Анастасия Логинова

Саван алой розы

Пролог

август 1866, Российская империя, Санкт-Петербург,

«Новые деревни», что на Черной речке

В увеселительном саду Излера вино текло рекой, звон гитар не умолкал ни на минуту, а прямо сейчас Роза глядела, как высоко, до самых небес, прыгают акробаты. Она плохо их видела: глаза застилали слезы. Вдруг справа огненным шаром взорвался фейерверк, и Роза вздрогнула. Золотые и серебряные искры еще долго осыпались под возгласы ликующей толпы.

А небо совсем черное, должно быть, уже за полночь. Роза огляделась в поисках кого-то из знакомых, чтобы спросить, который час, но никого так и не нашла. Все ее бросили. Все.

Муж, с которым месяц назад ее обвенчал лютеранский пастор, который клялся ей в любви и верности, который увез ее от отца и матери – он первым и бросил. Сбежал с этой актрисой, с Журавлевой – Роза не сомневалась. Они исчезли нынче утром, оба, никого не предупредив – какие тут могут быть сомнения? Тем более Шмуэль сам ей признавался, что прежде был в клятую Журавлеву влюблен, да она отказала ему. Теперь согласилась, должно быть…

От друзей же Шмуэля, у которых они остановились здесь, на дачах возле Черной речки, Роза другого и не ждала. Один стихоплет, второй художник. И оба политические разговоры каждый вечер заводят, ругают царя и превозносят народников. Горячо обсуждают книжки Бакунина и во всем с ним соглашаются. Должно быть, по кабинетам уже заперлись с девицами, а про нее забыли. Все про нее забыли.

Глядя как в ночном небе снова опадают золотые искры фейерверка, Роза вдруг совершенно четко осознала: она совершила ошибку. Огромную ошибку. Ошибку, которая будет стоить ей не только репутации… а, скорее, и жизни.

Роза уже не заботилась, что ее слезы кто-то увидит. Продираясь сквозь пьяную толпу, совсем не по-девичьи работая локтями, она выбиралась прочь, туда, где не слышно смеха, и нет этих проклятых вспышек. Снова огляделась. Она бы жизнь сейчас отдала, чтобы к ней вышел Шмуэль. Она бы все ему простила тотчас! Но его не было. Только набережная над Черной речкой.

Выбрав участок у самых перил, где поменьше влюбленных парочек, Роза тяжело оперлась на кованую решетку и разрыдалась в голос. Никто не обратил внимания. Рыдающие девицы в увеселительном саду Излера – дело обычное, всем давно наскучившее.

А вода в реке и правда совершенно черная, густая. Смрадная. Глебов, стихоплет, говорит, в ней все городские сточные воды соединяются, оттого и прозвали так. Вязкая речка. Как варенье, которым маменька начиняет бейглы. Не суждено Розе больше увидеть ни маму, ни папеньку, ни братьев. И не сказать им, как сильно она ошиблась.

Роза перегнулась сильнее через кованную решетку, зажмурилась, готовая оттолкнуться туфелькой от мостовой. Хоть бы не помешал никто…

Глава 1. Кошкин

сентябрь 1894, Российская империя, Санкт-Петербург,

Здание Департамента полиции

Стук в дверь не застал Кошкина врасплох: он этого визита ждал. Тотчас подскочил со стула, оправил китель, пятерней пригладил соломенного цвета волосы. Про себя чертыхнулся, что слишком старается и опять походит на двадцатилетнего мальчишку – неловкого и неуверенного. Не чаявшего когда-то занять высокую должность и этот кабинет в доме №16 по набережной Фонтанки[1].

И все же к моменту, когда дверь отворилась, сумел взять себя в руки. Встретил гостью легкой улыбкой и по-настоящему светским поклоном:

– Лидия Гавриловна, весьма вам рад!

Прозвучало все же куда менее официально, чем он собирался произнести. Взялся за ее ручку, обтянутую лайковой перчаткой, но поцеловать не решился, только дружески пожал.

Она рассмеялась:

– И я вам рада, Степан Егорович. Очень соскучилась по вам, очень!

Лидия Гавриловна коснулась его плеча, потом потянулась и легко поцеловала в щеку. Они немало пережили когда-то вместе и, пожалуй, это было уместно. Но все же Кошкин почувствовал, как к месту поцелуя приливает кровь.

– Присаживайтесь, Лидия Гавриловна, чаю? – вновь засуетился Кошкин. – Или… право, стоит пригласить даму, о которой вы говорили? Негоже заставлять ждать в приемной.

– Та дама приедет позже. Я пригласила ее с таким расчетом, чтобы прежде успеть поговорить с вами tête-à-tête. И да, от чая я не откажусь.

Лидия Гавриловна, не тушуясь, с интересом осматривалась в кабинете. Прошлась до окна, разглядывая корешки деловых папок в застекленных шкафах; стрельнула острым взглядом на стол с разложенными там государственными документами. Потом замерла над шахматной доской в углу и позволила себе замечание, что белому «слону» следует пойти на F5 – тогда, через три хода, он поставить «мат» черному «королю».

– Белые – фигуры графа Шувалова, – мягко отозвался Кошкин. – Но я непременно передам ему вашу подсказку.

– О, так Платон Алексеевич заезжает к вам? В этом случае, лучше подумайте, как спасти черного «короля», – заметила Лидия Гавриловна, и, то ли Кошкину показалось, то ли она и впрямь подмигнула ему.

Но потом, наконец, смирила свое любопытство и устроилась на софе, в зоне для посетителей справа от письменного стола. Как бы там ни было, волнение Кошкина спало. Нарочно, что ли, она повела себя столь беспардонно? Распорядившись о чае, Кошкин куда менее напряженным вернулся в кабинет и сел в кресло напротив. Спросил:

– О чем же вы хотели поговорить?

Он не сомневался, что последует некая деликатная просьба – однако, взгляд Лидии Гавриловны потеплел, и она просто сказала:

– О вас. Я наслышана о вышей ссылке в Екатеринбург, о ранении… обо всей этой ситуации со Светланой Дмитриевной.

Со Светланой Дмитриевной его гостья едва ли была знакома – и все же Кошкин был благодарен ей уже за то, что она называет ее по имени, а не «той женщиной» – с холодком в голосе и явным осуждением, как все прочие и даже его мать.

– Если я, или мой супруг сможем чем-то помочь, чтобы разрешить эту ситуацию, – с пылом продолжала Лидия Гавриловна, – вам стоит лишь сказать. И, разумеется, мы всегда рады принять вас со Светланой Дмитриевной в нашем доме. У Андрюши, моего сына, на будущей неделе именины: надеюсь, вы окажете нам часть.

– Сколько ему?

– Будет пять.

Лидия Гавриловна, поискав в ридикюле, тотчас предъявила семейную фотокарточку. Не слишком приветливый на вид, как всегда, ее супруг, Евгений Иванович, девчушка лети восьми, отчаянно похожая на Лидию Гавриловну, и мальчуган с бескозыркой в черных буйных кудрях и открытым живым взглядом. Кошкин невольно улыбнулся.

– Я имела неосторожность рассказать Андрюше, что вы служите в полиции, и теперь он о вас только и говорит. Уверен, что у вас чрезвычайно интересная служба!

– О да, – скептически отозвался Кошкин. Помрачнел еще больше, когда понял, что придется сказать: – я буду рад поздравить вашего сына, однако не думаю, что сумею сделать это лично. Светлана Дмитриевна никуда не выезжает. По крайней мере, пока не будет оформлен ее развод.

Помрачнела и Лидия Гавриловна. Но твердо выразила надежду, что Светлана Дмитриевна передумает. Кошкин поблагодарил – и сказал уже искренне:

– Я бы не хотел подставлять вашу семью под удар. Вы и так много для меня сделали: я знаю о ваших письмах к Платону Алексеевичу, о просьбах вызволить меня из Екатеринбурга. Он рассказывал, вы писали ему даже из Парижа.

– Жаль, что я узнала о вашей ссылке слишком поздно. Возможно, сумела бы повлиять на дядюшку еще прежде всей этой ужасной истории…

– Я благодарен вам безмерно! За все, – Кошкин почтительно склонил голову. Улыбнулся: – но, боюсь, вы думаете о моем пребывании в Екатеринбурге куда хуже, чем оно было на самом деле.

– Подозреваю, что и вы думаете о моем пребывании в Париже лучше, чем оно было на самом деле.

– Что ж, очень может быть. До меня доходили слухи, что вы уже возвращались ненадолго летом 1891. Смею надеяться, в этот раз вы вернулись навсегда?

Лидия Гавриловна отвела взгляд и неопределенно дернула плечом. Кошкин понял, что затронул больную тему. Вероятно, пребывание ее семьи в Париже и впрямь не было увеселительной поездкой. Но о подробностях, о делах ее мужа, Кошкин спрашивать не решился: это были тайны совсем иного рода.

– Дядюшка пожелал увидеть Софью и Андрюшу, моих детей, в июне этого года, и выписал нас в Санкт-Петербург. Право, не думаю, что это надолго.

Кошкин кивнул. Он знал, что здоровье дяди Лидии Гавриловны, графа Шувалова, в начале этого года дало сбой, и худо было настолько, что тот поддался врачам и весеннее межсезонье провел в Крыму, на водах. Видимо, в том и кроилась причина возвращения в Санкт-Петербург единственных его родных на этом свете.

– Мы живем там же, Степан Егорович, на Малой Морской, – продолжала Лидия Гавриловна, убирая фотокарточку в ридикюль и невзначай сверяясь с часами. – Евгений Иванович много работает, а я часто прогуливаюсь с детьми в Александровском саду и именно там познакомилась с дамою, о которой говорила вам прежде – Александрой Васильевной Соболевой. Моя Софи такая непоседа, оглянуться не успеешь, как она заведет новое знакомство. На сей раз выбрала в подруги племянницу Александры Васильевны. Подружились и мы: Александра Васильевна безмерно приятная дама. А в мае этого года в ее семье случилась беда. О том много писали в газетах, и до сих пор пишут – вы и сами, должно быть, наслышаны?

– Банкир Соболев, кажется? Да, я читал, разумеется, но, право, подробностей не знаю.

Лидия Гавриловна отнеслась с пониманием: этим летом у Кошкина и своих проблем было достаточно.

– Соболевы – семья богатая и чрезвычайно влиятельная, – пояснила она. – Купцы первой гильдии, банкиры и золотопромышленники. Конечно, о вопиющем убийстве матери Дениса Соболева газетчики еще не скоро забудут…

Лидию Гавриловну прервал стук в дверь секретаря Кошкина: посетительница, которую они так ждали, пришла минута в минуту.

– Я знаю, что полиция провела расследование, но все же Александра Васильевна хотела бы провести и свое. И спросила, не могу ли я посодействовать… Право, я ничего ей не обещала, решение оставила за вами. И осмелилась обратиться к вам только потому, что у Александры Васильевны и впрямь есть некоторые сведения, которыми она хочет поделиться именно с проверенным человеком – не со всей Петербургской полиций. Я же сказала, что вам она может довериться всецело.

Кошкин был удивлен, что, пригласив посетительницу и представив их друг другу, Лидия Гавриловна участвовать в беседе отказалась. Распрощалась и ушла. Кошкин же на ее место на софе предложил сеть этой даме, Соболевой, и постарался сосредоточиться на разговоре.

* * *

Даме было около тридцати на вид. Может, больше, может, меньше – у женщин ее типа Кошкин всегда с трудом определял возраст. Худощавая, с острыми скулами, тонким, но крупным с горбинкой носом и копной черных кучерявых волос под маленькой скромной шляпкой. А еще с томными, выразительными глазами, по которым Кошкин всегда безошибочно узнавал представителей одной-единственной нации. Не очень-то уважаемой в Российской империи, но сам он, повидав к тридцати шести годам разных людей всяких сословий, давно уж знал, что по нации о качествах человек судить нужно в последнюю очередь.

Что же касается женщин, то их, будучи даже фактически несвободным мужчиной, Кошкин (не мог ничего с собой поделать) оценивал по одному единственному критерию. И Александра Васильевна была, прямо сказать, женщиной невзрачной. Совершенно невзрачной. И ее невообразимо скромный наряд, черный и траурный, это только подчеркивал. Право, если бы не знал, что сия дама из банкиров Соболевых, принял бы ее за горничную в семье среднего достатка.

Манера себя держать, вести разговор и все больше смотреть в пол, лишь изредка поднимая свои большие темные глаза в поисках одобрения да поддержки, тоже не выдавала в ней принадлежности к семье банкиров.

Разве что речь ее была совершенно не похожей на разговор горничной: голосок оказался хоть и робким, но мелодичным и совершенно девичьим, а произношение грамотным, обремененным непростыми словесными оборотами.

– Моя матушка много лет, еще до смерти папеньки, жила на нашей прежней даче, что на Черной речке, где Новая Деревня, знаете? – Александра Васильевна подняла на него несмелый взгляд.

Кошкин машинально кивнул.

– Для летнего времяпрепровождения мой брат, Денис Васильевич, приобрел участок земли возле Терийок и отстроил там прекрасный дом – но матушка в том доме никогда не бывала. Говорила, что любит старую дачу на Черной речке, что там ее сад и ее великолепные розы, которые в нашем северном климате буквально ни одного дня не смогут прожить без ее забот.

– Что же – ваша матушка сама ухаживала за розами? – изумился Кошкин.

– Да, матушка не чуралась возиться с землей – ей это нравилось. Но конечно же в ее распоряжении имелись и садовники… – Александра Васильевна в очередной раз поправила и без того аккуратную манжету на рукаве, потом одернула себя и, не зная куда деть руки, в конце концов сжала их в замок – крепко, до натянутой ткани на костяшках пальцев. – Уже два года ей помогал молодой человек, пришлый, из финнов. Его имя Йоханнес Нурминен. Ганс – как звала его матушка. Матушка всегда хвалила Ганса и отзывалась о нем очень тепло… Помогала деньгами, даже взяла в кухарки его сестру с больной дочкой, из жалости. Так вот, четыре месяца назад, в мае, маму… – Александра Васильевна еще крепче сцепила пальцы и ниже наклонила голову, говоря буквально через силу, – маму нашли мертвой в той злополучной усадьбе. Кто-то разбил ей голову, очень сильно ударил… она смогла убежать, спрятаться в подсобном помещении – в садовницкой. Закрылась там изнутри на все замки и… ждала помощи. Но помощь так и не пришла. Мой брат, Денис Васильевич, забеспокоился первым и поехал навестить матушку. И нашел ее уже мертвой. А на стене мама написала, кто это сделал.

– Она написала имя?

– Только первую букву имени – «Г». Дальше неразборчиво. Но полиция, как только узнала про Ганса, тотчас решила, что она хотела написать его имя, но не успела.

Кошкин теперь удивился, почему сказанное этой женщиной так сильно расходится с тем, что он об этом громком деле слышал. Он действительно не вникал в суть расследования, пока оно велось, но из того, что читал в газетах и слышал в кулуарах, было очевидно – полиция сыскала душегуба, и никаких сомнений нет, что виновен именно он. По словам же этой невзрачной дамы выходило, что коллеги Кошкина схватили чуть ли не первого встречного. Что-то здесь не так. И Кошкин, признаться, гораздо более был склонен доверять своим коллегам, а не этой женщине.

– Надпись на стене – единственное доказательство против Ганса? – придирчиво спросил он.

И женщина явно очень нехотя выдавила:

– Нет. Кто-то забрал деньги, дорогие картины и ювелирные украшения из маминых комнат. И тогда полиция решила, что Ганс снова стал требовать у матушки денег, та отказала, и он ударил ее. А когда матушка убежала и заперлась, то Ганс якобы вошел в дом и ограбил его. Но это абсурд! – Александра Васильевна еще раз подняла на Кошкина глаза, в которых теперь стояли слезы. – Во-первых, я часто бывала у мамы, я знаю Ганса – он не позволил бы себе ничего подобного! Требовать… боже мой, только не он! А во-вторых, матушка никогда ему не отказывала прежде. Она и сладости раньше передавала малышке Эмме, его племяннице, и мои детские игрушки, и одежду! Отчего бы она вдруг отказала? Матушка не была алчной женщиной! Ну а в-третьих, я сама, своими глазами видела ту надпись на стене, и мне показалось – хотя вторая буква начертана крайне неразборчиво, а третья и вовсе не читаема – что там явно значится «Гу», а не «Га». «Меня убил Гу…» – так написала матушка! И всё же мои доводы полиция не услышала: Ганса схватили и арестовали. Скоро состоится слушание в суде, а потом… его повесят.

Александра Васильевна опять опустила глаза в пол, а ее пальцы, сцепленные в замок, мелко подрагивали.

– Вам жаль этого парня? – спросил Кошкин.

– Да, мне жаль его. Этот же вопрос мне задал следователь в ответ на мои многочисленные доводы, а после спросил с отвратительным снисхождением, замужем ли я.

Кошкин тотчас устыдился, потому как собирался задать точно такой же вопрос. Замужем Александра Васильевна, очевидно, не была, причем, скорее, ходила в девицах, чем во вдовах.

Смущаясь собственных слез и быстро их утирая, женщина вдруг начала говорить тверже и настойчивей:

– Но дело не в жалости или сочувствии! Я бы ни за что не явилась сюда, не отважилась бы еще раз пройти через все унижения – если б у меня не появились доказательства.

Не дав возразить, она тотчас раскрыла объёмный ридикюль, скорее даже чемоданчик, что прежде стоял у ее ног. Оттуда дама извлекла внушительную стопку толстых тетрадей – не ученических, а истинно девичьих, с разрисованными акварелью обложками и старательно выведенными вензелями – и придвинула их Кошкину через стол.

«Дневникъ Розы Бернштейнъ. Апрѣль – сентябрь 1866 годъ», – было выведено чернилами на обложке.

– Это дневники мамы, она вела их всю жизнь.

– Разве вашу матушку звали Роза Бернштейн? – усомнился Кошкин.

– Да… то есть, чтобы выйти за отца, матушка приняла православие и сменила имя: по закону она звалась, разумеется, Аллой Яковлевной Соболевой. Однако дома ее по-прежнему звали Розой. А сама она представлялась чаще девичьей фамилией – говорила, что по старой памяти…

Объяснение показалось Кошкину странным, да и сама Алла-Роза удивляла все больше. Но опомниться ее дочка времени не дала: Александра Васильевна говорила теперь быстро и неожиданно напористо:

– Здесь не все дневники, а только те, что я успела перевести: мама… не получила должного образования, она неважно знала русский и писала на странной для вас смеси русского и идиша с некоторыми употреблениями иврита. Матушка была с детства крещеной лютеранкой, как и мой дед, Яков Бернштейн. Однако воспитание и образование ее было домашним, и учила ее, по большей части, моя бабушка – а она иудейка, – Александра Васильевна снова ниже наклонила голову, будто в самом деле боялась осуждения. – Словом, я сочла за лучшее поверх текста добавить перевод. Старалась писать как можно разборчивей, но, если вы не сможете прочесть что-то, выписывайте на отдельный лист, при следующей встрече я все поясню.

– При следующей встрече?..

Кошкин с замешательством глядел на стопку тетрадей, только теперь осознав, что эта женщина пытается заставить его прочесть их все…

– Да, мне нужно будет передать вам остальные дневники – их примерно столько же. Если, разумеется, вы не против взяться за это дело… – Александра Васильевна сникла, тонко угадав его настрой. Голос ее вновь стал робким да несмелым: – Лидия Гавриловна предупредила, что вы можете отказаться, и, разумеется, настаивать я не посмею. Но, молю вас, Степан Егорович, прежде чем отказываться, прочтите записи мамы! Я прочла их все – и пришла в ужас… В дневниках имеются некоторые компрометирующие мою семью сведения, и первым моим порывом было их сжечь! Возможно, я еще и пожалею, что не сделала этого… И все же я прошу вас прочесть дневники мамы, потому как в них в больших подробностях описана жизнь человека, который имеет гораздо больше причин желать маме смерти, чем ее садовник. А главное, зовут этого человека Гутман. Шмуэль Гутман. Мама… была знакома с ним в молодости. А в последнем дневнике – право, я еще не перевела его, но твердо запомнила ее слова. Буквально за неделю до гибели – и это была последняя ее запись – мама пишет, что увидела призрак из прошлого, свой самый страшный кошмар. Она боялась этого человека, Шмуэля Гутмана. И в дневниках подробно описано почему.

Глава 2. Роза

август 1866

Роза ничего не слышала, кроме своего сбитого дыхания, и ничего не видела, кроме вязких черных вод там, внизу, за перилами, на которые она опиралась.

«Хоть бы не помешал никто…» – настойчиво твердила она про себя, но сделать последний решающий шаг все не хватало духу.

И вдруг, очнувшись, осознала, что ей как раз мешают. Не Шмуэль, нет. Какие-то незнакомые люди толпятся рядом, льнут к ограждениям набережной. Но занимает их не сама Роза, а нечто другое, на что они смотрят, указывая пальцами и причитая. Проследила за их взглядами и Роза. Оглянулась туда же, на страшную Черную речку – но не вниз, а назад по течению. Там, под низким пешеходным мостком, качалась на волнах лодка, к коей и было приковано всеобщее внимание. А в лодке белело что-то, в чем Роза, не веря своим глазам, угадала очертания нагого женского тела.

Поддавшись порыву, Роза вдоль перил направилась ближе к пешеходному мостку. Огибая зевак и не отрывая глаз от зрелища. Все еще надеясь, что ей почудилось… но нет.

Девушка со скрещенными на груди руками, с лицом, обращенным в ночное небо, действительно лежала на дне лодки. На груди ее покоилась роза на длинной ножке, будто рассекающей белоснежное тело надвое. Те же розы, алые и белые, со старанием были разложены по обе стороны от девушки, ими же обрамили ее лицо, их же вплели в волосы. Волосы у девушки были красивыми – длинные, подвитые и разложенные веером на подушке из роз. Волосы были золотистыми, того же редкого оттенка, что и у актрисы Журавлевой.

Так это часть представления?..

Вероятно, что да.

Это было чересчур даже для сада Излера, но Роза вполне допускала, что здешние устроители могут опуститься и до такого бесстыдства. Тем более что зрители, отойдя от шока, уже перешли на привычные им веселые возгласы и смех. А самые смелые да пьяные принялись выкрикивать сальные шуточки, обращенные к девушке в лодке. Называли ее красоткой, просили пойти к ним и обещали угостить вином.

А Розе все не верилось. Это действительно актриса Журавлева? Надменная, острая на язык красавица, с которой Роза до сих пор боялась оставаться наедине в комнатах? Неужто Глебов позволил ей участвовать в подобном?!

Роза, вглядываясь в ее лицо, все пробиралась и пробиралась вперед. И снова упустила момент, когда настроение обитателей увеселительного сада переменилось. Какой-то пьяный смельчак, подначиваемый товарищами, спустился воду, доплыл до лодки. Бесстыдно склонился над Журавлевой, приподнял ее голову над ложем из цветов и под всеобщий одобрительный гомон напоказ поцеловал ее в губы.

Та не пошевелилась.

А смельчак, замерев на миг, вдруг уронил ее обратно. Голова девушки неестественно завалилась на бок. Смельчак отринул, будто ошпаренный.

– Да она мертвая!.. – пронесся над Черной речкой его истеричный выкрик.

– Роза! – рассек гул толпы такой родной голос Шмуэля.

Он ищет ее!

Роза очнулась и тотчас принялась оглядываться, наугад продираться сквозь толпу дальше от набережной, пока – из бесконечного людского потока к ней не выбросило Шмуэля.

Тот действительно искал ее, сходу крепко ухватил за плечи, прижал к себе.

– Куда ты подевалась? Я всюду искал?!

– Я была с Глебовым и Лезиным, а потом они…

– Не важно, идем скорее.

Шмуэль бесцеремонно перебил, схватил ее за локоть еще крепче и чуть не волоком потащил прочь.

– Постой… я не успеваю… – Роза, обутая в тесные туфли, вдруг подвернула ногу и в голос вскрикнула. Слезы уже стояли в голосе. – Куда мы спешим? И где ты был? Я думала, ты уехал с Журавлевой – после того, что ты наговорил, я именно так и думала! И что с ней, скажи на милость, она… мертва?

– Не знаю! – теряя терпение, сдерживая бушующие эмоции, огрызнулся молодой муж. – И прошу тебя, поторопись, нам нужно ехать.

– Куда?! Постой, у тебя кровь?..

Роза обомлела, а сердце ухнуло куда-то вниз. На его щеке и правда была кровь – порезы. Как от ногтей.

– Пустое. Ветками посек лицо, пока скакал на лошади, – он тащил ее за руку, даже не обернувшись.

– Куда скакал? Да постой же! – Роза, взбешенная недомолвками, из последних сил дернула руку, вырвалась. – Я не пойду, покуда ты мне все толком не объяснишь!

Он остановился наконец-то, обернулся, тяжко вздохнул. Снова прижал Розу к себе, и взял ее лицо в ладони, как делал прежде, перед тем, как ее поцеловать.

– После, после, милая, все объясню. Нынче некогда. Просто поверь мне. Ты веришь?

Роза не верила. Сердце, кажется, вовсе перестало биться после этого озарения, но Роза действительно ему не верила. Давно уже. С тех самых пор, как пожалела, что сбежала с ним, предала родных и обвенчалась тайком, как преступница. А теперь еще и это. Журавлева мертва – а у него кровь от ногтей на щеке.

– Это ты убил ее, Шмуэль? Ты? – спросила она без голоса.

А хуже всего, что он не сумел ничего ответить. Побледнел. Отступил на шаг. Даже железную хватку на ее плече ослабил. Попытался сказать что-то – да тут новый окрик по имени заставил Розу оглянуться.

Она ахнула, чуть не осев наземь. Худший из ее кошмаров сбывался на глазах. Ах, отчего она не бросилась в реку, покуда была возможность…

Трое всадников во весь опор спешили к ним. Не иначе и Шмуэль больше боялся их, чем прямого вопроса Розы. Один из всадников, не сбавляя ходу, не слушая протестов Розы, схватил ее и, будто мешок, бросил поперек седла. Не останавливаясь, ни сказав и слова, поскакал прочь.

Двое других остались с ее мужем. Только краем глаза она усмотрела, как те спешились, и один грубо толкнул его в грудь, отчего Шмуэль завалился на спину…

Глава 3. Кошкин

Горничная заглянула, чтобы позвать в столовую, и Кошкин, машинально кивнув, с чистой совестью отложил дневник Розы Бернштейн в сторону. Устало потер переносицу.

– Удружила, Лидия Гавриловна… – беззлобно проворчал он в пустоту.

Еще раз оценил взглядом стопку девчачьих тетрадок и подумал, что рехнется, когда прочтет их все. Ему и разговоров с младшей сестрой, с Варей, хватало, чтобы пресытиться дамскими интересами, а эта Роза Бернштейн даже Вареньке давала фору. Дневники сей дамы, тогда еще совсем юной, сплошь состояли из перечисления, блюд, рецептов по их приготовлению, советов по наведению красоты и пошиву платьев. Изредка они перемежались поучениями матушки и смешными, наивными рассуждениями о них самой Розы. Столь же эмоциональны и смешны были рассказы о визитах многочисленной родни, друзей да пустые сплетни о них. Еще реже встречались бессвязные цитаты из Торы, но в этом Кошкин вовсе ничего не понимал и только морщился.

В целом, Роза представала на страницах девицей до крайности наивной, поверхностной и неглубокой – но эмоциональной и порывистой. Из тех, кто прежде делает, а потом думает. Много думает, переживает, мучается, не спит ночами – а после совершает ровно ту же ошибку.

Гутман, он же Шмуэль, которого дочка Розы прочила в убийцы матери, приходился Розе мужем. Первым мужем. Или вовсе мужем незаконными, ежели брак с ним удалось расторгнуть так легко. В июле 1866 Роза, по ее собственному признанию, сбежала со Шмуэлем из родительского дома, а в сентябре уже сделалась женой Василия Соболева.

Факт первого ее замужеством был скандальным, это да. Учитывая статус самого Василия Соболева – особенно скандальным. Да и что стало со Шмуэлем Гутманом, Кошкин пока не знал, но, право, все это случилось двадцать восемь лет назад и давно поросло быльем. Где бы нынче тот Гутман ни был (да и жив ли он вовсе), до крайности сомнительно, что он бы стал ждать двадцать восемь лет, чтобы отомстить Розе Бернштейн. За что ему ей мстить, спрашивается? За то, что бросила и вышла за другого? Право, сюжет для дамского романа.

Нет, все проще и куда менее романтично. Садовник Ганс Нурминен, либо будучи пьяным, либо просто не рассчитав сил, ударил хозяйку по голове, а после ограбил. Историй подобных, в различных вариациях, Кошкин за годы службы повидал десятки.

Следовало бы отказать Александре Соболевой еще там, на Фонтанке… но Кошкин отчего-то не стал торопиться. Зачем-то взял дневники и теперь, супротив воли, читал, зная, что дочитает их все.

И, разумеется, он отметил тот эпизод – представление в увеселительном саду с нагой девушкой в лодке, свидетельницей которого стала Роза. Действительно ли это было представление? Кошкин подумал, что нужно будет непременно поднять архив уголовных дел за 1866 год…

А пока, встав из-за рабочего стола, потушив лампу, он накинул сюртук и поспешил в столовую. Негоже заставлять Светлану ждать.

* * *

Но она не упрекнула его, конечно – его ангел. Светлану Дмитриевну Раскатову (все еще Раскатову), графиню, венчанную жену другого, сбежавшую к нему, к Кошкину, с одним чемоданом, да так и оставшуюся, несмотря на все протесты, сложно было назвать ангелом. Пожалуй, что и невозможно. Но для Кошкина она именно им и была.

Тихая, умиротворенная, всегда улыбчивая, а чаще и веселая – несмотря на преступное свое положение, она ни словом, ни делом ничего от Кошкина не требовала. Даже не просила. Ни узаконить их отношения, ни посодействовать разрыву предыдущих. Разговор о разводе всегда заводил он сам, а Светлана либо горячо поддерживала, если предложенный выход ей нравился, либо молчала, склонив голову, и тогда Кошкин понимал, что на это Светлана не пойдет. А после, обвив его шею руками, она всегда говорила:

– Право, мне все равно как это разрешится, и разрешится ли вообще. Уж мне-то не знать, что свет лжив да обманчив – все держат любовниц. А благовоспитанные дамы частенько изменяют мужьям. И ничего, мир не рухнул. Если Володя не даст мне развод, то стану жить у тебя просто так. Как кошка.

И тогда оба они, соприкоснувшись лбами, тихонько смеялись над забавным ее сравнением.

– Неужто думаешь, я по визитам и выездам скучаю? – продолжала, отсмеявшись, Светлана. – Век бы их не видела! Надоели все до смерти. Разве что по театру скучаю немного. Я люблю театр, ты знаешь.

Дочка популярного в прошлом литератора, давшего ей столь необычное имя, выросшая в богемной среде, вольнодумная, смелая, острая на язык, несколько распущенная даже – Светлана и впрямь ценила искусство.

В театр да на выставки они не часто, но выбирались. Их узнавали, конечно, шушукались, строили постные мины в ответ на почтительные приветствия Светланы. А ей и правда было как будто все равно – не трогало, а, скорее, забавляло.

Со Светланой было легко. И тепло. Пожалуй, что это лето, проведенное ими вместе, в Петербурге, было самым счастливым в жизни Степана Егоровича Кошкина. Да, он был счастлив полностью и безоговорочно.

Если и омрачало его что-то, так это невеселые думы о будущем…

– Получила сегодня письмо от Наденьки, – поделилась с ним Светлана нынче за ужином.

