосом доктора Масаки, резало мои нервы, будто острый скальпель.

— Наконец дело приблизилось к развязке, которую М. предсказывал двадцать лет назад. Дьявольская, непреодолимая сила влекла его, заставляя бояться, дрожать, мучиться, сходить с ума, и он мечтал вернуться к страшному началу, которое одновременно являлось и концом… Выпускная работа М., «Сон эмбриона», которую он написал двадцать лет назад, какой-то невидимой, роковой силой будто бы возвращала его к тому, с чего все начиналось…

Мне хотелось подняться со стула и выбежать из кабинета, но нечто сверхъестественное словно вдавило меня в кресло, и я заколотился от страха, не в силах даже зажать уши руками.

Тем временем хриплый голос доктора Масаки продолжал:

— Первое препятствие на пути к эксперименту — а именно Т. — было устранено. Единственная свидетельница, способная указать на авторов страшного опыта, оказалась похоронена в лабиринте. Одна она знала, кто является отцом ее сына, и могла рассказать, какою тайной связаны И., В. и М. Но вскоре возникла вторая проблема или, вернее сказать, непременное условие: М. должен был занять кресло профессора кафедры психиатрии медицинского факультета Императорского университета Кюсю. Этого требовали соображения безопасности; так, улучив момент, он мог бы переложить вину за преступление на своего соперника и выйти сухим из воды.

Доктор Масаки, который все ходил туда-сюда, внезапно остановился. Теперь он стоял лицом к восточной стене, где висел портрет доктора Сайто и календарь с датой «19 октября 1926 года». Я знал это, хоть и лежал ничком на столе. Когда шаги доктора Масаки остановились, остановился и поток его слов. В кабинете воцарилась мертвая тишина. Мне даже вдруг показалось, что он куда-то исчез. Но, хоть иллюзия эта длилась недолго, с каждой секундой она пугала меня все сильнее.

И вот те страшные сомнения, которыми я терзался с самого утра, замелькали в моей голове. Я вцепился руками в волосы и, застыв от ужаса, ждал дальнейших слов доктора Масаки, будто острых игл.

Тайна 19 октября…

Тайна странной гибели доктора Сайто, которого нашли в этот день…

Тайна продвижения по службе доктора Масаки, вызванная столь загадочной гибелью профессора Сайто…

Тайна роковой судьбы, которая заставила доктора Масаки покончить с собой каким-то магическим способом ровно год спустя…

Тайна психологического вмешательства доктора Вакабаяси, который сделал вид, что со дня самоубийства доктора Масаки прошел месяц…

И за всеми тайнами скрывается еще одна, главная: кто же это придумал? В. или М.?

Погруженный в гнетущее безмолвие, я ждал вердикта доктора Масаки, который должен был прозвучать как гром среди ясного неба. Но тут доктор Масаки зашагал по комнате и как ни в чем не бывало продолжил свои жуткие объяснения, опустив ту часть повествования, которая так меня пугала.

— Таким образом, заняв пост профессора Сайто, М. начал свой беспрецедентный эксперимент. И вот его результаты, прямо передо мной… Но пойми, В. и М. одинаково виноваты в случившемся. Нет фактов, которые доказывали бы обратное.

Я молчал.

— Наконец я решился. Заметая следы, я объяснил убийство в Ногате с точки зрения психической наследственности — эти материалы ты недавно прочел. Я написал научную статью, в которой наплел всякого про демонов и рокуро-куби, и таким образом полностью отвел от себя подозрения. Но… этот разговор должен остаться между нами… Надо забыть ненависть и подозрения… Ради науки, ради человечества! Что это, если не стремление к просветлению?.. Единственное, чего мы тогда хотели, — увидеть сумасшедшего Итиро Курэ…

В голосе доктора Масаки вдруг послышались сдавленные рыдания, и он приблизился ко мне, все так же лежавшему ничком на сукне… Судя по звуку, он уселся в кресло и положил пенсне на край стола. Кажется, он вынул из кармана платок и принялся вытирать слезы.

В этот момент дрожь, что охватила меня ранее, сошла вдруг на нет. Однако на смену ей пришло до сей поры незнакомое неприятное чувство, подстегиваемое слезами доктора Масаки. Оно, вопреки моей воле, медленно поднялось из глубин живота и распространилось по всему телу. Находясь в той же позе, теперь я был готов холодно заявить доктору Масаки: «Говорите что угодно, плачьте сколько угодно, ко мне это не имеет никакого отношения! Я выслушаю вас как посторонний человек, не более того».

В моем душевном состоянии случилась весьма странная перемена. Не понимая толком, что происходит, я лежал по-прежнему неподвижно, и погруженный в собственный монолог доктор Масаки вряд ли мог заподозрить какую-либо метаморфозу.

Он снова слегка откашлялся, будто настраивал голос… и заговорил крайне торжественным тоном, словно впечатывал каждое слово мне в память.

— Но есть еще один участник этих событий… Ты! Ты избран мною и доктором Вакабаяси, чтобы закончить наши труды. Нет… по совести, никто — ни я, ни он — не вправе обнародовать результаты этой работы. Для этой миссии избран судьбою ты! Ангел, посланный нам Небом. Невинный, чистый юноша, который еще ничего не знает… Да-да! Ровно так и никак иначе! Честно говоря, ни я, ни Вакабаяси не желаем лгать и представлять эту историю в искаженном виде. Было бы лучше, чтобы некое третье лицо опубликовало правду после нашей смерти. Это искреннее желание двух первоклассных ученых.

Пойми, ты имеешь непосредственную связь с данным делом! И потому мы с Вакабаяси не сговариваясь объединили усилия в попытке восстановить твою память. В любой момент к тебе могут вернуться воспоминания, и тогда ты поймешь, что единственный человек, который в состоянии закончить этот труд, — ты! Конечно, ты будешь ошеломлен, однако тебе придется обнародовать наши беспрецедентные исследования, и все человечество испытает шок, узнав о них. Твое послание осветит темные века сумасшедших, которые тянутся с начала времен, и разгромит все до единого ады умалишенных! Оно опрокинет мрачный мир научного материализма и провозгласит светлую эру духовной культуры! Ты покончишь с эпохой преступлений, совершаемых на психической почве. И тогда жертва милого Итиро Курэ и таких же, как он, не будет напрасной! Все человечество омоет ее слезами благодарности… И наконец… мы оба будем стараться, не сомневаясь, что благодаря тебе после смерти на наших лицах засияет вечная, словно льды на полюсе, холодная улыбка… Само собой, сейчас тебе кажется, что я прошу чего-то абсурдного, невозможного. Или же тебе представляется, будто мы с Вакабаяси используем тебя втемную, вместо Итиро Курэ, чтобы завершить псевдонаучные исследования и обнародовать псевдометоды. Однако… я клянусь небом и землей, что это не так! Да, желая уязвить друг друга, мы преуспели в разнообразных уловках, но в основных принципах нашего эксперимента, его законах и теориях нет ни грана неправды. Единственная неизбежная ложь заключалась лишь в форме, но теперь я все исправил и правдиво доложил тебе.

Поэтому… верь мне! Без сомнения, ты единственный человек, на которого можно возложить эту ответственность, единственный, кто может рассказать о ходе эксперимента со всей искренностью и правдивостью. Мы с Вакабаяси не сомневаемся, ты тот самый, избранный божественным провидением! Когда к тебе вернется память, ты сможешь свести воедино рапорт Вакабаяси и мое завещание, чтобы написать и опубликовать заключение. Да что там мы с Вакабаяси… Если бы широкая публика узнала твое имя… оно уже не раз упоминалось в этой истории, и люди наверняка хорошенько его запомнили. Стоит им просто услышать это имя, они поймут: только ты справишься с такой работой! Это ясно как белый день! Потому, увидев, что ты приходишь в себя, я сел и спокойно написал завещание.

Спросишь, отчего же я решил покончить с собой? Нет, вовсе не из-за великой трагедии, которая разыгралась вчера в полдень в «Клинике свободного лечения» и пробудила во мне чувство ответственности. И не из-за годовщины смерти профессора Сайто, и не из-за перста судьбы…

Честно говоря, мне опротивело человечество. Я ощутил, сколь поверхностен, невыносим и вульгарен наш мир — мир, где моему мозгу есть одно применение — научные исследования.

Лучше бы, как все остальные, я посвятил себя чему-то более полезному. Придумал бы, к примеру, новый вид взрывчатки, чтобы уничтожить этот никудышный мир, или способ высиживать людей из лягушачьей икры… Но я решил доказать принципы психической наследственности, которые, по сути, поймет и трехлетний ребенок, и прошел через такие испытания, от которых ногам суждено превратиться в палки, а голове — в камень. И что я получу в награду, если докажу правду, вытерпев адские муки и несчастья, которые так и валятся на мою голову? Когда исследования будут обнародованы, вместо спокойной старости в семейном кругу меня ожидают лишь разрушение и пустота. Только ленивый не плюнет в меня и не пнет, ведь я — страшный негодяй… Вот в чем дело… Вплоть до этого дня я не задумывался о тягостных последствиях, которые меня ожидают. Но теперь мне осточертела собственная бескрайняя глупость. Мне надоело быть человеком, надоело быть ученым. Я хочу вернуться к началу и стать атомом… Поэтому я оставляю все тебе… Конечно, теперь я чувствую совсем не то, что Вакабаяси. Он с упорством отстаивает свою точку зрения на эксперимент и продолжает бороться со мной всеми силами… Вакабаяси болен туберкулезом, дни его сочтены. Но он прекрасно знает, что на тебя возложена миссия сделать вывод о результатах эксперимента. Поэтому сегодня, как только он понял, что ты потихоньку приходишь в себя, тут же подстриг тебя, одел в форму и свел с той девушкой. То есть сделал все, чтобы ты сказал «Я — Итиро Курэ!» и начал плясать под его дудку. Да-да, Вакабаяси плетет хитрые сети и пытается управлять нами, как ему заблагорассудится… Но, понимаешь ли, я с самого начала не был заинтересован в столь ожесточенной битве. Я, вообще, хочу стать электроном и пролететь в голове кометы по небу… Когда ты окончательно придешь в себя, Вакабаяси передаст тебе в знак признательности за хлопоты все мои пустяковые пожитки и документы. На самом деле, мне все равно, как именно ты расскажешь о моих исследованиях. Главное, чтобы ты в целом объяснил, что такое психическая наследственность. А на имя преступника и все прочее мне решительно плевать! Поступай как знаешь и как хочешь… Так я думал до нынешнего утра.

Наверняка это воздаяние за совершенное мною в прошлых жизнях… Но, когда я увидел, как Вакабаяси делает тонкие гипнотические намеки в своей характерной манере, чтобы направить твой разум в нужное русло, меня начал точить червячок. От его проклятых штучек, которые я вижу насквозь, мне делается тошно. Потому я решил, что устрою контратаку, и выбрался сюда.

Однако теперь, в разговоре с тобой, мое настроение опять переменилось. Черт с ней, с теорией! Это все совершенно невыносимо. Окаянный труд… Хоть потоп, хоть вьюга… Я уже готов разрушить все к чертовой матери… Была не была…

Сегодня, прямо сейчас, сию секунду я выпишу тебя и эту Моёко из больницы! Я сожгу дотла все эти документы, уничтожу их начисто…

Таково мое заявление!

Девушка из шестой палаты, Моёко, ни за что не должна стать женой прекрасного молодого человека, который стоит в углу площадки «Клиники свободного лечения». И с точки зрения закона, и с точки зрения морали ей суждено быть твоей женой. Никак иначе! Эта несчастная девочка днем и ночью терзается от любви, желая стать твоей лучшей половиной. С позиций науки здесь нет никакого противоречия, что мы с Вакабаяси готовы подтвердить.

И замечу еще кое-что: пока ты этого не сделаешь, пока добровольно не женишься на Моёко, твоя нынешняя болезнь, синдром самозабвения, никуда не денется, как бы мы с Вакабаяси ни старались. Я понял это только что, после всех проведенных экспериментов. Вот единственный способ спасти и тебя, и Моёко. Конечно, я ни в коей мере не настаиваю, но поверь, этот психиатрический метод, оставленный на крайний случай, самый эффективный! Он скорректирует твое нынешнее состояние, проистекающее из желания соблюсти целомудрие. То же самое ты бы услышал от психоаналитика Фрейда или физиолога Штейнаха.

Ты сразу поймешь, почему этот крайний метод лечения надежен как дважды два. Но доказательства превыше слов. А они не заставят себя долго ждать, как только ты счастливо заживешь с Моёко и к тебе вернутся многочисленные воспоминания. Тогда ты поймешь, что все эти таинственные события не имеют никакого отношения к юноше из «Клиники свободного лечения», который так разительно похож на тебя. Они напрямую связаны с тобой! Это сделается таким ясным, будто бы в голове включили свет. Почему так случится? Да потому что, начав брачную жизнь с этой девушкой, ты освободишься от физиологических причин (они сдерживают и напрягают тебя) и вернешь воспоминания, которых был лишен вплоть до сего дня. Тебе откроется истина о тех преступлениях, что вызывали сомнения и муки. Ты вспомнишь все и, вздохнув полной грудью, начнешь абсолютно счастливую семейную жизнь, преисполненную психического и душевного благополучия. Одновременно ты сможешь явить научному миру правду об этом происшествии и вынести нам с доктором Вакабаяси справедливый приговор. Таким образом, ты противостоишь великому падению этой культуры в преисподнюю. И я прошу тебя об этом от имени самой науки! Ради вашего с Моёко счастья и чести…

— Ни за что! — выпалил я и внезапно вскочил на ноги.

Все тело мое трепетало от жара негодования. Я смотрел на ошарашенного доктора Масаки, который стоял разинув рот.

Стиснув зубы, я повторил одними дрожащими губами:

— Нет!.. Уж простите, но я отказываюсь.

Внезапно все мрачные мысли, что теснились в моей голове, хлынули наружу неудержимым потоком.

— Быть может, я сумасшедший! Да что там, идиот! Но у меня есть самоуважение! И совесть, думаю, тоже есть. Я никогда не сойдусь с женщиной, которая любит другого, какой бы раскрасавицей она ни была! И я отказываюсь лечиться таким образом! Пускай с точки зрения закона, морали или науки тут нет ошибки, я этого не приму. Даже если она признает во мне своего жениха и сгорает от любви. Пока я ничего не помню… пока не восстановилась память… Нет, я не пойду на столь гадкое и постыдное дело! Тем более публиковать непристойные труды! Да как только…

— Но… погоди…

Побледневший доктор Масаки поднял руки…

— Это же… ради науки…

— Нет… вовсе нет! Ни за что!

Из глаз моих хлынули слезы. Лицо доктора Масаки, стены кабинета — все вдруг стало нечетким, но я кричал и кричал, не в силах остановиться.

— Какая наука?! Какие исследования?! Что за ученые-варвары?.. Пусть я сумасшедший, но я гражданин! В моих венах течет японская кровь! Да я скорее умру, чем соглашусь участвовать в этих бесчеловечных… в этих жестоких, непристойных и грязных исследованиях! Если ваша наука так скверна и постыдна, я наотрез отказываюсь иметь с ней что-то общее! Да лучше я прямо сейчас… раскрою собственный череп вместе со всеми этими воспоминаниями!

— Нет… нет! Постой! Ведь ты же… и есть… Итиро Курэ! — растерянно проговорил доктор Масаки.

Его смуглое лицо, которое, казалось, останется невозмутимым, даже если небо упадет на землю, вдруг залилось краской, а затем стремительно побледнело. Осев, он выставил вперед руки, будто пытаясь отгородиться от моих слов, — я видел его расплывающийся силуэт сквозь непрерывный поток слез. Но я ничего не желал слышать.

— Нет, все равно! Пускай я Итиро Курэ… Любой скажет, что это преступление! Делайте вы оба, что хотите, с вашими исследованиями! Живите как хотите! Умирайте когда хотите! Но кто дал вам право вертеть людьми из семьи Курэ, будто марионетками? Разве кто-то из них насолил вам? Они верили вам, уважали вас и даже почитали, а вы обманули их и довели до сумасшествия! Не остановились даже перед рождением ребенка! И что же теперь? Как вы избавите семью от бесчисленных страданий?! Родители и дети, мужья и жены… Все любили друг друга, но вы их разлучили и подвергли адским мукам! Как же теперь вы это исправите? Или будете утверждать, что наука превыше всего?!

Доктор Масаки молчал.

— Даже если вы сделали это не своими руками, что с того?! Думаете, если признание опубликует кто-то другой, то и дело в шляпе? Или ваши душевные терзания послужат искуплением? Профессор! Не мерзко ли это?!

Голова моя закружилась, и я невольно оперся руками о стол. Глаза затуманились новым потоком слез, но я, задыхаясь, продолжал.

— Прошу вас, профессор, покайтесь… чтобы жертва этих несчастных людей не была напрасной. Умоляю, сделайте это, и тогда я с радостью обнародую ваш труд…

Он молчал.

— В качестве наказания я сначала приведу к вам доктора Вакабаяси, он тоже должен извиниться. Возможно, это была месть за отвергнутое чувство или что-то подобное… страшное… но я заставлю его признаться. Затем вы, профессор, вместе с доктором Вакабаяси принесете извинения жертвам. Покайтесь перед портретом доктора Сайто, перед могилой Тисэко, перед безумным Итиро Курэ, перед Моёко, перед госпожой Яёко — перед каждым из них по отдельности. Прошу вас, скажите, что все было ради науки, сделайте это от чистого сердца… И тогда я не стану дорожить собой. Берите мои руки, мои ноги, всю мою жизнь, коли требуется! Я даже готов взять на себя вашу вину…

Не в силах продолжать, я закрыл лицо руками, и слезы хлынули сквозь пальцы.

— Такое страшное… бессердечное злодеяние… — бормотал я. — Ах!.. Моя голова…

Я рухнул на стол. Кричать я не мог, но слова, словно рыдания, прорывались наружу.

— Простите… простите… я… я отомщу за всех… Прошу, пусть это исследование…

Тук-тук… тук-тук…

В дверь постучали.

Я резко пришел в себя. В страшном волнении я достал платок из кармана, вытирая слезы, посмотрел на доктора Масаки, и от его демонического вида у меня сперло дыхание, а возбуждение, в котором я пребывал, мигом схлынуло. По бледному, будто фарфор, лицу струился пот, морщины на лбу резко прорисовались, вены вздулись, глаза зажмурились, челюсти сжались, а ладони вцепились в подлокотники. Руки, голова, локти, колени — все члены его трепетали.

Тук-тук… тук-тук… тук-тук… тук-тук…

В дверь все стучали. Я осел в кресле.

Этот стук звучал словно приговор, словно вести из ада, словно конец света. Он проникал прямо в сердце. Я злобно взирал на дверь и корчился в глубине души, будто глухонемой. Как я хотел заглянуть за нее, но я не мог даже позвать на помощь…

Тук-тук… тук-тук…

Доктор Масаки, несмотря на страшные усилия, никак не мог унять дрожь, которая становилась все страшнее. Он чуть выпрямился, и налитые кровью белки его глаз обнажились. Доктор обернулся к двери, чтобы ответить, посеревшие губы затрепетали, но голос словно захлебывался в нахлынувшей мокроте. Пару раз клокотнув, он затих в горле. Доктор Масаки сжался в кресле, как мертвый, и уронил голову.

Тук-тук… тук-тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Не помню, что я тогда ответил. Словно из ниоткуда зазвучал странный голос, не похожий ни на птичье щебетанье, ни на звериный рык, и наполнил комнату эхом… Каждый волосок на моей голове поднялся дыбом, и не успел мой страх утихнуть, как входная дверь отворилась и рядом с медной ручкой появился блестящий коричневый шар — лысая голова старого посыльного, который приносил нам бисквит.

— Простите, простите… Чай-то остыл… Припозднился я… Да-с… — приговаривал он, ставя на стол новый глиняный чайник, от которого поднимался пар. Затем, согнув и без того горбатую спину, он поморгал мутными глазами, вытянул шею и посмотрел со страхом на доктора Масаки.

— Да-с… Припозднился… Вчера-то вечером всех работников отправили по домам… Я один остался… Вот…

Но не успел он договорить, как доктор Масаки пошатываясь поднялся со стула, будто из последних сил. Едва дыша, он, как неживой, бессильно оглянулся на меня и, двигая губами, словно хотел что-то сказать, едва заметно помотал головой и ссутулился. По его щекам текли слезы. Затем, вцепившись в проем двери, которую пожилой посыльный оставил открытой, доктор Масаки, держась за стены и припадая на каждом шагу, вышел в коридор и остановился. Дверь заскрипела, словно желая выгнать его, и захлопнулась с таким грохотом, что я испугался, не развалится ли она на мелкие кусочки. Вторя ей, оконные стекла задрожали, загрохотали, затрепетали и захохотали в унисон.

Посыльный повернулся вслед доктору Масаки, робко оглядел меня и заметил:

— Профессор-то, видать, приболел…

Собрав в кулак все свое мужество, я изобразил смех, больше похожий на рыдания:

— Ха-ха-ха… Нет, нет! Мы лишь немного повздорили, и он разозлился. Не волнуйтесь, пустяки…

По моему телу покатились стремительные капли холодного пота. Я и не знал, что врать так мучительно.

— Вот как?.. Ну тогда я спокоен. Таким, по правде сказать, я вижу его впервые… А вы-то располагайтесь поудобнее… Я тут один остался, не справляюсь… А профессор — человек хороший, хоть, бывает, ругается. Все одно добрый… А из-за той беды, что вчера случилась в клинике, другой посыльный взял день отдыха, ногу он вывихнул… Эх, жалко мне профессора-то…

Лысый посыльный забрал остывший чайник и, выпрямляя изо всех сил согбенную спину, вышел колченогим шагом из комнаты. Я же смотрел на него как на демона, готового поглотить мою душу…

Дверь за посыльным закрылась, и меня вмиг разморило. С протяжными вздохами, вырывавшимися прямо из глубин души, я поставил локти на стол, опустил лицо в ладони и кончиками пальцев надавил на веки. Я ощутил неописуемую усталость и тревогу. Казалось, мой мозг иссох. Перед закрытыми глазами мерещились призраки. Среди них, блистая, словно молнии, роились бесчисленные вопросительные знаки. Я попытался отогнать их, но ничего не вышло.

Белый песок площадки «Клиники свободного лечения»?..

Павловнии с высохшей листвой посреди площадки?..

Фигура Итиро Курэ в углу?..

Кирпичный забор за его спиной?..

Две высокие трубы над крышей?..

Черные клубы дыма в синем небе?..

Девушка в больничной одежде, плачущая на белой кровати?..

Рапорт доктора Вакабаяси, забытый на зеленом сукне?..

Фиолетовые клубы сигарного дыма?..

Странная улыбка доктора Вакабаяси?..

Отражение в пенсне доктора Масаки?..

?..?..?..?????..

Я закрыл глаза и отчаянно затряс головой. Скорее выбраться из невидимых сетей, в которых связалось столько вещей и судеб, а сам я сделался жертвой академических исследований!

Два ядовитых гигантских паука, выползших прямиком из темных веков сумасшедших, — знаменитый психиатр М. и несравненный судебный медик В. — плели свою паутину, чтобы заманить меня. И сеть, изготовленная М., оказалась по-настоящему страшной. Я сопротивлялся, как только мог, я бился, пока кровь в моем теле бунтовала, пока холодный пот не смешался с горячими слезами… А затем как-то ухитрился отправить соперника в нокаут, но при этом и сам обессилел. У меня не осталось энергии даже для того, чтобы встать из-за стола, а уж тем более судить, прав я или нет…

Однако… за моей спиной стоял еще один могущественный враг — враг по имени В. Наверняка он знал, что происходит в этом кабинете, и насмехался надо мной. Он уже сплел невидимый силок и лишь поджидал добычу. Всеми фибрами я ощущал его присутствие. Определенно, он был готов подцепить меня на крючок хитрых, загадочных уловок, которые не снились даже самому доктору Масаки, чтобы принести мою кровь, мои кости и мои слезы в жертву идолу науки, воздвигнутому на фундаменте из грязи и лжи…

Но… лучше бы я отдался во власть доктора Масаки, чем оказался в бледных огромных волосатых руках доктора Вакабаяси. Не знаю почему, но доктор Масаки нравился мне больше, чем доктор Вакабаяси. И хотя оба оказались ядовитыми учеными пауками, для которых я был всего лишь мухой, доктор Масаки выглядел дружелюбнее и как-то располагал к себе. Скажи он мне «Я поступил дурно!», я позабыл бы обо всем, стал его рабом и даже опубликовал его записи, чтобы вывести доктора Вакабаяси на чистую воду. Я сделал бы все, чтобы его бледные руки не вытащили из меня душу.

Однако… вокруг царила тишина. Кажется, доктор Масаки и не собирался возвращаться… Мне оставалось лишь ждать развязки, сил для борьбы не было.

Ах, что же делать?..

Грудь сдавило, и я тяжело дышал.

Внезапно я задрожал, затрясся, затрепетал, а затем бессильно затих. Я чувствовал опустошенность, в ушах звенела тишина…

Черный-черный глазик укушу зубами я.

Белый-белый глазик выползет наружу…

Понтики, понтики, понтики-ти.

Милый белый глазик выкатился изо рта,

Покатился не туда — палочкой не ухватить,

Укатился не туда…

Ла-ла-ла-ла-ла, понтики-ти.

Милый белый глазик, цып-цып-цыпин глазик!

Белый-белый глазик, милый, милый глазик!

Ла-ла-ла-ла, понтики, понтики, понтики.

Милый белый глазик…

Из-за южных окон доносился проникновенный голос безумной танцующей школьницы. Вдруг в моей голове вспыхнула восхитительная идея, и тысячи, сотни тысяч роящихся там вопросительных знаков мигом исчезли. Словно заводная кукла, я отнял руки от лица, уселся в кресле и посмотрел на дверь, в которую вышел доктор Масаки. На стене висели черные таблички в золотых рамках… Я перевел взгляд на документы, разбросанные передо мной. Время приближалось к полудню, и на каждом предмете я видел отблески солнечного света, проникающего в комнату сквозь сигарный дым.

— Ну конечно! Какие пустяки! А-ха-ха-ха!

Я ощутил нелепость, атаковавшую меня с разных сторон, и расхохотался, держась руками за живот.