– О, – в самом деле удивился Кошкин, – какие новости у Рейнеров, как дети, не хворают ли? Как Григорий Романович?

– Вероятно, что неплохо, иначе бы Надя мне непременно сообщила. Ты же знаешь сестру: ничего толком не расскажет, только жалуется, что Володя снова им писал и требовал меня урезонить. Чтобы, мол, домой вернулась. Вот Надя и пишет. Говорит, что мой дурной поступок доводит ее до мигреней и может плохо сказаться на карьере Григория Романовича. Да больше преувеличивает, конечно, Надюша всегда была капризной.

Кошкин промолчал, ибо опасения Наденьки о карьере мужа и впрямь были справедливыми. Да и в мигрень Нади верил, чего уж там. А потому, собравшись, озвучил то, чем были заняты его мысли:

– Нынче на Фонтанке я имел разговор с одной барышней…

– Мне начинать ревновать? – прищурила смеющиеся зеленые глаза Светлана.

– Нет, что ты. Барышню зовут Александра Васильевна Соболева…

– О, – глаза Светланы округлились, она отложила нож и вилку, с интересом внимая Кошкину. – Сестра банкира Дениса Соболева? Разговор касался ужасающей кончины их матери, не так ли? Я читала об этом в газетах, просто кошмар! Писали, что во всем виновен ее собственный садовник, но я ничуть этому не верю. Столько странностей в этом деле. Как славно, что теперь расследованием займешься ты!

– Ничего славного. И не факт, что я вовсе буду просить доверить мне расследование.

Признаться, Кошкин был обескуражен, что и Светлана уверена отчего-то в невиновности этого Ганса. Что за похититель дамских сердец!

– К тому же я склоняюсь, что виновен именно садовник, и неувязок в расследовании не вижу – покамест, по крайней мере. Меня заботит другое, Светлана. Расследование убийства матери Дениса Соболева заставит меня так или иначе взаимодействовать с Денисом Соболевым. И не мне тебе рассказывать, кто он таков, и какие связи имеет. Думаю, поведи я себя правильно… он мог бы посодействовать твоему разводу. Но прежде я хочу знать, что об этом думаешь ты.

– Светлана, уже не глядя на него смеющимся взглядом, и даже не глядя вовсе, склонив голову, неуверенно повела плечом.

– Наверное, ты прав. Только… я не хочу, чтобы это твое «правильное поведение» с Соболевым означало, что ты возьмешься за расследование и станешь делать все, как велит он. Не нужно вгонять себя в новую кабалу – из-за меня. Я и так не могу простить себе твоей ссылки на Урал.

– Отчего ты решила, что из-за тебя? Если я и сделаю это, только ради себя самого: хочу быть женатым на любимой женщине.

Светлана расцвела в нежной улыбке.

– К тому же я пока что ничего никому не обещал. Лишь подумываю съездить на место, где все случилось, да погрузиться в это дело чуть сильнее, чем на уровне сплетен и газетных статей.

О дневниках Розы он, впрочем, упоминать не стал. Хотя в беседе с Соболевым тайны, доверенные Розой бумаге, могли бы сыграть огромную роль.

Глава 4. Саша

Саша до сих пор не знала, правильно ли сделала, отдав дневники матери этому Кошкину. Фактически открыв ему все тайны их семьи. О Кошкине хорошо отзывалась Лидия Гавриловна, успевшая стать Саше подругой, – и это, пожалуй, был единственный аргумент.

Саше просто не к кому было обратиться: в достаточно узком круге ее знакомых ни одного сыщика не имелось. Не имелось даже тех, кто с сыщиками был хотя бы отдаленно знаком…

Быть может, стоило довериться братьям – Денису или Николаше. Но они бы просто не поняли ее и ее сомнений! А дневники мамы, вероятно, и вовсе сожгли. У Дениса бы точно рука не дрогнула, знай он, какие тайны хранят в себе те записи. Оба брата Александры, такие разные внешне и внутренне, как один были уверены, что в смерти мамы виноват Ганс. Доводов против они даже слышать не хотели. Братья любили ее, конечно: у них дружная и сплоченная семья. И все-таки Саша догадывалась, что братья считали ее глуповатой.

Оно так, конечно, и есть: Саша никогда не хватала звезд с неба.

Образование она получила домашнее и, несмотря на статус их семьи, довольно скромное. Батюшка, пока был жив, уверял, что девушке оно и ни к чему, достаточно уметь читать, писать и считать. Для девушки же хорошо образованной важно еще играть на каком-нибудь музыкальном инструменте и знать хоть сколько-нибудь французских слов. Он человек старой закалки. Он в самом деле так думал, полагая, что от наук у девушек только портится характер.

С самого раннего детства, сколько себя помнила, за Сашей ходила баббе-Бейла – бабушка по материнской линии. Отцу это не нравилось, он был против – и все же мирился до поры. Потом приставил к Саше гувернантку. А как баббе-Бейла умерла, поручил ее той гувернантке уже всецело.

Мадемуазель Игнатьева, очевидно, придерживалась схожих с батюшкой идей насчет женского образования, ибо проявляла куда больше усердия в обучении ее музицировнию, чем письму или счетам. Александре же фортепиано категорически не давалось.

– Руки у тебя деревянные, а пальцы короткие и толстые, как у мясника! Девочка не должна быть такой! – злилась мадемуазель Игнатьева и больно ударяла деревянной указкой ученицу по этим самым пальцам, лежащим на клавишах.

С тех пор Саша приобрела привычку прятать пальцы в кулачки или за спину. А когда пришла пора, не позволяла себе носить ни колец, ни браслетов, чтобы не привлекать внимания к своим некрасивым рукам. Заодно и серег не носила, и ожерелий, потому что уши у Саши были чересчур велики, как и нос; подбородок большой и грубый, а шея толстовата. Так говорила мадемуазель Игнатьева, и Саша, разглядывая себя в зеркале, не находила причин ей не верить. Такого большого носа, как у Саши, не было ни у одной ее подруги… Зачем, спрашивается, пытаться украсить столь отталкивающее лицо серьгами? Смешно и глупо. Лучше просто не привлекать внимание.

Мадемуазель же Игнатьева, убедившись, что на фортепиано маленькая Саша сможет сыграть разве что «Собачий вальс», да и то спотыкаясь и путаясь в нотах, сочла ее необучаемой, рассеянной, неспособной запомнить элементарных понятий. В остальных науках гувернантка уже не усердствовала с нею вовсе.

Это потом, став куда старше, Саша начала догадываться, что гувернантка ее сама мало преуспела в чем-либо, кроме игры на фортепиано: об арифметике имела понятия крайне слабые, по-русски писала с позорными ошибками, а обучение французскому сводилось к тому, что Сашу заставляли зазубривать наизусть страницы текста.

Но и это практически не пошатнуло веру Саши в то, что мадемуазель была мудрой женщиной, которую она, Саша, просто бесконечно утомила своей врожденной глупостью.

– Умом ты пошла в матушку, Саша, – говорил батюшка в редкие минуты отцовской нежности.

Говорил, вздыхал, быть может, ласково гладил ее по курчавым волосам, а потом возвращался к своим делам и забывал про Сашу напрочь.

Что до матушки… она всегда была не от мира сего. Так говорил батюшка, это видела и сама Саша, и все вокруг. Матушка, впрочем, соглашалась. Вся она была в мечтах, в бессвязных мыслях, в своих тетрадках с акварельными обложками. Саша только теперь, после ее смерти, узнала, что это были дневники, а прежде она не могла взять в толк, что она пишет. Письма? Стихи? Заглядывать в тетрадки мама никому не позволяла.

Домашние дела ее не интересовали. Визитов она чуралась. Детей с легким сердцем поручила гувернанткам и спрашивала об их успехах даже реже, чем батюшка. На детские жалобы Саши из-за большого носа и коротких пальцев рассеянно отвечала, что, пожалуй, да, так и есть. Соглашалась, что если умом Саша пошла в маму, то внешностью – в отца. Жаль, что не в нее.

И тут же матушка отворачивалась к окну и пускалась в туманные объяснения, что нос и пальцы ровным счетом ничего не значат в судьбе. Мол, вот она всегда была недурна собой: мелкие черты лица, тонкая талия, аккуратный носик, изящные белые руки. И что – разве принесло ей это счастье?

Но Саша не понимала, о чем говорит матушка. На что ей жаловаться?

Не до конца понимала и сейчас, прочтя дневники от корки до корки.

* * *

Сентябрь в этом году был мягким и неторопливым. Желтеющие листья падали в ярко-зеленую до сих пор траву, и в классной даже не закрывали еще форточек, позволив свежему, с примесью невской сырости, ветерку гулять по комнате да ворошить тетрадки Сашиных племянников. Те занимались с гувернанткой, а их тетушка, устроившись в давно облюбованном ею уголке подле окна, любовалась осенью. Вполуха слушала урок и держала на коленях ворох шелка – подол Люсиного платья, к которому Саша надставляла кружева. Племянница росла не по дням, а по часам: любимое ее платье стало коротко, и Саша решила порадовать девочку, подправив наряд. А впрочем, сегодня было не до шитья – все валилось из рук.

Когда Елена – Елена Андреевна Мишина, гувернантка детей – закончила урок, Саша и сама живо подскочила с места, надеясь, что подруга заметит неспокойное ее состояние и перекинется с нею хотя бы парой слов. Елена обладала удивительной способностью вносить ясность в сумбур Сашиных мыслей.

Правда, была занята каждую минуту: к обязанностям своим Елена относилась очень серьезно. И все-таки нашла для нее время, отправив детей мыть руки перед обедом.

– Ну так что, Саша, ты ездила?.. – последнюю фразу Елена не озвучила вслух, хоть в классной и не было сейчас посторонних.

Саша торопливо кивнула.

О том, что с утра она намеревалась поехать на Фонтанку, в полицию, к знакомому Лидии Гавриловны, Елена прекрасно знала. По правде сказать, она и склонила к тому Сашу, долго сомневающуюся в столь решительных действиях.

– Знаешь, Елена, этот человек, господин Кошкин, показался мне вполне порядочным. Думаю, такой как он не станет сплетничать о том, что прочтет в маминых дневниках.

– Так ты отдала ему дневники? Все?

Об этом девушки говорили накануне, и все-таки Елена, кажется, не верила до конца, что Саша пойдет на это.

– Лишь те, что успела перевести. Около половины.

Саша поймала на своем лице недоверчивый взгляд подруги. В нем даже была доля опаски: Саша и сама считала все ею сделанное большой авантюрой. Но если Саше действительно было чем рисковать – честным именем семьи и доверием братьев – то Елена из одного только участия болела за нее всем сердцем.

Но страхов подруга высказывать не стала. Сдержанно кивнула и поторопилась к детям:

– Все к лучшему, Сашенька, ты правильно поступила! – подбодрила Елена напоследок.

Мнением ее Саша дорожила. Елену даже Денис слушал с уважением, доверял гувернантке своих детей всецело! А вот саму Сашу к их образованию и близко не допускал. Боялся, видно, что привьет она им что-то, чему научила ее баббе-Бейла. Напрасно совершенно. Никаких особенных тайн бабушка-иудейка Саше не поведала, разве что баловала да любила ее беззаветно, как никто после бабушкиной смерти Сашу не любил. Племянники пока малы – Пете двенадцать, а Люсе десять – и пока что обожают тетушку, как умеют обожать только малые дети. Однако Саша знала, что скоро те подрастут, и обожания того она лишится. А потому ценила каждый миг, проведенный с малышами. Водила на прогулки, читала книжки и укладывала спать. Присутствовала в классной и помогала Елене да нянюшкам всегда, чем могла. Помогла бы больше, да запрещал брат Денис. Ну хоть платье Люсе выправила – и то хорошо.

С тоской глядя, как Люся с Петей подрастают, Саша отчетливо понимала, что никаких других детей она воспитать не сможет. Свои собственные у нее едва ли когда-то будут… Уж если Сашу не взяли замуж в восемнадцать, то сейчас, когда ей идет двадцать седьмой год, не возьмут тем более. Двадцать семь – это же практически тридцать. Даже самую хорошенькую девушку не возьмут замуж в тридцать лет. Что уж говорить про Сашу с ее ужасным носом?

Была некоторая надежда, что второй брат, Николаша, когда-нибудь женится, и у него появятся дети, которых Саша сможет воспитывать – но надежду эту безжалостно убивала Елена насмешливыми своими суждениями:

– Николай Васильевич – женится? Не смеши меня. Твой брат мот и повеса, Саша, он умудрился подчистую прокутить свою часть наследства, хотя со смерти вашего батюшки еще и пяти лет не прошло! Верно, так и будет до старости сидеть на шее брата. Такие не женятся. А вот дети… не удивлюсь, если они у него уже есть!

Саша в ответ на такие смелые речи немедленно краснела:

– Право, что ты говоришь такое, Леночка… Николаша бы никогда!..

Елена качала головой:

– Ах, да ты сама еще дитя, Саша!

Елена нередко позволяла себе насмешливый тон – но всегда лишь наедине с подругой. Местом своим она дорожила, и при Денисе Васильевиче, ничего подобного никогда бы не произнесла. Саше же она доверяла, и в выражении чувств была искренна, что Саше даже немного льстило.

* * *

Уже вечером, уложив детей, Елена заглянула в комнаты Саши, как делала часто – пошептаться о женском. Тогда-то Саша рассказала обо всем, что на сердце – и о следователе Кошкине, и сомнениях своих, и, конечно, о Гансе. Тема Ганса поднималась меж ними уж сотню раз, и всегда Елена заканчивала ее неизменным упреком:

– Твое увлечение Гансом до добра не доведет. В любом случае, виновен он или нет – он тебе не пара!

– Право, что ты говоришь, Леночка, я ни о чем таком совершенно не думала… я лишь не могу допустить, чтобы пострадал невиновный. А Ганс именно что невиновен! Господин, Кошкин, я уверена, во всем разберется.

После Саша тайком оглянулась на дверь – не приоткрыта ли – и, понизив голос, произнесла совершенно невозможную вещь. Произнесла, отчаянно краснея и не посмев даже понять от пола глаз:

– И даже если бы с моей стороны и были какие-то… чувства, то, конечно, я понимаю, Леночка, что мы не пара. Ганс… он очень хорош собой – а я… Словом, он никогда не обратит внимания на такую, как я. Он ласков ко мне лишь из вежливости – не думай, пожалуйста, что я этого не понимаю.

Саша все-таки подняла глаза, и увидела, как Елена устало качает головой.

– Ты совершенно себя не ценишь, Саша, – вздохнула она. – Он садовник, которого приняли на работу из милости, а ты единственная дочь купца Соболева. Поэтому вы не пара, а не потому, что ты выдумала!

Формально она была права, но… Саша понизила голос до шепота и выдавила последний и неопровержимый аргумент:

– Да мне ведь почти тридцать! Какие чувства могут быть в этом возрасте!

А Елена рассмеялась – негромко, но искренне:

– Здесь ты права, Сашенька. Мне тридцать один, и я со всей ответственностью заявляю, что в этом возрасте чувств быть не может. Лично я каждый день только и думаю о том, как буду доживать оставшиеся свои недолгие годы. Скопить бы на комнатушку – а лучше на две, чтоб одну сдавать постояльцам. Я бы тогда подобрала на помойке кота да и жила бы спокойно в свое удовольствие, ей-богу!

– Ты ведь шутишь? – с сомнением спросила Саша. – Ты такая хорошенькая, Елена, ты непременно выйдешь замуж. Не обижайся, что я упомянула возраст – я совсем не то хотела сказать…

Обиделась Елена или нет, Саша так и не поняла. Но подруга подмигнула ей и скользнула к двери:

– Посмотрю, спят ли дети, а после вернусь и причешу тебя, как в том модном журнале. Сейчас кудри, как у тебя, безумно популярны: девицы такие с утра до ночи накручивают – а у тебя от природы!

После ее ухода Саша целых три минуты рассматривала свое отражение в маленьком настольном зеркале почти без досады. Кудри ее и правда были хороши. Кудри достались от мамы.

Вернулась Елена и правда быстро.

– Спят, как ангелы, – улыбнулась она, парой быстрых движений выдергивая шпильки из Сашиных волос.

Управлялась с расческой и щипцами она удивительно ловко, и Саша, ловя в зеркальном отражении ее серьезный сосредоточенный взгляд, размышляла, о чем же та думает. Правду ли сказала, что у Саши хорошие волосы, или из желания ею порадовать? И вздохнула, поняв, что Леночке просто стало ее жаль.

Как так вышло, что сама Елена в свои тридцать один не замужем, Саша решительно не понимала. Елена и впрямь была очень хорошенькой, со внимательным взглядом карих глаз и воздушной прической из русых волос, которые она как раз подвивала с большой тщательностью. Одевалась Елена вроде бы и просто, едва ли не в то же самое, во что и Саша (вульгарности у гувернантки Денис бы просто не стерпел), одна всегда ее наряд выглядел удивительно живым. То брошку приколет у ворота, то добавит яркую ленту на шляпку, то игривые бантики пришьет к совершенно обыкновенным недорогим перчаткам.

В результате всегда, когда ни шла бы Елена по улице, мужчины оборачивались ей вслед, а иные незнакомцы приподнимали шляпы. Вечно строгий брат Денис был с Еленой мягок, почтителен и улыбчив. И даже Юлия, его жена, всегда придирчивая к внешнему виду прислуги, не находила к чему бы придраться в облике гувернантки.

Как это у Елены выходило?

Саше не овладеть той наукой никогда. Она уже и не пыталась.

– Если ты хочешь завести кота, Леночка, то можешь держать его и здесь, в этом доме, – вдруг предложила Саша, снова поймав строгие глаза подруги в зеркале. – Денис Васильевич наверняка не будет против.

– А если выяснится, что Денис Васильевич все-таки против, то я лишусь места и окажусь на помойке сама. Тебе будет очень неловко, Сашенька, когда ты застанешь меня там, просящей милостыню.

– Ох, Елена, что ты говоришь?!.

Та шутила как всегда (или же говорила серьезно), а Саша в самом деле перепугалась. Она не понимала, как можно иронизировать над такими вещами?

– Я лишь говорю, что мне, в отличие от тебя, дорогая, нельзя допускать ошибок и полагаться на «авось». А впрочем, не будем об этом. Расскажи лучше про того следователя с Фонтанки. Что он думает? Он попытается выяснить, что на самом деле произошло на даче?

Саша вздохнула, почти что всхлипнула.

– Думаю, что да. Я была убедительна и напориста, как ты советовала. Он согласился хотя бы прочесть дневники, а ведь это уже много, правда? Если он в самом деле их прочтет, я уверена, он поймет, что Ганс невиновен.

Елена промолчала, сосредоточенно подкалывая непокорную прядь шпилькой. Или она хмурилась потому что не была уверена в Кошкине? Или в Гансе? Саша не знала…

Лишь спустя полминуты Елена снова заговорила, дав понять, что не прическа так ее беспокоит:

– Если господин Кошкин возьмется за твое дело, то он наверняка посетит этот дом. Обмолвится хотя бы парой слов с Денисом Васильевичем, и с Николаем. Наверняка ему придется рассказать, как к нему попали дневники. Ты это понимаешь?

Саша вздрогнула всем телом. Она понимала это – но предпочитала не думать пока что.

«Ты не торопись, Шунечка. У тебя свой путь, неторопливый. Сперва за одно дело возьмись да и закончи, потом за второе. А пока первое делаешь – не заглядывай, что дальше будет. Жизнь большая, а ты маленькая. Богу видней, как тобой распорядиться»

Так говорила когда-то баббе-Бейла, и Саша крепко эту науку усвоила. Не торопиться и не заглядывать далеко. Сперва отнести дневники в полицию – потому что не отнести было нельзя, а потом держать ответ перед братьями за непослушание. Еще вчера Саше казалось, что целая вечность пройдет, перед тем как Кошкин явится в их дом для беседы с братьями. А сегодня Елена указала ей на то, что это может произойти в любой момент…

– Нравится? – спросила Елена, наблюдая, как Саша долго и пристально рассматривает себя в зеркале.

– Очень!.. У тебя золотые руки, Леночка!

Та улыбнулась. Постояла позади Саши еще немного и вполне серьезно спросила:

– Помочь тебе расплести?

– Нет… позже… Еще немного так оставлю. Я сама расплету, как лягу. Спокойно ночи, Леночка.

– Спокойной ночи, – усмехнулась та. Прищурилась: – когда-нибудь я уговорю тебя причесать по-моему с утра, а не на полчаса перед сном!

Саша не стала спорить. Когда-нибудь – все возможно. Жизнь и правда большая.

Глава 5. Кошкин

Осень стояла сухая и теплая – всю неделю, что редкость для Санкт-Петербурга, можно сказать, аномалия. Но полицейский экипаж мчался по накатанной дороге скоро, не вязнув в грязи, да не продуваемый всеми ветрами. Все Кошкину благоволило, даже удивительно. И людей себе в помощь удалось сыскать сразу – толковых специалистов.

Кирилл Андреевич Воробьев был тридцати четырех лет, чуть моложе Кошкина; прекрасно обращался с фотографическим аппаратом, служил на Фонтанке уже третий год и учился когда-то в университете на физической кафедре. Его работу по трасологии, науке о следах, Кошкин прочел нынешним летом и еще тогда подумал, что неплохо было бы задействовать сего автора в чем-то посерьезней краж в продовольственных лавках. Был Воробьев высоким, худощавым, словно нарочно суженным да вытянутым, и носил очки. Настоящие, а не как Кошкин, для солидности.

Но просьбу Кошкина (вовсе не прямого своего руководителя) поехать в Новую деревню, что на Черной речке, касаемо старого и вроде бы раскрытого дела об убийстве вдовы Соболевой, Воробьев откликнулся без лишнего подхалимажного энтузиазма. Но откликнулся, задав ряд весьма уместных вопросов. Был деловит, собран и, пока тряслись в экипаже, в разговор вовсе не вступал – за что получил от Кошкина дополнительный балл.

Возможно, Воробьев помалкивал оттого, что по Департаменту полиции о Кошкине ходила молва, как о человеке нелюдимом, странном и непонятном – после того, как ослушался самого Шувалова, угодил за то в ссылку, а после вернулся на прежнюю должность, как ни в чем не бывало. Должно быть, поэтому сближаться с Кошкиным никто не торопился.

Дача вдовы Аллы Соболевой стояла в самом начале главной улицы Новой деревни. Места эти были малообитаемые, давно заброшены – одно название, что новые. Кошкин знал, что пик популярности Новой деревни пришелся еще на пушкинские времена, когда знаменитый поэт проводил веселые вечера в компании друзей. В конце сороковых некто Излер, известный в прошлом делец, основал здесь заведение «Искусственных минеральных вод», прозванное в народе «Минерашками». Петербуржцы «Минерашки» полюбили, особенно полюбила определенная его прослойка, проводя здесь едва ли не каждый свой вечер и занимаясь на «Минерашках» чем угодно, только не поправкой собственного здоровья. Веселые вечера, музыка, фейерверки, рестораны, цыгане, акробаты, фокусники – все здесь было. Однако с конца шестидесятых «Минерашки» стали приходить в упадок, а после и вовсе погибли в огне пожара. Пришли в запустение и Новые деревни, потому как дачники, с открытием Финляндской железной дороги, облюбовали для себя новые места.

Но Алла Соболева, очевидно, за модой не гналась.

* * *

На месте, едва остановились, Кошкину навстречу подскочил паренек в полицейской летней форме, с потрепанной кобурой на поясе и, как положено, с шашкою на боку. Рукоять той шашки была начищена до зеркального блеска, и, по всему видно, являлась предметом гордости. Кобура же, скорее всего, болталась пустой: револьверами и городовых стражников далеко не всех снабжали, а уж уездных тем более.

– Рядовой уездной полиции Антонов! – бодро, вытянувшись по струнке, отдавая честь, отрекомендовался тот. – К вашем услугам, Ваше благородие! Изволите сразу пройти в дом аль осмотритесь сперва?

– На первом осмотре места происшествия вы лично присутствовали, рядовой? – вместо ответа хмуро поинтересовался Кошкин.

– Совершенно верно, Ваше благородие! Станового пристава Кузьмина от и до сопровождал!

– И при допросах-задержаниях присутствовали?

– Не при всех, Ваше благородие… – чуть робея, доложил тот, – однако ж садовника-чухонца задерживал лично! За что имел честь получить благодарность от господина станового пристава!

Опустить руку от фуражки без разрешения он, разумеется, не посмел, даже скосить взгляд на новое начальство не посмел. Кошкин кивнул сам:

– Вольно, рядовой.

Следовало бы осмотреться в саду: по всему было ясно, что ударили в первый раз Аллу Соболеву именно снаружи, а не внутри. Быть может, здесь и улики какие-либо получилось бы сыскать… Однако, оглядевшись, увидев разбитые дорожки, поломанные кусты да ветки, Кошкин приуныл. Если и были здесь следы, то бравая команда господина станового пристава вытоптала все подчистую. Даст Бог, хоть в протоколах перед тем успели все описать.

А впрочем, папка с документами, описями, протоколами и фотокарточками была совсем тонкой. Кошкин уже успел ее изучить, и о розовом саде в нем упомянули буквально парой слов.

– Протокол осмотра становой пристав сам заполнял или вам поручил? – спросил Кошкин, покуда Антонов услужливо открывал перед ними с Воробьевым калитку.

Кошкин прошел, а Воробьев задержался, начав расчехлять свой фотографический аппарат да прилаживать к нему треногу – видимо, заметил что-то. Кошкин лишь порадовался той инициативе.

– Господин становой пристав своих секретарей привез – они заполняли, Ваше благородие. Я лишь сопровождал и рассказывал, что да как. Кухарку барыневу, вот, потом к нему привел для допросу.

– С Соболевой или родственниками ее приходилось прежде разговаривать? Бывали здесь?

– Нет, Ваше благородие. Тихая старушка была, ни звуку. И не жаловалась ни разу. Садок-то заметный у ней, издали видать – вся округа любовалась цветочками, да и я, кажись, пару раз мимо проезжал. А вовнутрь зайти вот только теперь довелось.

Сад и сейчас, что называется, сохранил следы было красоты, даже не смотря на сентябрь на календаре. Роз, о которых говорила Александра Соболева, разумеется, уже не было – лишь высохшие да почерневшие стебли с шипами торчали кое-где. Как-никак больше четырех месяцев прошло с тех пор, когда за кустами кто-то ухаживал. Но и их остатки, высаженные когда-то рядком, с большой аккуратностью, подсказывали, что сад был хорош.

От дороги сад отделяла высокая изгородь, тоже некогда регулярно подстригаемая, дальше сам сад, вдалеке хозяйственные постройки, деревянные и покосившиеся, а посреди небольшой каменный дом с облупившейся краской на стенах и выцветшей красной черепицей. Основательный и добротный когда-то в прошлом и оттого сохранившийся до сих пор – как и все здесь.

– Так кухарка Соболевых что же, была здесь, когда все произошло? – спросил Кошкин, размеренно шагая к дому и надеясь самому понять, где именно напали на хозяйку.

– Когда произошло – нет, Ваше благородие. Выходной у ней был, так говорит. А возвернулась когда, спустя два дня, тело-то и нашла. Вон там, в садовницкой.

Антонов указал на небольшую каменную пристройку к дому. Вход в нее был совсем низкий, и вниз же уводила лестница, вероятно, садовницкая находилась в полуподвале.

– Так тело нашла кухарка?

– Она-она. Родная сестра садовника, Ваше благородие, вдова с девочкой восьми лет. А как нашла, первым делом послала посыльного к старшему сыну барыни Соболевой. Тот, как приехал да все увидел, сам уже и полицию позвал.

– Отчего же кухарка в полицию не обратилась, а к Соболеву? Что говорит?

– Испужалась, – пожал плечами рядовой Антонов. – Денис Васильевич, говорит, строгий, требовательный, велел, чуть что с матушкой приключится – сразу за ним посылать.

Дело, в общем-то, обычное: на памяти Кошкина весьма редко прислуга решалась сообщать о громких преступлениях в полицию, в обход хозяев.

Пока Антонов договаривал, Кошкин уже остановился на выложенной камнем дорожке: на небольшом ее клочке отчетливо виднелись бурые пятна. И кусты подле были поломаны сильнее прочих. Видел ли этот след становой пристав Кузьмин или нет, но Кошкин жестом подозвал Воробьева и попросил сделать несколько кадров. До лестницы в садовницкую отсюда было с десяток шагов и никаких прочих дверей или укрытий рядом не располагалось. Похоже, что бежать Алле Соболевой и правда больше было некуда.

Ну а после, решив, что едва ли найдется здесь что-то еще, велел показать Антонову, где нашли хозяйку дома.

* * *

Садовницкая и впрямь находилась в полуподвале. Тяжелая дубовая дверь отворилась с протяжным скрипом, выпустив наружу ароматы сырости и отголоски печально-знакомых Кошкину запахов разложения. Прошло четыре месяца, но такие запахи выветриваются крайне неохотно.

Электрического света внутри ожидаемо не было – слишком старый дом для городских новшеств. Однако под потолком имелось несколько узких зарешеченных окошек, через которые проникал свет, и в садовницкой вовсе не было так уж темно. К тому же имелся запас свечей и масляных светильников, которые Антонов сноровисто стал поджигать – видимо, не в первый раз.

Всполохи света тотчас показали, что стены в помещении светлые и каменные, очень неровные; потолки низкие, а мебели совсем немного. Только ящики с землей и рассадой, емкости с водой и садовые принадлежности – лопаты, грабли, ножницы. Какие развешаны на стенах, какие просто свалены на пол.

Сам же пол представлял собою зрелище страшное… бурые потеки, отпечатки подошв, рук, мазки, целые лужи, высохшие теперь уж, но не оставляющие сомнений, чем они являются. Кровь. Очень много крови.

Пол в подвале тоже был каменным и, конечно, после случившегося его никто не думал отмывать.

– Вот, Ваше благородие… здесь все и произошло…

Рядовой Антонов осторожно переступал с одного чистого участка на другой, дабы на попасть сапогом в пятна засохшей крови. Последовал его примеру и Кошкин, хоть было это непросто.

– Заперлась здесь хозяйка на ключ и забаррикадировалась, чтобы, значит, убийца следом не вошел.

– Так она сумела придвинуть что-то к двери? – удивился Кошкин. Невероятным казалось, что при такой кровопотере женщина еще что-то двигала.

– Да, Ваше благородие, вот эту самую кадку, а еще скамейку. Кухарка говорит, насилу дверь отворила, когда явилась.

– Но все-таки отворила… – хмыкнул Кошкин. – А почему убийца того же не сделал?

– Не могу знать, Ваше благородие… – растерялся стражник, – должно быть, ключа не было.

– У садовника не было ключа от садовницкой?

Обстоятельства дела становились все любопытней. Рядовой Антонов же только развел руками.

Кошкин, меж тем, осматривался. Помещение было небольшим, шагов шесть в длину и в ширину столько же. Среди сваленных на полу садовых принадлежностей некоторые были перепачканы в крови: должно быть, хозяйка схватила их, думая защититься, потом бросила. Она явно была активна и, пожалуй, действительно смогла бы защититься в первые часы после удара. Но ушиби головы коварны. Часто даже малозначительные, на первый взгляд, имеют печальные, а то и летальные последствия. Алла же Соболева, оставшись с серьезной травмой, без докторской помощи, совершенно одна в этом подвале – была обречена.

– Там что? – хмуро кивнул Кошкин на темный проход в стене.

– Выход, Ваше благородие – прямо в дом, под лестницу. Однако ж заперт, увы. Видать, сама хозяйка и закрыла, да позабыла о том. Так и осталась в погребе, бедолага.