Дурак, дурак! Ну какой же я дурак! Глупейший из всех дураков! Просто идиот! Ха-ха-ха…

И доктор Вакабаяси дурак! И доктор Масаки! Они куда глупее меня. Мы трое, как распоследние дураки, решительно ничего не поняли! Наиглупейшая ошибка…

Кто убил Тисэко? Кто отдал свиток Итиро Курэ? Кто является его отцом? В. или М.? А что, если это третий человек?..

Да в этом деле изначально не было никакого убийцы. Тут просто череда случайных событий, которые почему-то воспринимались как нечто единое. Тисэко повесилась. Доктор Сайто утонул. Итиро Курэ сошел с ума. Все это лишь совокупность независимых происшествий. Да и кто поверит в таинственную и неподвластную разуму историю?

Ошибка докторов заключалась в том, что они попытались слепить абсолютно разрозненные факты. Двое ученых испытывали взаимное недоверие и следили друг за другом через увеличительное стекло, желая предотвратить кражу темы.

Бедные доктора! Не найдя иных соперников, два сильнейших мозга сконцентрировались один на другом и сошлись в смертельной схватке.

Но как же это глупо! Вот идиоты! До чего же дурацкая, абсурдная битва! Такая борьба двух докторов даже страшнее, чем само преступление… Неужели ученым подобает сражаться из-за бессмысленных вещей?

Согласен, мы с Итиро Курэ похожи, как близнецы. Да и Моёко Курэ не просто напоминает ту мертвую девушку, изображенную на свитке, — их не отличить! Действительно, двойное совпадение, имеющее место в одном регионе, и более того, в одной семье, не может не удивлять. Разумеется, подобное явление неизбежно привлечет к себе интерес со стороны какого-нибудь ученого, который возьмет лупу и приступит к исследованию… Но в действительности каждое из упомянутых событий могло случиться просто так, без малейшего участия двух докторов! Но М. и В. постоянно мерещились взаимные козни и уловки, поэтому несвязанные события казались им звеньями одной цепи…

Хорошо, хорошо! Все так и есть. Это лишь случайность. А я, дуралей, позволил, чтобы надо мной издевались! Идиот! Самый настоящий идиот! Да все трое мы идиоты… Но чуть что, пытаются спихнуть вину на меня!

— А-ха-ха-ха-ха! — мой громкий смех разнесся по комнате, и я невольно закрыл рот.

Я положил подбородок на сплетенные ладони. Взгляд мой ненароком устремился к свитку, который лежал тут же. Не это ли называется наитием?..

Озадаченный, я снова уселся на стул и с благоговением, которого не испытывал прежде, взял свиток. Не сводя с него глаз, я задумался. Лишь одно оставалось необъяснимым: магическая сила свитка!

Возможно, на первый взгляд преступление выглядело полной бессмыслицей — ряд тривиальных событий, которые случились, пока доктора, разгоряченные магической силой свитка, сцепились в жестокой схватке. Вероятно, каждый из них желал достигнуть некоторой страшной цели, что придает их исследованиям особенный вес и заставляет наблюдателя содрогнуться…

Однако, если сделать шаг назад и оценить мизансцену со стороны, можно заключить, что сам свиток сыграл с профессорами злую шутку. Они положили свой ум, храбрость, знания, положение, честь и даже судьбы на алтарь магической силы этого документа. Жизни, смерти, страдания, переселение душ… Если доктор Масаки говорит правду, все дело в свитке! Именно в нем источник мистической силы, которая движет подобными событиями. Конечно, можно предположить, что все эти научные теории и жуткие истории — полная чушь, но магия свитка реальна!

И если в свитке таится дух, уж он-то наверняка знает всю правду в мельчайших деталях. Как все началось, как он оказался в руках Итиро Курэ, и уж конечно, как он заставил мучиться двух докторов и меня. Ему известны все-все закулисные тайны!

Какой-то свиток с фантастическим безразличием свел с ума, запутал и довел многих людей до убийства! И вот сейчас, в этот момент, он как ни в чем не бывало лежит в моей руке!..

Тысячу сто лет назад распутство императора Сюань-цзуна задело верного ему молодого художника У Циньсю, и тот написал шесть картин, где изобразил стадии разложения трупа молодой красавицы. Страсть этого загадочного художника передалась роду Курэ в далекой Японии и терзала его много поколений. Теперь же, столько лет спустя, свиток оказался в руках никак не связанных с родом людей — Масаки и Вакабаяси. Но под ярким светом научного знания магическая сила свитка лишь преумножилась, причем настолько, что подчинила и разрушила жизни обоих докторов. И сейчас, средь бела дня в Императорском университете Кюсю, сердце современной культуры, стоило мне дотронулся до этого свитка, как демоническая рука стремительно впилась в мою душу и принялась безжалостно терзать ее, выжимая кровь и пот…

Я оказался в водовороте таинственных обстоятельств, в пучине загадочной судьбы. Разве мистическая сила, что укутала белой дымкой истинные обстоятельства дела, не очаровала меня самого таинственным флером? Разве этот свиток не заставил меня вспоминать то, о чем не могу вспомнить? Думать о том, о чем не могу думать? Видеть то, чего не могу видеть?..

Я восстанавливал воспоминания о канувшем прошлом, о событиях, в которых якобы принимал участие, искал правду о преступлении, которого не было… Разве не этот свиток запутал меня, прельстил, заставил плакать и смеяться?.. Разве не он вверг меня в ад, который куда безумнее, чем ад сумасшедших?

О… какая ужасающая, какая магическая сила!

Я сосредоточенно смотрел в пустое пространство, и перед моими глазами маячила холодная улыбка госпожи Дай. Наконец она растаяла…

Черт возьми! Я закусил губу. Меня потрясла неожиданная мысль: а что, если свиток таит в себе ключ к какому-то страшному секрету? Казалось, стоит отыскать этот ключ и мигом развеется все таинственное и непонятное, что так мучает обоих докторов и меня… Повинуясь наитию, которое подсказывало, что в свитке есть нечто загадочное и никем не замеченное, я поспешно развязал шнурок. Наручные часы показывали без десяти полдень. Я перевел взгляд на электрические часы, что находились передо мной: стрелки показывали без одиннадцати двенадцать, но минутная готовилась прыгнуть на большую цифру X.

От дыхания на зеленой каменной ручке свитка проявились многочисленные отпечатки пальцев. «Чьи же они?» — подумал я, но вспомнил, что сам держал свиток в руках, и горько усмехнулся. Как же я был неосторожен…

На тканой основе и на темно-фиолетовой бумаге остались многочисленные волокна, блестящие и тонкие. Вероятно, это были следы ваты или еще чего-то, во что заворачивали свиток. Я принюхался и, помимо запаха плесени и легкого душка камфоры, ощутил нечто утонченное. Втянув воздух еще раз, я понял: это был аромат изящных духов, до сих пор незнакомый мне.

Любопытно… Возможно, я сумею обнаружить еще что-нибудь. Запахи плесени и камфоры появились из-за того, что свиток находился в статуе Мироку, их бы заметил каждый, но о духах, похоже, никто не догадывался… И что это, как не намек на прежнего хозяина или хозяйку свитка?

Точно! Тогда должно быть что-то еще — то, чего никто не заметил… Волосок или, предположим, табачная крошка… Нечто, изобличающее виновного.

Так, представляя себя знаменитым детективом, я с нарастающим воодушевлением стал аккуратно разворачивать свиток и оглядывать его с обеих сторон, продвигаясь от картин к тексту. Прежде у меня не хватило мужества рассмотреть изображения как следует, но теперь я отметил, что мертвое тело красавицы нарисовано без тени сочувствия. Я вглядывался в разорванный рот госпожи Дай, белые зубы, блестящие вспучившиеся внутренности… Но, сколько ни смотрел, меня это не впечатляло. Я был страшно обескуражен всей глупостью нервной деятельности человека.

Затем я попытался вглядеться еще пристальнее и увидел, что в начале свитка бумага была блеклой, но по мере продвижения к концу становилась более гладкой и блестящей. Оно и понятно: работая, У Циньсю неоднократно разворачивал свиток, да и люди из рода Курэ, в чьих руках он оказывался позже, уделяли внимание преимущественно первым картинам, где труп еще сохранял человеческий облик. На изнаночной, светло-коричневой, стороне свитка белели круги, похожие на отпечатки пальцев, однако из-за неровной основы было трудно понять, что это такое. В итоге единственным открытием, которое мне удалось совершить, стал тонкий аромат, исходящий от свитка.

Я снова сделал несколько глубоких вдохов, будто желая насытиться намекающим на что-то запахом. Я не знал этой изысканной ноты, но она словно пробуждала в глубинах моей души какую-то ностальгическую грезу… О, как же я хотел надышаться ею… Бесспорно, аромат принадлежал женщине, но кому? Матери? Сестре? Возлюбленной?..

Решив сравнить запахи, я поднялся за своей квадратной фуражкой, которая висела у двери. Но та пахла изнутри новым сукном, лаком и немного плесенью. Это никак не доказывало моего знакомства с обладателем чудесного запаха. Я со вздохом отложил фуражку и стал сворачивать свиток, но тут… Взгляд мой уперся в пустоту, а в голове промелькнула неожиданная мысль.

На допросе старый батрак Сэнгоро Токура, работник семьи Курэ, рассказывал, что обнаружил Итиро Курэ держащим белый свиток. И теперь я, кажется, понял истинный смысл этого факта! Да-да, так оно и было.

Многие из тех, кто разворачивали свиток, смотрели его лишь до истории происхождения храма, написанной по-китайски. Но, возможно, вся соль сосредоточена в этом промежутке длиною в один дзё… С другой стороны, вдруг нашелся кто-то, изучивший свиток до самого конца? Конечно, здравый смысл подсказывает, что это маловероятно, и все же… Короче говоря, вдруг У Циньсю действительно нарисовал в самом конце свитка белые кости — то, что осталось от госпожи Дай. И все, начиная с ее младшей сестры, барышни Фэнь, все члены рода Курэ и даже доктор Масаки считали, что свиток содержит лишь шесть картин? Но если кто-то постиг волшебную тайну свитка? Быть может, этот человек что-то в нем зашифровал?.. Наверняка послание в самом конце свитка, каким бы крошечным оно ни было, имело крайне важное значение. При помощи свитка этот человек узнал имя преступника! Или… там скрывается нечто, разоблачающее сам свиток! Но как судить об этом, не видя собственными глазами?..

Вероятно, пребывая в каменоломне Мэйнохамы, Итиро Курэ внимательно рассматривал белую часть свитка. Более того, раз уж доказано, что тогда Итиро Курэ наполовину был своим предком, У Циньсю, трудно сказать, что он ощущал. Но очевидно, что свиток он просмотрел до последнего знака и что-то в самом конце обнаружил.

Разве Итиро Курэ не сказал Сэнгоро «Я знаю, у кого был этот свиток»? Почему же я не обратил на это внимания?

Снова ощутив, будто меня кто-то преследует, я сверил наручные часы с электрическими: и те и другие показывали без четырех двенадцать.

Я опять принялся разворачивать свиток и дошел до белой бумаги. Целую минуту я внимательно разглядывал ее, стараясь сохранять хладнокровие. Но, когда осознал, что придется скрупулезно изучать пустые пространства китайской бумаги, почувствовал досаду и раздражение. Казалось, я бесцельно брожу в одиночку по бескрайней белой пустыне. Я почувствовал, что лишь притворяюсь великим детективом, и мне сделалось неловко. Всего три сяку спустя я выдохся.

По мере того как я двигался дальше, недавние измышления стали казаться мне смехотворными. Да мог ли У Циньсю нарисовать белый скелет в конце свитка?!

Уж если он и сошел с ума, то это случилось не раньше, чем барышня Фэнь открыла ему правду и У Циньсю понял, каким был дураком, когда убил жену ради ненужной верности императору и родине! Так что за несколько минут и даже за несколько секунд до этого он определенно пребывал в себе и не стал бы скрывать от барышни Фэнь, что нарисовал скелет в самом конце. Более, того, если даже я, человек посторонний, задался этим вопросом, то уж барышня Фэнь, которая потеряла свою дорогую сестру и видела труды любимого мужчины, уж точно бы подумала об этом…

Подобные рассуждения привели меня в уныние, однако, повинуясь чувству долга и монотонной инерции, я продолжал разворачивать свиток. На меня навалилась усталость, копившаяся с самого утра, и я был вынужден бороться со сном. Но еще через два-три дзё, в самом конце белых листов бумаги, я заметил черные пятнышки и мигом взбодрился. Оказалось, это пять строк, начертанные красивейшим женским почерком на краю темно-фиолетовой бумаги, чуть поодаль от золоченых разводов. Возможно, это был стиль Оно Гадо.

Пусть свет мирового знания разгонит мрак, царящий в душе материнской, полной тяжких дум о сыне.

26 ноября 1907 года,

Фукуока Тисэко, мать Итиро Масаки,

г-ну Кэйси Масаки с почтением

Волосы на моей голове встали дыбом!

Я хотел как можно скорее свернуть свиток, но руки тряслись и не слушались. Будто живой, он скатился со стола и протянулся по линолеуму.

Не помня себя, я в ужасе распахнул дверь, понесся по коридору, спустился с лестницы и стремглав выбежал наружу… В сосновой роще, окружавшей университет Кюсю, раздался грохот — выстрел полуденной пушки.

В этот момент случилось то, что я не могу назвать иначе как чудо. Мною овладела какая-то невидимая сила и стала вертеть, будто марионеткой. Вот какие странные дела творились!

Не помню, где я оказался, выбежав за главные ворота Императорского университета Кюсю, и куда отправился потом. Зачем я вернулся на кафедру психиатрии, тоже не могу сказать…

Автомобильные гудки, доносящиеся из-за спины; угрожающий лязг трамвая, резко затормозившего прямо передо мной; звонки велосипедистов… Кругом бранились люди и лаяли собаки. Солнце описывало круги в небе, ветер дул со всех сторон, песчаные тучи проносились одна за другой, словно состязаясь. С облаков свисали телеграфные столбы. Магазинные вывески под крышами истекали кровью. Передо мной раскинулась бескрайняя равнина, на горизонте которой виднелись прозрачные горы. Я потерялся среди сотен, тысяч, миллионов красных кирпичей… В их фиолетовой тени появился призрачный ребенок, конечности его дрожали и корчились. В голубом небе пролетел желтый самолет, и вслед за ним плавно проплыли шесть картин, изображающих стадии разложения трупа красавицы. Белые, черные, желтые тучи тянулись, как человеческие головы, глаза, носы и губы, а в просветах сияло отвратительное небо, ясное и синее, будто медный купорос.

Я видел все это крайне отчетливо и ясно. Я чесал и рвал свои растрепанные, как фейерверк, волосы, а во лбу пульсировала такая боль, что я чуть не прыгал. Я тер зудевшие от света и пыли глаза и брел куда-то, не разбирая дороги.

Река… мост… железная дорога… красные храмовые ворота… По обе стороны от ворот стояли бледные доктор Масаки и доктор Вакабаяси. Я хотел было подбежать к ним, но сдержался и прошел мимо.

Все это правда! Не ложные теории доктора Масаки, не его фальшивые исповеди! Но все придумал он, один только он!..

Доктор Вакабаяси ничего не знал. Доктор Вакабаяси не сделал ничего плохого. Доктор Вакабаяси не подозревал о том, что стал инструментом доктора Масаки…

Он не сомневался, что сам расследует странное преступление доктора Масаки, но в действительности только играл отведенную ему роль — собирал информацию для научного исследования. Он попал в ловушку доктора Масаки и ходил кругами, не в силах из нее выбраться.

Однако в какой-то момент доктор Вакабаяси обнаружил в конце свитка строки, написанные Тисэко, и, конечно, был удивлен не меньше моего. И ровно так же, как и я, он понял, что все это — дело рук доктора Масаки!

Но как же восхитительна оказалась его реакция! Узнав правду, доктор Вакабаяси решил оказать поддержку доктору Масаки — своему коллеге, земляку и другу. Поэтому он замаскировал важные аспекты своего расследования, вручил доктору Масаки полный рапорт и позволил тому опустить все, что пожелается. А передавая через посыльного чай и сладости, он прозрачно намекнул: «Я далеко, беседуйте сколько хотите». Да и соврал он, что доктор Масаки месяц назад покончил с собой, тоже из дружелюбия, избавляя его таким образом от неловкого положения и страданий. Или же для того, чтобы поберечь мой неокрепший разум. Какое мужество и джентльменское поведение со стороны доктора Вакабаяси!

Но не будет преувеличением сказать, что доктор Масаки пожертвовал ради этого эксперимента своею жизнью и даже душой! Поначалу его интересовала одна легенда, и он соблазнил Тисэко, чтобы та родила ему ребенка и подарила свиток. Так смело, не думая о последствиях, он претворял замысел в жизнь.

Вот только доктор Масаки и представить не мог, что в конце свитка Тисэко указала дату рождения своего сына и имя его отца, связав тем самым ему руки. Конечно, он не предполагал, что разум женщины, подстегиваемый глубокой материнской любовью, способен породить восхитительную идею и продумать все до мельчайших деталей. В гениальном, блистательном, ошеломительном плане профессора обнаружилась роковая брешь! Доктор Масаки попирал ногами божеств и смеялся над буддами. Он презирал кровь и слезы, полагая, что действует ради науки и человечества… беспрестанно терзался муками совести… и продолжал суетиться несмотря на то, что мертвая женщина держала в кулаке его душу. Такова была жизнь доктора Масаки, исполненная грязи и чистоты, величайшей печали и величайшего восторга.

Но когда проклятый эксперимент приближался к финалу, доктор Вакабаяси смешал все карты доктора Масаки собственным расследованием, и тот в ужасе отшатнулся. Проницательный ум оппонента подкрался к нему исподтишка и схватил, не оставив ни шанса улизнуть. Находясь под гнетом этого страшного откровения, доктор Масаки попытался организовать контратаку, действуя крайне запутанными, двусмысленными и коварными методами, то есть привлек меня, третье лицо, с помощью которого рассчитывал во всем признаться.

Доктор Масаки досконально все продумал, главные роли в пьесе были отданы В. и М. Он мастерски нарисовал портрет своего соперника, точно уловив его характер, однако… идея на поверку оказалась наивной. Доктор Масаки решил сыграть двойную роль, чтобы избежать тем самым собственных силков. Весьма искусно и смело он распределил задачи между М. и В., но попался в свою же ловушку. До чего глупо!

— Стой!

— Дурак!

— Ай!

Сзади послышались громкие звуки — шум, грохот, удары, звон. Я обернулся и притянул к себе злобные взгляды. Прямо за мной парковался огромный голубой грузовик, а на дороге валялся погнутый велосипед и гора безжалостно перебитых бутылок, из которых вытекал бурый соевый соус. Здоровяк в желтой форме выпрыгнул из грузовика, сунул руки куда-то под колеса и вытянул на солнечный свет худого и бледного как полотно, обессилевшего мальчишку посыльного в коротком рабочем кимоно. Люди поспешили к нему на помощь.

Я спешно прошел мимо и снова погрузился в свои мысли. Какой жуткий секрет! Настолько ужасный, что и подумать страшно… Казалось, битва между злым призраком У Циньсю, умершим тысячу лет назад, и научным духом живого доктора Масаки находится в самом разгаре.

И ведь с самого начала, как только доктор Масаки взялся за этот эксперимент, проклятый дух У Циньсю поразил самое важное — чувства к любимой женщине и к родному сыну! Доктор Масаки изо всех сил пытался избавиться от проклятия, но, раз проникнув в сознание, оно прорастало в статьях, беседах, песнях… Охваченный безумием, доктор Масаки принес в жертву Тисэко, Итиро Курэ, Моёко, Яёко и остальных. Размахивая мечом перед злым духом У Циньсю, он шагал по трупам и не сомневался, что делает это ради науки. Какая жуткая и суровая битва!

Я ощущал запахи крови и пота — казалось, их источает моя душа.

Однако…

Однако…

Вдруг я застыл на месте… Я смотрел на многолюдную улицу: люди оборачивались на меня с забавными выражениями лиц. Высокая рекламная башня разбрасывала яркие водовороты света. Вечерние тучи нависали, будто куски свежего мяса, и я не мог отвести от них взгляда.

Однако…

Однако…

В моей памяти не воскресло ни малейшего воспоминания, и главный вопрос — «Кто я?» — так и оставался без ответа. Я по-прежнему находился в жалком состоянии беспамятства. С тех пор как я открыл глаза в палате № 7, ничего не изменилось. Я одиноко дрейфовал в пустой вселенной — безымянная, печальная частичка сознания…

Но кто же я?..

Ах… Если бы только вспомнить! Если бы только избавиться от проклятия У Циньсю и магической силы свитка! Но я был беспомощен. Все мои усилия разбивались об эту неразрешимую загадку.

Кто я? Кто?! Каким образом мое прошлое связано со всем этим?

Я без устали прокручивал в голове события минувшего дня, то ускоряя, то замедляя свой шаг. Где-то вдалеке звонил пожарный колокол, выли насосы пожарных машин, плакали дети, стрекотали ткацкие станки. Проревел фабричный гудок… Я слышал все это, но не осознавал, хаотично бродя по городу. Внезапно я остановился как вкопанный и чуть не потерял сознание от ужаса.

Черт возьми! Я же оставил свиток! Никто не должен знать, что написала Тисэко! Доктор Масаки наверняка с ума сойдет и попытается покончить с собой.

Че-о-орт! Черт! Черт!

Я подпрыгнул, развернулся и помчался по темной деревенской дороге, которая вела неведомо куда. Через некоторое время я оказался в светлом и красивом городском квартале. Я прошел сквозь ряды мрачных трущоб, пролетел по ослепительно яркой улице, промчался сквозь мелодии сямисэна и стук барабанов…

Наконец я с удивлением обнаружил себя стоящим под фонарем на краю волнореза. С трех сторон меня окружало море. В замешательстве я ретировался.

Товары в витринах, трамваи, автомобили, толпы людей — все кружилось, словно в калейдоскопе.

Ослепленный потом и слезами, я протер глаза и поспешил обратно. В глазах темнело, я запыхался. Казалось, свет и мрак перемешались… Стая серых птиц пролетела передо мной и исчезла вдали. Я лежал ничком на земле, и кто-то, кажется, попытался помочь мне, но я оттолкнул того человека и снова пустился бежать.

Несколько раз ажитация сменялась изнеможением, и я совершенно потерял счет времени. Куда я бегу? Почему я это делаю? Поначалу, находясь в полусне, я еще что-то видел и слышал, но потом впал в абсолютно бессознательное состояние.

Сколько прошло часов? А может быть, дней?

Внезапно меня охватил озноб, и я понял… что нахожусь в кабинете кафедры психиатрии Императорского университета Кюсю, в том же самом кресле, где сидел раньше, а голова моя и руки лежат на зеленом сукне стола.

Быть может, все это сон? Примерно около полудня я выбежал наружу… Неужели то, что я видел и слышал… не было реальным? Выходит, от ужаса я потерял сознание и мне все привиделось?..

Я неловко оглядел себя: одежда и сапоги побелели от пыли. На коленях и локтях ткань запачкалась и даже прорвалась, двух пуговиц не хватало, воротничок свисал с правого плеча. Я выглядел как сын забулдыги и нищенки. На левой руке запеклась кровь — похоже, я где-то поранился, однако ни боли, ни зуда не было. На зубах скрипел песок, глаза жгло от пыли.

Я снова уронил голову на стол и не двигаясь принялся думать о собственном положении. Пытаясь прийти в себя, я смотрел на фуражку, которая лежала на столе, но она не вызывала никаких ассоциаций. Наконец-то я сообразил, что забыл в кабинете нечто важное, и огляделся.

Лампа над моей головой горела ярким светом. Входная дверь была полуприкрыта. Похоже, кто-то прибрал документы — они аккуратно лежали на столе, ровно так, как утром, когда я пришел к доктору Вакабаяси. Казалось, с той поры их никто не трогал. Даже красная пепельница-дарума глядела в прежнюю сторону, разинув рот в вечном зевке.

При ближайшем рассмотрении я увидел только «Проповедь об Аде умалишенных» в обтянутой холстом толстой обложке да текст «Сны эмбриона». Они лежали друг на друге крест-накрест, будто их совсем недавно небрежно бросили на стол. Однако голубой муслиновый узелок доктора Вакабаяси был покрыт тонким слоем пыли, словно к нему давно никто не прикасался. На столе не было ни чая, ни сладостей, ни даже крошек. Я посмотрел на пустую пепельницу — ни единого окурка. Она все зевала, глядя на меня своими черно-золотыми глазами.

Что за чудеса?! Неужели то, что было утром, — мираж? Не мог ведь узелок покрыться пылью за столь короткое время?..

Я медленно поднялся, но тут колени мои затряслись, и я уцепился за край стола, чтобы не упасть. Дрожащими пальцами я поднял муслиновый узелок, на столе остался отчетливый квадратный след. Я внимательно разглядел пыль в складках ткани — кажется, до меня сверток никто не трогал. Однако стоило мне развязал узел, как следы пыли куда-то исчезли…

И тут я испытал потрясение! Уставившись в пустоту, я припоминал все, что происходило со мной с этого утра. В памяти возник доктор Масаки. Отпуская подробные комментарии, он вручил мне узелок, на котором определенно не было пыли. Здесь явно таилось какое-то противоречие!

Стиснув зубы и пытаясь заглушить скверное ощущение, пронизывающее меня с головы до пят, я принялся судорожными движениями развязывать узелок. Как и в первый раз, я нашел там завернутый в газету сверток и рукопись расследования доктора Вакабаяси. Пыль, проникшая сквозь муслин, покрывала черную картонную обложку толстой пачки рукописей сплошным слоем, и от поднятого свитка тоже остался отчетливый след.

Я снова пришел в крайнее изумление: казалось, меня одурачили! Желая убедиться в крепости собственного рассудка, я принялся медленно разворачивать газетную обертку. Я проверил все очень внимательно: складки газеты, крышку ящичка, то, как был уложен свиток, узел шнурка… Но, кажется, его хранил некто весьма аккуратный — нигде не было ни сгибов, ни заломов. Развернув свиток, я заметил на столе белый порошок с резким запахом, какой бывает у яда, предназначенного для насекомых. Однако документы пахли только пылью. В любом случае я понял, что узелок давно никто не трогал.