Но с осмотром коридора и «выхода» Кошкин решил повременить, ибо стена сразу напротив двери уже завладела его вниманием целиком и полностью, едва на нее упали лучи от лампы. В ее свете сразу бросались в глаза неровные прерывистые мазки, бурые, въевшиеся в светлый камень. Мазки сами собою складывались в буквы, а буквы в целую фразу, растянувшиеся в строку. Бодро начавшаяся в середине стены, строка имела заметный крен вниз, а последние ее буквы и вовсе были чуть выше пола, заканчиваясь крайне неразборчиво.

– Здесь ее нашли, возле стены, – шмыгнул носом Антонов. – Пальцы в крови перемазаны, голова к стене повернула. Ну да в протоколах все есть, там и фотокарточки приложены.

Фотокарточки Кошкин уже рассматривал, но не поленился и сейчас раскрыть папку и, подсветив лампой, свериться с ними.

Алла Соболева и впрямь лежала прямо под надписью, а правая рука ее была запечатлена приваленной к стене – ровно в том месте, где кончались неразборчивые буквы.

– Проводили почерковедческую экспертизу? – спросил Кошкин.

– Нет… – растерялся Антонов. – Какая уж тут экспертиза, Ваше благородие, ясно ж все, как божий день!

– Господин Воробьев, – вместо ответа обратился Кошкин ко второму сыщику, – поручаю вам запечатлеть надпись на стене целиком и каждый фрагмент по отдельности. С разных ракурсов, в отличном освещении. Стражник Антонов вам поможет со светильниками. А после… словом, нужно добыть образцы почерка вдовы Соболевой и убедиться, что надпись сделана ею.

– Хорошо, Степан Егорович, – ровно ответил Воробьев, тоже поднимая лампу повыше и с прищуром вглядываясь в надпись. – Думаю, это можно устроить: некоторые буквы, особенно вначале надписи, имеют несколько м-м-м… особенностей.

Приглядевшись, Кошкин и сам в этом убедился. Буквы в первых двух словах были ровными, округлыми, размашистыми, а, например, «н» и «я» даже имели игривые волнообразные перемычки, какие часто используют женщины. Поручая провести экспертизу Кошкин поначалу мало надеялся на успех – однако Воробьев сумел воодушевить, что из этого и правда что-то выйдет.

Что касается общего смысла фразы, то она хоть и была построена кривовато, смысл имела вполне определенный.

«Меня убиват Г»

Именно «убиват» – не «убил», как сказала Кошкину дочь Соболевой при их встрече. И, хотя Александра Васильевна настаивала, будто после «г» идет гласная «у» – Кошкин этого совершенно не увидел. Буква была смазана. Удлиненную петлю внизу можно было принять за часть буквы «у», но ровно с тем же успехом это мог быть след от непроизвольного движения руки. Дописывала эту букву Алла Соболева явно в последние мгновения жизни…

Однако с большой вероятностью можно было сказать, что буква «г» была заглавной, как первая буква имени. Ибо ее верхушка явно возвышалась над другими. Она была написано просто, без излишеств, как буквы в первых словах: из двух четких линий, составленных под прямым углом – однако так, что совсем не походила на «т», например.

Глядя на эту надпись, снова сверившись с фотокарточками, сделанными становым приставом, Кошкин едва заметно покачал головой. Похоже, что вдова Соболева все же пыталась написать имя «Ганс». Все на это указывало. Ну а то, что у садовника не оказалось под рукой ключа от его собственной садовницкой, можно было объяснить тысячей причин. Самая вероятная из которых – раз ударив хозяйку, он вовсе не собирался ее добивать. Быть может, что и ударил-то случайно. В этом случае, если Александре Васильевне так уж жаль этого садовника, адвокаты могут добиться для него каторги или тюремного заключения – вместо виселицы.

– Орудие убийства нашли? – спохватился Кошкин о главном. Даже пролистнул страницы дела, думая, что просмотрел не все.

– Нет, Ваше благородие, – опять робея, доложил Антонов. – Молотком, видать, ударил, злодей: рана ого-го была! Прямо на темечке. А молоток, может, в реку сбросил. Ни в доме, ни в саду так и не нашли.

Кошкин хмыкнул и тут же одернул себя. Если садовник Ганс не поленился избавиться от орудия, коим ранил хозяйку, так значит знал, что убил. Или что она умрет в самом ближайшем будущем.

– Кирилл Андреевич, – обратился он к Воробьеву, занятому расстановкой света. – Будьте так добры, как закончите с фотосъемкой, возьмите образцы со стены и убедитесь, что это кровь. Сумеете?

Отозвался тот не сразу. В знакомой уже вдумчивой манере изучил сиену с прищуром, едва не носом елозя по светлому камню – но заключил бодро:

– Вполне. Не на месте, конечно: придется соскобы со стены взять и отвезти в лабораторию. Но доказать, кровь ли это, можно.

Кошкин кивнул. Воробьев ему нравился все больше.

Вопрос был не праздный, потому как, в теории, надпись мог сделать кто-то уже после смерти Аллы Соболевой – чтобы оговорить садовника. Ее собственная кровь к тому моменту, скорее всего, уже засохла бы или стала вязкой. И кому-то могла прийти в голову идея сделать надпись чем-то другим, весьма на кровь похожим. Жаль, не выйдет узнать, кровь ли это животного или человека, но, по крайней мере, любой другой краситель получится исключить.

– Это что же – во всем подвале не нашлось ни карандаша, ни клочка бумаги? Что за необходимость такая – кровью не стене писать? – спросил Кошкин, вновь пролистывая материалы дела.

Прочтя некоторые из дневниковых записей вдовы Соболевой он уже знал, что она склонна к драме, но чтоб настолько…

– Не нашлось, Ваше благородие! – заверил Антонов. – Ни клочка, ни карандаша. Дамы, бывает, того, на поясе писчие принадлежности носят, но старушка не такая была. При ней только часики нашли и сережки.

Кошкин не стал придираться – хоть и казалось это ему странным. Решил, что чуть позже сам осмотрит с лампой каждый уголок. Вдруг еще что найдется? Но пока что решился осмотреть коридор, что вел, по словам Антонова, прямиком в дом.

– Зачем понадобилось соединять садовницкую с жилой частью? Расспросили хозяев? – поинтересовался он, протискиваясь в довольно узкий проход.

Стены здесь тоже были каменными и белыми. И тоже то там, то тут имелись бурые отпечатки, подсказывающие, что Алла Соболева по коридору прошла, наверное, не единожды.

– Так проход не с садовницкой соединяет, а с винным погребком, – хмыкнул Антонов.

В коридоре и правда имелось ответвление: узкий проход безо всяких дверей, который расширялся в прямоугольную нишу. Подняв лампу над головой, Кошкин оглядел совершенно темное, заброшенной помещение с парой бочек вдоль стены и внушительным количеством рядов стеллажей, сплошь уставленными пыльными бутылками.

Немало бутылей, а впрочем, отсутствовало – даже на беглый взгляд – о чем красноречиво говорила пыль на стеллажах, аккуратно очерчивающая донца несуществующих бутылей.

– Ваша работа? – мрачно поинтересовался Кошкин.

– Господь упаси, Ваше благородие! Да мы бы ни за что… – Рядовой густо раскраснелся вопреки словам. – Кухарка говорит, барыня не охотница была до спиртного, но вот сыновья ее, особливо младший, наведывались часто именно за винцом. Соболевы-то прежде виноторговцами были, виноградники имели на югах – с той поры и запасы.

– Узнаю, что мародерствовали – под суд пойдешь, – заявил Кошкин резко.

А впрочем, он не сомневался, что некое количество бутылей с вином точно ушло, и наверняка не без молчаливого разрешения самого станового пристава. Бутылок здесь десятки – кто их считать будет?

Но больше Кошкина интересовали не бутыли, а стены в нише. Из того же светлого грубого камня, которые, если задеть перепачканной в крови рукою, не отмыть никогда. Но крови как раз не было, сколько Кошкин не высматривал – ни на стенах, ни на полу. Едва ли Алла Соболева сюда заглядывала.

Взмахнув лампой в последний раз, он вернулся в коридор и теперь уж дошел до его конца – упершись, к своей неожиданности, в литую чугунную решетку, вместо двери. Запертую, конечно.

– Ее что же так и не отпирали? – спросил он Антонова.

– Нет, Ваше благородие. Надобности не было… да и ключи кухарка сыскать не смогла. Но, ежели хотите, сломать замок можно – господин Соболев согласие дал.

– Не надо покамест…

Там, за решеткой, как и обещал Антонов, была уже хозяйская часть дома – передняя, кажется. Из окон лился дневной свет, отсюда вела лестница на второй этаж, красовался низкий столик на резных ножках и большое напольное зеркало. А чуть дальше высокий шкаф, должно быть, для верхней одежды.

Выходит, Алла Соболева, подперев дверь в садовницкой, бросилась бежать сюда – надеялась попасть в дом. Была так близка к спасению, но спасения не получила. Решетка, была тяжелой, ее и мужчине едва ли получится сломать, а уж женщине… Но Соболева пыталась: прутья решетки в некоторых местах были сильно перепачканы кровью. Вдова трясла их руками и, быть может, пыталась разжать. Капли засохшей крови были и на полу, под самой решеткой. Вероятно, Соболева и на помощь звала – но не дозвалась.

– Так что же, кухарка уехала на два дня, а брат ее – этот Ганс? Был он в доме или нет? Сам что говорит?

– Ну так… – замялся рядовой, – работать-то должен был – в саду возиться, но говорит, что не было его здесь ни разу за все два дня. Запил, мол. Брешет, ясно ж, как Божий день.

– Запил… – хмыкнул Кошкин больше про себя. – А дочка вдовы говорит, что садовник положительный со всех сторон. Да и стала б вдова пьющего держать?

– Брешет-брешет, Ваше благородие! – поддержал Антонов, – даже сестра евойная обмолвилась, что братец только по большим праздникам за воротник закладывает. А чтоб два дня на работе не появляться – не было такого ни разу!

Отвечать Кошкин не стал, все больше убеждаясь, что и с самим садовником Гансом ему придется побеседовать. А после, опять подняв лампу над головой, принялся внимательно осматривать стену возле решетки. Бурых мазков, капель, потеков здесь было много, и Кошкин справедливо надеялся, что Алла догадалась оставить какие-то подсказки именно на этой стене.

Но ничего похожего на подсказку не было.

Что странно. Здесь больше света, здесь теплее и не так пахнет подвальной сыростью. А еще больше вероятности, что кто-то из родственников или прислуги, вернувшись, сразу увидят ее. По-хорошему, Соболевой следовало бы оставаться здесь до конца и ждать. Зачем она вернулась в садовницкую? Сделать надпись на стене она могла здесь с тем же успехом…

А потом Кошкин прищурился. Даже присел на корточки, чтобы лучше увидеть – подсветил себе лампой. Но отсюда было не разглядеть: заинтересовавший Кошкина предмет был там, за решеткой. И Кошкин, тотчас сорвавшись с места, бросился назад по коридору.

– Кирилл Андреевич, – не слишком почтительно, на бегу и не оборачиваясь, позвал Кошкин, – будьте добры, отложите ваше занятие. Мне нужны вы и ваш фотографический аппарат. Сейчас!

Что по этому поводу думал Воробьев, который только-только установил треног в нужном положении, Кошкина, по правде сказать, не интересовало. Он торопился в дом, боялся, что ему померещилось. Вырвался из сырого помещения садовницкой на свежий воздух, следом за Антоновым по узкой тропинке обогнул дом и вышел к фасаду. Вбежал в переднюю и, сходу упав на колени, заглянув под плательный шкаф, все же увидел среди плотных хлопьев пыли то самое. Тонкий искусно выполненный женский перстень с небольшим ярко поблескивающим алмазом в середине.

– Рядовой, какие, говорите, сережки у вдовы были, когда ее нашли?

– Да вот такие же, с белым камушком… – растерянно произнес тот, щурясь на перстень.

Следящие за модой дамы, даже и преклонного возраста, обычно очень трепетно относились к тому, чтобы сережки, заколки, браслеты и кольца подходили друг к дружке. Кошкин на червонец готов был спорить, что этот перстень не просто был обронен когда-то по случайности, а снят с пальца и брошен сюда через решетку самой Аллой Соболевой, запертой в каменной ловушке. Оставалось только выяснить, зачем.

Глава 6. Роза

июль 1866

Странно, но Роза совсем не страшилась ни побега своего, ни венчания, состоявшегося поздним вечером, почти украдкою, в маленькой лютеранской церкви на Васильевском острове. Вместо матушкиных объятий и наставлений ее сопутствовали просьбы молодого мужа быть осторожной и поторапливаться; вместо дорогих сердцу гостей – незнакомые лица приятелей Шмуэля с университетских курсов. Роза тогда даже имен их не знала. Вместо обручальных колец – пылкие, горячие поцелуи Шмуэлем кончиков ее пальцев. А еще его признания, будоражащие душу и воображение:

– Я люблю вас, Роза. Люблю безумно и страстно. Клянусь, вы не пожалеете, что сделали свой выбор!

А впрочем, те поцелуи и признания куда важнее колец: Роза отвечала молодому мужу влюбленным взглядом, верила ему и была счастлива в той церкви, бесконечно счастлива!

По крайней мере, подвенечное платье она за собой оставила. Шмуэль умолял нарядиться во что-то удобное и практичное, но Роза была непреклонна. Расшитое бусинами платье цвета слоновой кости и белая вуаль, которую она сама наспех прикалывала к волосам шпильками уже в экипаже.

В том же экипаже, после скоротечного венчания, состоялся еще более скоротечный «банкет». Приятель Шмуэля, Сергей Андреевич, просивший называть его по фамилии – Глебов, вынул из-под полы плаща бутылку шампанского и под всеобщий смех и одобрительные возгласы, лихо вскрыл ее, ударом палаша по горлышку. Осколки стекла, брызги, белая пена фонтаном разлетелись во все стороны, перепачкав и нарядное платье Розы, и ее белоснежную вуаль. Но мужчинам, конечно, не было до этого дела, да и сама Роза, поддавшись необъяснимому веселью, только смеялась – громко, бесстыдно, запрокинув голову и за шею обнимая своего молодого мужа.

– Пожалуйте, Роза Яковлевна, специально для вас припас! – Глебов добыл откуда-то еще и бокал, а наполнив его до краев, подал новобрачной.

Роза замешкалась, но совсем ненадолго. Спиртного она до этого не пила, даже не видела столь близко наполненных рюмок. Однако побег из дому и так уже перевернул ее жизнь с ног на голову. Она теперь взрослая! Она жена. Она сама себе хозяйка и не обязана соответствовать матушкиным представлениям о благочестии! Махнув на все рукой, Роза чуть пригубила вино – и ей сделалось еще веселее, и в голове зашумело от радости и предчувствия новой прекрасной жизни.

Это был превосходный вечер. Безумный, сумасшедший, дьявольский и бесстыдный – но самый лучший из всех вечеров, пережитых Розой. А после, разумеется, ночь с любимым, пылкая и страстная. Оказалось, то, что происходит в спальне между влюбленными, вовсе не так страшно, как, основываясь на слухах и обрывках разговоров взрослых, думала Роза прежде. И что без обязательных в таких случаях советов матушки Роза вполне способна догадаться, что делать. Это только усилило ее уверенность, что все у них со Шмуэлем будет прекрасно – куда лучше, чем до сих пор.

И пробуждение ее было прекрасным. Июльское утро, солнечное и светлое. Пока жила в родительском доме, Роза не имела горничной – а тут причесывать и одевать ее явилась миленькая румяная крестьянка Нюрочка. Она-то и подсказала, что господа уже позавтракали и ушли на прогулку, а в доме осталась только Валентина Михайловна, которая завтракает нынче в саду. Роза тогда несказанно обрадовалась. Ведь, значит, у нее появится подруга! И скорее помчалась в сад.

И Валентина тоже как будто была ей рада. Так казалось поначалу. Угощала пирожными с лимонным кремом и рекомендовала пить на завтрак кофе, а не чай. Но Розу расстроило уже то, что Валентина Михайловна оказалась несколько старше, чтобы стать ей подругой. Даме было уже за двадцать, а то и все двадцать пять. Еще Розе не понравилось, что дама была очень уж красива. Слишком, с перебором. Нет, Роза не завидовала, ничуть! Себя она считала девушкой очень хорошенькой, и имела тому немало подтверждений. Роза имела выразительные темные глаза, пухлые губки, изящные черты лица и тонкую талию. Это ли не повод считаться хорошенькой? Но красота Валентины была другой. Таких, как она не называли симпатичными или хорошенькими – нет. Ради таких убивали на дуэлях и стрелялись сами. Посвящали таким тома стихотворений и не забывали всю жизнь, поговорив один вечер. Ради таких начинали войны и бросали к их ногам целые царства.

Вряд ли Роза поняла всю суть Валентины Журавлевой, едва ее увидела, но, без сомнений, почувствовала очень хорошо. И тотчас невзлюбила.

А после Роза заметила, что и радушие Валентины напускное, неискреннее. И первый болезненный укол Роза получила, когда новая знакомица спросила прямо и без тени смущения:

– Долго ли вы намереваетесь гостить у Сергея Андреевича, милочка?

И от обращения этого, и от тона, обманчиво-дружелюбного, Роза признаться, растерялась. Уже чувствовала, что не следует быть с этой дамой откровенной, но зачем-то стала отвечать искренне, как думала.

– Прово… я не говорила еще Шмуэлю, но я намереваюсь написать матушке и батюшке и чистосердечно во всем признаться. Надеюсь – да нет же – я уверена, они простят нас и помогут Шмуэлю встать на ноги.

– Кто ваш отец?

– Батюшка занимается банковским делом, а братья работают с ним.

– О… – вскинула брови Валентина. Ее красивые губы изогнулись в неискренней улыбке: – так Шмуэль весьма выгодно женился?

Розу бросило в жар. Она буквально почувствовала, как пылают ее щеки. И с той поры уж окончательно стало ясно, что дружбы не сложится. Роза изо всех сил пыталась держать себя в руках, быть холодной и высокомерной, как эта дама. Но получалось плохо.

– Что вы! Банк батюшки совсем невелик… мы не богаты… У нас всего пять комнат и одна служанка… А матушка сама готовит обед!

– Право слово, охотно верю вам, дитя! – рассмеялась Валентина и, слава богу, прекратила поток излияний Розы – не то бы она еще много рассказала, чего не следует. – Шмуэль любит вас, это очевидно. Видели бы вы, как теплеет его взгляд всякий раз, как он о вас рассказывает. Я всего лишь хотела сказать, милочка, что было бы хорошо, если б ваш батюшка и правда вас простил. Любовь любовью, но нищета убивает все чувства.

– Но Шмуэль не нищий! Он учится на доктора и дает частные уроки. Мы не пропадем!

– Шмуэля исключили еще весной, – холодно пресекла ее Валентина. – Разве он вам не сказал? Впрочем, уже вижу, что не сказал. Досадно. Не выдавайте, что это я вам все разболтала, милочка. Не желаете прогуляться со мной по саду? Здесь прекрасные виды.

– Нет! – резче, чем следовало, огрызнулась Роза.

Валентина поняла ее правильно, хмыкнула напоследок, и с той поры они беседовали крайне мало. Неизвестно, что Валентина, а Роза нарочно старалась избежать встречи с этой высокомерной и злой дамой. Зато некоторое подобие дружбы сложилось у нее с горничной Нюрой, бывшей крепостной, ее ровесницей.

Виды в усадьбе Глебовых, точнее на даче – как называли ее все здесь – были и правда чудесные. Небольшой, но уютный каменный дом, огромный сад, выходящий к Черной речке, пригорок с беседкой, откуда по вечерам можно слушать музыку и любоваться фейерверками, что запускают в саду господина Излера. Розу все здесь приводило в восторг!

Но более прочего ей полюбился закуток сада с оранжереей, где садовники выращивали самые настоящие розы. Девушка прежде и подумать не могла, что эти цветы – ее любимые цветы – можно вывести здесь, в Санкт-Петербурге, с его переменчивой погодой, вечными дождями и почти полным отсутствием солнца. Но оказалось, что можно. Батюшка Нюры был одним из садовников, и молоденькая горничная немало знала об уходе за цветами – чем охотно делилась с любопытной Розой. В награду же та читала служанке вслух свои любимые романы, пока та была занята шитьем да уборкой. Библиотека на даче Глебова была превосходной, и скучать Розе не приходилось.

Тем более что, хоть и не сложилось с подругой, Роза была уверена, что друзья Шмуэля станут прекрасными друзьями и ей. Так она думала поначалу и, в отличие от знакомства с Валентиной, предпосылки к тому были отличные.

Взять хотя бы то, что мужчины в этом доме преспокойно вели разговоры о делах хоть в столовой за обедом, хоть в гостиной за чаем. Хоть на прогулке, хоть за вечерним любованием фейерверками. Отец и братья Розы много работали, постоянно были заняты – но все их совещания проходили исключительно за дверьми кабинета. Покуда Роза с матушкой и их единственной служанкой готовили обед или занимались шитьем. Это казалось естественным, самым обычным порядком вещей.

В доме же Глебова все важные вопросы, и даже политика, обсуждались прямо при ней! И при Валентине. Хоть та и морщила носик да чаще уходила. Роза же буквально потрясена была таким доверием. Ее считают достойной. Равной. И принимала она это, разумеется, только в положительном ключе: такое отношение ей льстило.

Что до самих разговоров, то она слушала мало. Пыталась вникнуть, конечно, но большая часть усердий уходила, чтобы унять трепет от того, что ей просто позволили здесь быть. И чтобы лицо ее выглядело одухотворенным, вдумчивым, соответствующим их речам. Роза мало слушала и мало понимала, но смотрела на мужчин, на любимого, восхищенными глазами и точно знала, что они необыкновенно умны, просвещены и высоки помыслами. И, увы, что даже ее батюшка не сравнится с ними, не говоря уже о братьях.

Розе бы хотелось понимать, о чем они говорят, очень хотелось. В порыве она давала себе зарок нынче же вечером начать читать ту книжку Бакунина, что настойчиво рекомендовал Шмуэль. Роза даже брала ее в руки и успевала осилить одну-две страницы – прежде, чем ее начинало клонить в сон. Или же приходила Нюра и уговаривала прочесть вслух хоть небольшой отрывочек из того романа про запретную, но пылкую любовь, про дальние страны и приключения. Нюра тоже очень полюбила те романы, оттого их дружба крепла.

* * *

В доме Глебова все время были люди – его друзья, приятели, какие-то женщины. Роза даже не с первой недели смогла разобрать, кто гостит здесь постоянно, как они со Шмуэлем, а кто лишь навещает. Но вскоре кое-как разобралась, кто есть кто. Валентина – жена Глебова. То ли венчаная, то ли нет – оба они смысла церковному венчанию как будто не придавали. А Глебов, после нескольких опустошенных в веселой компании бутылок шампанского, так и вовсе кричал, что освещенные церковью браки – это пережиток консервативного прошлого, что браки должны кануть в Лету, а мужчине и женщине ничего не мешает быть вместе, если они любят друг друга. Впрочем, если уже не любят, то так же легко и без упреков следует и расставаться, ибо никто друг другу не принадлежит.

Что Розу поразило тогда и оставило неприятный осадок – Шмуэль вдумчиво, как будто это давно усвоенная истина, кивал в так его словам. Он был с Глебовым согласен в этом вопросе. Молчаливо соглашалась и Валентина, и третий завсегдатай их дружеской компании – господин Лезин, Гершель Иосифович, художник.

Все трое мужчина крепко дружили и, надо думать, знали друг дружку давно. Хотя Роза слабо понимала, что у них может быть общего.

Глебов до ужаса не любил, когда упоминают его графский титул и дворянское происхождение, но был он самым настоящим русским барином. Статный, высокий, русоволосый, тридцати с небольшим лет. Он даже не чурался носить небольшую окладистую бородку, хоть в их среде интеллигентов было принято бриться начисто. Одевался с шиком, вел себя вальяжно и, разумеется, вполне справедливо считался лидером. Осиротел давно уж, а потому никто ему был не указ. Судя же по богатству дома, великолепию сада и невообразимой щедростью, с которой он сорил деньгами, Сергей Андреевич Глебов был еще и сказочно богат.

А еще Глебов владел типографией, писал очерки и иногда стихи. Весьма ладные, только очень скучные: что-то про крестьян и царя.

Шмуэль Гутман, возлюбленный, а теперь и законный муж Розы, был из иудеев. Но не строгий и не упорный в своей вере, как, скажем, дедушка Розы, который все никак не мог простить батюшке, что тот крестился в лютеранской церкви сам и крестил в ней же своих детей. Перед нею, Розой, батюшка не отчитывался, но сама она разумела, что сделал он это для облегчения ведения дел. Дедушка же это считал самым настоящим предательством, и знаться с единственным сыном, Яковом Бернштейном, давно уж перестал.

Шмуэль был не таков. Тоже осиротевший: мальчиком его приютила дальняя родня в Петербурге. Но теперь муж с ними связи не поддерживал, не объясняясь с Розой о причинах. Но она знала, что жизнь его была тяжкой и полной лишений. В университет его приняли с третьего, кажется, раза – конечно же только из-за вероисповедания, ведь иудеев допускается принимать в университеты лишь в определенном количестве. Наверняка из-за вероисповедания он был и исключен. Хотя Роза не смела пока что задавать прямых вопросов.

Валентина посмеивалась над нею и ее наивностью, но Роза все равно верила Шмуэлю. Верила, что он сам все ей расскажет о причинах. Или же вернется в университет. Быть может, потому и ей ничего не сказал – что рассчитывает вернуться в самом ближайшем будущем и не хочет беспокоить Розу понапрасну. А Валентина только рада их рассорить!

Роза верила Шмуэлю. И, конечно же, любила его безумно. Шмуэль, может, и не был красавцем, как Глебов: ростом невысок и узок в плечах, волосы имел редкие, и уже начавшие седеть в его неполные тридцать. Но Роза любила его не за красоту.

И Шмуэль, как и Глебов, тоже имел некоторое отношение к искусству: он увлекался фотографией. Собирал журналы по фототехнике и даже раздобыл где-то настоящий фотографический аппарат, хоть и стоят они огромных денег. Аппарат представлял собою большую металлическую коробку с забавной гармошкой внутри, которую Шмуэль называл «фокусировочный мех». Коробку он носил на широком ремне через плечо и брал ее на прогулки всякий раз, чтобы запечатлеть Розу. Шмуэль и заговорил с нею впервые когда-то, сказав, что у нее необыкновенные глаза, и она непременно должна позировать ему…

Роза и до того знала, что она красива, и не была очень уж падка на комплименты. Однако перед речами Шмуэля, перед его горящим взглядом отчего-то устоять не смогла. И фотографический аппарат, опять же. Такая диковина! Человек, умеющий с ним обращаться, просто не может быть заурядным! У Розы прежде не было ни одной фотокарточки с изображением себя – а теперь их ворох… И разглядывая мутные, черно-белые снимки, глядя на себя глазами Шмуэля, Роза всякий раз почти что с удивлением ловила себя на мысли, что он ведь и правда ее любит. Да, любит.

Что касается третьего завсегдатая мужской компании, господина Лезина, то он был связан с миром искусства напрямую. Гершель Иосифович зарабатывал на жизнь тем, что писал портреты и немного пейзажи. В Музы себе выбрал, разумеется, красавицу Валентину с ее точеным римским профилем, фарфоровой кожей и золотистыми волосами. Но щедро расточал комплименты и Розе. По правде сказать, именно его Роза считала самым большим повесой в компании и сторонилась. Лезин тоже был из иудеев, но на Шмуэля был совершенно не похож. Высокий, плечистый красавец с черными кудрями и черным же глубоким взглядом. Однако что-то в этом взгляде, в его повадках, в его по-кошачьи неслышных шагах и тихих замечаниях пугало Розу. Заставляло сжиматься все внутри и сводить разговоры на нет, едва он обращался к ней. Из всей компании Лезин, пожалуй, нравился ей меньше всех. Конечно же, не считая Валентины.

Глава 7. Кошкин

Петербургская одиночная тюрьма «Кресты» заведением была уникальным. В только что отстроенную, сюда уже запустили электрическое освещение, наладили мудреную систему вентиляции, а к зиме должны были запустить водяное отопление. Условия, в которых заключенные содержались здесь, были зачастую получше, чем те, что ждали их дома. Если, конечно, дом у местных обитателей вообще был. А впрочем, тюрьма была для уголовных преступников: абы кого здесь не запирали – следовало «постараться».

– В газетах пишут, наши «Кресты» самая образцовая тюрьма в Европе, – хмыкнул своим мыслям Кошкин, оглядывая через зарешеченное окно просторный тюремный двор с церковью. – И самая большая. Читали, Кирилл Андреевич?

Господин Воробьев налаживал треногу для фотографического аппарата, покуда ждали, когда стражник приведет Йоханнеса Нурминена в допросный кабинет. Ждали уже порядочно времени, и Кошкин – от скуки – сам попытался завязать разговор. Что он за человек, этот Воробьев, Кошкин до сих пор плохо себе представлял. Понял только, что специалист он хороший – но до крайности неразговорчивый.

Воробьев и на прямой вопрос лишь пожал плечами, не ответив даже междометием.

Но и Кошкин сдаваться не собирался: ему с этим господином служить бок о бок, в конце концов. Кивнул на фотографический аппарат:

– Трудно ли с этим чудом техники обращаться? – спросил, глядя на сведенные над переносицей брови Воробьева.

Тот снова подал плечами, но ответил на сей раз:

– Не очень. Лишь выдержка нужна, терпение и знания в области химии, чтобы суметь фотокарточки проявить.

– Где вы этому учились?

– На курсах при университете.

– При университете? – снова улыбнулся Кошкин. – Каким же ветром вас, любезный, в полицию занесло после университета?

– А вас? – парировал тот, неожиданно переведя на Кошкина прямой и уверенный взгляд.

Взгляд не был ни угрожающим, ни дерзким, однако ж совершенно точно, что Воробьев его не боялся. Даже тени заискивания в том взгляде не нашлось. Хоть и был он ниже Кошкина по чину да по должности.

Одевался Воробьев только в гражданское, но одевался просто, без намека на какой-либо шик. Но одевался аккуратно, с присущей ему тщательностью. В полиции таковых господ было немного, а потому Кошкину все любопытней делалось, откуда он здесь такой взялся. Словно гимназист со скрипочкой в футляре, заблудившийся да по случайности забредший в темную подворотню вместо своей консерватории.

Но за откровенность, вероятно, следовало платить откровенностью.

– Отец ходил в полицейских урядниках, навроде того Антонова из Новой деревне, – изучающе глядя на Воробьева, признался Кошкин – хоть и признавался в том редко. – Сгинул в поножовщине, когда мне и пятнадцати не было. У меня, видите ли, Кирилл Андреевич, и вопросов не вставало, где служить: мать и малолетняя сестра остались, я – единственный кормилец. Приняли на побегушках работать из доброй памяти к отцу – и на том спасибо, вовек не забуду. Потом уж по накатанной пошло. А университет… тут случай помог выслужиться. О Шувалове, наслышаны, небось?

– Я слухов не слушаю, – Воробьев столь же бесстрастно отвел взгляд к своей треноге и вновь начал что-то налаживать и подкручивать.

Ну разумеется, гимназист со скрипочкой никогда не признается, что слушает сплетни. Быть может, кстати, и правда не слушает. Едва ли Воробьев происходил из благородного сословия, но точно был из среды интеллигентов, и низостей даже в пьяном угаре не совершал. Кошки не сомневался, что история Воробьева на его собственную историю ничуть не походит.

Так и было.