Все еще не веря себе, я открыл переплетенное завещание доктора Масаки. Я перевернул несколько страниц: чернила, которые еще утром были голубоватыми, едва высохшими, теперь потемнели, а фон сделался желтым и местами даже заплесневел. Определенно, этот текст был написан не два и даже не три дня назад.

Подгоняемый любопытством, я извлек из узелка рапорт доктора Вакабаяси, как прежде это сделал доктор Масаки, и неожиданно обнаружил старую газету. Раньше ее там не было!

Я беспокойно оглянулся. Оставалось только подумать, что где-то в комнате сидит невидимый фокусник! Полагая, что нахожусь в гипнотическом состоянии вследствие неизъяснимых причин, я с дрожью взял газету. И стоило мне прочесть огромный заголовок, чернеющий справа вверху, как я воскликнул «Ах!», отшатнулся и упал в кресло, стоящее позади.

Это оказался выпуск от 20 октября 1926 года, следующий день после годовщины смерти профессора Сайто, он был отмечен в календаре. И как сказал доктор Вакабаяси, день самоубийства профессора Масаки… Специальный выпуск фукуокской городской газеты «Сайкай симбун». Слева красовалась зернистая фотография размером в пять сунов: глядя сквозь пенсне, доктор Масаки демонстрировал в улыбке свои фальшивые зубы.

САМОУБИЙСТВО ДОКТОРА МАСАКИ ИЗ ИМПЕРАТОРСКОГО УНИВЕРСИТЕТА КЮСЮ!

ПРОФЕССОР БРОСИЛСЯ В МОРЕ!

ТРАГИЧЕСКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В «КЛИНИКЕ СВОБОДНОГО ЛЕЧЕНИЯ» ПРЕДАНО ОГЛАСКЕ!

Сегодня, 20 октября, около пяти часов вечера на берегу в Маэдасихаме, за факультетом медицины неподалеку от аквариума, было обнаружено тело профессора 6-го ранга кафедры психиатрии Императорского университета Кюсю Кэйси Масаки, что вызвало переполох на факультете.

Панику подогревает резня в «Клинике свободного лечения сумасшедших», где днем ранее безумный молодой пациент убил девушку и ранил еще нескольких больных и медработников, а также сторожа. Университетское начальство и власти комментариев не дают и проводят расследование в условиях полной секретности.

КРОВАВАЯ РЕЗНЯ В «КЛИНИКЕ СВОБОДНОГО ЛЕЧЕНИЯ»!

БЕЗУМЕЦ С МОТЫГОЙ УБИЛ И РАНИЛ ЛЮДЕЙ!

Вчера, 19 октября, около полудня профессор Масаки дремал в кабинете, а десять пациентов «Клиники свободного лечения» занимались своими делами. Услыхав выстрел полуденной пушки, Гисаку Адати (шестьдесят лет, имя изменено), копавший землю мотыгой, отбросил орудие и пошел в палату обедать. В тот момент пациент Итиро Курэ (двадцать лет), племянник и приемный сын земледелицы Яёко Курэ, проживающей по адресу Мэйнохама, 15–86, уезд Савара, префектура Фукуока, внезапно подобрал мотыгу и ударил ею по затылку пациентку Сино Асаду (семнадцать лет, имя изменено), которая ходила за ним следом и якобы сажала траву. Пострадавшая, истекая кровью, скончалась на месте. Сторож «Клиники свободного лечения» Тота Амакасу, обладатель четвертого дана дзюдо, сразу же поднял крик и побежал к месту происшествия, но было поздно. Двое душевнобольных (один помешанный на политике, второй — на религии) попытались утихомирить Итиро Курэ и спасти г-жу Асаду, но получили удары мотыгой в щеку и в лоб. Окровавленные, они попадали на песок. В тот момент, обнаружив уязвимость в обороне Итиро, Амакасу зашел к нему со спины и попытался обезоружить буйного удушающим приемом, но Итиро с бешеной силой метнул мотыгу, схватил Амакасу (весом тот был двадцать канов[122]) за руки и начал крутиться, будто водяная мельница. Г-н Амакасу пришел в отчаяние и попытался сгруппироваться, но тут Итиро Курэ оступился и упал в яму, которую вырыла одна из пациенток. Г-н Амакасу рухнул на землю, ударился ребрами о камень и потерял сознание.

На крики сбежались медсестры и посыльные, некоторые из которых владели приемами дзюдо. Однако бледный Итиро Курэ уже подобрал мотыгу, залитую кровью его жертв, и угрожающе закричал: «Назад! Вы мешаете моему долгу!» Поэтому никто не решился вмешаться. Затем, оглядевшись и будто придя в себя, Итиро Курэ, не выпуская мотыги из рук, подошел с улыбкой к двум женщинам. Сначала он загнал в угол помешанную на танце девушку и ударил ее мотыгой меж глаз. Затем направился к женщине средних лет, которая мнила себя королевой. Та громко сказала: «Наглец! Неужто забыл, кто я?» И тогда Итиро Курэ изумленно воскликнул: «Ах! Ваше Величество Ян-гуйфэй!» Он бросил мотыгу и распростерся перед больной на песке.

В это время Амакасу, который едва пришел в себя и справился с болью, поднялся и открыл дверь клиники, чтобы выпустить других пациентов (в панике они помчались прочь), а потом снова упал на песок.

Затем Итиро Курэ, по-прежнему сжимая мотыгу в руке, спокойно поднял тело первой жертвы, Сино Асады, поклонился сумасшедшей, которую считал императрицей, и, оставив залитую кровью площадку «Клиники свободного лечения», под взглядами перепуганных свидетелей, которые молили о пощаде, направился к себе, в палату № 7.

САМОУБИЙСТВО

ДУШЕВНОБОЛЬНОГО

И ХЛАДНОКРОВИЕ

ДОКТОРА МАСАКИ

Узнав о произошедшем, доктор Масаки отдал необходимые распоряжения персоналу, а затем спокойно отобрал у безумного и яростного Итиро Курэ труп Сино и мотыгу, надел на него смирительную рубашку и кандалы и поместил в палату № 7, после чего оказал первую помощь четырем пациентам. Раны, нанесенные двум мужчинам, оказались неопасными, однако их состояние все же вызывает некоторое беспокойство. А вот две девушки получили смертельные травмы, и доктор Масаки приказал сообщить семьям об их гибели. Затем он без сопровождающих отправился в палату № 7 и обнаружил Итиро Курэ лежащим замертво — судя по повреждениям, тот бился головой об стену. Доктор Масаки спешно позвал на помощь, что спровоцировало еще большую суматоху.

В 14:30 доктор Ямада хотел доложить, что Итиро Курэ жив и, вероятно, очнется, но не нашел доктора Масаки ни в кабинете, ни на факультете, ни в больнице. Похоже, тот покинул свой пост.

НЕОСТОРОЖНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ ДОКТОРА МАСАКИ:

«СВОБОДНОЕ ЛЕЧЕНИЕ СУМАСШЕДШИХ ОКАЗАЛОСЬ НЕВЕРОЯТНО УСПЕШНЫМ!»

Пока доктора Масаки разыскивали, он находился в административном помещении университета и громко беседовал с ректором Мацубарой. Детали их разговора остались неизвестными, но, по слухам, доктор Масаки несколько раз повторил: «Сегодняшнее происшествие лишь доказывает успех свободного лечения!» Затем он расхохотался, открыл дверь и сказал: «Я распорядился закрыть “Клинику свободного лечения” (примечание редакции: “Клиника свободного лечения” была организована на частные средства доктора Масаки, и зарплата персоналу выплачивалась из его кармана). Она доставила вам много тревог, однако эксперимент завершился ровно так, как я ожидал! Завтра же ухожу в отставку. А дела я уже передал декану, доктору Вакабаяси». Расхохотавшись, доктор Масаки открыл дверь и вышел. Все, кто слышали его речь из соседней комнаты, в ужасе переглянулись, решив, что профессор сошел с ума.

БЕССЛЕДНОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПРОФЕССОРА

НАПИЛСЯ И ХРАПЕЛ КАК ГРОМ

Покинув кабинет ректора, доктор Масаки, по всей видимости, безответственно оставив погибших и раненых на попечение персонала, потихоньку направился домой в Минатомати, напился по пути и проспал несколько часов, храпя как гром. Около девяти вечера он сказал, что идет ужинать, вышел из дома и исчез. По слухам, он втайне вернулся на кафедру психиатрии университета Кюсю, заперся в кабинете и всю ночь сортировал документы.

УЖАСНЫЙ ТРУП

ЯКОБЫ БЕЗУМНОГО ЧЕЛОВЕКА

Сегодня в 17 часов двое мужчин, возвращаясь с рыбалки, обнаружили тело, которое выбросило на берег неподалеку от университета. Они доложили об этом в полицейский участок Хакодзаки, откуда на место происшествия были направлены для расследования начальник Манта и полицейский Мицукава. В результате нашлась визитная карточка доктора Масаки, что всколыхнуло общественность. На место выехали разные официальные лица: представители окружного суда Фукуоки судья Атами и клерк Мацуока; инспектор Цугава и полицейский доктор Хасэгава от управления Фукуоки; декан Вакабаяси, профессора Кавадзи, Анраку, Ота, Нисикубо и секретарь Танака от университета Кюсю.

Расследование показало: доктор Масаки оставил недокуренную сигару и шляпу на парапете у моря, заковал собственные ноги и руки в кандалы, что используют для сумасшедших, и во время прилива бросился в белом халате в воду. Смерть наступила примерно три часа назад, возможности оказать помощь не было.

Представители университета (в том числе декан Вакабаяси) от комментариев отказались. Похоже, как и в случае с инцидентом, упомянутым ранее, университет попытался замять это происшествие, но наше собственное расследование помогло установить правду. Что же касается причин самоубийства доктора Масаки, завещания он не оставил, а в его кабинете и библиотеке ничего не нашлось. К слову, он пару раз в месяц возвращался домой пьяным или же вовсе ночевал неизвестно где, что не встречало особенных нареканий.

ТАИНСТВЕННАЯ ЗАГАДКА

И СЛОВА БЕЗУМНОГО ЮНОШИ

Сторож «Клиники свободного лечения» — упомянутый ранее г-н Тота Амакасу из деревни Торигай, еще будучи забинтованным, рассказал нам следующее.

До сих пор не верится! Если бы я мог представить, чем дело обернется, ни за что бы туда не пошел. Это я виноват, не уследил… И теперь, когда «Клиника свободного лечения» закрыта, мне остается лишь уволиться…

Но знали бы вы, какая силища у того сумасшедшего! Я изо всех сил пытался его сдержать, однако, к своему стыду, ничего не смог поделать и даже потерял два раза сознание. Очнувшись, я вместе с докторами побежал в палату № 7 и увидел Итиро с окровавленным лицом. Он громко кричал, размахивая перед собой мотыгой, словно бамбуковой палкой: «Не смотрите! Не смотрите!» Подойти к нему никто не отважился. Но стоило юноше завидеть доктора Масаки, как он успокоился, улыбнулся и, указав на полуголый труп молодой Сино, произнес следующие странные слова: «Отец, дайте мне снова тот свиток, что показывали в каменоломне. Глядите, какую модель я нашел!» Услышав это, профессор Масаки сделался очень нервным, побледнел, оглянулся на нас и закричал: «Да что ты мелешь?!» — и накинулся на Итиро Курэ. Тот ударился головой об стену и потерял сознание, и только это привело доктора Масаки в чувство — он очнулся и стал раздавать указания персоналу.

Когда журналист сообщил г-ну Тоте Амакасу, что Итиро Курэ можно было спасти, он отреагировал следующим образом:

Удивительно… Когда я вошел в палату, из головы у него текла кровь. Профессор Масаки сказал, что больной безнадежен — получил сотрясение и не дышит. Однако я заметил, что у Итиро связаны руки и ноги, поэтому можно предположить, что травмы его были не так уж тяжелы.

Затем журналист сообщил г-ну Тоте Амакасу, что доктор Масаки покончил с собой, и спросил, не знает ли он о причинах этого поступка. От потрясения мужчина побледнел, а потом заплакал.

Правда?.. Я должен с ним попрощаться! Я обязан жизнью этому человеку. Несколько лет назад, еще в Америке, я скитался по улицам Чикаго, умирая от пневмонии, а доктор Масаки поместил меня в больницу. Потом он сказал: «Если хочешь вернуть должок, отправляйся в Фукуоку и жди меня там». И даже вручил мне деньги на дорогу! Приехав, я получил должность учителя дзюдо в Английской школе Фукуоки. А потом, когда доктор Масаки вернулся в университет, я стал охранником в «Клинике свободного лечения». Профессор оптимистично смотрел на жизнь, и я уважаю его как крайне благородного человека. Быть может, на отчаянный шаг его сподвигло чувство ответственности (и т. п.).

СИЛЬНЕЙШИЙ ПОЖАР В МЭЙНОХАМЕ

ОГОНЬ В ХРАМЕ НЁГЭЦУ-ДЗИ

ПОДЖИГАТЕЛЬНИЦА ИСЧЕЗЛА В ПЛАМЕНИ

Сегодня около шести часов вечера случился пожар в одной из комнат дома г-жи Яёко Курэ, по адресу преф. Фукуока, уезд Савара, Мэйнохама, 15–86, что вызвало панику в районе. Из-за ветра и установившейся сухой погоды огонь перекинулся на соседние дома и храм Нёгэцу-дзи. Расстояние не позволило расчету прибыть вовремя, и пожар принял гигантские масштабы. Яёко Курэ (сорок лет, тетка Итиро Курэ, см. выше), которая и устроила поджог, бросилась в огонь в храме и сгорела заживо на глазах у зевак. С тех пор как весной умерла ее дочь, женщина стала демонстрировать признаки психического расстройства и совершенно сошла с ума, когда услышала о смерти своего племянника Итиро, что, вероятно, и спровоцировало трагедию.

Я поднял глаза от экстренного выпуска и робко огляделся. Казалось, мою голову что-то сдавливает. Вскоре на голубой ткани узелка я заметил карточку. «Что-то еще», — подумалось мне. На открытке стандартного размера знакомым почерком было написано следующее:

Мне очень стыдно.

Это я пил тогда с профессором С.

Надеюсь на счастье в другой жизни.

Вверяю моего сына и невестку твоим заботам.

20-го в час дня.

С уважением, М.

Господину В.

Экстренный выпуск газеты выпал из моих рук и оказался на полу. Вся комната осела вместе со мной и стала тонуть. Пошатываясь, я встал со стула и проковылял к южному окну.

Над крышей с двумя трубами сияла полная луна. Она освещала мрачную площадку «Клиники свободного лечения», где уже не было ни души. И хотя еще утром мне казалось, что я вижу там ровный белый песок, теперь картина была иной: местами зияли ямы, а сухие павловнии утратили листья, и только причудливые их ветви колыхались, будто кланяясь звездному свету.

— Ну и чудеса… — прошептал я и прикоснулся рукой ко лбу, но боль, которая возникла утром, исчезла начисто. И сколько бы я ни трогал это место, ощущения не возвращались.

Я прижал руку ко лбу, продолжая искать эту боль, и оглядел тихий кабинет, залитый тусклым желтым светом. Затем я снова посмотрел на луну, источающую платиновый свет… И тут… Передо мной предстала ясная и чистая как лед правда!

В случившемся нет ничего чудесного. Совсем ничего!

Сегодня утром у меня была двойная галлюцинация, доктор Масаки называл это аутоскопией. А месяц назад у меня случился ровно такой же припадок…

Тогда, ранним утром 20 октября, еще до рассвета, я открыл глаза… Точно так же, как и сегодня, я лежал, распростершись на полу палаты № 7, а потом слонялся из угла в угол, силясь вспомнить свое имя. Потом… потом доктор Вакабаяси встретился со мной и так же проводил разные эксперименты в надежде вернуть мне память. Затем он привел меня сюда, где я, как и сегодня, видел и слышал всякое…

Потом я дочитал завещание и встретился с самим доктором Масаки, что, естественно, меня потрясло. Следуя его указаниям, я выглянул в южное окно и увидел «Клинику свободного лечения», закрытую днем ранее. В то же время я поддался внушению, которое подогревалось самым недавним воспоминанием из моего прошлого, и увидел себя в тот день, когда наблюдал за машущим мотыгой стариком. И тут боль, которую я ощущал вследствие удара об стену, внезапно вернулась.

Тогда доктор Масаки рассказал мне про аутоскопию то же, что и сегодня, и объяснение его было абсолютно правдивым. Однако моя галлюцинация оказалась столь сильной, что я не верил собственным ушам. Я сидел напротив доктора Масаки, задавал разные вопросы и в конце концов загнал его в угол. Потом он покончил с собой.

Но я этого не понял и все сидел тут, пока не обнаружил послания, написанного Тисэко в конце свитка. Как и сегодня, взбудораженный, я выскочил из комнаты и, бегая по Фукуоке, вспомнил, что оставил свиток развернутым. Как и сегодня, в беспамятстве я вернулся назад. Быть может, доктор Масаки пришел сюда, перечитал строки, написанные Тисэко, и принял последнее решение…

И мои ощущения, возникшие через месяц… они были вызваны тем же самым внушением… Значит, когда били часы, я уже находился под его воздействием. Вероятно, мое подсознание зафиксировало случайные слова доктора Вакабаяси — «месяц спустя» — и разбудило меня по прошествии этого срока, то есть сегодня утром.

Впрочем… доктор Вакабаяси тихо ушел, когда я читал эти документы, а после в комнату никто не заходил… Доктор Масаки, лысый посыльный, бисквит, чай, свиток, документы… Все это лишь мои воспоминания о том, что было месяц назад. Видимо, я снова пережил сомнамбулический припадок, не приходя в сознание… Моя голова более-менее в порядке, но мысли бегают по кругу…

Все это кажется невероятным, но как иначе объяснить немыслимые факты, которые происходят прямо сейчас?

Несомненно, в ходе эксперимента доктор Вакабаяси повторил прежние манипуляции в заданном порядке, а затем привел меня сюда. Уверен, теперь, как и месяц назад, он сидит где-то и подмечает все, что я сделал в припадке сомнамбулизма…

А что, если доктор Вакабаяси соврал, сказав, что сегодня 20 ноября 1926 года?! Тогда получается, что я давным-давно, с настоящего «20 октября 1926 года», бесконечно повторяю все эти действия?.. И все они протоколируются?..

Ох… Доктор Вакабаяси — олицетворение самого страшного, что есть в науке! Он проводит и психический эксперимент, и исследование в области судебной медицины… Он и злодей-ученый, и великий детектив.

Доктор Масаки, судьба рода Курэ, власти префектуры Фукуока, доброе имя университета Кюсю… Все и всё в руках доктора Вакабаяси! И это чудовище сохраняет бесстрастную мину!

Волна невыразимого страха прокатилась по моему телу, кожа покрылась мурашками, зубы застучали. Вся комната вдруг превратилась в огромный разинутый рот доктора Вакабаяси. Я зажмурился. Мысли мелькали, будто лопасти вентилятора…

Но если… Если все так, стало быть, Итиро Курэ — это я?..

Ох… я — Итиро Курэ.

Мой отец — доктор Масаки…

Моя мать — Тисэко…

А эта прекрасная безумная девушка Моёко… Моёко моя… Ох…

Я проклял своих родителей, проклял свою любовь и в приступе безумия, сам того не осознавая, погубил нескольких незнакомцев. Я холодный и безжалостный психический больной, готовый предать огласке грехи своего покойного отца.

— Ах! Папа! Мама! — вскрикнул я, не слыша своего голоса, но ответило мне лишь насмешливое эхо.

Стиснув зубы, я повернулся к мигающей лампе и оглядел кабинет — мертвый и тихий, как после глубокого вздоха. Сознание было предельно ясным… Балансируя на грани между грезой и сном, я медленно побрел по полу, который словно наклонился к приоткрытой двери. Снаружи на ней висел белый лист со словами «Вход воспрещен».

«Нельзя сдаваться! Нужно додумать до конца», — рассуждал я, бродя по коридору при свете луны, который лился через окна.

Оказавшись у одной из двух лестниц, ведущих в коридор первого этажа, я выпрямился, словно палка, и пошел вниз — «топ, топ, топ». Я слушал звук собственных шагов и не останавливался. Наконец, когда мне показалось, что лестница закончилась, я вдруг поскользнулся и ноги мои оторвались от поверхности. Совершив кувырок, я упал на пол…

Не помню, как поднимался и шел, но вскоре я обнаружил, что стою как статуя — случайно или нет — перед дверью палаты № 7.

Я изо всех сил пытался что-то вспомнить, но тщетно. Открыв дверь, я зашел внутрь и прямо в обуви повалился на постель, которую не застилали с утра. Дверь захлопнулась, и по комнате пронеслась странная вибрация и звук.

В это же время за толстой бетонной стеной, из палаты № 6, послышались высокие прерывистые всхлипывания.

— Братец, братец, братец!.. Я хочу увидеться с тобой! Ты вернулся! Я слышала, дверь хлопнула… Я хочу увидеться с братцем… Нет… я не сумасшедшая… я твоя сестра… сестра, сестра… Братец, братец… ответь же! Это я! Я, я, я!

Да, все это — сон эмбриона.

Я лежал на кровати, широко распахнув глаза.

Все это — сон эмбриона. Крики… черная крыша… свет из окон… Даже не так. Все, что случилось сегодня…

Я в материнской утробе и корчусь от боли, видя этот кошмар. А когда появлюсь на свет, я принесу смерть и проклятие всем этим людям… Но никто, никто об этом не знает… Одна моя мать ощущает страшные толчки…

За бетонной стеной, где я лежал, послышались крики.

— Братец, братец, братец! Братец Итиро! Это я, вспомни! Это Моёко! Ну же, ответь!

Вслед за тем последовали болезненные удары, превратившиеся в печальные клики, и что-то зашуршало.

Я лежал как мертвый, затаив дыхание, и только глаза мои были широко открыты…

«Бо-о-ом» — послышался бой часов в конце коридора. Всхлипы в соседней комнате затихли.

«Бо-о-ом»…

Всхлипы раздались вновь, еще протяжнее, еще сильнее, чем раньше. Веки мои распахнулись еще шире.

«Бо-о-ом»…

Перед глазами возникло потное, напоминающее череп лицо доктора Масаки в пенсне. Только я узнал его, как, подмигнув, оно с бессильной улыбкой растворилось.

«Бо-о-ом»…

Передо мной появилась Тисэко. Прикусив до крови нижнюю губу, она со страдальческим видом висела на шнурке. Волосы ее были растрепаны. Она посмотрела на меня немигающим взором, будто желая что-то сказать, затем глаза ее закрылись, и она грустно заплакала. Она делалась все бледнее, вдруг глаза ее снова распахнулись, а затем печально закатились.

«Бо-о-ом»…

Сино Асада, из разбитого затылка которой вытекала черная жидкость, потупилась передо мной…

«Бо-о-ом»…

Окровавленное лицо Яёко с бессильно закатившимися глазами…

«Бо-о-ом»… «Бо-о-ом»… «Бо-о-ом»… «Бо-о-ом»… «Бо-о-ом»…

Стриженная ежиком голова с разрубленной щекой… девочка с косичками и разбитой переносицей… бородатое лицо, со лба которого свисал лоскут кожи…

Я закрыл лицо руками, спрыгнул с кровати и помчался прямо вперед. Мой лоб столкнулся с чем-то твердым, перед глазами вспыхнул свет, но вскоре стало темно. И вдруг из этой темноты выплыло лицо, которое было не отличить от моего, — те же растрепанные волосы и впалые, блестящие глаза. Оно посмотрело на меня и, разинув огромный алый рот, громко расхохоталось.

— Ах! У Циньсю… — не успел воскликнуть я, как оно исчезло, будто растворилось во тьме.

«Бо-о-ом»…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Одна из японских городских легенд гласит о проклятии, связанном с «Догрой Магрой»: любой, дочитавший эту книгу до конца, испытает душевное помешательство или попросту сойдет с ума. Иногда, впрочем, легенда принимает немного другую форму: якобы, дойдя до последней страницы, читатель будет обречен вернуться к началу и читать до бесконечности, уподобившись тем самым главному герою, который (возможно) попал во временную петлю. Быть может, истоком этой зловещей легенды послужило высказывание автора, Юмэно Кюсаку, который как-то раз заявил, что эту книгу можно читать пять раз и с каждым прочтением испытывать новые чувства.

За те без малого девяносто лет, что миновали с выхода «Догры Магры» в свет, многие японские читатели пытались проверить на себе правдивость этой легенды. Но как бы там ни было на самом деле, подобные слухи отлично демонстрируют репутацию «Догры Магры» как книги сложной, проклятой, таинственной и, мягко говоря, нехорошей. Однако это лишь привлекает к ней все новых и новых читателей. «Догра Магра» стабильно входит в ежемесячные топы книг популярной японской интернет-библиотеки «Аодзора» наряду с произведениями таких классиков, как Рюноскэ Акутагава, Дадзай Осаму и Нацумэ Сосэки. По роману пишут научные работы и защищают диссертации, рисуют мангу и ставят пьесы. Отсылки к звучному названию и запутанному сюжету можно найти как в популярной японской культуре, так и в андеграундных произведениях. Из неожиданных примеров — одноименный бар в Осаке и платье, украшенное цитатами из романа. Словом, такая неувядающая популярность свидетельствует о том, что «Догра Магра» — не классика из школьной программы и не бестселлер прошлых лет, а книга в полном смысле слова культовая, обладающая армией фанатов и почитателей.

Но невозможно говорить о произведении, не упоминая его автора. Юмэно Кюсаку (1889–1936) — писатель, снискавший, пожалуй, не меньшую популярность, чем его главный труд.

Он появился на свет 4 января 1889 года в городе Фукуока на острове Кюсю и при рождении получил имя Наоки Сугияма. Отец мальчика, Сигэмару Сугияма (1865–1935), личностью был незаурядной. Политик и промышленник, чье имя связано с ультраправой организацией «Гэнъёся» («Общество черного океана»), он проводил время в разъездах между Фукуокой, Токио и Гонконгом. Мать Наоки, которую звали Хотори, не сумела поладить со свекрами, и вскоре после рождения сына Сугияма-старший развелся с женой. В результате разрыва ребенок был отправлен к бабушке с дедушкой по отцовской линии, благодаря которым маленький Наоки познакомился с классической китайской литературой и театром но. Кроме того, он увлекался произведениями Киплинга, Жюль Верна, Эдгара По и читал детективные романы. В круг его интересов входили также теннис и музыка.