– Что ж, если вам угодно знать, Степан Егорович, то о полицейской службе я никогда не помышлял. Самому странно, что я здесь, – кажется, впервые за время знакомства Воробьев скупо улыбнулся уголком рта. – Меня всегда интересовали естественные науки, химия, прежде всего, за которой, уверяю вас, стоит большое будущее.

Оторвавшись от фотографического аппарата, Воробьев вдруг взглянул на свои руки, заставив и Кошкина обратить внимание.

– Видите?

Пальцы его, сухие, длинные, как и он сам, сплошь были изъедены шрамами, как от ожогов:

– Это все реактивы, – пояснил он, – опасные штуки, не игрушки. – Когда мне было пятнадцать, я поджег дом – случайно, разумеется, – он поправил очки. – Две комнаты выгорело. В расчётах пропорций добавления селитры немного ошибся. Матушка тогда обозлилась и повыбрасывала все мои склянки. Но батюшка ее урезонил и накупил в два раза больше всего. А после оплатил мою учебу в университете. Он инженер, весьма уважаемый человек в своей области. – Воробьев вновь глянул на Кошкина. – Считаю нужным заметить, что с тех пор я столь крупных просчетов в формулах не совершал.

– Хочется вам верить… – пробормотал Кошкин.

– Уже после учебы, когда мне предлагали остаться на кафедре, я понял, что пустыми опытами мне заниматься скучно. Я не теоретик, увы. И внезапно выяснилось, что именно при раскрытии уголовных преступлений есть масса возможностей найти применение моим химическим экспериментам. Кроме того, департамент полиции эти эксперименты еще и финансирует весьма щедро.

Кошкин хмыкнул, кажется, вполне удовлетворенный.

– Что ж, желаю вам удачи на этом поприще. Однако ж, если кроме экспериментов, вас интересует повышение по службе, то раскрытие громкого дела заметно бы этому поспособствовало. Это и, разумеется, женитьба. Департамент полиции по какой-то причине полагает, что женатые люди более благонадежны…

Кошкин вновь хотел усмехнуться – но не стал. Как-то странно Воробьев дернулся при словах о женитьбе. Неловко поправил очки и отвел взгляд. Неожиданно сбивчиво, будто оправдываясь, сказал:

– Я женат. Супруга в отъезде сейчас… гостит у родни.

Кошкин только что видел его руки, и совершенно точно обручального кольца Воробьев не носил. Давно уж: даже следа от него на загоревшей летом коже не нашлось. Но застревать на явно неприятной теме, он, разумеется, не стал – тем более, что со скрежетом провернулся в замочной скважине ключ, и стражник ввел арестанта Йоханнеса Нурминена.

* * *

Садовником Аллы Соболевой оказался статный русоволосый детина лет двадцати пяти с волевым лицом, которые так нравятся женщинам, хмурым взглядом и упрямо сомкнутыми губами. Но на вопросы отвечал исправно и, вроде, не юлил.

– Ей-богу не убивал хозяйку, чем хотите поклянусь, Ваше благородие, – повторял заученно, но твердо.

Глядел больше в пол, а не на собеседника: Кошкин не мог понять, то ли от стыда он глаз поднять не смеет, то устал уж доказывать сказанное по всем инстанциям.

– Мы с сестрою и дочкой ейной во флигеле живем, он к хозяйскому дому примыкает. Спасибо хозяйке-барыне, жить дозволила и денег за то не брала. Я всем ей обязан, всем! У меня б и рука не поднялась… ей-богу, Ваше благородие… Рано утром в тот день я сестру на вокзал свез… да торопился вернуться: май стоял, работы по саду много. Да только там же, на вокзале, привязалась ко мне цыганка, как банный лист – так и шла за мной, долго шла. Разговорами донимала. Порча, говорит, на мне, злые люди прокляли. Все за руку цеплялась и глазищами своими черными на меня смотрела. А потом… не помню ничего. Очнулся уже в трактире незнакомом. Как туда дошел – вот вам крест, Ваше благородие, не помню! И пьяный в стельку оказался, стыдно сказать… Тотчас до дому и поспешил – а там, на пороге, уж городовой дожидается. Арестовали. Сказали, три дня меня не было, по всей столице искали. А сестра давно приехала, и хозяйка, Алла Яковлевна, того… мертвая.

Пока садовник говорил, Кошкин и сам глядел на него хмуро, недоверчиво. Какая-то цыганка еще взялась. Врет или правду говорит? Кошкин бросил пару раз взгляды на Воробьева, но тот эмоций по поводу услышанного не выказывал.

– Как выглядела цыганка? Опишешь?

– Обыкновенно… юбка красная, шаль. Глазищи черные.

– Молодая, старая?

– Старая, в морщинах. Но бежала за мной, как молодая – шустро.

– С какого вокзала сестру провожал?

– С Финляндского.

Тщательно записав все услышанное в блокнот, выждав время и дав арестанту перевести дух, Кошкин негромко и невзначай спросил вдруг:

– Так, раз ты не помнишь, где трое суток был, что делал – может, все-таки до дому добрался, да и стукнул хозяйку по пьяни? Нечаянно. Могло ведь такое быть?

Арестант, хоть и так смотрел в пол, поник головою еще ниже. Обхватил ее обеими руками так, что аж костяшки пальцев побелели.

– Может, и так… – донеслось от него едва слышное.

Кошкин хорошо понимал, что допрашиваемый на грани, что и сам уж почти верит, что злодеяние он и совершил. Надави Кошкин чуть сильнее, по-настоящему, должно быть, Нурминен и признался бы во всем прямо сейчас. Однако Кошкин не стал этого делать. Отступил. Вместо того, чтоб дожать, перевел тему:

– Ты в самом хозяйском доме часто бывал:

– Приходилось… – отозвался арестант, и сам удивленный, что Кошкин отступил. – Родня к ней наведывалась нечасто, а другой прислуги, кроме нас с сестрой барыня не держала. Так что я и за садовника, и на все руки – то починить, то приколотить, то печь истопить, то дров натаскать. Дом старый, за ним догляду много надобно.

– Припомни-ка, решетку, что в винный погреб ведет, часто ли запирали?

Арестант крепко задумался. Потом уверенно мотнул головой:

– Да я и вовсе не видал, чтоб решетка заперта была. Алла Яковлевна до вина не охочая, но сынок ее младший часто наведывался, да и друзья-приятели его. Шуму от них всегда много и мусору.

– Часто сынок с приятелями захаживал?

– Раз в пару недель заезжал исправно. Но не предупреждал никогда, как снег на голову. И ненадолго. Что надо заберет – и нет его.

– Еще кто к хозяйке заезжал?

– Дочка заезжала. Та аккуратная, каждую субботу к полудню, как часы. Весь день с матерью просидит, заночует, а поутру, в воскресенье, вместе в церкву едут на коляске. Уж оттуда Алла Яковлевна сама добиралась, на извозчике.

– Своего выезда не держала? – удивился Кошкин.

– Держала… когда надо, я и лошадьми правил. Да только последние полгода уж, с прошлой осени, взялась на извозчике кататься, куда надо. Или ж пешком, если недалече.

– И часто она вот так выбиралась, в одиночку? – призадумался Кошкин.

– Бывало…

Кошкин сделал пометки в блокноте.

– А старший сын? Заезжал?

– Денис Васильевич? Редко. Денис Васильевич сам в делах все время: если что нужно хозяйке, посыльного отправлял. Но уважал он матушку сильно – а та его. Аж светилась, когда старшой сынок наведывался. Вечно сестре наказывала пирогов готовить столько, сколько и за неделю не съесть.

– А младшим, что же, она не так радовалась?

Арестант, звякнув цепью, развел руками:

– Денис Васильевич – человек серьезный, занятой. А младший ее беспутный малый, уж вы простите меня за прямоту. Одни волнения матери приносил, а друзья его приятели и того хуже.

– А дочка?

– Александра Васильевна? От нее хозяйка уставала шибко. Та сядет подле нее с шитьем и все рассказывает что-то – а Алла Яковлевна только на часы смотрит и вздыхает. Ей бы роман почитать или в окошко поглядеть молча – это барыня любила.

– А отчего бы вслух не попросить дочку роман почитать?

– Алле Яковлевне не нравилось, как та читает. Говорит, что без выражения, без чувства. Александра-то Васильевна, бедная, аж в слезах иной раз, от нее выбегала – так доймет девицу придирками.

– Выходит, с норовом хозяйка твоя была? – прищурился Кошкин, довольный, что разговорил молчуна. – И к тебе придиралась?

– Ко мне? Нет, Ваше благородие, со мной да с Маарикой ласкова была, слово грубого не скажет. Да и дочку она любила, сердце за нее болело. Каждый раз, как поссорятся, плакала да корила себя, что непутевая мать. Я так разумею, Ваше благородие, Алла Яковлевна утомлялась ее обществом, да и все тут. Александра Васильевна ведь и сама, того… как дитя малое рассуждает.

Кошкин промолчал. Но он прочел достаточно из дневников Аллы Соболевой, а потому весьма справедливо полагал: уж кому-кому, но не этой даме уставать от чьей-то наивности. Хотя, быть может, время меняет людей.

* * *

Тщательно все записав, Кошкин переглянулся с Воробьевым, эмоций которого снова не смог прочесть, и перешел к последнему, наиболее важному вопросу.

– Надпись на стене в садовницкой довелось тебе увидеть?

– Нет… Но говорят, хозяйка там имя мое написала. Кровью, – понуро признался Ганс.

Кошкин без ответа прошел к окну, задумчиво выглянул во внутренний двор и спросил, будто бы озвучил мысли вслух:

– Вот я и думаю все – отчего кровью? Что же, в твоей садовницкой карандаша не нашлось? Или, скажешь, грамоте не обучен?

Обернувшись, он смерил садовника взглядом, уверенный, что на безграмотного чурбана тот не похож. Да и дочка Соболевой что-то же в нем разглядела? А дамочка она, может, и наивная, но глубокая: одной лишь только внешности садовника ей было бы мало, чтоб влюбиться.

– Обучен, – нехотя подтвердил арестант. – Но карандашей в садовницкой не держал отродясь! К чему? Там только инструмент. И флигель мой рядом совсем, если что писать понадобится.

Кошкин кивнул, делая вид, что верит. Спросил последнее:

– Кто это с хозяйкой сотворил, как полагаешь? Если и впрямь не ты?

И впился в садовника придирчивым взглядом, ожидая, что тот себя чем-то да выдаст. Ведь и правда – кто, если не он? Но арестант на сей раз молчал долго. И имен своих подозреваемых не назвал, и однозначно убедиться Кошкину в своей виновности не позволил.

Ганс уже подписал (не читая) листы протокола допроса, и Кошкин складывал их в папку, чтобы позже подшить к делу, когда – впервые с момента появления здесь Ганса – услышал голос господина Воробьева:

– Степан Егорович, могу ли я задать один вопрос арестованному?

– Задавайте, – немало удивился Кошкин. Он уж было подумал, что Воробьеву это дело ничуть не интересно.

Тот кивнул, одернул полы сюртука внутренне собираясь и выдавая, что не так уж он хладнокровен, как пытается казаться. Напрямую общался с заключенными господин Воробьев, судя по всему, в первый раз.

– Господин Нурминен, приходилось ли вам что-то жечь в помещении садовницкой?

Вопрос поставил Кошкина в тупик. Он нашел опалённые обрывки письма? Пепел? И молчал до сих пор?

Но садовника вопрос не удивил – его мысли явно были заняты другим, более в его положении насущным. Потому, не раздумывая, мотнул головой:

– Нет, что вы, Ваше благородие. В садовницкой ни оконца, ни форточки: весь дым в хозяйский дом бы потянуло, Маарика, сестра моя, ругаться бы стала.

– А свечи там на что лежат? – усомнился Воробьев. Кошкин молча наблюдал.

– Лежат, да я редко поджигал их, говорю ж. Завсегда лучше светильник масляный. И сподручней, и копоти меньше.

Более Воробьев ничего уточнять не стал, а Кошкин записал дополнительные показания в протокол. Хотел позже, как выйдут из «Крестов», непременно выспросить, к чему это, собственно, было – да тут арестант сам задал вопрос, заставший Кошкина врасплох.

– Ваше благородие… – обратился Ганс негромко и совсем поникнув головой, – тот второй, становой пристав, сказал, что если я чистосердечно признаюсь, будто хозяйку убил, то меня не повесят – на каторгу отправят. Вы как думаете – признаться?

* * *

Из допросного кабинета Кошкин вышел первым и шагал скоро, размашисто, будто убежать от товарища по службе пытался. Не учел только, что обратно им ехать в одном экипаже, и все равно пришлось Воробьева дожидаться.

Этот парень, Ганс, не был отпетым злодеем, закостенелым преступником и душегубом – уж приходилось Кошкину злодеев повидать за годы службы. Этого Ганса, по правде сказать, не за что было отправлять на виселицу: убийство явно было непреднамеренным. Напился – с кем не бывает – явился на хозяйскую дачу и за каким-то лешим ударил престарелую вдову по голове. Может, в сердцах, может, вообще по случайности. Как проспался, выдумал эту цыганку, мол, зубы заговорила, треклятая. Или не выдумал, а увидал пеструю юбку и сам поверил, что по цыганскому навету злодеяние совершил. И рад бы все вернуть теперь – да поздно. Это молотком разок взмахнуть легко – а разгребать потом до конца дней. А о родне покойника уж что говорить… горе на всю жизнь.

Видел Кошкин такие истории, сотни раз видел.

И парня ему было жаль.

– Почему вы не велели ему признаваться, Степан Егорович? – спросил Воробьев, устроившись в экипаже рядом и велев кучеру трогаться с места. – Очевидно ведь, что это он со вдовою сотворил, да не помнит, потому как пьян был. И становой пристав правильно ему сказал – а вы отговорили.

– Или он не помнит, потому что его там близко не было, – глядя в окно экипажа неохотно отозвался Кошкин.

Там, в допросном кабинете, он так и не сказал садовнику, что делать. Если есть голова на плечах, то должен сам догадаться, что единственный его шанс спасти жизнь – написать признание и во всем помогать следствию. А Кошкин во все это ввязался, по правде сказать, чтобы к Соболеву подступиться – Светлане помочь. Себе помочь. И закрывать дело прежде того, как договорится с Соболевым, ему совершенно не с руки. Жаль парня… Кошкин искренне надеялся, что виселицы тот избежит.

Хотя, нужно думать, вдову убил именно он.

Но выдавать своих мыслей Воробьеву Кошкин не собирался. Как не собирался, покамест, говорить и о дневниках, и о беседе тет-а-тет с Александрой Соболевой.

Кошкин бросил короткий взгляд на Воробьева и лишний раз убедился, что подручный его не дурак. Он глядел недоверчиво и как будто уже догадывался, что начальник его с ним не искренен. Следовало переубедить:

– Это пустой разговор, Кирилл Андреевич. Есть у меня некоторые сведения, что Нурминен может быть вовсе к убийству непричастен. Но спешить с выводами не станем: верить нужно лишь фактам, а это уже к вам вопрос. Выяснили что-то по следам на месте происшествия?

Воробьеву, как оказалось, поделиться и правда было чем. Уже на Фонтанке, предложив Кошкину отправиться в его кабинет, переоборудованный в самую настоящую лабораторию, тот попросил посмотреть в микроскоп:

– Взгляните, – в голосе Воробьева явно звучала гордость, – прибор фабрики Цейса[2] с прекрасными апохроматическими объективами.

– И что же я там увижу? – усомнился Кошкин.

– Кровяные тельца, конечно же.

Кошкин был достаточно далек от медицины и химии, однако, посмотрев на Воробьева с сомнением, все-таки приблизился и наклонился к металлическому окуляру. На стекло под ним Воробьев предварительно капнул некую жижу розоватого цвета, и Кошкин сейчас же увидел через объектив бурого цвета бляшки почти идеальной круглой формы. Какие-то в одиночестве застыли в прозрачной жидкости, какие-то слепились в длинные причудливые цепочки.

– Я взял соскобы вещества, которым выведен текст на стене в садовницкой. Растворил в воде – и вот. Как видите, Степан Егорович, с уверенностью можно сказать, что это именно кровяные тельца.

– То есть, это кровь?

– Кровью это было до того, как высохло. А здесь мы видим кровяные тельца, разведенные в жидкости, – с напором уточнил Воробьев. – Кровяные тельца млекопитающего, если быть точнее. Но не любого млекопитающего, не верблюда и не ламы, например.

– Серьезно? Не верблюда? – Кошкин отлепился от микроскопа и потер глаз.

– Да. Верблюд – тоже млекопитающее, однако, что любопытно, его кровяные тельца совсем не похожи на прочие: они гораздо более вытянуты по форме своей.

– Я бы с вами поспорил, Кирилл Андреевич, о том, что понимать под словом «любопытно»… ну да ладно. Скажите лучше, нет ли какого способа удостовериться, точно ли это кровь человека?

Воробьев мотнул головой:

– Современная наука на это не способна. Итальянские профессора судебной медицины сильно продвинулись, я слышал, однако все пока что на уровне теории. Тем более, что мы имеем дело не с кровью…

– Да-да-да, – отмахнулся Кошкин, – это кровяные тельца, а не кровь.

– Засохшая кровь, если вам угодно, – примирительно закончил Воробьев. – А у вас что же есть сомнения, что это кровь вдовы? Сомнительно, что у нее под рукой нашлась кровь животного. Она была заперта, смею напомнить.

– У меня есть сомнения, что надпись вовсе сделала Алла Соболева, а не тот, кто вошел в садовницкую уже после ее смерти и попытался подставить Ганса Нурминена. Вам удалось удостовериться, что это почерк вдовы?

– Нет пока что. В комнатах дома не нашлось записей Аллы Соболевой: мне сказали, все забрала ее дочь.

Кошкин помолчал. У него были дневники вдовы, и в них довольно рукописного текста, чтобы провести экспертизу. Однако отдавать их посторонним он не собирался. Вместо этого распорядился:

– Завтра я еду к Соболевым для беседы с банкиром Денисом Васильевичем. Вы поедете со мной и спросите ее дочь об образцах почерка. Думаю, она вам поможет. Что ж… значит, надпись все же сделана кровью. Впрочем, если в садовницкой и впрямь не были ни карандаша, ни бумаги… – он с упором посмотрел на Воробьева, – или что-то все-таки было?

– Если бы Нурминена хотели подставить, то написали бы его имя более разборчиво, – невозмутимо заметил Воробьев, ровно не слышал вопроса. – А карандаша в садовницкой и правда не нашлось – я везде искал. Но вот бумага…

Воробьев качнулся к полкам и поискав, протянул Кошкину небольшой конверт.

– Так там и правда была бумага, а вы молчали?!

– Не бумага – только пепел, – поправил Воробьев.

В конверте и правда оказался сероватый пепел вперемешку с мусором – больше мусора, чем пепла, по правде сказать.

– Там что-то жгли, – пояснил Воробьев, – и, если жег действительно не Нурминен, то это либо Алла Соболева, либо кто-то другой. Настоящий убийца, возможно.

Кошкин был ошарашен, хоть виду старался не подавать. До сего момента он не думал всерьез о том, что убийца – не Ганс. А теперь уж сомневался. Кошкин даже запустил пальцы в конверт и удостоверился, что там и правда пепел – чтобы это понять и микроскоп не нужен.

– Похоже, никогда не узнать, что там было написано… – пробормотал он.

– Едва ли там было что-то написано. Это газета, судя по всему: в пепле солидная доля типографской краски.

– Если бы это была просто газета, стоило бы ее жечь?..

– Соглашусь, – пожал плечами Воробьев. – Скорее всего, газета дала бы подсказку. Тем более, что пепел еще и размололи довольно тщательно: я по случайности заметил его следы между плитками на полу.

Кошкин помолчал. Пепел от сожженной газеты, что бы там ни было, это очень веский аргумент в пользу невиновности Нурминена. По крайней мере, в пользу того, что с этим делом не все так просто. Кто сжег газету? Алла Соболева? Горничная, нашедшая труп? Сын вдовы Денис Соболев, который тоже побывал на месте до полиции? Или же там кто-то еще?

– Становой пристав и его подручные ничего в садовницкой не жгли, я уже выяснил, – будто подслушал его мысли Воробьев.

– Вы хорошо поработали, Кирилл Андреевич, – всерьез заметил Кошкин. – Пепел – это отличная зацепка. А что с кольцом?

– Кольцо отлично подходит к серьгам, которые были в ушах Аллы Соболевой, – серьезно, вдумчиво произнес Воробьев. – С большой долей вероятности, они из одного гарнитура.

Воробьев, снова поискав на полках, протянул Кошкину еще один конверт – с увесистым кольцом внутри. Кошкин вынул его, чтобы хорошенько рассмотреть при свете.

– Камень – бриллиант, довольно чистый, насколько я могу судить. Но кольцо без секретов: внутри полостей нет. И на кольце с помощью реактивов я тоже нашел следы засохшей крови. Все говорит о том, что Алла Соболева сама сняла его и для чего-то бросила через решетку под шкаф. Не женщина, а загадка, – заключил Воробьев, убирая конверт с кольцом обратно на полку. – Наверняка и при жизни была занятной особой.

Кошкин не знал, что и сказать. Прежде – из дневников – ему казалось, что госпожа Соболева зауряднейшая из дам. А теперь уж он во всем сомневался.

Глава 8. Саша

Теплая и сухая осень простояла недолго: уже к пятнице зарядили дожди, а в воскресенье по утру пришлось ехать в храм под настоящим ливнем. Зато, когда отстояли молебен, почти внезапно, будто по проведению Господню, дождь кончился, а из-за свинцовых туч показалось солнце. Люся, племянница, заметила радугу первой – яркая, широкая, раскинувшаяся почти над всем Александровским садом, ей и Саша обрадовалась, как дитя. Начала скорее оглядываться, чтобы обратить внимание Юлии, невестки, и Леночки, но те задержались у ступеней Исаакиевского собора: Юлия встретила подругу.

Саша же, глядя на радугу, на прекрасное воскресное утро, почувствовала вдруг такую легкость, счастье и умиротворение, каких не чувствовала уже давно. Она даже позволила Люсе и Пете немного порезвиться с другими детьми… и это стало роковой ее ошибкой. За детьми Саша не уследила, конечно же, и оба юных Соболева промочили ботинки насквозь. А Петя еще и выпачкал новый сюртучок, что привело Юлию в неописуемый гнев – всю дорогу до дому, пока ехали в экипаже, она не уставала пенять на то Саше.

– Ты погляди только, сюртук испорчен! Чулки Люсины и вовсе не выброс, и ботинки сушить! На пять минут нельзя с тобой детей оставить, ты меня слушаешь, Саша?! – горячилась невестка даже дома. – Все в облака витаешь, о чем тебе только думать! А если дети простудятся? Попомни мое слово, Саша, если простудятся и захворают, вовек тебе этого не прощу!

Не глядя на Леночку, Юлия скинула ей на руки свое пальто, как служанке, и продолжила отчитывать Сашу, тоже на нее не глядя, в прочем:

– Ну что стоишь теперь, сопли на кулак наматываешь! Веди скорее в детскую, пускай переодеваются – а ты пока вели для ванны воды истопить, детям отогреться надо. Не дай Бог и правда захворают!

– Не дай Бог… – согласилась Саша и бросилась, было, исполнять, хоть и вела себя с нею невестка неподобающе. Но все потом, сейчас главное – дети. Однако в дверях Саша все-таки задержалась, прикусила губу, уже заранее ненавидя себя за то, что придется это сказать, и что – она знала – придется выслушать в ответ: – Юлия… моя бабушка всегда говорила, что сухое тепло лучше горячей ванны… дозволь я лучше…

– Много твоя бабушка понимала! – вскричала Юлия и того гневливей. – Свои дети когда появятся, тогда и будешь меня поучать!

– Хорошо, Юлия, прости, пожалуйста…

Больше Саша ничего не сказала невестке, скорее повела Люсю и Петю в детскую, стараясь отвлечься. Сказать хотелось много всего – Юлия не имеет права с ней так разговаривать. Никакого права не имеет. Это несправедливо. Это жестоко! Хотя… наверное, она и правда виновата, что позволила детям увлечься игрой и промочить ноги. Оттого Юлия и злится: она хорошая мать, беспокоится о свих детях, а потому в сердцах все это наговорила.

– Она с тобой, как с прислугой обращается. Ты не должна ей этого спускать. Хоть раз за себя постой! – выговаривала Саше потом и Леночка, слышавшая, конечно, разговор от первого до последнего слова.

Саша не знала, что хуже – что Юлия так с ней разговаривает, или, что весь дом слышит, что она с ней так разговаривает. Стыдно было невероятно…

– Ты и сама не лучше, Леночка, – тихо упрекнула Саша. – С тобой она разговаривает еще хуже, а ты только улыбаешься и книксен делаешь.

– Так я и не плачу после ночами, как ты, – помолчав, степенно ответила Елена. – И, потом, в этом доме я по рангу и впрямь недалеко ушла от горничной. Даром, что на двух языках говорю, не в пример Юлии Михайловны…

– Тише! – взмолилась Саша, боясь, что их услышат.

– …но, если не буду ей улыбаться, – продолжила Елена, чуть понизив голос, – мигом лишусь места. Этого я себе позволить не могу, потому и пресмыкаюсь. Но ты!

Саша только отмахнулась, не желая это обсуждать. И, боясь еще и с лучшей подругой рассориться, скорее покинула помещение купальни, где они шептались.

О том, чтобы противостоять Юлии, чтобы возразить ей, Саша и мысли не допускала. Это решительно невозможно! Да и не к чему. Потому как Юлия натура вспыльчивая, но отходчивая. К вечеру она об упреках и не вспомнит, и, быть может, даже позовет ее пить чай в своих комнатах, станет угощать и разговаривать ласково, будто ничего не случилось.

Так уже бывало и не раз. Они с невесткой часто ссорились за это лето, если говорить прямо – куда чаще, чем раньше. Раньше всю субботу и воскресенье Саша проводила у матушки, в Новых деревнях, и с Юлией виделась куда реже. И храм по воскресеньям они с мамой посещали другой – все там было привычным и родным. И отвозил их в этот храм Ганс: Саша бы все на свете отдала, чтобы вернуть хотя бы одно еще такое воскресенье…

Теперь же… грешно так даже думать, но Саша перестала любить воскресенья. Как их полюбить, если каждый раз по дороге из храма они с Юлией ссорятся так, что весь дом на ушах. И как разорвать этот порочный круг, Саша не знала.

…А сегодняшний обычный порядок дел еще и нарушил звонок в дверь. Ладно бы это была одна из многочисленных подруг Юлии, но по размеренным мужским голосам, доносящимся с первого этажа, Саша поняла, что визит был неожиданным даже для невестки.

– Кто там, Дарья? – взволнованно спросила Саша горничную, прикрывающую двери гостиной.

Та лишь отмахнулась и промчалась мимо, как ошпаренная:

– Ох, не до разговоров, Александра Васильевна, кофей велено нести!

Саша вздохнула: где уж тут заполучить уважение невестки, если даже горничные в этом доме ее всерьез не воспринимают. Стараясь не стучать каблуками, Саша сама подошла к двери и тайком прислушалась. Набравшись храбрости, нажала на ручку двери и чуть-чуть ее приоткрыла.

И тотчас Саша узнала голос сыщика Кошкина – того самого, которому отнесла мамины дневники. Зачем он здесь? Боже, неужто выдаст ее Юлии?..

* * *

От страха перестав дышать, слушая, как оглушительно бьется ее сердце, Саша, не мигая, наблюдала за Степаном Егоровичем через дверную щель. Широк в плечах, высок – пожалуй, одного роста с Гансом. И волосы у Кошкина тоже были светлыми, только причесанными очень тщательно и гладко, как носит ее брат. Пожалуй, что Степан Егорович был по-мужски красив, и даже очень. Только Саше все равно отчего-то казалось, что он глубоко несчастен. Будто печать скорби лежала на его лице и не позволяла разгладиться морщинке между упрямо сведенными бровями. Знать бы, что у него на душе… неужто в этот самый мог Кошкин пересказывает Юлии весь их давешний разговор?

Это ужасно, если это так…

И, будто в подтверждение Сашиных мыслей, в этот самый миг Юлия чуть-чуть повернула голову – и поймала Сашин взгляд в щели между дверьми. Но не разозлилась. На лице невестки мелькнуло крайне неприятное насмешливое выражение:

– А вот, к слову, и она. Александра, не тушуйся, проходи, – сказала она громко. – Легка на помине – мы как раз говорили о тебе.

Саша вошла, глядя себе под ноги и отчаянно краснея. Она сейчас со стыда готова была провалиться на месте – а невестка то ли не замечала этого, то ли замечала и ликовала, остроумничая и посмеиваясь над ней.

Представить ей мужчин Юлия не посчитала нужным, тем самым и правда ставя ее на одну ступень с горничными – а Саша только и могла молчать, потупив взгляд. Нет, она не принимала происходящее и вовсе не была спокойна: дышала взволнованно и часто, эмоции яростно бушевали в ней, и даже обида вот-вот готова была сорваться с языка. Да только слов Саша как будто не могла подобрать. И от того чувствовала себя еще более глупой, жалкой, беспомощной. Настолько беспомощной, что, казалось, и ноги сейчас откажут ей – подогнутся в коленях, и Саша упадет без чувств.

Если это и правда случится, лучше б ей сразу умереть…

Саша даже вздрогнула, когда помощь, на которую она совсем не рассчитывала, вдруг пришла. И не от Юлии, а от сыщика Степана Егоровича.

Саша, снова перестав дышать, вскинула на него глаза – но нет, заговорил, сглаживая неловкость, оказывается не он, а второй мужчина, худой и высокий, который, как тень, стоял за спиной Степана Егоровича.

– Позвольте представиться, Александра Васильевна, – тот кашлянул и неловко поклонился ей, – Кирилл Андреевич Воробьев, служащий департамента полиции. Мой коллега, – представил и господина Кошкина, – Степан Егорович Кошкин, чиновник по особым поручениям.

Степан Егорович поклонился тоже, пусть и несколько отстраненно.

– Здравствуйте, господа, присаживайтесь, прошу… – спохватившись и Саша, сообразив, что сама ведет себя неподобающе и невежливо. – Вы и впрямь хотели поговорить со мною?

– Господа из полиции приехали по поводу Аллы Яковлевны, – грубо вмешалась Юлия. – Представь себе, Саша, они сомневаются, что этот садовник… не помню его имени, да он этого и не достоин – что он и правда убил твою мать. Тебе известно что-то по этому поводу, Саша?

Юлия знает. Юлия все знает, – живо сообразила Саша.

Она уж, было, подумала, что сейчас снова лишится дара речи – но потом поняла, что надобно сказать правду. Что ей скрывать, в конце концов?!

Саша набрала в легкие побольше воздуха – но на этот раз действительно вмешался Кошкин.

– Александра Васильевна, могу я попросить вас, в рамках расследования, передать моему коллеге образцы почерка вашей матери. Письма, записки – что угодно. Кроме того, мне необходимо поговорить с Юлией Михайловной наедине.

Саша беспомощно кивнула. Кошкин, кажется, не хотел, чтобы Саша говорила правду. Он и приехал, наверное, не для того, чтобы ябедничать о ней, как гимназист – Боже, как глупо было это предположить…

Этот второй, Кирилл Андреевич, вызывал почему-то гораздо меньше страха, Саша даже вполне взяла себя в руки, пока вела его в библиотеку. Ее комнаты, где и хранились записи мамы, были совсем рядом – но не приглашать же мужчину внутрь? Пока поднимались по лестнице, Саша сумела даже расхрабриться настолько, что спросила, хорошо ли они доехали и не промокли ли под дождем? А Кирилл Андреевич ответил вполне галантно – и вдруг попытался ей посочувствовать.

– Нелегко, наверное, ужиться в одном доме двум хозяйкам? – спросил он невзначай.

– Не понимаю, о чем вы… – тотчас замкнулась Саша. – Юлия Михайловна прекрасная женщина, мы с ней очень дружим… и поверьте, она любит меня, как сестру.

Выносить сор из дома нельзя – это правило Саша еще от бабушки запомнила, и каждый из Соболевых чтил его, прекрасно понимая, что друзей за пределами семьи у них нет. Этот сыщик в самом деле надеется, что она станет жаловаться ему на невестку?

– Будьте добры, подождите здесь, – Саша указала Воробьеву на кресло в библиотеке. Замешкалась: – господин Кошкин просил, чтобы я передала вам именно дневники мамы или подойдут любые ее записи?

Воробьев в ответ вскинул брови. Уточнил:

– Так ваша матушка вела дневники?

Господи Боже, конечно, Кошкин не говорил ему о дневниках – ведь она сама его просила не распространяться! Снова Саша кляла себя за глупость и готова была провалиться на месте. Ответив что-то невнятное, она скорее убежала к себе – и вышла только через пару минут, сумев, как ей показалось, полностью успокоиться, и неся в руках несколько маминых писем – длинных, как всегда, но с пустым, неважным содержанием. Саша могла только молиться, чтобы Воробьев не заострил внимание на ее фразе о дневниках.

Он как будто и не заострил. Поблагодарил ее за письма, мельком их проглядывая, и только теперь Саша заинтересовалась, для чего им вовсе нужны образцы маминого почерка.

– Неужели господин Кошкин сомневается, что эту… надпись на стене сделала мама? – догадалась она.

Тот пожал плечами, не став лукавить:

– Господин Кошкин, кажется, вовсе сомневается, что убийство совершил садовник.

– И он прав, это действительно сделал не Ганс! Не подумайте, будто я выгораживаю его, но… Ганс просто не мог этого сделать!

– Вы хорошо знаете, должно быть, господина Нурминена?

– Достаточно хорошо… – отозвалась Саша, невольно отведя взгляд. – Я навещала маму на ее даче каждую субботу, а по воскресеньям Ганс отвозил нас в церковь.

Воробьев вдумчиво кивнул, будто все это уже знает, и Саша сообразила, что они с Кошкиным успели допросить Ганса – тот сам им все и рассказал. Сыщик ее догадку подтвердил:

– Да, господин Нурминен говорил об этом. Только он упомянул, что последние полгода, кажется, Алла Яковлевна, ваша матушка, чаще брала извозчика для поездок в церковь.

– Это так, – нехотя признала Саша.

– Алла Яковлевна не говорила с вами о причине? Быть может, она назначала встречи с кем-то, после посещения храма, и не хотела, чтобы ее садовник знал об этом?

– Нет-нет, дело не в том, что она скрывалась от Ганса… – Саша хмурилась, потому что каким-то невероятным образом виновным снова казался Ганс.

Однако этот сыщик внезапно подошел слишком близко к тому, о чем, она надеялась, догадается Кошкин, прочтя дневники. То, с кем мама встречалась, выйдя из церкви, было ключевым моментом. Только говорить об этом кому-то, кроме Кошкина, наверное, не стоит.

Или стоит…

Саша вновь была полна сомнений, даже, едва ли не в первые, подняла прямой взгляд на Воробьева. Глаза за стеклами очков у него были ясными и мудрыми, понимающими. И все-таки не стоит говорить ему о дневниках – ведь именно в них маминой рукой написано, с кем она встречалась после церкви и для чего. Лидия Гавриловна велела ей довериться Кошкину – не Воробьеву. Так тому и быть. В конце концов, если Кошкин посчитает нужным, то сам поделится с товарищем.

– Матушка не хотела надолго отрывать Ганса от работы в саду… я думаю, в этом все дело, а не в том, будто она что-то скрывала от своего садовника, – взяв себя в руки, вполне ровно ответила Саша.

Воробьев, кажется, поверил, кивнул. Но заметил:

– Вы видели господина Нурминена только в роли кучера, и видели весьма редко – когда она правил коляской полгода назад. Выходит, вы знаете его немногим больше, чем, скажем, Юлия Михайловна.

Это было правдой. Последние полгода уж точно Саша видела его только издали в саду.

– И все же я будто сердцем его знаю, – призналась она на удивление легко. – И мое сердце говорит, что Ганс не мог причинить никому зла. Тем более, маме.

Саша слишком поздно отругала себя за неуместную откровенность и прикусила губу. Украдкой посмотрела на Воробьева – что тот скажет?

А тот вздохнул, как-то очень нелегко. Будто и впрямь понял ее.

– Сердцу не всегда стоит доверять, Александра Васильевна. Не все люди честны и бесхитростны: некоторые, почуяв слабость, нарочно пробираются в сердце из своих соображений, а потом причиняют боль.

– Конечно, я понимаю, что верить можно не всем… – спохватилась Саша, поняв, что слишком долго на него смотрит. – Но Гансу я верю. И думаю, что знаю его достаточно, чтобы верить, – в глубине коридора уже послышались шаги, а потому Саша понизила голос до шепота и торопливо договорила: – Помогите ему, Кирилл Андреевич… Богом молю, помогите!

* * *

Когда оба сыщика уезжали, Саша долго смотрела им вслед из большого витражного окна в библиотеке и чувствовала такую сжирающую душу тоску, что ее глаза опять были на мокром месте. Но Саша сделала над собой усилие: насухо вытерла их платочком, вдохнула поглубже и сама себе пообещала, что станет держать себя в руках. Ради успеха всего своего авантюрного предприятия. Ради Ганса. Ради памяти мамы. Ради себя самой, в конце концов. Ведь плакать бесполезно – никто к ней не придет на выручку. Или сама выдюжит, или погибнет.

Странное дело: что батюшка, что, позже, братья, всегда твердили, что им, Соболевым, нужно держаться вместе. Что друзей у них нет, и что мир за пределами этого дома крайне враждебен. И, право, для таких суждений были причины, но… сейчас Саша как никогда чувствовала себя одинокой в собственной семье. Вынужденной почему-то обороняться – без конца обороняться и врать. Наваждение ли то, но даже двое этих полицейских, о которых она ничего не знала, кроме имен, казались ей сейчас большими защитниками, чем члены семьи. Чем даже братья.

Нет, Саша ничуть не жалела, что послушалась Лидию Гавриловну, доверилась ей и господину Кошкину. Отчасти еще и потому не жалела, что хотела совершить этот маленький бунт. Хоть и знала в глубине души, что в какой-то момент о сделанном пожалеет…

Послышались шаги на лестнице – вальяжные, тяжелые, неторопливые. Так всегда шла Юлия, если вообще шла, а не вызывала к себе, что делала гораздо чаще. Если не посылает за Сашей горничную, а идет сама, стало быть, не хочет, чтобы о разговоре знала прислуга…

Саша разволновалась еще больше. Зная властный, скандальный характер невестки, зная свою чувствительность, уже догадывалась, что будет сегодня плакать. Молилась хотя бы о том, чтобы расплакаться после, как Юлия уйдет – а не при ней.

Но расплакаться придется точно.

– Ну так что? – громко и властно, прямо с порога, начала Юлия. – Что ты ему рассказала, дорогая сестрица? Выкладывай немедля!

Саше даже за оконную раму пришлось удержаться руками, чтобы стоять ровно и уверенно. Повернулась к невестке она медленно и, хоть сердце стучало, кажется, в ушах, пыталась казаться храброй.

– Кириллу Андреевичу? Что я могла ему сказать? Лишь отдала тетради матушки, как он и просил – вот и все.

Саша накрепко сцепила руки в замок, чтобы не так видно было, как они трясутся. Но Юлию, конечно, не проведешь. Она прищурилась, ловя ее на лжи:

– А почему ж на тебе лица нет? – И голос невестки медленно, но верно стал переходить на мерзкий отвратительный крик. – Ты опять несла эту чушь, будто твою мать убил не этот выродок?!

– Не называй его так… – голос Саши все же дрогнул. – И нет, ничего такого я не говорила, Денис ведь запретил…

– Врешь! – перебила Юлия, и лицо ее начало покрываться красными пятнами. – Ух, как же ты мне надоела! Что ты, что матушка твоя. Нахлебницы! Привыкли за чужой счет жить!

Юлия кричала, а ее лицо было теперь красным настолько, что в какой-то момент Саша испугалась, будто ту хватит удар. И вдруг она будто увидела все со стороны – и себя, и невестку, и всю эту отвратительную сцену. И с удивлением обнаружила, что держится куда лучше Юлии – что невестка вот-вот свалится с приступом, а Саша… Саша даже чуть улыбнулась. Потому что нынче, в этом разговоре, услышала самое страшное, что думала когда-нибудь услышать, что вообще могла себе вообразить и – ничего не произошло. Небеса не разверзлись, а она сама не провалилась в геенну огненную. Ведь слова это только слова.

«Слова – ветер», – что-то такое говорила баббе-Бейла.

А Юлия, то ли прокричавши, то ли сама устыдившись того, что произнесла вслух, вдруг замолчала. Все еще тяжело дыша, ступая тяжело и грузно, подошла к столу, налила себе из графина. Выпила воду жадно и залпом. Пока она пила, Саша, чувствуя себя почему-то на удивление спокойной, запросто произнесла:

– Я родилась и выросла в этом доме, Юлия. Но ты права, нынче ты здесь хозяйка. А я могу собраться и уйти сию же секунду – если Денис этого захочет. А он едва ли захочет, уж поверь.

– Да, радуйся, Денис тебя любит, – зло выплюнула невестка. – Не то б давно уже работать пошла, бездельница неблагодарная. Брат любит тебя, а ты ни его не ценишь, ни покойную мать не чтишь! Подумать только, этот выродок, замучил, убил твою собственную мать, а ты хлопочешь за него! Надеешься, что он в благодарность опосля тебя порадует?! Наивная старая дура!

– Может быть и старая, но ты, дорогая сестра, на десять лет меня старше.

И снова лицо Юлии пошло красными пятнами: такого ей слышать еще не приходилось. Ни от кого! Не то что, что от кроткой золовки.

Юлия уж было открыла рот, чтобы выплюнуть что-то еще более мерзкое – но за окном послышался отчетливый скрежет ворот. Снова кто-то приехал. Обе они ринулись к окну – это оказался Денис. Получается, они совсем немного со Степаном Егоровичем разминулись, а ведь тот приезжал, несомненно, чтобы с хозяином дома увидеться. Досадно…

Невестка резко замолчала. Бросила на Сашу лишь один испепеляющий взгляд и поторопилась вниз, нацепив на лицо приветственную маску.

А Саша осталась, где стояла. Она только сейчас почувствовала невероятную тяжесть во всем теле. Ноги – будто свинцом налиты, а руки и все тело ее не просто дрожали. Сашу трясло, будто она мячик, который малые дети кидают друг дружке. Словно изнутри что-то рвется. Словно все, что скопилось в ней за годы страха и унижений хочет разодрать кожу да выбраться наружу. А что будет, когда вырвется… Саша даже представить себе не могла. Но неожиданно поймала себя на мысли, что дрожь эта ей приятна.

Час спустя Саша даже переоделась в нарядное и вышла к ужину, хотя прежде делать этого не планировала – аппетита не было совсем. Да и невестка уж точно ее не ждала после давешней ссоры.

За столом сидели только они трое: дети с Леночкой всегда ужинали на детской половине, а появление за трапезой брата Николаши было, скорее, исключением, чем правилом. В редких случаях он присылал записку, по какой причине отсутствует, но чаще обходился без нее, все уж привыкли.

Денис же ужинал только дома. Клубов и компаний он не любил, а жили Соболевы настолько тихо и уединенно, что особенно и некому было звать их в гости. Были, разумеется, многочисленные подруги и родственницы Юлии, однако, по негласному правилу, все они должны были убраться из дома к приходу главы семейства.

Сашу, впрочем, это вполне устраивало. Подруг Юлии она тоже не любила, как и шумных сборищ. Да, приемы будоражили, волновали, вносили некоторое развлечение и разнообразие в серые будни – но всего на один вечер. А все остальное время до них и после Саша пребывала в бесконечном страхе и беспокойстве – не слишком ли вульгарно она одета на празднике, не слишком ли скромна; как примут ее и примут ли вообще; а вдруг она скажет или сделает что-то не то?! Саша плохо была обучена вести себя в обществе, а потому промахов допускала множество – это только те, которые она замечала. Нет уж, не настолько приятны те крохи веселья, что испытывает она на вечерах, чтобы, ради них, столько мучиться.

Лучше провести дело с пользой, почитав детям или занявшись шитьем. Николаша так не думает, конечно, но славно, что она и Денис в этом вопросе схожи.

Войдя в столовую в голубом расшитом стеклярусом платье с огромными рукавами-буфами, Саша сходу, не глядя на невестку, обняла за шею брата. Привычно поцеловала в щеку:

– Что в банке, Деня? Устал? Я будто сто лет тебя не видела, ужасно соскучилась.

– Очень устал, Сашенька. – Денис, привстав, в ответ поцеловал ее руку и помог устроиться подле себя. – И проголодался. Ты уж прости, мы начали без тебя: Юлия сказала, тебе нездоровится.

– Юлии показалось, – улыбнулась ему Саша.

Невестка, сверля ее взглядом, сидела напротив и комкала в руках салфетку.

– Должно быть, и правда показалось, – громко ответила она. – Но это и немудрено: я сама едва сохраняю рассудок. Сашенька не сказала тебе, Денис, но нынче к нам приезжала полиция. В твой дом, представь себе. И стараниями Саши – уж не знаю, что она им наговорила – полиция собирается выпустить на свободу этого… выродка, который убил твою мать!

Денис, изменившись в лице, тотчас вскинул глаза на Сашу:

– Это правда?

Саша почувствовала, что бледнеет. Напрасно все же она вышла к ужину – доказывать что-то сейчас и брату у нее просто не осталось сил.

– Я… я ни о чем таком не знаю. Полиция ведет следствие, вот и все. Разумеется, они говорили со мной, но я не сказала ничего, что могло бы навредить нашей семье…

Саша сбилась и отвела глаза, как часто с ней бывало под прямым строгим взглядом старшего брата. Сейчас она в самом деле сомневалась, что сделала все правильно. Неужто она и правда подвела семью?

Взяв себя в руки, Саша заставила себя вновь посмотреть на Дениса. Слава богу, он не сердился. Напротив, видя состояние сестры, ласково погладил ее руку:

– Ну-ну, милая. Все хорошо. Отчего ты не ешь? Курица прекрасно приготовлена.

– Я не голодна, Деня… Может быть, мне и впрямь нездоровится.

Юлия громко и совершенно неприлично фыркнула:

– Немощность далеко не всем к лицу. Нездоровится – так сидела б в комнате!..

– Прекрати, – не повышая голоса, но так, что даже у Саши леденело все внутри, оборвал Денис жену. – Будь добра, прибереги свой скандальный тон для подобающей компании. Уже не раз просил тебя, Юлия, не говори так с Александрой.

– Изволь, Денис, но другого тона у меня для твоей сестры нет! Слышал бы ты…

– Юлия! – Денис все-таки повысил голос, и Саша даже зажмурилась от ужаса.

– Что ж… курица и правда прекрасно приготовлена, – слащаво отозвалась невестка. – Не буду мешать вам с Александрой ею наслаждаться!

Саша услышала, как невестка щелкнула пальцами, подзывая лакея, тот помог ей отодвинуть стул и подняться. Напоследок Юлия швырнула что-то на стол, видимо салфетку – зазвенела посуда, и ее цокот ее каблуков стих у двери.

Саша открыла глаза и со страхом посмотрела на брата. Тот устало качал головой.

– Как перед слугами стыдно… – чуть слышно прошептала Саша.

Порой Юлия вела себя настолько безобразно, что это в голове не укладывалось. Как только угораздило Дениса на ней жениться? А впрочем, их сговорили давным-давно, еще по воле батюшки, и едва ли кто-то спрашивал мнения самого Дениса. Юлия была дочерью купца третьей гильдии, за ней давали недурное приданое и, кажется, ее отец имел некоторые связи. Ни умом, ни внешностью, ни, тем более, воспитанием, невестка не блистала.

Слава богу, Люся с Петей совсем на нее не похожи – они славные крошки.

И слава богу, что батюшка не успел точно так же сговорить и ее за первый попавшийся мешок с деньгами да связами. Грешно так думать, но Саша бы просто не выдержала, если б ей в супруги достался кто-то, похожий манерами на ее невестку…

Погрузившись в свои переживания, Саша даже не сразу заметила, как Денис в тишине столовой придвинул к ней маленький сверток из бумаги

– Что это? – удивилась Саша.

– Для тебя припас, милая. У тебя ведь в июле именины были, а я позабыл – закрутился. Открой.

Для семейства Соболевых все лето прошло как в тумане после случившегося на даче. Какие уж тут именины? Саша, пораженная, обрадованная, восхищенная, что брат помнит, поспешила распаковать сверток и в голос ахнула: внутри была премиленькая брошка с самоцветами.

– Деня, как красиво… я Люсе отдам, ты не против? Ей ужасно понравится!

– Нет уж, я против. Люсю я и так не обижу, не сомневайся, а ты себя совсем не балуешь. Заперлась в этом доме, как в темнице, и заживо себя похоронила.

Саша только тяжко вздохнула, не зная, что и сказать. А Денис настойчиво поймал ее взгляд. Тоже вздохнул, погладив по руке:

– Мы ведь с тобой почти не говорили после смерти мамы…

И тут у Саши будто рычажок кто-то переключил: все ее слезы, сдержанные за день, хлынули одним сплошным ручьем. Не выдержав, она уткнулась лицом в плечо брата, разрыдавшись горько и безутешно:

– Ты прав, Деня, как же ты прав… – бессвязно бормотала она, хлюпая носом. – Мы так отдалились… и Николашу не видим совсем. И ты теперь так резко говоришь о Гансе, об этом всем… что я совершенно перестала тебя узнавать! Ты словно чужой! И даже Юлия раньше такой как будто не было, а сейчас… сейчас… я только теперь поняла, почему матушка все время была в Новой деревне и не жила у нас. Все из-за нее! Из-за Юлии!

– Ну-ну, милая, будет, – насилу утихомирил ее Денис. И все-тки вступился за жену. – Случившееся всех нас выбило из колеи, не только тебя. А Юлия – она еще и оттого себя так ведет, что боится за детей. И за всех нас. Право, не знаю, имеют ли ее страхи основание, но она полагает, что, если этого… человека и правда выпустят, то он станет нам мстить.

Саша хлюпнула носом, удивлено воззрившись на брата. Что он говорит такое?

– Ты была мала тогда, Саша, а Юлия помнит все прекрасно. Оттого и боится. За нас, за детей. Пойми ее и не суди строго.

А пока Саша обдумывала услышанное, сказал главное:

– Я знаю, что ты говорила полицейским, будто Ганс невиновен. Я не зол на тебя, не думай. Но мне досадно, что ты стала обсуждать это с какими-то посторонними людьми из полиции, а не со мной.

– Я пыталась, Деня… – слабо возразила Саша, – но ты ведь и слышать не хотел… Я подумала, что…

– …что эти люди поймут тебя лучше, чем я? – прохладно закончил ее мысль Денис. – Едва ли. Зато теперь эти двое, а значит и вся полиция, знает, что в доме Соболевых не все гладко. Что мы все перессорились, не успело тело нашей матери остыть.

Денис замолчал теперь надолго, должно быть, ему и впрямь горько было осознавать все это. Молчала и Саша, обессиленно глядя на угол стола и едва ли не впервые допуская мысль – а что, если Ганс и правда виноват? И даже если это не так – а это, конечно, не так – возможно, стоило хотя бы сказать о дневниках Денису. Быть чуть настойчивей. Ведь получилось же у нее сегодня противостоять Юлии? Наверняка однажды вышло бы и убедить брата.

Но теперь уж поздно об этом думать… Неужто она в самом деле это сделала? Предала семью.

Саша вздрогнула, когда Денис заговорил снова:

– Наш отец умер, когда ты была совсем девочкой, и перед смертью просил меня – умолял – заботиться о тебе и о Николае. И я заботился. Не всегда это получалось хорошо, но, право, я старался как мог. Больно осознавать, Саша, что у меня так и не вышло сделать тебя счастливой. Юлия сказала мне, ты не хочешь больше заботиться о Люсе с Петей, а хочешь жить своим домом. Это правда?

Сашу словно обухом по голове ударили: как могла только невестка так переврать весь их разговор?!

– Нет, что ты… – пробормотала она. – Юлия не так все поняла!

Но Денис как будто не поверил:

– Отец наказал мне по своему усмотрению распоряжаться твоей частью наследства, покуда ты не выйдешь замуж. Но, пожалуй, ты теперь достаточно взрослая и разумная, Александра, чтобы управляться со своей долей самой.

Саша готова была лишиться чувств – однако вскочила на ноги, бросилась к брату и схватила его руку с мольбой:

– Деня, миленький, не поступай так, прошу! Не выгоняй из дому, не разлучай с племянниками… я не выдержу этого, ей-богу… я не справлюсь без тебя!

Денис безжалостно вытянул руку, даже отвернулся. И холодно добил:

– Справишься. Я давно об этом думал, а сегодняшняя ваша ссора с Юлией окончательно все решила. Раз ужиться вы не можете… прости, но предпочесть тебя жене я не имею права. И, потом, что тебе проку от меня, раз ты сама говоришь, что я будто тебе чужой? Раз ты мне не веришь даже?

Саша беззвучно плакала, пока у нее внутри все обрывалось, словно лопнувшие струны. Денис, должно быть, заметил это ее состояние и немного смягчился:

– И я не бросаю тебя, разумеется. Ты по-прежнему моя сестра, а я твой брат – и всегда буду защищать тебя. Доверять же мне или нет – дело только твое. Я бы все отдал, чтобы твое доверие завоевать, но… – со вздохом он сам вытер Саши слезы со щеки своим пальцем. – Не плачь, Сашенька. На неделе позову к нам нотариуса, чтобы решить, как все устроить лучше для тебя. И помирись, ради бога, с Юлией.

И Денис ушел.

Уже практически скрылся за дверью столовой, когда Саша, сама не понимая зачем, вдруг его остановила:

– Денис! – голос дрогнул. – Я сделала кое-что ужасное. Я отдала господину Кошкину, полицейскому, мамины дневники.

Глава 9. Кошкин

– Степан Егорович, вы и впрямь полагаете, будто этот малый, садовник Нурминен, невиновен? Или это какая-то уловка, смысл которой я постигнуть не могу?

Кошкин поморщился:

– Кирилл Андреевич, ранний час, я еще не соображаю толком, а вы уже допрос с пристрастием стремитесь учинить… Хорошее начинание, коллега, но, ради Бога, применяйте его к подозреваемым, а не к начальству.

Воробьев был серьезен, как никогда: губы плотно сомкнуты, носогубные складки резки, а глаза спрятаны за стеклами очков, отражающими свет из окна, а потому не видимые Кошкину. И все-таки Кошкин ответ взгляд, явно ощущая неудобство от этого вопроса. У него всегда плохо выходило скрывать мысли. И все-таки откровенничать с Воробьевым по поводу Соболевых он не собирался – сейчас, по крайней мере.

– Вы по делу, Воробьев? Или посплетничать заглянули? – добавил он в голос железных ноток.

Воробьев тотчас пошел на попятную: поправил очки, и теперь стало очевидно, что коллега не столько грозен, сколько растерян.

– Александра Васильевна вчера обмолвилась о неких дневниках, которые вела ее мать, – объяснился он, – вам что-то известно об этом?

Кошкин промолчал, глядя на него тяжело и испытующе.

Опыта в допросах у Воробьева явно было поменьше, потому он сбился и растерялся еще больше. Неловко кашлянул, снова поправил очки и объяснился снова:

– Степан Егорович, видите ли, если эти дневники и правда существуют, в них ведь может обнаружиться что-то, что приведет нас к разгадке.

Кошкин с деланой утомленностью вздохнул:

– Вы только за этим пришли, Воробьев, или у вас есть что-то по исследованию почерка покойной?

– Да, есть конечно… – Воробьев спохватился и подскочил к Кошкину, разворачивая перед ним свою папку. – Однако ничего интересного: с высокой степенью вероятности надпись кровью на стене сделала сама вдова Соболева.

Он разложил перед Кошкин фотокарточки с черными буквами, выведенными на шершавой стене. «Меня убиват Г…» – снова прочел Кошкин, гадая, что бы это значило. Но Воробьев времени на раздумья не дал. Подсунул подшивку с письмами Аллы Соболевой, и, показывая тупым концом карандаша, принялся объяснять:

– Особенно на первом слове «Меня» очень хорошо заметно, что писал один и тот же человек. Видите? Соотношение заглавной «М» к строчным буквам такое же, как в письмах. А «я» так и вовсе аналогичная. Это несомненно писала сама вдова!

– Это я и без вас вижу, Воробьев, – отмахнулся Кошкин. – Скажите лучше, вот это «Г…», что в конце, тоже она написала? Или следом кто пришел и дописал, ее же пальцем?

– Что ж… должен заметить, это не просто «Г..» – за нею определенно идет литтера «у». Дальше неразборчиво, но с огромной вероятностью, вдова написала «Гу…». – Воробьев снова начал показывать на строчки в письмах. – Видите? Здесь и здесь – такие же точно «у». И вот еще что – обязан обратить ваше внимание – нажим при написании этих двух букв был ровно такой же, как и при написании предыдущих. Такая же толщина, такой же наклон. Время написания, я практически уверен, тоже одно.

– Хотите сказать, Кирилл Андреевич, это «Гу…» Соболева писала не в последние мгновения жизни, а вполне намеренно оборвал их вот так?.. Намеренно не стала дописывать?

– Полагаю, что да, – вкрадчиво кивнул Воробьев.

Кошкин крепко задумался.

– Вдова опасалась, что, уже после ее смерти, в садовницкую кто-то вошел бы и уничтожил надпись, если бы та его выдавала, – вслух пробормотал Кошкин. – Но это «Гу…», видать, убийцу не выдавало совершенно – потому она не опасалась. Что же тогда Алла Соболева хотела сказать этим «Гу…»? Кирилл Андреевич, позвольте, вы уверенны, что часть слова все-таки не стерта убийцей?

Воробьев отчетливо кивнул:

– Готов в этом поклясться: царапин на стене нет. Да и места для написания там маловато. Вдова как будто и не собиралась оставлять послание о том, кто ее убил. Она сделала лишь подсказку – и почему-то полагала, что мы сразу поймем все прочее.

– Вдова была лучшего о нас мнения… – поморщился, недовольный собой, Кошкин. – Или мы что-то упускаем. Кирилл Андреевич, то кольцо с алмазом при вас?

– Нет… осталось в лаборатории. Если нужно, сейчас же принесу.

– Будьте так добры.

Воробьев, собрав бумаги, откланялся, было, но, уже в дверях, резко обернулся и, снова глядя недобро, хмуро, завел прежнюю шарманку:

– Эта женщина, Александра Васильевна, она безумно доверчива. Как дитя. Я, право, и не думал, что такие еще остались в наш жестокий век. Нехорошо обманывать ее доверие.

– Не знаю, как вы, Кирилл Андреевич, – столь же хмуро ответил ему Кошкин, – но я намереваюсь найти убийцу ее матери, а не обманывать ее доверие. У вас все?

Воробьев кивнул, немного смущенный. Снова повернулся к дверям – но столкнулся с секретарем Кошкина нос к носу.

– Степан Егорович, к вам посетитель, – доложил тот, пропуская Воробьева. – Просили передать карточку.

Кошкин никого не ждал в этот час, и, гадая, кто бы это мог быть, принял солидного вида бумажный прямоугольник. Плотная бумага с оттиском. Размашистая надпись «Банкирскій домъ Соболевыхъ» с одной стороны и скромная «Денисъ Васильевичъ Соболевъ» с другой. Кошкин невольно подобрался, пятерней пригладил волосы – и наткнулся на вопросительный взгляд Воробьева, все еще застрявшего в дверях.

– Я просил вас принести кольцо, Кирилл Андреевич, – напомнил Кошкин с холодком.

Тот спорить не стал, исчез, наконец.

* * *

Господин Соболев Денис Васильевич оказался несколько старше, чем ожидал увидеть Кошкин. Ему уж за сорок, должно быть. Худощав, одет подчеркнуто аккуратно, но без особенного лоска, присущего людям его круга. Лицо строгое, худое, будто иссушенное, с аккуратной бородкой, что тоже навевало мысли о десятке лишних лет. На голове банкира в темно-каштановых волосах виднелась крупная залысина, которую, впрочем, тот и не старался скрыть. Глаза же были безмерно уставшими, но острыми, внимательными и подмечающими всё и вся.

– Не стану скрывать, я был расстроен, что не застал вас вчера, господин Соболев… – Кошкин чувствовал себя не очень уверенным, приветствуя посетителя. Еще и оттого, что визита банкира совсем не ждал, и как тот поведет разговор, тоже не представлял. – Так чем я могу быть полезен?

– Полагаю, вы и сами знаете, чем можете быть полезны мне и моей семье? – ровно ответил Соболев, не сводя с него испытующего взгляда.

Однозначно он явился не для того, чтобы поспособствовать расследованию…

Соболев сидел в кресле для посетителей напротив Кошкина, устроившись там вальяжно, закинув ноги на ногу, небрежно бросив на колено шляпу и постукивая по полу лакированной тростью. Явно тяжелой, с металлическим стержнем внутри. Кошкин некстати припомнил, что в таких тростях мужчины, которым не по статусу носить с собой револьвер, держат оружие, наподобие рапиры. Иногда даже нечто огнестрельное.

Играть с этим человеком было опасно, и все же с головой выдать Александру Соболеву Кошкину не позволил недавний упрек коллеги Воробьева. Она и впрямь ему доверилась, как-никак. Ответил, выдерживая режущий, изучающий взгляд:

– Возможно. Я служу в полиции, господин Соболев, мой долг быть полезным честным людям, попавшим в беду.

Соболев скептически хмыкнул. Снова постучал тростью по полу, выдохнул и отвел взгляд, будто решился на что-то.

– Сестра все рассказала мне. Что была у вас, и что отдала дневники матери. Полагаю, вы уже прочли их?

– Если бы ко мне и впрямь попали такие бумаги, то, конечно, я бы прочел их немедля, – степенно отозвался Кошкин. – В настоящее время решается, возобновлять ли расследование по делу Йоханнеса Нурминена. Думаю, содержимое этих дневников сыграло бы большую роль.

Соболев бросил на него острый взгляд:

– Она пишет, что ей угрожал кто-то?

– Возможно.

Брови Соболева чуть приподнялись, выдавая его удивление – хоть он и пытался всячески с собою совладать. Кошкин же вдруг понял, что перегибает палку, желая выгородить Александру Соболеву. В конце концов, он влез в это дело, чтобы быть ближе к Соболеву, а не ссориться с ним. Что до Александры Васильевны… не накажет же брат-банкир ее, взрослую женщину, за непослушание, в самом-то деле?

У Кошкина самого была сестра, на редкость беспокойная девица, так что, в некотором роде, Соболеву Кошкин даже сочувствовал.

– Хочу, впрочем, вас заверить, Денис Васильевич, что я не враг вам, – продолжил Кошкин после некоторой паузы. – Я и впрямь хотел бы быть вам полезен, и расследование возобновляется исключительно в интересах вашей семьи. Следствию, в моем лице, важно найти настоящего убийцу. Ведь вы не имеете ничего личного к Нурминену?

Соболев мотнул головой в некоторой задумчивости.

– Это я нанял его, сам привел в дом… Рекомендации были безупречными. Должен признать, никаких нареканий к этому… господину в прошлом не было. И все же, даже если расследование возобновится, я могу просить вас об одном?

– Все что угодно, Денис Васильевич.

Звучало слишком подобострастно, но Кошкин очень хотел заверить Соболева в своей дружбе.

– Не выпускайте его из тюрьмы, – всерьез заявил Соболев. – По крайней мере, если полностью не удостоверитесь, что он не при чем. Прошу это ради жены, ради ее спокойствия. Она с ума сойдет, если услышит, что его выпустили, и он бродит по тем же улицам, что и мы.

– Ваша супруга была близка с Аллой Соболевой?

– Не особенно. Скорее напротив, они не ладили, – Соболев поморщился, – обычные дрязги между невесткой и свекровью, ничего примечательного. Дело в другом. Юлия ничуть не сомневается, что это Нурминен напал на матушку, и что он доберется и до нас, если окажется на свободе. И едва ли ее что-то переубедит. У жены сложный характер.

Это Кошкин тоже понять мог, потому согласился:

– Что ж, вашу просьбу я выполню: Нурминен останется за решеткой, пока не найдется тот, в чьей вине сомневаться не придется.

Соболев, глядя тяжело, испытующе, кивнул. И, помня слова Кошкина о желании быть полезным, пошел дальше.

– И еще одна просьба, Степан Егорович, – Соболев говорил куда уверенней теперь. – Дневники матери… у вас они или нет – мне бы очень не хотелось, чтобы их суть предстала перед общественностью. Вы понимаете, надеюсь, как сильно содержимое дневников повредит деловой репутации моей личной и моего банка? Не говоря уже о добром имени Соболевых.

– Я понимаю, – легко согласился Кошкин. – И тоже успокою вас: даже с коллегами я делюсь далеко не всей имеющейся информацией.

– Чем меньше людей осведомлено, тем лучше, – отозвался Соболев. – Я бы предпочел, чтобы и вы ничего не знали, но что уж теперь говорить… Могу ли и я быть чем-то вам полезен, Степан Егорович? Вклады, кредиты – с легкостью мог бы поспособствовать, предоставив прекрасные условия…

– Что вы, что вы! – отмахнулся Кошкин. – Слава Богу, денежных проблем я не имею, и вовсе не для личной выгоды занимаюсь этим делом. Вы меня, право, даже обижаете.

Соболев хмыкнул:

– Редкий вы человек, Степан Егорович, раз не имеете денежных проблем. И все же в то, что у вас нет никаких беспокойств вовсе, я поверить не могу.

Он помолчал.

Промолчал и Кошкин.

– Оставьте мою карточку у себя, – верно расценил молчание Соболев. – Рад буду вас видеть в своем банке по любому вопросу. Не люблю оставаться должен.

Кошкин с благодарностью поклонился.

И тотчас отметил, что после этого разговора Соболев как будто чуть расслабился. Безусловно, ему было важно знать, что дневников Аллы Соболевой никто, кроме Кошкина, не читал, и что Кошкин именно что услужить ему пытается из личных своих мотивов. Эдакий стиль общения – сделка, выгодная для обоих – Соболеву как раз был близок и понятен. Оттого и расслабился.

И Кошкин, конечно, намеревался извлечь для себя пользу из этой дружбы в будущем – но имел надежды и прямо сейчас кое-чего добиться от Соболева. Пусть не для себя, но для дела, которое и впрямь становилось все более непростым.

– Ваша супруга – Юлия Михайлова, – заговорил он как будто невзначай, – вы сказали, она не сомневается в вине Нурминена. Отчего, позвольте полюбопытствовать? Женщины более чувствительны, это я понимаю. И все же, быть может, Юлия Михайловна располагает фактами относительно его вины?

Сам Кошкин имел разговор с Юлией Соболевой вот только, вчера, но разговор не сложился: «тяжелый характер» банкирской жены проявил себя в полной мере. Да Кошкин и не для допроса ее вчера приезжал. А вот что расскажет Денис Васильевич, было любопытно.

Тот расслабился еще больше. Оставил в покое свою трость и даже пригубил чай, принесенный секретарем. Ответил вполне благодушно.

– Нет, что вы, Степан Егорович, какие факты? Юлия, сдается мне, и в глаза-то этого садовника не видела. Дело в другом… – Соболев замолчал, будто раздумывая, говорить или нет, а потом пожал плечами и смело продолжил. – Не стану делать из этого тайны: в полицейский отчетах все равно все есть, да и в дневниках матушки вы, должно быть, уже прочли?

Он глянул на Кошкина, но тот не торопился подтверждать либо опровергать догадку.

Дневники Аллы Соболевой Кошкин прочел полностью, не один раз, однако, история, которая могла бы быть отражена в полицейских отчетах, имелась там всего одна – в августе 1866 года. Соболев о ней говорит? Или еще что-то было?

Александра Васильевна ведь отдала ему лишь первую часть дневников – остальные вроде как не привела в должный вид.

Все это пронеслось в голове Кошкина мгновенно и на лице, хочется верить, не отразилось. Он с интересом внимал Соболеву.

– Это произошло ровно десять лет назад, в доме Бориса Бернштейна, брата моей матери. Случайно ли, но именно на этот день пришелся Йом-Киппур – иудейский праздник. День искупления, покаяния и отпущения грехов. Судный день, как они его называют. Бернштейны уже третье колено, как крещены кто в лютеранстве, кто в православии, но женятся сплошь на иудейках и… по правде сказать, многие обычаи прошлого сохранили. Полагаю, они праздновали, оттого и собрались под одной крышей. Бернштейны-родители к тому времени уже давно упокоились, как и старший их сын: главой семьи считался младший. Племянник его, сын покойного брата с семьею, погостить приехал. Он-то первым и услышал шум в гостиной среди ночи. Спустился и был убит выстрелом в упор. Старший боролся, пытался защитить женщин да детей. Сынок его пятнадцатилетний, Марик, даже напал на одного и вроде как ранил. Убили обоих. Марик на руках матери скончался, отец его у докторов в клинике кровью истек. Слуг их, кто на подмогу бросился, двоих ранили, одного убили. Нелюди даже женщин не пожалели: молодая жена племянника детей укрыла, а сама в суматохе шальную пулю поймала. Выжила, но долго болела после и скончалась через полтора года. А спустя пару недель напали и на мой дом – тоже ночью. По счастью, дворник спугнул, дал отпор – никто не пострадал, только перепугались до смерти. Особенно Юлия. Грабители сбежали, их так и не нашли с тех пор. А я, признаюсь, покой потерял. Стал затворником: лишний раз никого из домашних из дому не выпускал. Ставни велел запирать что днем, что ночью. Спал с револьвером под подушкой. Какие уж тут визиты и выезды… А Саше, сестре, как раз шестнадцать исполнилось, золотые годы, которые она взаперти провела по моей прихоти.

Кошкин слушал не перебивая, внимательно и хмуро. Ничего подобного в дневниках точно не было. Да и не мудрено: повествование Аллы Соболевой обрывалось несколько раньше 1884 года, когда произошла трагедия в доме Бернштейнов.

А Соболеву слова давались нелегко: то и дело бугрились желваки на челюстях, а глаза становились жестокими и злыми. Трагедии он не забыл. Вероятно, прекрасно ее помнила и Юлия Соболева – и, возможно, увязала события десятилетней давности с убийством свекрови.

Да Кошкин теперь и сам не поручился бы, что это не так.

– Сочувствую вам, право… На долю вашей семьи много выпало. Полиция кого-то подозревала? – спросил он.

– Полиция списала все на еврейские погромы. В начале 1880-х, после убийства императора Александра народовольцами, по всей стране волна погромов прошла. Все больше в Киеве, Одессе да на юге, но посчитали, что и до столицы добралось. Тем более, день выпал аккурат на Йом-Киппур. Помните ведь: «В народе сложилось убеждение в полной безнаказанности самых тяжелых преступлений, если только таковые направлены против евреев», – так, кажется, в газетах писали? Оттого и расследование было весьма скудным. Хотя сам барон Гинцбург[3] на карандаш брал, был лично заинтересован. Но удалось лишь выяснить, что были причастны какие-то беглые каторжане, которые несколько дней наблюдали за домом.

– Ну а вы сами что думаете? Каторжане?

Соболев бесстрастно пожал плечами. Помолчав, сказал все-таки:

– Мой отец, Василий Николаевич, к тому времени уж отошел от дел, недомогал сильно. Но он отчего-то был убежден, что, пусть это и не еврейские погромы, но какие-то старые счеты к Бернштейнам лично. Будто нарочно всех мужчин в роду истребить хотели, даже детей.

– Но дети спаслись? – насторожился Кошкин.

– Спаслись. – Соболев снова помолчал и посмотрел в сторону. – Самые младшие, которых мать собой закрыла. Мальчик двух лет и новорожденная девочка. Других родственников у детей не осталось – я их на воспитание забрал. А вскоре и официальное прошение на усыновление подал. Своих детей с Юлией у нас нет, а к этим она сразу душой прикипела. Трясется над ними, с ума сходит, если что не так. У супруги непростой характер, но детей она любит безумно, хоть они ей, считай, чужие.

Кошкин очень постарался не выдать, как его удивили и взбудоражили последние слова Соболева. Это что же – дети ему не родные, а приемные? А Александре Васильевне они хоть и приходятся племянниками, но двоюродными. Новость эта тотчас породила множество новых вопросов – с которыми, впрочем, Кошкин не спешил лезть к Соболеву.

Тем более, что тот снова начал говорить:

– Если дневники матушки у вас, полагаю, вы уже знаете больше моего. Она несомненно упоминала об этом в записях – ничуть не сомневаюсь. Думаю даже… матушка знала что-то конкретное. Она очень отдалилась от нас именно после тех событий. А вскорости окончательно поселилась на даче в Новых деревнях. Сестра считает, виной этому только плохие отношения матушки с Юлией, но нет. Я был, разумеется, против ее отъезда, уговаривал всячески, настаивал, что это небезопасно. Но она временами становилась столь упрямой, что переубедить ее невозможно. – Соболев мягко улыбнулся. – Это Саша от нее тоже унаследовала.

* * *

Не прошло и минуты после ухода банкира, как вновь явился Воробьев. Под дверью он караулил, что ли?

– Так это и был банкир Соболев? – Воробьев с любопытством наблюдал в окно за отъезжающим экипажем.

– Вы столкнулись в приемной, – прокомментировал Кошкин. – И как он вам?

Воробьев пожал плечами и отошел от окна, поправил тяжелую бархатную портьеру. Но раздумывал над словами начальника очень недолго – видимо, и сам размышлял о господине банкире. Чем-то он его заинтересовал.

– Обычный счетовод, – запросто выдал Воробьев. – Такие не видят дальше собственного носа и обычно очень прижимисты. Он оттого и сестру замуж не отдает, чтобы не распылять капиталы.

– Не понравился, значит? – ухмыльнулся Кошкин.

– Неприятный тип, – отозвался Воробьев и даже поморщился.

Кошкин вообще-то мало слушал товарища по службе: чутью он привык доверяться только своему личному. Суждения же Воробьева его, скорее, забавляли. Слишком он резок и слишком далеким от сыщицкого дела, чтобы понимать что-то.

Кошкин сейчас больше был занят тем, что под светом настольной лампы, вооружившись лупой с толстым стеклом, внимательно изучал острые грани алмаза, который Алла Соболева для чего-то сняла с пальца и забросила под шкаф.

Была у Кошкина одна догадка, для чего она это сделала… но пока что подтверждение ей он не находил.

– Вы обрабатывали чем-то алмаз, Воробьев?

– Да. Не нужно было?..

Кошкин шумно выдохнул:

– Не нужно было. Но теперь-то что сокрушаться.

Кошкину все не давала покоя надпись на стене в садовницкой. Туманная, полная неясных намеков. Будто нарочно призванная запутать, а не прояснить ситуацию. Уж не для того ли сделала ее Алла Соболева, чтобы отвлечь внимание от более важного послания?

Ведь в садовницкой был найден пепел от сожженной газеты. Газета – это не только новостные сводки, это еще и бумага, на которой вполне можно оставить записку. Свободных полей там достаточно.

Вот только ни чернил, ни карандаша в садовницкой не было. Их не нашли ни при первом осмотре места происшествия, ни при втором. Хотя Кошкин именно что карандаш и искал. Да и садовник Нурминен утверждал, что писчих принадлежностей в садовницкой не было.

А потом это кольцо… с довольно острыми гранями, как у всякого алмаза. Если эти грани обмакнуть во что-то, скажем, в пепел или даже в кровь, то, пожалуй, им можно сделать надпись.

Остатки пепла, невидимые невооруженным глазом, Кошкин и рассчитывал найти. Но увы.

– А для чего обрабатывали? Грязное было, что ли? – мрачно спросил он.

– Разумеется: кольцо все лето пролежало в пыли под шкафом. Я только пытался определить чистоту камня, поэтому и…

– Экий чистюля. – Кошкин почувствовал, что выходит из себя. Со стуком отложил кольцо в сторону, резко встал и начал собирать документы по делу в свою папку. – Может, вам стоило в посудомойки пойти, а не в сыщики, Воробьев?! Это улика! Все следы на уликах, в том числе и следы так называемой грязи – это, представьте себе, тоже улики! Вот уж не думал, что придется объяснять вам элементарные вещи!

Взбешенный, не прощаясь, даже не оглядываясь на подчиненного, Кошкин толкнул дверь из кабинета. Оповестил секретаря:

– До вечера меня будет – я в архиве.

От Воробьева же Кошкин решил избавляться. Мало того, что лезет, куда не следует, так еще и в прямых своих обязанностях проявляет удивительную бестолковость!

Теперь оставалось лишь предполагать, что, раз Воробьев счел алмаз «грязным», то он и правда был перепачкан в золе. Невидимой глазу, но, должно быть, видимой под увеличительным стеклом. Очень высока вероятность, что его и правда окунали в золу или сажу, чтобы сделать надпись на полях газеты.

Однако газета все равно сожжена. Если и была там подсказка – она утрачена…

Зайдя в тупик при расследовании настоящего дела, Кошкин решил обратить свое внимание на дела прошлые – тем более, что в истории семьи Бернштейнов-Соболевых таковых оказалось неожиданно много. Кошкину не терпелось, конечно, прочесть вторую часть дневников Аллы Соболевой – но прежде он решил ознакомиться с материалами полицейских дел. Ведь расследовали их хоть каким-то образом! Хотя бы пытались. Собирали улики, описывали места преступлений. Имена подозреваемых и свидетелей.

Очень хотелось верить, что сыщики, собиравшие улики в тот раз, хоть немного компетентнее Воробьева.

* * *

Однако чтение листов дела о кровавой трагедии в доме купцов Бернштейнов десять лет назад новостей принесло немного. Кошкин подметил, что те события господин Соболев вспомнил довольно точно – расхождений с написанным его слова почти не имели. Ни одного подозреваемого по делу задержано не было.

Единственное, пожалуй, что насторожило Кошкина и заставило хмыкнуть: в материалах дела черным по белому было указано, что Бернштейны, а в частности глава семьи на тот момент, Борис Яковлевич Бернштейн, родной брат Аллы Соболевой, являлся при жизни ни много ни мало купцом первой гильдии. Был соучредителем Сибирского торгового банка, владел долей в Ленском золотопромышленном товариществе, на паях с племянником (тоже погибшим) был собственником Санкт-Петербургского коммерческого банка «Яков Бернштейн и сыновья». Не говоря уже о семейной винодельческой компании «Крымские вина Якова Бернштейна» и пятерке трактиров в пределах одного только Санкт-Петербурга. Трактиры его с представительствами «Крымских вин» находились так же и в Москве, и в Новгороде и особенно много их было в Симферополе, откуда Бернштейны были родом.

В середине столетия молодой еще тогда Яков Бернштейн был средней руки торговцем вином, но значительно преумножил свое состояние в Крымскую войну, снабжая войска в осажденном Севастополе винной продукцией. Разбогатев таким образом, вырученные средства он начал вкладывать в развитие банковского дела.

Этого Кошкин прежде не знал, и Соболев его в известность не поставил. Он отодвинул в сторону папку с документами, потому как более ничего интересного там не увидел, и призадумался.

«У нас всего пять комнат и одна служанка. Матушка сама готовит обед, а батюшка с братьями занимаются банковским делом и очень много работают».

Алла Соболева описывала родительский дом весьма мало и скупо, больше сосредотачиваясь на собственных эмоциях и переживаниях, а не на окружающей действительности. Возможно, она, имевшая весьма узкий кругозор, и правда смутно представляла себе степень состоятельности своей семьи – особенно в ее семнадцать лет. А возможно, это Яков Бернштейн, нувориш в первом поколении, не привыкший да и не желавший жить на широкую ногу, будучи человеком рачительным и прижимистым, не особенно баловал домашних.

Хотя, по некоторым признакам и показаниям свидетелей, немалую сумму наличными Борис Бернштейн хранил прямо в доме. После погрома был обнаружен несгораемый шкаф, совершенно пустой, тайник под хозяйской кроватью, а отдельные купюры нашли в книгах и различных укромных уголках. Выходит, грабители покинули дом той ночью вовсе не с пустыми руками…

Как бы там ни было, Кошкин призадумался, кто теперь владеет немалыми, как выяснилось, ресурсами Бернштейнов. Малолетние племянники? Раз, по словам Соболева, других родственников у детей нет.

Поискав в портмоне, он вынул визитную карточку Дениса Соболева, такую солидную на вид. Любопытно, как Соболевы заработали свое состояние и место в гильдии? С Бернштейнами все понятно – разбогатели на виноторговле. Ну а Соболевы?

Кошкин шумно выдохнул: что еще неприятней осознавать – большинство злоключений Бернштейнов началось примерно в то же время, когда они породнились с Соболевыми. И что за история все-таки приключилась с той актрисой, представление с которой застала семнадцатилетняя Алла в Новой деревне?

С ответом помог служащий полицейского архива, отыскав то самое дело. Происшествие в увеселительном саду Излера в августе 1866 года было квалифицировано, как убийство…

Молодая женщина двадцати трех лет, многообещающая актриса петербургского драматического театра Валентина Журавлева была найдена мертвой, с разбитой головой в лодке, выплывшей на середину реки. В описании места происшествия было сказано, что женщину нашли совершенно обнаженной, укрытой лишь срезанными цветами – розами. Следователю приходилось верить на слово, однако он утверждал, что все было обставлено и задекорировано и впрямь, как театральное действо.

Кто и зачем подобное сотворил загадкой не осталось…

Убийцу нашли довольно скоро. Им оказался бывший любовник актрисы – отчисленный студент Шмуэль Гутман, который не смог смириться с тем, что возлюбленная ушла от него к другому. «К лицу, имя которого не имеет никакого отношения к настоящему делу, а потому не обязательно для упоминания», – цитата из протокола.

Главное доказательство вины студента Гутмана – множество фотокарточек, сделанных им собственноручно на имеющийся в его владении фотографический аппарат. Фотокарточки найдены в комнате, принадлежащей Гутману и по показаниям многочисленных свидетелей сделал их именно он. Фотокарточки запечатлели актрису Журавлеву, добровольно позирующую ему в том же антураже, в котором она будет найдена после смерти…

К уголовному делу и впрямь был подшит конверт с фотокарточками. А вскрыв его, Кошкин немедленно покраснел до кончиков ушей и, кашлянув, огляделся в пустом и потемневшем (на дворе стоял поздний вечер) зале полицейского архива. Слава Богу, ему не пришло в голову тащить это дело со всем его содержимым домой. Найди его Светлана… она ангел, это безусловно, но ангел до нельзя ревнивый и злопамятный. Этих фотокарточек она бы ему не простила, выдумав Бог знает что.

На фотокарточках была изображена Валентина Журавлева в костюме Евы. Ничуть этого костюма не стесняясь, она то сидела, то стояла в лодке посреди реки, вплетая в длинные блестящие на солнце волосы цветы. На некоторых фотокарточках, впрочем, Валентина лежала на дне лодки, скрестив руки на груди и весьма правдоподобно изображая из себя мертвую. Но уже на следующей весьма задорно улыбалась, приветствуя фотографа взмахом руки.

Следователи, обнаружив у Гутмана эти фотокарточки, не без оснований решили, что, сделав их за некоторое время до трагических событий, Гутман – брошенный, униженный – решился воплотить фантазии в реальность и повторить снимки в точности. Разве что теперь уже с мертвой возлюбленной.

Подтверждением сей догадки послужило то, что Гутман с места происшествия скрылся. Сбежал. Лгал, будто бы поехал за доктором для потерявшей сознание Журавлевой, вот только ни у какого доктора он не был. А нашли его и привели в полицию случайные неравнодушные люди – опять же, судя по записям дела.

Имелось у Гутмана и отягчающее обстоятельство. Помимо того, что он отчисленный студент и представитель иудейской общины, он еще и увез девицу от родителей. Обманул, пытался убедить, что их обвенчали в церкви и всячески склонял к сожительству. Однако девица проявила чудеса нравственности и добродетели: Гутману она не поддалась и – что особенно оговаривалось в материалах дела – осталась невинна. А позже была спасена братьями и с большой радостью вернулась в родительский дом. Кроме того, девица, так и не названная в документах, «дабы не опорочить честное имя оной», сыграла решающую роль в расследовании убийства Журавлевой. Именно она подтвердила, что фотокарточки принадлежат Гутману, что год назад он состоял в любовных отношениях с Журавлевой, и что в тот день, когда обнаружили ее тело, Гутман внезапно и без объяснений скрылся.

Расследование велось всю осень, в ноябре 1866 состоялся суд. Шмуэль Гутман был обвинен и приговорен к казни через повешение, а пока что заключен в тюрьму. Весной 1867, впрочем, открылись новые обстоятельства: Гутман признал, что убил бывшую возлюбленную, но утверждал, что сделал это не нарочно. В пылу ссоры, он толкнул ее, не рассчитав сил, и она ударилась затылком о каминную полку. Суд, сопоставив его слова с результатами вскрытия тела, признал сказанное правдой. Казнь была заменена каторжными работами сроком на пятнадцать лет.

Той же весной Шмуэль Гутман был этапирован за Урал.

* * *

Дочитав, внимательно изучив все показания свидетелей, Кошкин подумал, что это дело едва ли не более странное, чем первое, о трагедии в семье Бернштейнов.

Он отложил папку и прошелся, разминая затекшую спину. Выглянул в узкое оконце: на улице совершенно стемнело. Светлана снова станет упрекать его, что он слишком много работает. Да и возвращаться придется пешком: экипаж он давно отпустил.

Что касается дела, то кто-то определенно врет. Или следователь, записывая откровенную ложь, или Алла Соболева в своих дневниках. Кошкин помнил, как морщился, читая слащавые рассуждения девицы о подвенечном платье, о ее предвкушении свадьбы. Помнил и другие ее замечания о жизни молодоженов, весьма интимные. Все в дневниках говорило о том, что Алла вышла замуж по своей воле.

Она была влюблена, это несомненно!

Кажется, стоит большее внимание уделить «неустановленным лицам», что фигурировали в материалах дела не раз и не два. Благо, что в дневниках Аллы Соболевой лица эти вполне себе названы и по именам, и по прозвищам, и по прочим характеристикам.

Кошкин решил, что в архиве он закончил: вернул папки с делами на полки и поспешил домой. Нужно освежить в памяти содержимое дневников и недурно бы полюбопытствовать, чем названные в нем лица занимаются сейчас.

А время на часах действительно было позднее. Впрочем, на улице оказалось куда светлее, чем это представлялось по ту сторону окна: ярко горели фонари, витрины, окна, выходящие на Фонтанку, и светло было словно днем. Вот только похолодало, и к ночи лужи на мостовой начали подмерзать. Поскользнувшись пару раз, Кошкин счел за лучшее прибавить шагу и догнать конку на Литейном. Запрыгнул на подножку и доехал до своей Фурштатской с относительным комфортом, подняв воротник пальто и с большим интересом разглядывая проплывающий мимо проспект.

Несмотря на поздний час, город не спал: экипажи сновали безо всякого порядка, извозчики были нарасхват, и огромное количество петербуржцев сплошным потоком торопилось куда-то. Ясно куда – домой. Так, по крайней мере, думал Кошкин и улыбался, уже представляя, как Светлана станет встречать его и после обязательных ласковых упреков, непременно горячо поцелует. Так, как умеет только она.

Светлана всегда беспокоилась о нем, и, конечно, совершенно напрасно.

Фонарей стало меньше, лишь когда Кошкин свернул в свой проулок. Задрал голову и снова улыбнулся, найдя взглядом окно их гостиной, горевшее мягким желтым светом…

Только его и увидел Кошкин за мгновение до того, как кто-то нарочно, с большой силой толкнул его в спину. Он полетел вперед – лицом на мостовую. Едва успел выставить руки, приземлился на них и, отпружинив, кувырком перевернулся на спину. Готов был вскочить на ноги – но отпрянул.

В лицо ему целилось дуло револьвера.

Глава 10. Роза

июль-август 1866

После Роза не часто думала, что если бы нашелся честный человек, который искренне, без иносказаний и недомолвок, раскрыл бы ей глаза на ее молодого мужа, то она бежала бы с дачи в Новой деревне тотчас, не оглядываясь. Куда глаза глядят.

А впрочем, скорее всего, она бы этому честному человеку не поверила…

Но все тайны, все помыслы Шмуэля она узнавала очень медленно, постепенно. Камень воду точит, и всякая новая черта его характера, открывающаяся Розе, уже не казалась ей столь страшной, в сравнении с предыдущей.

Первой ласточкой стала новость о том, что муж отчислен из университета. Второй – что говорит он об этом вполне спокойно, не таясь, и восстанавливаться в учебе не собирается. Оказывается, медицина – это не его предназначение.

Однако первый по-настоящему крупный разлад в жизнь молодоженов, внесли, конечно, фотокарточки… Роза обнаружила их случайно, когда искала в шкафу бумагу, а нашла стопку картинок, заботливо перевязанный ленточкой.

– Что это?.. – опешила она еще до того, как узнала в нагой бесстыднице в лодке Валентину Журавлеву. – Шмуэль, ты что же… ты… ты снимал ее… без одежды? Ты видел ее совсем безо всего?..

Роза была обескуражена. То ли рассержена, то ли растеряна – она сама не могла понять своих чувств. Знала, что ей нужно сердиться – но как тут сердиться, если Шмуэль так спокоен, ведет себя запросто, будто ничего не случилось. Наверное, это она все не так поняла. Наверное, это какая-то чудовищная ошибка.

Во все глаза она смотрела то на молодого мужа, стыдясь даже взгляд опустить еще раз на срамные картинки.

А он лишь пожал плечами. Забрал карточки из ее ослабевших рук, перетасовал, разглядывая не без интереса. Выдал, наконец:

– Это всего лишь человеческое тело, Роза. Самая обычная вещь. Я учился на медика, и в мертвецкой, если хочешь знать, я нагих тел насмотрелся вдоволь. Женщины среди них тоже были. Ты и к тем женщинам станешь меня ревновать? Это неразумно.

Это и правда было неразумно. Розе как будто следовало успокоиться – но почему-то ярость только сильнее завладевала ею. Мешала даже мыслить рассудительно.

– Это другое! Те женщины были мертвы, а она… она живая! Как только она позволила тебе?

Шмуэль покачал головой. Попытался растолковать, переубедить, будто Роза дитя малое:

– Валентина разумная женщина, они понимает, что это – искусство. Красота, запечатленная навеки. Как бы тебе объяснить, милая… Пойми, пройдут годы, Валентина состарится, а на этих фотокарточках она останется навечно молодой. Вечно юной и прекрасной. Я за это и полюбил фотографию: она позволяет сохранить момент в веках. Это невероятно, если вдуматься! Да что там Валентина – мы все умрем, и наши дети тоже – а эта фотокарточка останется. Невероятно! Согласись же – невероятно!

Шмуэль теперь уж не был надменно спокоен, и даже клятые карточки отложил в сторону. Глаза его горели, как бывало всегда, когда он охвачен идеей.

Но Роза смотрела на него гневно – захотела возразить, но Шмуэль не дал:

– Мы вот только говорили об этом с Лезиным и сошлись, что портреты, которые он пишет – да и не только он, а любой художник – это другое. В портрете можно приукрасить, исказить, солгать – а фотография честна. Что есть, то и покажет. Уродство останется уродством, а красота красотой! И Валентина, человек искусства, превосходная актриса – видела бы ты ее на сцене – безусловно это понимает! Мне, признаться, досадно, Роза, что ты, самый близкий мой человек, не понимаешь.

– Я понимаю… – через силу, обманывая саму себя, выговорила Роза. – Карточки прекрасны, я тоже это вижу.

Карточки эти были, кажется, самым позорным, что она когда-либо видела в своей жизни. Но сказать этого вслух она, конечно, не могла. Вдруг Шмуэль подумает, что она глупее Валентины? И, потом, она ведь его жена перед Богом и людьми. Она должна его поддержать.

– Они прекрасны, да, – уже свободней произнесла Роза. – Не за счет нее и этой якобы красоты – а потому что ты настоящий мастер. Ты много добьешься, Шмуэль, я верю! Пусть не как доктор, но как фотограф…

Шмуэль поморщился, даже руки ее отпустил. Отвернулся и, кажется, снова бросил взгляд на фотокарточки.

– Опять ты о практической стороне… много добьешься… – передразнил он. – Ты только этого от меня и ждешь? Считаешь, что я, такой, каков есть, не ровня тебе и твоему батюшке? Стыдишься меня и хочешь, чтобы я чего-то добился? Так, что ли?!

– Нет, что ты… – горячо возразила Роза.

Но Шмуэль отмахнулся:

– Стыдишься… А я ведь говорил об искусстве, о красоте, а не о высотах карьеры.

– Я понимаю, милый, я все понимаю!

Роза, сама устыдившись глупой своей приземленности, подошла к мужу, несмело коснулась его чуть сгорбленной спины. Положила голову ему на плечо.

Тем бы все и кончилось, но взгляд ее опять упал на карточки, и гнев – против воли – вспыхнул в ней снова.

– А что же Глебов? Он был не против, чтобы ты сделал эти снимки? Он совсем не ревнует? – не поверила она.

– Глебов? – муж почему-то удивился. – Нет, милая, карточки сделаны прошлым летом, Валентина и Глебов тогда еще не были вместе. Валентина… словом, я тогда был влюблен в нее – а она отвечала взаимностью.

Он так легко в этом признался, что Роза не сразу оценила всю важность его слов.

– Ты был с ней?..

Роза отпрянула. Попятилась к дверям. Первым ее порывом было бежать – бежать немедленно. Прочь от этого всего. Забыть, как страшный сон!

Но Шмуэль снова пожал плечами – еще и усмехнулся:

– Что же тут удивительного? Она красива, а я был ветреным глупым мальчишкой. Ну же, милая, не унижай себя ревностью. Это длилось всего одно лето. Когда она бросила меня, когда сказала, что любит Глебова – я был уничтожен, не скрою. Жизнь была кончена, а я все равно что мертв… – он подошел к Розе и снова тепло сжал ее руки в своих. – Кто же знал, что я скоро встречу тебя?

Он улыбнулся, поймав ее хмурый взгляд. Роза не умела ему и этой его улыбке противостоять. Не смогла найти в себе сил, чтобы тоже улыбнуться – но все-таки глаза ее потеплели. Она сама прильнула к мужу, устраивая голову на его груди. Упрекнула лишь:

– Я все понимаю, я не ребенок. Просто нужно было сразу сказать правду.

– Да, милая, прости. Хочешь, я уничтожу эти карточки? Сожгу!

– Хочу! – живо встрепенулась Роза.

Он кивнул, обещая, что так и поступит. Вот только снимки так и остались лежать в шкафу. И даже ленточка, заботливо повязанная, однажды к ним вернулась.

Размолвка эта случилась недели через полторы после венчания. И наступила сказка – настоящий Медовый месяц, который продлился до самого августа. Пока однажды в Новую деревню к Глебову не приехал гость-чужестранец.

Гость был сербом и носил сложное имя, которое Роза, порядком уставшая теперь от бесконечной вереницы столовавшихся у Глебова приятелей, запомнить даже не пыталась. Тем более что гость этот, в общем-то, не был ничем примечательным, кроме того факта, что он состоял в некоем обществе под названием «Омладина[4]». Что это означает, Роза не знала, но у Шмуэля, у Глебова, у Лезина горели глаза всякий раз, когда они разговаривали о нем.

Валентина же серба сторонилась. А к тому самому ужину не вышла вовсе. Они с Глебовым даже безобразно поссорились прямо в гостиной: Валентина настаивала, что не следует серба привечать и, тем более, не нужно давать ему денег. Но денег Глебов давал всем, он буквально сорил ими…

Ссора была действительно безобразной, а выбежала из гостиной Валентина вся в слезах – и заперлась у себя на остаток дня.

Роза тогда даже позлорадствовала – давно стоило поставить эту актрису погорелого театра на место! И вышла к ужину, как ни в чем ни бывало.

* * *

Ужин начинался превосходно. С утра мужчины охотились, что Глебов очень любил, и им удалось подстрелить глухарей и несколько зайцев – они-то и были поданы к столу. Повара на даче знали своего барина, Сергея Андреевича, с малых лет, любили его и всякий раз старались порадовать яствами. Разве что свинину Глебов запретил готовить – из уважения к вере друзей. Но и без свинины на столе чего только не было. Это, не считая спиртных напитков – шампанских вин, красных, водки, портвейна. Батюшка Розы, еще в Симферополе, начинал как виноторговец, и у семейства их были прекрасные винные погреба. Для Розы, впрочем, это оставалось лишь фактом – хоть сколько-нибудь разбираться в винах она научилась в тот самый месяц после недолгого своего замужества. Слава Богу, Роза не пристрастилась к вину: выпив хоть рюмку, начинала чувствовать себя дурно, а наутро мучилась от головных болей. Что люди находят в выпивке, она решительно не могла понять! Тем досадней, что хозяин дома всегда следил, чтобы рюмка ее было полной – будто нарочно мучил. Розе даже пришлось подговорить Нюрочку, чтобы та была начеку и всегда подливала ей в бокал морсу, благо цвет его похож на винный.

Мужчины же ни в чем себе не отказывали.

А в этот раз, по случаю приезда гостя, ужин затянулся далеко за полночь, и опустевшим бутылкам по-настоящему не было счета.

Гость держался особняком. Был мрачен, загадочен, неразговорчив. Друзья пытались, было, расспрашивать его, да вскоре увлеклись беседою меж собой. Привычною беседой – той самой, которая поначалу так восхищала Розу, а теперь уж опостылела. Она бы ушла из-за стола по примеру Валентины, да ей хотелось показать, что она не такова, как эта надменная гордячка…

– «Сыны отечества» – полагаю, так, господа, нам следует назвать наше общество! – завел свою песню Глебов. И, пользуясь отсутствием Валентины, заметно ущипнул Нюрочку пониже спины, пока та ставила на стол блюдо.

Завсегдатаи дачи на Черной речке организовали меж собой что-то вроде политического кружка и частенько до хрипоты, до разбитых рюмок спорили, как его нужно назвать.

– Нет-нет, Глебов, «Сыны отечества» это навевает скуку, – возразил ему художник Лезин. – Я бы упомянул в названии место нашего собрания – Черную речку или Новые деревни.

– «Тайное общество Новой деревни»? Вздор, Лезин! Вы не чувствуете Слова, не чувствуете великого Русского языка! Вам, живописцам, это не дано!

В порыве чувств Глебов взмахнул рукой с рюмкой и щедро разлил водку по белой накрахмаленной скатерти. Привычный ко всему лакей живо наполнил ее снова, а Глебов, не глядя, осушил.

– «Сыны отечества» – превосходное название! Согласитесь хоть вы, Гутман? Именно оно показывает всю сплоченность нашу, всю боль, все страдание, отчаянное желание всех нас спасти Россию! Именно мы, сыны России, должны избавить страну от никчемного бездарного самодержца! От лжеца Александра! Обещал дать народу свободу, землю – и наврал с три короба! Ведь ничего не изменилось, ни-че-го! Всё так же крестьяне в рабстве у господ!

– Самодержавие давно прогнило насквозь, – мрачно, скрипучим голосом изрек Шмуэль. Пил он обычно немного – но пьянел быстро. Становился тихим, угрюмым, а в глазах у него появлялось что-то дикое, звериное. Будто какой-то холодный огонь. Розе в такие минуты становилось не по себе. Благо, случалось это редко. – Россию от самодержавия давно пора избавлять! И да, «Сыны отечества» превосходное название, мой друг.

Глебов благодарно кивнул, готовясь опустошить новую рюмку.

Лезин устало хмыкнул:

– Дело ваше, как называться – по мне, не это главное. А что до самодержавия… избавляться от него следовало еще вчера. Сегодня уж поздно, полагаю я. Мы упустили время. Упустили все.

Роза сидела тише воды, сжимая во вспотевших ладошках свой бокал с морсом. Бросила опасливый взгляд на Нюрочку, надеясь на поддержку, но та вряд ли слушал, потирая ущипленное место.

Так далеко в безумных своих беседах мужчины, пожалуй, еще не заходили. Роза просто не знала, как ей себя держать, как заставить их прекратить немедленно!

И окончательно ее сердце ухнуло в пятки, когда Шмуэль поставил свой бокал с громким злым стуком – отколов хрустальную ножку. Выплюнул с невиданной яростью:

– Да! Мы упустили время. Прямо сейчас Каракозова судят за выстрел в царя – а ему бы памятник ставить при жизни! Каракозов лучше всех нас – он нас спасти пытался, пока мы здесь пьем и едим!

Лезин горестно опустил голову, соглашаясь с каждым словом.

Даже Глебов неточным движением отставил полную рюмку – тоже соглашаясь.

Только Роза невесть как набравшись храбрости – впервые, наверное, за все ужины – сумела вымолвить робко:

– Да это как же памятник, Шмуэль?.. Он же в человека стрелял… убить хотел… не просто человека – царя!

Шмуэль бросил на нее горячий, бешеный взгляд, но, поколебавшись, ответил спокойно, даже вдумчиво:

– Царь-Александр, Роза, и сам есть убийца. Душегуб! Весь их царский род проклят – сыноубийцы, мужеубийцы, отцеубицы! А Александр сам сколько народу на тот свет отправил, знаешь? – лишь на последнем слове Шмуэль чуть повысил голос.

– А папенька Александра и того пуще был. Николай Палкин! – мрачно договорил Лезин.

Шмуль тотчас с ним согласился:

– Вот кто заслужил свою пулю, да не дождался, так это Николай!

– Ничего-ничего, зато Александр свою пулю еще дождется, вот увидите, господа! – убежденно закончил Глебов.

– Я бы сам эту пулю выпустил…

От чужого, будто потустороннего голоса мужа Роза невольно вздрогнула.

– Клянусь, будь у меня возможность, пристрелил бы, как собаку. Не дрогнула бы рука! За всех! За Россию! За мать с отцом, которых он извел! За брата, которого мальчишкой в кантонисты[5] забрали – да где он и сгинул, потому как веры предавать не захотел!

– Шмуэль, милый, что ты говоришь такое? Одумайся! – чуть слышно молила его Роза, теребя за руку.

Тот не слышал.

– Пусть бы меня казнили за это – я и жизнью готов пожертвовать ради всеобщего блага!

– Какое же это благо, Шмуэль – человека убить? – Роза теперь уж плакала, не стыдясь. Беззвучно, молча.

Она плакала – а Шмуэль, увидав ее слезы, пьяно рассмеялся, будто она сказала что-то умилительное:

– Ох, женушка моя, глупышка!..

Он силою притянул Розу к себе и – прямо на глазах у всех крепко поцеловал. Роза, вскрикнув, перепугалась, оттолкнула, бросилась бежать вон из столовой.

– Ну прости, прости… – услышала она вслед, но не оглянулась.

Позже, уняв рыдания, утерев слезы и поняв, что бежать ей некуда – спальня и та на двоих со Шмуэлем – Роза без сил остановилась у большого окна, распахнутого настежь.

Августовская темная ночь окутала ее зноем и душным ароматом роз. Слабое дуновение ветерка с отголосками запаха тины с Черной речки чуть остудил голову. Роза судорожно вздохнула и поняла, что больше не хочет здесь находиться. Бежать. Домой, к матушке, к отцу, к братьям. Да вот только примут ли они…

Едва ли.

Неужто и после этого придется мириться со Шмуэлем?

Наверное, придется. Вот и шаги его на лестнице. Раз первый пошел к ней, то жалеет о сказанном, о сделанном. Понимает, что не прав.

Роза обернулась, уже готовая простить, смирившаяся. Вот только шагал к ней по темному пустому коридору не муж, а художник Лезин. Роза напряглась, ахнула. Но позади только раскрытое окно.

Но тот приближаться не стал, остановился в двух шагах. Смотрел на нее молча и печально. Совершенно трезвым взглядом.

– Не плачьте, Роза Яковлевна, – сказал, наконец. – Это он не всерьез. Завтра проспится и не вспомнит даже, как помышлял убить царя.

Роза не сдержалась, почувствовала, как комок из боли, горечи и слез снова подступает к горлу:

– У него были такие глаза, Гершель Осипович! Безумные! Наверное, будь в этот момент у него в руке пистолет, и будь царь где-то поблизости, он и правда бы…

Роза заплакала.

– Но царь далеко, и Гутману до него не добраться, – хмыкнул Лезин. – Это все разговоры. Гутману вас, Роза, будто Бог послал. Он ради вас побоится на что-то большее пойти, кроме пьяных разговоров.

– Вы так думаете?..

– Увезите его отсюда. Помиритесь с родителями, бросьтесь в ножки. Ваш батюшка, я слышал, неглупый человек: если попросите, он простит и вас, и его.

Роза, утирая слезы, согласно закивала:

– Да-да, непременно! Быть может не сразу, но простит! Я еще не говорила Шмуэлю, но очень хотела на Рош-Ашана[6] поехать домой. Большой праздник – батюшка не сможет отказать! Вот только бы Шмуэля уговорить поехать…

– Вот и прекрасно. Езжайте, – Лезин неожиданно добро улыбнулся – а Розе столь же неожиданно его улыбка понравилась.

Она в ответ улыбнулась тоже. Неловко, но чистосердечно призналась:

– Я… отчего-то боялась вас прежде. А теперь вижу, что вы самый разумный и добрый человек в этом доме.

– Вы просто слишком скоро доверяетесь людям, Роза Яковлевна.

Роза растерялась, потому что подумала, будто обидела Гершеля чем-то. Даже улыбка его потухла и, не глядя на нее больше, он поклонился и ушел прочь.

Глава 11. Кошкин

– Оставьте ее в покое!.. Оставьте мою жену в покое, слышите?! Мы венчаны перед Богом! Вы не имеете на нее никаких прав!

Черное дуло револьвера таращилось на Кошкина холодно и бесстрастно, но револьвер, а точнее рука, в которой он был зажат, дрожала и ходила ходуном. И все-таки, если б у Раскатова, нынешнего мужа Светланы, хватило духу нажать на спусковой крючок, Кошкин был бы мертв в ту же секунду.

Володя-медвежонок – так Светлана когда-то назвала его за глаза, и Кошкин тогда же отметил, что прозвище удивительно точное. Весь он был пухлый, рыхлый, невысокий, удивительно неловкий в движениях увалень. И, вероятно, обладал большим добрым сердцем и славным податливым нравом. Что-то же зацепило в нем Светлану, кроме графского титула и доставшегося в наследство состояния!

О добром сердце Кошкин лишь предполагал. Опрометчиво, должно быть, ибо виделись они раза два в жизни, не больше. Кошкин не желал на этого Володю Раскатова смотреть, предпочитал о нем вовсе не знать, не думать и уж точно не брать его чувства в расчет. Он даже соперником его никогда не считал. Ну какой из медвежонка соперник? Посмешище, да и только.

За что и поплатился. Растравленный медвежонок грозил превратиться в медведя, снести все в своей ярости и пристрелить его в этой подворотне как собаку. Какие там, к черту, дуэли и швыряние перчаток в лицо на пышном светском приеме…

Кошкин испугался. В какой-то момент решил, что это и правда конец. Однако рука Володи Раскатова дрожала, палец, побелев от напряжения, все не жал на крючок, а в глазах стояли, ни много ни мало, слезы.

– Вы знали, что она без любви за вас пошла. Зачем женились? На что надеялись?! – зло выплевывая слова, тогда отозвался Кошкин.

Руки, однако, держал на виду, боясь спровоцировать и вызволить на волю настоящего медведя.

– Можете стрелять, но это ничего не изменит…

Негромкий голос Кошкина утонул в неясном вскрике с той стороны улицы – кто-то поскользнулся и растянулся на мостовой. Невольно обернулся и Раскатов. Отвлекся. А Кошкин только этого и ждал. Молниеносно вскочил, бросился на соперника, перехватил его запястье с револьвером, заученным приемом заломил его руку за спину. Впечатал рыхлое тело Раскатова в ближайшую стену.

Револьвер сам выпал Кошкину в руки. Ладони у Володи были мягкие, слабые, нежные, как у барышни – Кошкин, боясь сломать ему кости, тотчас ослабил хватку. А через миг и вовсе отпустил. Оттолкнул подальше, и миг или два они молча смотрели друг другу в глаза. Пока Кошкин не почуял, что Раскатов вот-вот снова на него бросится.

– Возьмите себя в руки, Раскатов! – прикрикнул он тогда. Сам, впрочем, отступая на полшага. Крепче обхватывая рукоять трофейного револьвера. – И не ходите сюда больше. Смысла нет!

Револьвер был стареньким, давно не знавшим чистки. Французский, системы Галана. Барабан оказался полностью заряженным.

Раскатов, бросив взгляд на утерянный револьвер, все-таки отступил. Со злыми слезами в глазах, с затаенной яростью. Как зверь.

– Это я покамест оставлю у себя, – напутствовал Кошкин, убирая револьвер за пояс.

И глядел, как Володя уходит дальше и дальше. Глядел – и понимал, что чувствует перед этим человеком самый настоящий стыд. Даже не сочувствие к нему, не жалость. Но ненависть к себе за то, что сделал, за то, что продолжает делать. За то, что сильней. За то, что допустил все это случившееся.

Едва ли он жалел этого глупого смешного Володю… Кошкин, скорее, хотел, чтобы Володи просто не было в его жизни. Чтобы Светлана не вышла за него. Чтобы тогда, три года назад, вместо того, чтоб пойти под венец с этим нелепым Володей, она бы приехала к нему, как и обещала.

Почему она не приехала?

Почему она не приехала, когда была так нужна ему. Когда он задыхался без нее в прямом и переносном смысле.

За год, что были вместе, они со Светланой говорили много, говорили о самых разных вещах и чувствах – важных и неважных. Но о том, почему она не приехала, не говорили никогда.

Кошкин знал, что и сегодня этого не спросит. Слишком больно будет услышать ответ.

– Степан Егорыч!..

Кошкин рассеянно оглянулся – и только теперь признал в поскользнувшемся на мостовой человеке своего помощника Воробьева. Тот все не мог подняться – или же времени прошло считанные секунды.

– Вы откуда здесь? – Кошкин бросился на помощь.

Тот морщился от боли и придерживал повисшую плетью руку. Упал он здорово, судя по всему. Еще и пальто порвал.

– Я вас дожидался, Степан Егорыч. Я сказать хотел… – и тут, опомнившись, кивнул на скрывающуюся за углом фигуру Раскатова. – Это кто был? Он в вас стрелять хотел? Вы его знаете?

– Не берите в голову… Да у вас рука сломана! Идемте, поднимемся в квартиру, я консьержа за врачом отправлю.

Не очень охотно, но Воробьев поддался, пошел с ним.

Светлана, разумеется, тотчас начала хлопотать над больным, горничной отдала чистить и зашивать пальто, сама взялась осматривать руку и промывать рану – Воробьев умудрился ободрать кожу на локте. Весьма верно предположила, что это не перелом, а вывих сустава.

Доктор ее диагноз подтвердил, и руку Воробьеву вправил – после чего тот сразу почувствовал себя лучше и засобирался домой.

Не тут-то было.

– Прошу, останьтесь на ужин, Кирилл Андреевич, – живо принялась уговаривать его Светлана, прикасаясь к его руке, заглядывая ему в глаза своими зелеными русалочьими глазами. – И пальто ваше как раз будет готово. А мне так приятно было бы познакомиться с сослуживцами Степана Егоровича. Я никого из них не знаю, представьте себе!

Светлана умела уговаривать. На ней, дочке нищего литератора, женились графы (дважды), ради нее уничтожали карьеру и ехали в ссылку на Урал. Ради нее зарядили револьвер патронами и шли убивать другого человека. У Воробьева шанса не было отказать ей и не остаться ужинать.

– Что стряслось? – участливо спросила Светлана у гостя и подвинула ближе к Воробьеву блюдо с разносолами. – Где вы так упасть умудрились? Неужто подморозило?

– Я, право, на той стороне улицы стоял и увидал, как к Степану Егоровичу…

Воробьев осекся, наткнувшись на мрачный, чернее тучи, взгляд Кошкина. Он чуть заметно мотнул головою – и Воробьев сообразил, что о происшествии Светлане знать не стоит.

– …увидал Степана Егоровича, побежал и, собственно… Да, подморозило знатно.

Сам Кошкин к ужину не притронулся. Кусок в горло не лез. Так и не шло из головы черное дуло револьвера и дрожащая рука Раскатова. А что, если он вернется? А что, если он в квартиру поднимется, и Светлана откроет ему?

И дальнейшем и думать не хотелось.

Светлана их переглядываний как будто не замечала. Она щебетала легко и непринужденно о том, как вышла сегодня прогуляться, как кормила уточек на набережной и тоже – представьте себе – едва не поскользнулась. Светлана развлекала гостя, как могла, ибо гости в их доме – явление нечастое; была в прекрасном настроении и в обычной своей манере немного кокетничала. Не то чтобы последнее волновало Кошкина, потому как он знал, что кокетство это – вторая ее натура; что запретить ей кокетничать это все равно, как если бы ему самому повелел кто-то стать балагуром и душой компании. Не дано, и все тут. Уж точно Кошкин не ревновал!

И все-таки он предпочел бы, чтобы Воробьев в их доме не задерживался. Потому как, если Светлана и скучала без общества, то Кошкин – ничуть.

Да только помощник вроде как спас ему жизнь… а потому следовало сделать усилие и отыскать в себе нотки радушия.

– Далеко ли вам добираться, Кирилл Андреевич? – спросила Светлана к концу ужина. – Час поздний, а у нас гостевая пустует. Останетесь?

– Нет-нет, Светлана Дмитриевна, добираться далековато, но не могу… обещался быть дома.

Кошкин мысленно перекрестился.

– Супруга? – воодушевилась Светлана и того больше.

Должно быть, уже вообразила, как подружится с женой его сослуживца, и они вчетвером станут устраивать славные посиделки с игрой в бридж или обсуждением светских новостей у камина.

– Дочка, – тепло улыбнулся Воробьев.

И тотчас предъявил фотокарточку кудрявой девчушки – Кошкин и рта раскрыть не успел. А Светлана, как бывало с ней часто, когда разговор касался маленьких детей, моментально сникла. Побледнела. Против воли задержалась взглядом на фотокарточке – и не успела отвернуться до того, как на ее глазах блеснули слезы.

– Очень красивая девочка… Да, в таком случае мы со Степаном Егоровичем не смеем настаивать… я справлюсь о чае, простите.

И мигом вылетела из столовой.

Воробьев ее слезы, конечно, заметил:

– Я что-то не то сказал, Степан Егорович? – разволновался он. – Я сегодня весь день не то говорю и не то делаю…

– Вы тут не при чем… у Светланы был сын, примерно того же возраста, что и ваша дочь. Она… очень тяжело это переживает.

– Боже, простите, я и не знал, что ваш ребенок…

Кошкин некоторое время боролся с собой, глядел на дверь, не зная, стоит ли пойти за Светланой.

– Не мой, – машинально перебил он, – это был ребенок Светланы.

И тотчас пожалел, что это сказал. Воробьев не дурак. Бросил взгляд на руку Кошкина, где не было ничего похожего на обручальное кольцо; припомнил, вероятно, что и Светлана кольца не носит. И все понял.

– Так Светлана Дмитриевна вам не жена? – рассеянно спросил он.

Но рассеянность отступила тотчас. Воробьев мгновенно подобрался, встал из-за стола и принялся нервно застегивать пуговицы сюртука. Благодушие с его лица как ветром сдуло, а взгляд стал холодным и неожиданном надменным. Воробьев отреагировал даже острее, чем другие, случайно узнавшие о незаконном их со Светланой союзе.

А впрочем, если припомнить оговорки самого Воробьева – о его собственной жене, о том, что дома его ждет только дочка, то надменность эта становилась вполне понятной…

Кошкину, осознав все в полной мере, хотелось чертыхаться и злиться на себя пуще прежнего. Угораздило же! Поэтому-то он и не звал никого ни на обеды, ни на ужины!

И Светлана, как на грех, вернулась именно теперь. Тоже отметила перемену в госте, но Воробьев не дал ей и слова сказать:

– Благодарю за ужин, я должен идти, – он подчеркнуто холодно поклонился.

– Что случилось?.. – пробормотала Светлана, когда он вылетел за дверь, как ошпаренный.

В руках она держала заварочный чайник, а о слезах теперь напоминал только чуть раскрасневшийся кончик ее носа. Кошкин, не ответив толком, мотнул головой и счел необходимым объясниться с Воробьевым именно теперь. Остановил его уже в передней:

– Кирилл Андреевич, задержитесь еще на минуту, будьте так добры!

Воробьев попытался воспротивиться, но Кошкин не дал ему шанса – чуть ли не за локоть сопроводил в свой кабинет. Но и у Воробьева было, что сказать. С обвинениями, внутренне полыхая и блестя стеклами очков, он набросился первым, едва закрылась дверь:

– Значит, этот господин, который напал на вас с револьвером – он и есть законный муж Светланы Дмитриевны? А я вам помог унизить его еще больше?!

– Они разводятся.

Воробьев наигранно и зло усмехнулся:

– А ее муж об этом знает?

Всегда холодный и сдержанный, Воробьев все больше удивлял Кошкина. И злился, разумеется, он не на них со Светланой. Злился он на кого-то другого.

– Осмелюсь предположить, что это личное, Воробьев, насчет ничего не знающих мужей. Но, слава Богу, оправдываться перед вами я не обязан. Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о Светлане Дмитриевне! Оставьте ваши обвинения при себе!

Тот не слышал:

– Личное?! Да, личное! Я-то считал свою женушку исчадием ада, но ей и ее любовнику хотя бы хватило совести уехать, а не маячить у меня перед глазами каждый день! Остаться в том же городе, ходить по тем же улицам – немыслимо! И вы еще чистеньким хотите казаться: великодушно отобрали у него револьвер… Только это не поможет! Неужто думаете достать новый так трудно?

Кошкин не ответил, только смотрел тяжело и хмуро.

– Совсем не трудно, если желаете знать! Труднее другое… труднее брать его в руки каждое утро, сжимать рукоятку и искать причины, чтобы не застрелиться! И так каждый день, каждый чертов день!

– Мне и у вас отобрать оружие, Воробьев?

– Черта с два!

Воробьев насупился, глядел из-под бровей и почти что встал в боксерскую стойку, готовый биться за свой «Смит-Вессон» до последнего. Кошкин вздохнул. В который раз пообещал себе, что никаких неожиданных гостей больше! Мимо Воробьева прошел в угол кабинета, отворил ящик и достал графин с виски и пару стаканов. Плеснул немного себе и ему.

– Выпейте, – велел начальственным тоном. – И, с револьвером или без, но отпустить я вас сегодня не могу. Уже за полночь – ваша дочка спит давно.

Неожиданно, но спорить Воробьев в этот раз не стал, будто выдохся. Залпом, как водку, опрокинул стакан с виски, потом второй. Опустился в кресло, окончательно обессилив, снял очки и потер переносицу.

Кошкин не знал точно, обрадуется ли Светлана если вдруг овдовеет. Не знал этого и знать не хотел. Однако отлично понимал: если Раскатов внезапно отправится на тот свет – их жизнь это точно облегчит.

Воробьев молча и хмуро смотрел перед собой. Но облегчать жизнь бывшей своей возлюбленной он, кажется, желанием не горел. Даже отрицательно мотнул головой.

– Раз она вам не нужна, раз не желаете ее возвращения – то и отпустите, – рискнул прямо сказать Кошкин. – Пусть будет счастлива, и черт с ней.

– Если б Светлана Дмитриевна надумала к мужу вернуться, вы бы тоже отпустили? Пусть будет счастлива?!

– А я ее уже отпускал. В мыслях. Всерьез отпускал, даже жениться на другой думал. А все вот как вышло. Говорю же, жизнь большая, Кирилл Андреевич, все может случиться. Вы и сами другую можете повстречать.

Может быть, последняя фраза тому причиной, но Воробьев ничего не ответил на сей раз, даже не пожелал Кошкину провалиться на месте с его советами. А вероятнее, просто устал, потому как легко позволил устроить себя в гостевой спальне и не обратил внимание, когда Кошкин осторожно вынул его револьвер из кобуры и унес с собой.

Не хватало ему еще вооруженных брошенных мужей в своем доме.

* * *

Светлану Кошкин нашел там же, где и оставил. Теперь столовую убрали, и она стояла в тени, рядом с потушенным светильником, да бездумно смотрела в ночное небо за окном.

Кошкин зажег свет:

– Он все понял, да? – не оборачиваясь, спросила Светлана.

– Понял. От него жена ушла, оттого он близко к сердцу принимает.

– Бедный. Но какая ирония, да? Ты, разумеется, объяснил ему, что все женщины – стервы, поэтому дело не в нем?

Кошкин вздохнул:

– Тебя я стервой не считаю.

– Ох, не ври мне, Стёпа!

Кошкин вздохнул снова. Подошел сзади, обнял ее за плечи и поцеловал рядом с мочкой уха:

– Когда я тебе врал?

Светлана смягчилась. Повернулась в кольце его рук, ласково, как умеет только она, посмотрела ему в глаза. Погладила щеку с отросшей за день щетиной.

– Мне и впрямь жаль твоего сослуживца. Но его жена – оставить ребенка, бросить свое дитя! Немыслимо, что бывают такие женщины… Как же вы станете дальше работать вместе? Ты не выгоняй его, Стёпа, прошу! Он довольно мил и, по всему видно, не глуп.

– Не глуп, – признал Кошкин, хоть все еще злился на утренний его промах с чисткой кольца. – Сам не выгоню, но едва ли он захочет остаться теперь под моим началом. Ничего, найду другого специалиста.

Светлана прищурилась, глядя ему в глаза:

– Полагаешь, другой окажется более понимающим? Или будешь прятать меня от него до конца жизни?

Нет, Кошкин все еще не считал ее стервой, но временами она была… жестковата.

Извернувшись, Кошкин поцеловал ее руку. Тоже прищурился, всматриваясь в ее глаза:

– Так ты останешься со мной до конца жизни? Обещаешь?

– Я серьезно, Стёпа. – Светлана сняла руки с его плеч и снова обернулась к окну. – Ведь дело не в твоих сослуживцев, дело в нас. Тебе не кажется, будто… мы лишние здесь? В этом городе. Я здесь родилась, но, право, никогда его не любила. Сыро, холодно. И люди такие же – холодные, будто мертвые внутри. Не от души говорят, а словно текст с бумажки читают. И никому нет дела, что у ближнего на сердце. У меня здесь только Надя, так сестрица сама же мне и предложила в Париж поехать. Там матушкина кузина давно уж обосновалась, мол, и езжай к ней под крыло. А им с Григорием Романовичем только лучше станет, как уеду.

Кошкин снова вздохнул. Попытался отшутиться:

– Говоришь, все как с бумажки читают – а сестра с тобой вполне откровенна, как погляжу.

Светлана молча упрекнула взглядом.

– Я не могу уехать, ты же знаешь, – серьезно ответил Кошкин. – Ни в Париж, ни куда-то еще. Что я стану делать в Париже под крылом у кузины твоей матушки?!

Кошкин был резок, и Светлана, конечно, захотела возразить. Но – вдруг замерла на полуслове, будто гадая, стоит ли говорить дальше. И все-таки обронила, негромко, будто невзначай:

– Вчера здесь, в этой квартире был Раскатов. Горничная открыла. Не знаю, откуда у него адрес…

Словно это что-то совсем незначительное, Светлана прошла мимо Кошкина и взялась за чайный сервиз, так и не тронутый с ужина. Стала расставлять чашки в буфете.

– Так… – протянул Кошкин, не зная, что и думать. – О чем вы говорили?

Светлана не ответила. Молчала и ровнее, подчеркнуто аккуратно, расставляла чашки.

А у Кошкина холодело все внутри от мысли, что ее муж – с револьвером то ли за пазухой, то ли вовсе в руках – был здесь. Он был здесь вчера, был под этими окнами сегодня. Одному Богу известно, что он сделает завтра! Теперь уж Кошкин готов был взорваться и всерьез раздумывал не явиться ли ему самому к этому надоедливому Володе!

– До конца недели мы съедем на другую квартиру, – взяв себя в руки, отчеканил он. – Горничную я сам проинструктирую…

– Я уже объяснила все Дуняше, – перебила Светлана. – Не ругай бедную девушку, она не виновата. А что до новой квартиры… мы по всему Петербургу переезжать станем? Будем бегать от него? Это смешно и глупо, Стёпа.

– По-твоему бежать нужно в Париж?! Ты же знаешь, что я не могу! У меня тоже есть сестра – я не могу ее оставить. И мать. И карьера только-только налаживается…

Светлана, соглашаясь, кивнула. Наконец, оставила чашки и подошла к нему. Вкрадчиво заглянула в глаза:

– Я так и ответила Надюше, Стёпа! Я все знаю, все понимаю. Ты туда не поедешь, а без тебя и мне там делать нечего. Не хочу никуда ехать! Но и здесь оставаться тошно…

* * *

Поутру Воробьева в квартире Кошкин уже не застал. Даже похищенный револьвер не заставил того задержаться. Кошкин не особенно расстроился: увидятся на Фонтанке. С утра его больше заботило то, как поступить со Светланой.

Раскатов вернется, наверняка. И воображение Кошкина, подпитанное годами службы в уголовном сыске да печальными, а порой и кровавыми, историями потерпевших, рисовало ему картины одна другой страшнее – что будет, если Раскатов вернется.

Однако ехать к матери Кошкина и переждать поиск новой квартиры там, Светлана наотрез отказалась. Да и у Кошкина не было уверенности, что матушка ей обрадуется. Она невзлюбила Светлану заочно, поняв, что причиной ссылки на Урал стала именно она. А познакомившись лично, узнав, что Светлана снова замужем – и даже не за ее сыном – матушка Кошкина сократила тот свой визит до считанных минут. А позже, наедине, высказывалась о Светлане в таких выражениях, которых он от матери никогда и не слышал…

Наверное, везти ее в дом матери и правда не лучший выход.

– Я могу остановиться у Нади на несколько дней, если тебе так будет спокойнее, – очень нехотя предложила Светлана: – не выставит же она родную сестру за порог.

Но разве что собственноручно не выставит: сделает все возможное, чтоб Светлана ушла сама. Надежда Дмитриевна, младшая сестра Светланы, вполне на это способна, Кошкин не сомневался. Нет, этот вариант он тоже отмел.

– Останусь здесь, ничего со мною не случится! – в конце концов заключила Светлана, проявив твердость. Подошла и обняла за шею, ловя его взгляд. – Если хочешь, отпущу на сегодня прислугу и запрусь на все замки. А к вечеру сама сготовлю ужин.

В ее глазах снова сквозило лукавство. Опасений Кошкина она ничуть не разделяла.

– Не нужно никого отпускать, – смягчился и Кошкин. – Но запрись. А как доберусь на Фонтанку, пришлю к тебе кого-нибудь, дверь сторожить. К вечеру, надеюсь, что-то придумаю с квартирой.

– Как скажешь, – молвила Светлана покорно и прильнула к его губам, как всегда целуя на прощание.

Только уже в дверях его окликнула:

– Степан Егорович! Одна просьба. Пришлите, будьте так добры, мне самого молодого и симпатичного караульного. – В глазах ее снова резвились бесы. Для Светланы день прожит напрасно, если она не заставила его ревновать хотя бы к посыльному, хотя бы к мальчишке-разносчику газет. Впрочем, она тут же объяснилась: – надо б жениха Дуняше сыскать: девица на выданье уж.

Бесы из ее глаз никуда при этом не исчезали. Вышеназванная Дуняша как раз мельтешила рядом, наводя чистоту, и – нужен той жених или нет – Кошкин что бы то ни было отвечать Светлане не стал.

А явившись на Фонтанку, отправил по домашнему адресу с «особенным поручением» самого возрастного и ответственного из своих подчиненных. Кажется, он недавно стал дедом.

Перебьется Дуняша.

* * *

Воробьев, конечно, явился вскорости: глядя в сторону, холодно и отстраненно потребовал вернуть «Смит-Вессон».

– Извольте, – не стал спорить Кошкин, возвращая оружие.

– Я рапорт написал, отдам вашему секретарю, чтоб не отвлекать вас волокитою, – все еще глядя в сторону, сказал напоследок Воробьев. – Пришлю к вам другого специалиста, не хуже.

– Как угодно, – зло отмахнулся Кошкин.

Но после, глядя, как тот в самом деле уходит, почти что против воли окликнул. Пробормотал сухо и неловко:

– Кирилл Андреевич, вы все же жизнь мне спасли… хотя теперь, должно быть, о том жалеете. И все же позвольте поблагодарить вас.

– Я лишь поскользнулся… – растерялся тот и смущенно поправил очки. – Но я, конечно, не жалею, что все вышло так, и вы убереглись от ранения. – Посмотрел хмуро. – Однако этого господина, кем бы они ни был, я понимаю.

– Так и я его понимаю! – искренне отозвался Кошкин.

К своему неудовольствию, он и правда отчасти понимал Раскатова. От накативших эмоций даже из-за стола поднялся, чтобы пройтись. Светлана – ангел, но характер у нее вовсе не ангельский. С ней бывает тяжко. Окажись он на месте бедолаги-Раскатова, неизвестно что бы сам учудил…

– Я его понимаю, – повторил Кошкин строже, – однако жалеть не стану. А вы, Кирилл Андреевич, можете оставлять свои рапорты кому угодно и возвращаться к преподавательской работе.

На лице Воробьева в этот момент мелькнуло сомнение. Перспектива была ему не слишком по душе. И Кошкин дожал, бесстрастно рассуждая:

– Насильно держать вас не стану. И вы уж простите, что сгоряча назвал вас дураком некомпетентным.

Воробьев побледнел:

– Так вы не называли…

– Да? Значит, это я в мыслях. После того, как вы запороли дело и очистили алмаз из кольца вдовы Соболевой.

Воробьев неожиданно вскинул голову, как-то подобрался – и смущения в нем теперь как не бывало:

– Я и правда очистил алмаз химическим раствором, потому как грязь мне мешала проводить дальнейшие исследования, но сделал это после того, как собрал осевшие на камне частицы чистым платком и рассмотрел их под микроскопом. На алмазе была зола, если вам интересно. Собственно, я и поджидал вас вчера на улице, чтобы сказать об этом. И сказал бы еще прошлым утром – если бы вы позволили мне слово вставить!

Кошкин слушал его внимательно, недоверчиво и под конец готов был признать, что дурак в этой истории – это он сам. Однако Кошкин был лицом начальствующим и признавать собственные промахи без видимых причин не собирался.

Тем более, сказанное и правда было важным, и действий требовало немедленных.

– Так все-таки это была зола, пепел? – он подался вперед. И решился поделиться своей догадкой: – испачкать алмаз в золе вдова Соболева, я полагаю, могла с целью сделать им надпись на полях газеты. Раз ни писчих принадлежностей, ни хотя бы карандаша в садовницкой не нашлось. А после от кольца избавилась. Вероятно, опасаясь, что убийца вернется, увидит кольцо и все поймет.

– Не логичнее ли ей было волноваться, что убийца найдет записку, не кольцо? – возразил Воробьев.

Кошкин кивнул. И сказал убежденно:

– Значит, Алла Соболева попыталась ту записку спрятать. Она не могла просто оставить ее на видном месте. Не так она проста, эта вдова… – Кошкин, не глядя, схватил свое пальто и поспешил из кабинета, договаривая на ходу: – следует еще раз съездить на дачу и осмотреть все внимательней, каждый закуток садовницкой, каждый камень. Но прежде заедем к Соболевым, мне нужно кое-что забрать у сестры банкира.

Кошкин теперь сам торопился ознакомиться со второй частью дневников Аллы Соболевой: как пить дать там есть подсказки!

– Вы со мной? – как дьявол-искуситель спросил Кошкин, не закрывая дверцу экипажа.

– Так вы едете к Александре Васильевне? – переспросил Воробьев, и сомнений на его лице стало еще больше. И решительно согласился: – да, я с вами.

Всю дорогу до особняка Соболевых он, впрочем, дулся и смотрел в сторону. А Кошкин, вместо того, чтобы думать о деле, поглядывал на него, ухмылялся и размышлял о том, что ведь встреча Александрой Соболевой стала для Воробьева главным аргументом. Ладно Кошкин, у него мотивы меркантильные – он отдавал себе в этом отчет. Но вот у Воробьева, этого идеалиста, похоже, мотивы самые что ни на есть чистые. Защитить, что ли, он хочет девицу Соболеву? От него, от собственного начальника. Чует, что дело здесь не гладко.

Припомнил Кошкин, как Кирилл Андреевич и прежде просил его не обидеть сестрицу банкира. Мол, она как дитя, грешно такую обманывать. И как вчера стих, когда Кошкин намекнул ему, что тот, мол, может еще повстречать другую, вместо того, чтобы по сбежавшей жене убиваться. Уже повстречал, выходит.

И Александра эта Васильевна хороша. Тихоня. Серая мышка. Красавицей Кошкин ее все еще не считал, но, глядя на товарища, признал, что при определенном освещении девица Соболева была бы весьма недурна. Одна волосы чего стоят и глазища в пол-лица. Да и фигурка ладная.

Хотя Воробьева, нужно думать, больше привлек открытый и простодушный характер Соболевой. Видать, и правда натерпелся с женушкой.

* * *

То ли думал о ней Кошкин слишком много, то еще что, но первым, кого увидел он, прибыв в особняк банкира, стала именно Александра Васильевна. Кошкин заметил ее еще с улицы – в окне. Чем-то расстроенную, как будто. Должно быть, и она тогда же их увидела, потому что, опередив горничную, сама отворила двери.

И огромные янтарно-карие глаза и правда были залиты слезами:

– Степан Егорыч! – Соболева даже без приветствий обошлась. – Мамины дневники… они пропали!

Глава 12. Саша

Саша была в панике. Почти что в истерике. Чувствовала себя никудышной, бесполезной, откровенно глупой. Дурочкой, которую ничего не стоит обвести вокруг пальца! Даже такую малость, как сохранить мамины дневники, она не сумела. Их из-под носа у нее увели! Самым бесстыжим образом!

– Вчера только перед сном над ними сидела, перечитывала, пометки делала для вас, Степан Егорович… и утром, до того, как в классную вышла, клянусь, они лежали на моем столе! Четыре толстые тетрадки. А после захожу – а стол пустой, как ни бывало…. Простите, Степан Егорович, ей-богу простите….

Не отдавая себе отчет, Саша завела обоих сыщиков – Кошкина, и этого второго, с красивыми глазами, Кирилла Андреевича – прямо в свою спальную. Тотчас бросилась к бюро, за которым обычно писала, в надежде непонятно на что. Но дневников там по-прежнему не было.

Леночка, запыхавшись, волнуясь не меньше нее, сноровисто перебирала все книги на полках Саши, заглянула в ящики, в стол, в прикроватную тумбу. Даже под кроватью смотрела. Впрочем, при появлении сыщиков, Лена прекратила свои поиски, явно бесполезные, наспех пригладила волосы и неуверенно предположила:

– Может, дети взяли почитать?.. Напрасно, Саша, ты не имеешь привычки запираться! Я немедля спрошу Люсю и Петю.

И исчезла за дверью.

– Вы доверяете вашей гувернантке? – со скепсисом спросил Кошкин.

– Да, всецело! – вопрос показался Саше нелепым. Хотя сыщик, конечно, не знает Лену так, как знает она, а потому и сомневается. Это логично. Она объяснилась: – это Леночка уговорила меня отнести дневники вам. Без нее, право, я долго бы еще смогла решиться. Уж кому-кому, а ей точно нет резона их прятать.

– Речь идет о дневниках вашей матери?

Вопрос задал второй сыщик, Кирилл Андреевич. И Саша, поздно спохватившись, прикусила язык. Не стоило говорить при нем: кажется, Степан Егорович сдержал слово и никому о дневниках не сказал, даже помощнику. А она все разболтала…

От души выругав себя, Саша приняла, что ничего теперь уж не поправишь, и подняла робкий взгляд на Кирилла Андреевича.

– Да. Просите, я не сказала вам прежде, но, смею надеяться, что вы честный человек и не станете говорить о дневниках кому бы то ни было…

– Уверяю вас, что не стану. И я понимаю, Александра Васильевна, почему вы не сказали.

Он был абсолютно серьезен, и, кажется, искренен – Сашу эта серьезность даже тронула. Славно, что он понимает.

– Теперь это не имеет смысла, – горько улыбнулась она. – Дневники пропали прямо из моей комнаты и, должно быть, уже уничтожены.

– Забрать их из этой комнаты могли только члены вашей семьи, – холодно заметил Кошкин.

Он не столько осматривался в комнате, сколько хмуро наблюдал за нею и Кириллом Андреевичем. И, кажется, был недоволен тем, что Саша проговорилась.

– Да, я думаю, что их забрал кто-то из членов семьи, – убежденно и веско ответила она. – И не дети. И не прислуга. И уж точно не наша гувернантка.

Кошкин нахмурился и того больше. Что-то из сказанного Сашей ему определенно не нравилось.

– И я знаю, кто! – продолжала Саша. – Могу назвать имя хоть сейчас!

Она невольно сжала кулачки.

– Голословных обвинений не нужно, – оборвал ее Кошкин. Будто тоже прекрасно все понимал – но верить не хотел. – И обыск, разумеется, я проводить не стану, даже если вы попросите. Не имею на то оснований. Лучше скажите, Александра Васильевна, пропали все ваши записи? И пометки тоже?

– Пометки я делала сразу в тетрадках. Да, пропало все, простите…

– Вам не за что извиняться: не вы виноваты, что их забрали. В тетрадях было что-то важное? Что-то, что помогло бы помочь следствию?

Саша убежденно кивнула:

– Определенно было.

Кошкин прищурился, будто не верил.

– Но ведь вы читали дневники, и не раз? Вы, должно быть, помните самую суть?

– Конечно, – Саша снова кивнула, – некоторые фразы столь сильно въелись в память, что я могу воспроизвести их дословно!

– Это хорошо. – Он позволил себе взять ее за плечи и усадить на стул к бюро. Придвинул ближе писчие принадлежности. – Я прошу вас успокоиться, Александра Васильевна, и как можно более подробно и точно написать все, что помните. Даже то, что не относится, как вам кажется, к делу.

Дверь за спиной скрипнула – вернулась Леночка. Признала, что ни Люся, ни Петя дневников не брали. Саша этому не удивилась ничуть.

– Что ж, вы пишите, Александра Васильевна, – договорил Кошкин, – а я хотел бы еще раз побывать на ваше даче, где все случилось. Мы не успели осмотреть дом, а это тоже может быть важно. Не могли бы вы дать ключи, если они у вас есть?

– Конечно, есть!

Саша вскочила со стула и принялась суетиться в поисках ключа. Нашла и с готовностью отдала Кошкину. Ах, если бы это только помогло!

К ее удивлению, сыщик внимательным недоверчивым взглядом остановился на Леночке, вставшей за спинкой Сашиного стула.

– Мадемуазель… простите, не знаю вашего имени…

– Мишина, Елена Андреевна, – с достоинством, гордо держа голову, ответила Леночка.

Саша спохватилась, и представила ей сыщиков, ругая себя, что не догадалась сделать этого раньше. Совершенно бестактно с ее стороны! Только бы Леночка не обиделась…

– Мадемуазель Мишина, – продолжил Кошкин, – вы бывали когда-то на даче Соболевых?

– Да, изредка случалось. Я отвозила детей к Алле Яковлевне. В начале мая, кажется, это было в последний раз. Алла Яковлевна любила Люсю и Петю.

Последнее Леночка сказала совсем тихо, а у Саши защипало в носу. Да, мама любила их. Она не могла выносить малышей так же долго, как сама Саша, и Леночку не отпускала от себя ни на шаг – дети такие непоседы. И все же она их любила. Первым делом, как приезжала к ней Саша по субботам, всегда прашивала о их здоровье и успехах в учебе.

– Что ж, в таком случае, не могли бы вы поехать с нами, Елена Андреевна, и все показать в доме? – неожиданно предложил Кошкин.

Саша пораженно вскинула брови, Леночка тоже удивилась:

– Я? Полагаю, вам лучше попросить Юлию Михайловну, она как раз дома…

– Да, кто же присмотрит за детьми?! – возмутилась Саша.

– У детей, думаю, есть няня. А мне бы хотелось поговорить именно с вами, Елена Андреевна, – настоял Кошкин. – Если, конечно, вы не против.

Саша встревоженно следила как Леночка недоверчиво смотрит на Кошкина, будто ждет подвоха. Но длилось это недолго. В конце концов, она пожала печами почти что равнодушно:

– Если это поможет расследованию, то я готова ехать, куда угодно. Как и Александра, я уверена, что Ганс Нурминен невиновен, и буду рада помочь доказать это. Саша, тебе придется сообщить няне, что дети в ближайшие пару часов на ней.

– Да-да, конечно…

Впрочем, Леночка уже развернулась и шла к себе – взять пальто.

Сыщики поочередно поклонились Саше и вышли следом. А Кирилл Андреевич, замешкавшись на пороге, даже отчего-то вдруг улыбнулась ей – будто тайком. Саша слабо улыбнулась в ответ, но, право, совершенно не поняла, к чему это он.

* * *

Из окна, притаившись возле портьеры, Саша проследила, как полицейский экипаж уехал. Ох, только бы они не обидели Леночку… а впрочем, характер у подруги был сильным и напористым. Лена сумеет за себя постоять.

А Саша, тяжко вздохнув, отправилась искать няню детей. После же, вместо того, чтобы вернуться к себе, вдруг смело и решительно отправилась на первый этаж. В малую гостиную возле кабинета Дениса. Самого Дениса дома не было: сразу после завтрака он уехал в банк, как и всегда. Но в гостиной, Саша знала, чаевничала Юлия вместе с одной из своих подружек. К ним-то она и поспешила, безо всякого пиетета распахнув двери.

Обе женщины сидели на софе под окном. Юлия за пяльцами, подняв на Сашу холодный уничижительный взгляд, едва она вошла; ее подруга гладила по загривку болонку, с собою же принесенную.

В другом конце гостиной жарко полыхал камин, хотя в доме вовсе не было холодно.

К камину Саша и бросилась первым делом… да теперь уж невозможно было разобрать, жгли в нем тетради или нет. Но Саша отчего-то была уверена, что жгли. И что дневники забрала именно Юлия, которой претила даже мысль, что о тайнах ее свекрови, ее супруга может кто-то узнать.

И ей не важно, что из-за этой тайны погибнет невинный человек!

– Мерзнете, Юлия Михайловна? – с неприятной самой себе едкостью в голосе спросила Саша.

– Тебе-то какое дело, золовушка? – хмыкнула та, возвращаясь к вышивке. – Не тебе за дрова плотить.

Ее подруга хихикнула противным тонким голосом и с интересом ждала, что ответит Саша. Но Саша смолчала. Только жгла невестку взглядом и чувствовала, как опять заходится сердце. Как начинают, будто наэлектризованные, дрожать пальцы. От страха ли? Нет, скорее от волны самой настоящей ненависти.

– Скажи лучше, что этим двоим из полиции нужно было в моем доме? – спросила тогда Юлия. – Снова вынюхивали что-то о Денисе Васильевиче?

– Этот дом такой же мой, как и твой, – сдерживая гнев, ответила Саша.

А вторую часть вопроса проигнорировала. Но смотрела в глаза Юлии едко и безотрывно. И медленно приближалась. Саше показалось, в какой-то момент Юлия даже слегка запаниковала: рука с иголкой так и застыла над пяльцами, а взгляд в поисках поддержки скользнул к подруге.

– Я знаю, что это сделала ты! – отчетливо и тихо произнесла тогда Саша. – Только тебе это не поможет, я прекрасно помню все, что писала мама!

Развернулась и пошла прочь.

– Ты совсем уже помешалась, Александра! – Услышала она вдогонку. – Правду говорят, что все старые девы рано или поздно сходят с ума!

Унять дрожь в пальцах и бешеное биение сердца Саша смогла только в своих комнатах, запершись на все замки. Будто Юлия могла украсть у нее что-то более ценное… Полная решимости немедленно изложить на бумаге все, что помнит из маминых тетрадок «как можно более подробно», как просил господин Кошкин, она села к бюро, обмакнула стальной наконечник пера в чернильницу и… задумалась, с чего же начать.

Повествование во второй части маминых дневников шло с момента ее замужества. Второго замужества, за Сашиным отцом, Василием Соболевым. Было четыре толстые тетрадки, в которые уместились без малого тридцать лет маминой жизни. Предыдущие семнадцать, что любопытно, были растянуты на шесть тетрадок. После замужества матушка определенно стала скупее на эмоции, и писала теперь куда более кратко, порой и сухо. Даже событиям десятилетней давности, когда столь жестоко были убиты ее родственники, мама уделила не так много страниц.

Однако, сказала она на них много, очень много.

Мама писала, что это ее вина. Что она уехала в их старый дом в Новой деревне, что заперла там себя намеренно. Что хотела себя наказать. Мама сетовала, корила себя, что не пошла в полицию и ничего не сказала мужу сразу, как только некий человек, которого она называла «Г.», явился на порог их дома. Явился, точно выбрав время, хорошо рассчитав, когда никого, кроме нее самой, в доме не будет. «Г.», по маминым словам, явился с нелепыми утверждениями, будто это не он убил «В.Ж.», будто его оболгали. И будто их разлучили намеренно – ее братья разлучили. Матушка не поверила ни единому его слову! Однако пожалела, и не стала доносить ни в полицию, ни мужу. А «Г.» обозлившись, что она не поверила, в отместку убил ее брата и племянников. Никого не пощадил. Фактически пресек род Бернштейнов. И теперь уж доносить в полицию стало поздно… более того – опасно. Матушка начала безумно бояться за свою собственную семью – за мужа, Дениса и других своих детей. Она боялась «Г.», боялась настолько, что даже в личных дневниках не смела написать его имя полностью, чтобы не навлечь на своих родных беду даже после ее кончины.

Саша не знала, насколько реальны опасения матушки, но полного имени «Г.» она действительно нигде в дневниках не написала. Хоть и не было большого труда сопоставить факты и понять, что она имела в виду Шмуэля Гутмана, ее первого мужа. А «В.Ж.» это, конечно, Валентина Журавлева, та актриса, убитая много лет назад.

Первый брак мамы был признан недействительным, насколько Саша знала. По закону он и вовсе браком не считался. А потом Гутман был осужден за убийство актрисы и этапирован за Урал. В тот год же, когда Саше исполнилось шестнадцать, он вернулся…

Евреев, да еще и осужденных, в столицу не очень-то пускали, так что, вероятно, он и это сделал незаконно. А, быть может, и вовсе сбежал с места заключения. Ведь полиция выяснила тогда, что Бернштейнов убили беглые каторжане. Все сходится! И даже праздник, когда все случилось, Йом-Киппур. День покаяния, Судный день… Только еврей мог выбрать столь символичную дату. Гутман сбежал из ссылки, нашел матушку, запугал ее, угрожал ей. А после убил ее родных, отомстив за годы ссылки.

И матушка боялась этого человека до последнего дня жизни. До последнего дня жизни оберегала их покой, запершись там, в этой деревне. По крайней мере, она думала, что оберегает их покой.

Именно так писала матушка о событиях десятилетней давности, и Саша, как могла точнее, по памяти восстанавливала ее записи. Всем сердцем надеялась, что это поможет господину Кошкину спасти Ганса.

А впрочем, сама Саша гораздо больше внимания уделила бы другому отрезку маминой жизни. Последнему ее полугодию, когда по воскресеньям, посещая вместе храм, мама стала отпускать Ганса и возвращаться домой на извозчике.

Ганс…

Поняв, что не напишет больше ни строчки, Саша бросила перо и поднялась из-за стола. Обняв себя за плечи, без цели прошлась по комнате, встала у окна.

Сентябрь сегодня был промозглым и пасмурным. С утра накрапывал дождь, черные птицы носились по городу, собираясь лететь из этих холодных мест. А на запотевшем стекле Саша выводила пальцем линию, внезапно превратившуюся в чеканный мужской профиль.

Ганс…

Наверное, Леночка права, вместе им не быть. Ганс всегда вежлив, предупредителен, добр – но ровно настолько, насколько подобает слуге. Он даже не улыбался ей ни разу так, как улыбнулся сегодня господин Воробьев. Славный он, этот Воробьев. И глаза у него хорошие, глубокие. Жаль, что он носит очки, которые вечно отражают солнечный свет, а этих глаз часто бывает не видно. И внешне Воробьев хорош собою. Конечно, он не так красив, как Степан Егорович… Степан Егорович даже немного похож на Ганса. Те же светлые волосы – еще и так хорошо причесанные, невероятные голубые глаза. Тот же четкий профиль.

Ох, Ганс…

Вздохнув в который уже раз за последние пять минут, Саша в отчаянии – с силой, со скрипом ладони по стелу, стерла нарисованный профиль. Резко развернулась и села к столу.

«Не бывать нам вместе, – поняла она вдруг ясно как никогда. – И нечего терзаться понапрасну, иначе так и проплачу всю жизнь у окошка. Как матушка».

Саша подняла стальное перо и решительно обмакнула в чернильницу.

Те последние полгода, примерно с ноября 1893 года матушка завела новую привычку. Давала Гансу на чай, как он привезет их поутру в воскресение в храм, и отпускала до конца дня. Они отстаивали службу, как обычно. Совершенно никуда не торопились. А после службы матушка помогала Саше поймать извозчика, позволяла поцеловать себя в щеку и прощалась. Часто спрашивала напоследок, который час, потому что сама часов никогда не носила. Если Саша, уезжая, оглядывалась, то всегда заставала матушку глядящей ей вслед. Никогда она не видела, чтобы мама возвращалась в храм или ловила другого извозчика. Иногда, правда, та садилась на скамейку возле ворот церкви. Будто ждала кого-то.

Пока матушка была жива, Саша тому значения не придавала. Думала, подругу какую ждет. Уж после, как матушку схоронили, а Саша прочла тетрадки в первый раз, наткнулась на строчку, впечатавшуюся в Сашину память почти что дословно.

«…в тот день в ноябре, у Благовещенской церкви, на Святом месте, у самых ворот, я увидала свой самый страшный кошмар, и опосля моя жизнь уж не была прежней…»

Дата написания как раз совпадала с тем временем, когда мама стала отпускать Ганса. Все к одному. Однако никаких пояснений матушка больше не давала. Запись эта вообще была одной из последних. Далее шли только заметки о каких-то повседневных делах, о расходах и невнятные обещания мамы рассказать все обстоятельно «как только наберусь смелости и сил».

Однако обстоятельного рассказа в последней маминой тетради так и не нашлось. Она даже осмелилась хорошенько обыскать мамины комнаты на даче в Новой деревне – но и там ни тетрадок, ни писем не было.

Разве что… на обложке той последней тетрадки, с внутренней стороны, был маминым почерком выведен набор букв и чисел. То ли шифр, то ли адрес, то ли номер телефонного абонента. Саша давно уж переписала тот шифр в свою книжку, но сейчас, подумав, не стала переносить его на бумагу для Кошкина. Лучше на словах передаст при встрече. Были у Саши опасения, что Юлия попытается и эти бумаги выкрасть – и тогда уж точно обратит внимание на шифр!

А бог знает, что за ним скрывается… Нужно передать Степану Егоровичу, он точно разберется. И, конечно, выяснит, с кем именно встречалась матушка у ворот церкви по воскресеньям.

Сама же Саша ни минуты не сомневалась, что с Гутманом, ее первым мужем. Спустя столько лет он все-таки выследил матушку, снова угрожал ей, а после… после убил. Это он ударил ее по голове и оставил умирать, без сомнений… И зачем только она виделась с ним целых полгода?.. И правда – зачем?

Сквозь пелену слез Саша снова и снова перечитывала те строки матушки:

«…в тот день в ноябре, у Благовещенской церкви, на Святом месте, у самых ворот, я увидала свой самый страшный кошмар, и опосля моя жизнь уж не была прежней…»

И вдруг обратила внимание, что она как-то неправильно припомнила фразу. Из нее ведь совсем не следовало, что матушка повстречала там человека. Да нет, Саша хорошо помнила, что мама написала именно «увидала». Быть может, конечно, та неправильно употребила слово, с ней это часто случалось.

И все же…

Саша снова поднялась из-за стола, прошлась к окну. Отерла запотевшее стекло и невидящим взором долго смотрела на сентябрьский дождливый день.

А что, если мама и правда увидела там не человека? Но что тогда? Неужто… там ведь кладбище вокруг храма, большое старое кладбище. Что если она какой-то памятник заприметила? Или похоронную процессию…

Саша прикусила губу. Нервно прошлась по комнате. Дождь все еще моросил, и погода совершенно не располагала к прогулкам. Но Саша уже поняла, что усидеть на месте не сможет. Она собралась невообразимо скоро, захватила зонт, сложила в сумочку бумаги для Кошкина и свою записную книжку. А после, не предупредив Юлию, куда едет, отправилась на извозчике в Новую деревню.

* * *

Извозчик, конечно, отказался дожидаться Сашу. Да и сама она не знала, сколько пробудет здесь, так что отпустила. Уж доберется как-нибудь. Тут и конка ходила рядом, чуть ли ни у ступеней храма. Правда, конкой Саша никогда еще не пользовалась, а потому побаивалась… Она и вовсе, кажется, никогда не отходила от дома так далеко без особенной надобности.

Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы была деревенской крестьянской церковью, очень небольшой по размерам, однако необычной постройки. Купол храма венчала ротонда с колоннадой, и она же была его колокольней. Другой такой церкви-колокольни Саша и во всем Петербурге не видела.

А так как храм был единственным в этих местах – по воскресеньям да праздникам здесь яблоку негде было упасть. Странно оказаться здесь в обыкновенный будний день. Даже бедняков у ворот почти не было.

Раздав по несколько монет каждому из нуждающихся, Саша хотела уж войти в храм – но тут заметила вдалеке, за церковной решеткой, скромную похоронную процессию. Посмотрела на часы: полдень. И ведь по воскресеньям служба оканчивалась тоже около полудня. Саша еще больше укрепилась в мысли, что мама увидела тогда, в начале ноября 1893, именно похоронную процессию!

В последние годы хоронили здесь все реже. Кладбище было старым, сильно разросшимся – здесь просто-напросто не было уж места. Если и хоронили, то чаще бедняков, которые ничего лучше сыскать не могли. Каким образом похороны кого-то из этих людей могли заинтересовать матушку, а то и переменить ее жизнь, Саша не знала. Но все-таки рискнула наугад пойти по кладбищенской дорожке.

Стараясь размышлять логически, Саша полагала, что похороны были где-то совсем недалеко от ворот – иначе, как бы мама их заметила? С другой стороны, те захоронения, что ближе – старые невероятно, некоторые аж середины восемнадцатого столетия.

Земли эти, позже названные Старой и Новой Деревнями, при Петре Великом принадлежали Остерману, при Елизавете Петровне – графу Бестужеву-Рюмину, да так и закрепились за его потомками. Земли на северной окраине столицы не считались большой ценностью, и меняли своих хозяев еще много раз, пока, наконец, их не поделили на клочки да не стали продавать под дачные участки.

Благовещенский храм тоже повидал всякого. Первый, деревянный, выстроенный еще графом Бестужевым-Рюминым для своих крестьян, переселенных из Малороссии, сгорел в начале столетия после попадания молнии в купол. Но вскоре отстроили новый, каменный, с двумя приделами. Близь него открыли и сиротский приют, действующий до сих пор.

А кладбище все ширилось с тех времен и по сей день.

Пройдя уж до самого конца дорожки, Саша беспомощно огляделась. Поежилась от холода и неприятных мыслей. Вокруг лишь темнели кресты и гортанно каркали вороны. Саша до боли в глазах вглядывалась в накарябанные на табличках имена – и ни одно не было ей знакомым. А сколько еще захоронений там, вдали от главной дорожки… И за целый день, наверное, не обойти.

Бестолковая была идея сюда поехать.

Ведь кладбище, ко всему прочему, еще и православное, а у матушки в роду да среди знакомцев сплошь иудеи да лютеране. Некого ей здесь знать.

Саша вдруг почувствовала себя ужасно глупо. Хорошо, что Юлии не сказала, куда едет, и, тем более, Степану Егоровичу. Не то на смех бы подняли – и поделом. А, быть может, и правду Юлия говорит, что она помешанная…

Саша сильнее вжала голову в плечи, будто бы боясь быть узнанной, и, ускорив шаг, поторопилась назад. Решила по дороге, что никогда в жизни никому не признается в глупых своих заблуждениях.

Первым ее порывом, как выбралась за ворота, было бежать домой немедля. Сказать, что прогуливалась, да и только. Однако в последний момент Саша все-таки решилась войти в храм. Погреться да немного привести в порядок мысли.

Саша любила этот храм. Привыкла, что здесь вечно и шумно, и душно, и народу невероятно много. Однако ж ей приятно было находиться рядом с мамой. Тем более зная, что здесь, в церкви, матушка не станет ни ругать ее, ни упрекать.

А еще Саша любила подолгу смотреть на икону святых мучеников Тимофея и Мавры. Они были молодыми супругами и пострадали за веру во времена гонений на христианство. Женаты они были всего двадцать дней – и погибли оба в страшных мучениях. Саша могла и полчаса простоять рядом с этой иконой, беспрестанно вздыхая и вглядываясь в печальные лица святых.

Мама же эту икону не любила. Она и в церкви бывать не любила, говорила, что душно. Саша и