В 1908 году Наоки Сугияма окончил престижную фукуокскую школу Сююкан и подал заявление о вступлении в императорскую гвардию в качестве вольноопределяющегося. После службы в Токио Наоки Сугияма стал готовиться к поступлению в университет Кэйо на филологический факультет, куда был зачислен в 1911 году. Одновременно с учебой в университете он продолжал служить в армии. Однако два года спустя отец заставил Наоки бросить университет и службу и вернуться домой в Фукуоку, чтобы управлять семейной фермой. Впрочем, из этого ничего не вышло, а сложные взаимоотношения с мачехой привели к тому, что Наоки уехал в Токио, где некоторое время жил в трущобах и бродяжничал. Затем, в 1915 году, он сменил имя на Тайдо (другой вариант чтения — Ясумити) и сделался буддийским монахом.

Монашество, впрочем, тоже продлилось недолго: в 1917 году будущий автор вернулся к мирской жизни и приехал на отцовскую ферму в Фукуоке. Там он начал писать рассказы и эссе в журнал «Кокубяку» («Черное и белое»). В следующем году он женился на девушке по имени Кура Канэда и на протяжении нескольких лет занимался журналистикой: писал заметки, репортажи из Токио, сказки для газеты «Кюсю ниппо» («Ежедневник Кюсю»). Выходили они под разными псевдонимами, например: Кадзяку Рампэй, Хоэн Сандзин, Цутихара Косаку, Кагуцути Мидори…

Но главный псевдоним — Юмэно Кюсаку — появится позже, в мае 1926 года, под ним Сугияма отправит на конкурс токийского журнала «Синсэйнэн» рассказ под названием «Зловещий барабан» («Аякаси-но цудзуми»). В переводе с диалекта, бытующего на Кюсю, «юмэ-но кюсаку» — это «мечтатель» или «фантазер». Так называл сына Сугияма-старший, небольшой любитель изящной словесности. Рассказ «Зловещий барабан» завоевал второе место и был опубликован в октябрьском номере журнала «Синсэйнэн».

Здесь необходимо упомянуть, что «Синсэйнэн» («Новая молодежь») был не просто литературным журналом. В те годы он являлся рупором всего фантастического, странного и манящего. Основанный в 1920 году, он поначалу публиковал зарубежную литературу — детективную и фантастическую. Однако курс издания постепенно менялся, и всего за три года до Юмэно Кюсаку в нем дебютировал знаменитый Эдогава Рампо, а вскоре на страницы журнала хлынул поток детективных, мистических и фантастических рассказов, которые помогли сформировать целый жанр — тантэй сёсэцу (детективная проза). Популярность журнала была такова, что им не гнушались даже представители «высокой» литературы вроде Дзюнъитиро Танидзаки или Харуо Сато.

С дебюта Юмэно Кюсаку в «Синсэйнэне» и началась его настоящая писательская карьера. На протяжении следующих десяти лет он опубликовал целый ряд повестей и рассказов, среди которых можно отметить «Ад в бутылках» («Биндзумэ-но дзигоку», 1928), «Любовь после смерти» («Сиго-но кои», 1928), «Край льда» («Коори-но хатэ», 1933), «Ад девушек» («Сёдзё-но дзигоку», 1933), «Профессор Инугами» («Инугами хакасэ», 1931–32) и многие другие. В них Юмэно Кюсаку экспериментирует с методами повествования и формой, неустанно наполняя истории мистическим и детективным содержанием. Его визитной карточкой стали два приема. Первый — ненадежные повествователи, они рассказывают о необычных, а порой даже страшных событиях, но верить им или нет, каждый читатель решает сам. Второй — рассказы-письма, чьи «авторы» оказались на грани отчаяния из-за непростых обстоятельств.

Оба эти приема нашли отражение и в «Догре Магре» — главном романе Юмэно Кюсаку. По высказыванию самого писателя, которое стало весьма популярным, на обдумывание произведения он потратил десять лет, и еще десять — непосредственно на создание. Впрочем, первое достоверное упоминание о «Догре Магре» относится к тому же знаменательному 1925 году: 23 мая Юмэно Кюсаку оставил в дневнике запись о начале работы над неким масштабным произведением. Сперва автор озаглавил его «Свободное лечение психически больного», а в 1931 году переименовал в «Догру Магру».

Фактическую достоверность романа обеспечили многократные визиты Юмэно Кюсаку как журналиста на кафедру психиатрии Императорского университета Кюсю. К середине 1920-х именно эта кафедр а сделалась центром изучения вошедшего в моду психоанализа. Юмэно Кюсаку был знаком с тамошними учеными, Macao Такаямой и Ясудзабуро Сакаки, известными психиатрами и медиками, авторами знаковых для того времени исследований. Возможно, прототипом доктора Масаки послужил доктор Сакаки, ярый сторонник «омолаживающих» операций по Штейнаху (вспомним «Собачье сердце» Михаила Булгакова). Его сомнительная деятельность не встретила поддержки среди коллег, и Ясудзабуро Сакаки был вынужден покинуть университет.

Десять лет, в течение которых Юмэно Кюсаку писал «Догру Магру», оказались, прямо говоря, бурными. По мере того как эпоха демократии Тайсё сменялась реставрацией Сёва и постепенной милитаризацией страны, развивалась и массовая культура. В ней господствовали «эротика, гротеск и нонсенс», объединенные под громким слоганом «эро-гуро-нансэнсу». Выходили многочисленные книги и журналы смелого по тем временам содержания, в них рассказывалось о вопросах пола, а также «извращенных» (хэнтай) обычаях колонизируемых народов. Среди публики рос интерес к сенсационному и пикантному. И хотя японская цензура бдительно следила за нравственностью, запрещая всякое неугодное произведение, интерес к «жареному» не стихал вплоть до начала Японо-китайской войны 1937 года.

Конечно, мода на «эро-гуро-нансэнсу» не могла не повлиять и на «Догру Магру». Вторя одному из героев книги, мы с уверенностью можем сказать, что содержание ее в высшей степени гротескное, эротичное, детективное и сплошь пронизанное нонсенсом. В самом тексте романа читатель найдет много отсылок к массовой культуре того времени (местами анахроничных), много странного и одновременно притягательного.

Однако, рисуя картину урбанизации, свойственной Японии межвоенных лет, автор «Догры Магры» явно критикует слепую, наивную веру в материализм и прогресс. Также Юмэно Кюсаку высказывает откровенное сомнение в бескрайних возможностях науки и задается вопросом о ее этических рамках. При этом никак нельзя сказать, что текст романа исчерпывается перечисленными темами. И в данном случае расхожая фраза о том, что каждый читатель увидит здесь что-то свое, как нельзя справедлива.

Когда роман наконец-то был окончен, его рукопись достигла в объеме полутора тысяч страниц. А 15 января 1935 года книга вышла в небольшом издательстве «Сёхакукан» тиражом 2450 экземпляров. Подзаголовок гласил: «Фантастически-странный детективный роман» («Гэмма кайки тантэй сёсэцу»). Через несколько дней состоялось празднование, посвященное изданию книги, на котором автора чествовали многие популярные авторы того времени, включая Эдогаву Рампо. И хотя захватывающий сюжет «Догры Магры» помог ей найти читателей, в литературных кругах книгу приняли прохладно: откровенно говоря, ее не поняли.

А спустя примерно год после выхода книги, 11 марта 1936 года, Юмэно Кюсаку — Тайдо Сугияма — скоропостижно скончался в возрасте сорока семи лет от кровоизлияния в мозг. После его смерти начался выпуск десятитомного собрания сочинений, который, однако, был прерван уже упомянутой Японо-китайской войной. А вскоре творчество Юмэно Кюсаку оказалось и вовсе забытым. Культура «эро-гуро-нансэнсу», которая подпитывала к нему интерес, отошла на второй план под натиском милитаризации. Многие писатели были вынуждены обратиться к патриотическим темам или же вовсе замолчать.

Должно было пройти почти три десятилетия, чтобы о Юмэно Кюсаку и его творении вспомнили. Ключевую роль в этом сыграла статья психиатра Сюнсукэ Цуруми «Мир “Догры Магры”» («Догура магура-но сэкай»), опубликованная в 1962 году. В ней автор попытался вписать Юмэно Кюсаку и его произведения в литературную генеалогию. За этой статьей последовали и другие, особенно актуальные на фоне контркультурных течений 1960-х годов. И так, постепенно, «Догра Магра» с ее нарочитым безумием сделалась символом сопротивления мейнстриму и начала привлекать внимание представителей андеграунда.

В 1988 году известный режиссер Тосио Мацумото снял по «Догре Магре» одноименный фильм, воссоздав сюрреалистичную атмосферу романа. Примерно в это же время «Догра Магра» была впервые поставлена на сцене театра «Гэссёку кагэкидан» («Труппа лунного затмения») под руководством Эй Такатори. В сентябре 1996 года театр даже посетил с гастролями Москву и Петербург, но это событие осталось, к сожалению, незамеченным.

В заключение хочется отметить, что, при всей своей андеграундной славе в Японии, за пределами страны «Догра Магра» остается непрочитанной. До настоящего времени ее перевели только на французский, китайский и корейский языки. Однако благодаря внушительному количеству отсылок, бытующих среди поклонников японской культуры, «Догра Магра» заслуживает, пожалуй, титул самого известного неизвестного японского произведения. Впрочем, надеемся, что уважаемый читатель сделает собственные выводы, окунувшись в безумный мир «Догры Магры» — мир, из которого отнюдь не просто вырваться…

Анна Слащёва

Примечания

1

Кэн — единица измерения длины, равная 1,82 метра.

2

Гэта — японские деревянные сандалии с двумя поперечными брусками на подошве.

3

Сяку — единица измерения длины, равная 30,3 см.

4

То есть с 1926 года.

5

Юката — летнее повседневное легкое кимоно из хлопка.

6

Дарума — японская кукла-неваляшка, обычно красного цвета, с усами и бородой.

7

Праздник Хинамацури, или «праздник девочек», отмечается 3 марта (или в третий день третьего месяца по лунному календарю). Одной из его особенностей являются изящные куклы в костюмах придворных эпохи Хэйан, которые выставляют на специальные платформы.

8

«Беседка в бамбуковой роще» — стихотворение поэта Ван Вэя (699–759) из цикла «Река Ванчуань».

9

«Милая Катюша, как горько расставание» — первые строки популярной в Японии в конце 1910-х гг. песни «Катюша» из театральной постановки по роману Л. Н. Толстого «Воскресение».

10

Каннон — богиня милосердия, считается воплощением бодхисаттвы Авалокитешвары.

11

Сун — мера длины, равная 3,03 см.

12

«Гэрэн» — по одной из версий, «дурак» на диалекте острова Окинава, по другой, — слово связано с японским «гэрэн», означающим нарочитую игру на сцене.

13

«Хараисо» — «рай», от португальского paraiso.

14

«Банко» — «скамейка», от португальского banco.

15

«Донтаку» — «выходной» или «праздник», от голландского zondag.

16

«Тэрэн-парэн» — «ничегонеделание», происхождение неизвестно.

17

Маруяма Окё (1733–1795) — художник, сочетал в своем творчестве приемы японской, китайской и восточной живописи, автор известной картины «Призрак О-Юки». Признается основоположником жанра «призрачных картин» юрэйдзу. Картины Окё считались настолько реалистичными, что породили ряд легенд о сходящих с холста призраках.

18

Мурамаса — мастер-оружейник, живший предположительно в XVI веке, основатель кузнечной школы. По преданию, клинки Мурамасы имеют дурную славу и жаждут крови.

19

Хакама — традиционные японские штаны-шаровары, похожие на юбку.

20

Фулскап — формат печатной и писчей бумаги 34,2×43,1 см.

21

Сяба (Саха, санскр.) — мир непостоянства, наша Вселенная.

22

Аби-дзигоку — самый низкий и страшный уровень буддийского ада, где заключены неисправимые преступники или клеветники на буддийский Закон.

23

Хансити — герой популярной пьесы кабуки, непутевый юноша, влюбившийся в гейшу и совершивший вместе с нею двойное самоубийство.

24

Яоя Осити (1669–1683) — четырнадцатилетняя дочь городского торговца, на почве несчастной любви пыталась поджечь лавку, за что была казнена на костре.

25

Исикава Гоэмон (1558–1594) — легендарный герой-разбойник, мастер ниндзюцу, по легенде, грабил богатых и раздавал добычу бедным.

26

Река Сандзу — в буддийской мифологии граница между миром живых и миром мертвых.

27

Дзидзо (Кшитигарбха, санскр.) — один из наиболее почитаемых бодхисаттв в Махаяне и популярное божество в Японии, покровитель детей и путников.

28

Сэмимару и Сакагами — персонажи пьесы но, слепой поэт и его безумная сестра. Считается, что они жили в эпоху Хэйан.

29

Сэнрю — поэтический жанр, по форме совпадает с хайку, но отличается сатирической направленностью.

30

«Хайфу Янагидару» — первая и самая известная антология стихов в жанре сэнрю, составлена поэтами Караи Сэнрю (1718–1790) и Горёкэну Арубэси (ум. 1788).

31

Амида (Амитабха, санскр.) — будда Безграничного Света, давший обет не достигать окончательного просветления до тех пор, пока не поможет всем существам в своем Западном раю, или Чистой Земле.

32

Фундоси — традиционное японское нижнее белье, трусы.

33

Нэмбуцу — молитвенная формула «Наму Амида буцу» («Слава будде Амиде!») в буддизме Чистой Земли.

34

От английского it, обозначает особую привлекательность. Слово вошло в употребление после популярного немого фильма «Это» 1927 года, главную роль в котором сыграла актриса Клара Боу.

35

Ёсэ — вид театрального представления, а также название небольшого театра, в котором его дают, отличается неформальностью. «Перебранка о конняку» («Конняку мондо») — одна из пьес ракуго, диалог в стиле «испорченный телефон», комический эффект которого строится на непонимании собеседниками друг друга.

36

Амэ-но Минакануси — в синтоизме первое божество (ками) и источник Вселенной.

37

Видимо, имеется в виду гаттерия — древнее пресмыкающееся, на верхней части черепа которого размещался похожий на глаз орган, реагировавший на свет и тепло.

38

Цубо — единица измерения площади, равная 3,3 кв. м.

39

Дзё — мера длины, равная 10 сяку, или 3,03 метра.

40

Хэкооби — простой широкий пояс, который обычно носили мужчины. Кусок ткани два раза оборачивался вокруг туловища и завязывался на спине.

41

Маруоби — женский пояс из украшенной парчи шириной примерно 35 см, элемент парадного костюма.

42

Хатимаки — белая головная повязка.

43

Стража Лошади — время с 11 до 13 часов. Раньше время в Японии измерялось двухчасовыми промежутками-стражами.

44

Бэнто — порция упакованной в коробку еды.

45

Ракуго — японский театр одного актера, исполняющего комические сценки и миниатюры.

46

Эйген Штейнах (1861–1944) — австрийский физиолог, пионер сексологии.

47

Сёдзи — дверь или внутренняя перегородка, состоит из прозрачной или полупрозрачной бумаги, которая крепится к деревянной раме.

48

«Проповедь праха», или «Проповедь белых костей», — одно из пасторских писем монаха Рэннё (1415–1499), патриарха Дзёдо-синсю, Истинной школы Чистой Земли. Часто читается на похоронах.

49

Уситора-но Кондзин, изначально Кондзин, — злое синтоистское божество, ассоциируемое с несчастьями и смертью, впоследствии стал верховным божеством секты Оомото-кё. По легенде, Уситора-но Кондзин в 1892 году вселился в основательницу этой секты Нао Дэгути (1837–1918).

50

«О-Фудэсаки» — буквально «кончик кисти», текст, составленный неграмотной Нао Дэгути под «воздействием» Уситоры-но Кондзина.

51

Инуяма Досэцу — один из героев романа «Сатоми и восемь псов», написанного Кёкутэем Бакином (1767–1848) в начале XIX века. Исикава Гоэмон — см. выше. Тэндзику Токубэй (1612–1692) — японский путешественник, посетивший Индию, Китай, Таиланд и Вьетнам и написавший книгу, популярный герой театра кабуки. Дзирайя — персонаж «Сказания о храбром Дзирайе», ниндзя, способный призывать жаб.

52

Эн-но Гёдзя (634–703) — полумифический основатель аскетического учения сюгэндо.

53

Абэ-но Сэймэй (921–1005) — основатель оммёдо, синкретического оккультного учения, смеси даосизма, синтоизма, буддизма, китайской философии и естественных наук.

54

Кобо Дайси, также Кукай, (774–835) — основатель эзотерической буддийской школы Сингон.

55

Икирё и сирё — мифологические существа, призраки живых и мертвых людей соответственно.

56

Отсчет лет ведется по восточноазиатской системе, когда новорожденный объявляется годовалым. Поэтому Итиро Курэ в 1926 году исполняется двадцать лет, хотя он родился в 1907 году.

57

Термин «ху» в китайской историографии обозначает все варварские племена.

58

Уруси — традиционный японский лак, служащий для покрытия посуды, мебели и других предметов быта.

59

Стерилизатор Шиммельбуша — придуманная немецким врачом Куртом Шиммельбушем коробка с решетчатым дном для стерилизации медицинских инструментов.

60

Утикакэ — женское верхнее парадное кимоно, надевалось в торжественных случаях. Цвет полной луны — иероглифическая запись словосочетания «полная луна» отсылает к известному стихотворению Бо Цзюйи «Наблюдая за луной в день Середины осени из павильона Пэньпу».

61

Кимоно фурисодэ — традиционное женское кимоно с длинными рукавами.

62

Нагадзюбан — нижняя рубаха, похожая на кимоно.

63

Юдзэн — техника окраски тканей, исключительной особенностью которой является нанесение рисовой пастой белых контуров рисунка.

64

Сигоки — пояс, используется для подтягивания подола кимоно.

65

Юмодзи — вид нижнего белья, представляет собой полотно, которое оборачивают вокруг бедер (см. ниже «косимаки»).

66

Таби — традиционные японские носки с отделением для большого пальца.

67

Косимаки — нижняя юбка. Так называемое столичное косимаки (мияко-косимаки) делалось из шерсти.

68

Мино — традиционная толстая бумага высокого качества, которая производилась на территории нынешней префектуры Гифу.

69

«Кандзинтё» — «Храмовая книга пожертвований», популярная пьеса театра кабуки. Впервые поставлена в 1840 году. Рассказывает о полулегендарном воине-монахе Бэнкэе (1155–1189), слуге Минамото-но Ёсицунэ.

70

Особенностью японского немого кино были рассказчики-бэнси, которые объясняли происходящее на экране.

71

Особые грамматические формы японского языка, выражающие уважение к собеседнику.

72

Речь идет о так называемых камерных фильмах каммершпиле, распространенных в немецком немом кино 1920-х годов, характерной особенностью которых было отсутствие титров.

73

Примерно 13,2 кв. м.

74

Хаори — накидка прямого покроя без пуговиц, надевается поверх кимоно.

75

Здесь и далее речь идет о японской гадательной системе прорицания по девяти звездам (кюсэй кигаку), разработанной на основе фэншуй и опирающейся на дату рождения человека.

76

Сугавара-но Митидзанэ (845–903) — японский государственный деятель и ученый. В результате заговора был выслан и умер в изгнании. После его смерти случилась эпидемия чумы, и, чтобы «задобрить» Сугавару, его провозгласили небожителем Тэндзин-сама.

77

Итикава Садандзи — актер кабуки Итикава Садандзи II (1880–1940), реформатор театра.

78

Лон Чейни (1883–1930) — американский актер, режиссер и гример, известен своей способностью к перевоплощению.

79

Обисимэ — декоративный шнурок для завязывания пояса (оби).

80

Камбун — письменный язык Японии, бытовавший с IX по XIX в. Основан на классическом китайском.

81

Фусума — скользящая дверь, представляет собой деревянную раму, обклеенную с двух сторон непрозрачной бумагой.

82

Оно Гадо (1862–1922) — японский каллиграф, прославился написанием азбуки кана.

83

Рокуро-куби — существо из японского фольклора, обладает удлиняющейся шеей.

84

Нукэ-куби — существо из японского фольклора, в отличие от рокуро-куби обладает парящей в воздухе головой.

85

Такасимада — «высокая симада», разновидность пучка. Обычно такасимаду носят на свадьбе.

86

Ри — мера длины, равная 3,9 км.

87

Эпоха Кэйан длилась с 1648 по 1652 год.

88

Ямасиро — провинция в центре острова Хонсю, в настоящее время южная часть префектуры Киото.

89

Ингэн (1592–1673) — китайский поэт, каллиграф, буддийский монах. В 1654 году перебрался в Японию, в Нагасаки, где основал школу дзэн Обаку.

90

Ягю — старинная школа фехтования (кэндзюцу), основана в 1568 году.

91

Тоса — одна из старейших школ японской живописи, существовала с XV по XIX век. Характерна красочным богатством и техническим совершенством.

92

Хидзэн — историческая провинция в Японии, находилась на северо-западе острова Кюсю, на территории нынешних префектур Сага и Нагасаки.

93

Т. е. 1647 года.

94

Дадзайфу — учреждение в Японии VIII–X веков, которое руководило делами провинций на острове Кюсю.

95

Тикудзэн — старинная провинция на востоке Кюсю, ныне префектура Фукуока.

96

Мироку (Майтрейя, санскр.) — одно из популярных японских божеств, считается бодхисаттвой грядущего процветания и блаженства.

97

Додзё — места, используемые для фехтования или тренировки боевых искусств.

98

Фудо (Ачала, санскр.) — божество, защитник учения в буддизме Ваджраяны, изображается как могучее человекоподобное существо.

99

Коку — мера веса, около 150 кг. Среднее количество риса, потребляемое одним человеком за год.

100

Три драгоценности буддизма — Будда, Дхарма, Сангха.

101

Чистая Земля (Западный рай, Сукхавати) — обитель блаженства под покровительством будды Амиды.

102

Три канонические сутры буддизма Чистой Земли — «Большая Сукхавативьюха сутра», «Малая Сукхавативьюха сутра» и «Амитаюрдхьяна сутра», известная также как «Сутра о созерцании будды по имени Неизмеримое долголетие».

103

Игра слов. Курэтакэ — разновидность бамбука.

104

Шесть миров в космологии буддизма — мир дэвов (богов), мир асуров (полубогов), мир людей, мир животных, мир претов (голодных духов) и мир нараков (адских существ).

105

То же, что и шесть миров, в любом из которых может воплотиться человек по закону кармы.

106

Основной принцип буддизма Махаяны: сансара — это нирвана.

107

Дзори — плоские сандалии без каблука.

108

Моммэ — мера веса, 100 моммэ — примерно 375 граммов.

109

Хитоэ — однослойное летнее кимоно.

110

Сюань-цзун (685–762, правил 712–756) — танский император. Увлекся Ян-гуйфэй (наст. имя Ян Юйхуань) (719–756), одной из легендарных китайских красавиц (гуйфэй — титул императорской жены первого ранга). Их любовь окончилась трагически: во время восстания Ань Лушаня Сюань-цзун вынужденно бежал из столицы и велел задушить возлюбленную, которую все считали виновницей беспорядков. Эта история впервые была использована поэтом Бо Цзюйи (772–846) в поэме «Вечная печаль».

111

Комати — Оно-но Комати (ок. 825–900), классическая японская поэтесса, известная своей красотой.

112

Принц Сётоку (ок. 574–622) — сын императора Ёмэя, покровитель буддизма, считается первым японским писателем; по легенде, мог отвечать одновременно на несколько прошений.

113

«Восемь псов» — см. выше. «Речные заводи» — китайский классический роман XIV века, повествует о подвигах и приключениях ста восьми «благородных разбойников».

114

Уэсуги Кэнсин (1530–1578) — знаменитый японский полководец эпохи Сэнгоку («сражающихся провинций»). Один из героев известной истории: в 1561 году Уэсуги благородно послал своему сопернику, полководцу Такэде Сингэну, некоторое количество соли, в которой тот нуждался, будучи отрезанным врагами от моря.

115

По-китайски фамилия У записывается тем же иероглифом, что по-японски Курэ.

116

Отсылка к легенде о демоне-они, который обитал в Адатигахаре и, притворяясь старухой, заманивал и убивал путников, когда те нарушали его запрет подглядывать.

117

Мондзю (Манджушри, санскр.) — один из главных будд (точнее бодхисаттв) в традиции буддизма Махаяны, учитель будд прошлого.

118

Пунья Мантанипутта — ученик Будды, архат, известен своими яркими проповедями Дхармы.

119

«Золотой демон» — роман писателя Одзаки Коё (1867–1903) о несчастной любви студента Канъити к девушке О-Мия.

120

«Злой ветер и любовная лихорадка» — роман писателя Косуги Тэнгая (1862–1952) о превратностях судьбы девятнадцатилетней Хацуно Хагивары.

121

Танабата — популярный японский праздник влюбленных, отмечается фейерверками и парадами.

122

Кан — мера веса, равная 3,75 кг.

Content

Юмэно Кюсаку
Догра Магра

ЕРЕТИЧЕСКАЯ ПРОПОВЕДЬ ОБ АДЕ УМАЛИШЕННЫХ, ИЛИ ТЕМНЫЕ ВЕКА СУМАСШЕДШИХ

ВСЯ ЗЕМЛЯ — ОГРОМНАЯ КЛИНИКА СВОБОДНОГО ЛЕЧЕНИЯ СУМАСШЕДШИХ

ВЕЛИЧАЙШИЙ ДЕТЕКТИВНЫЙ РОМАН «МОЗГ НЕ СРЕДОТОЧИЕ МЫШЛЕНИЯ»

СНОВИДЕНИЕ ЭМБРИОНА

ПЕРВОЕ, НЕБЫВАЛОЕ И НЕПОВТОРИМОЕ ЗАВЕЩАНИЕ ЧОКНУТОГО ПРОФЕССОРА

ДОПОЛНЕНИЕ К «ТЕОРИИ ПСИХИЧЕСКОЙ НАСЛЕДСТВЕННОСТИ» Практические примеры

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания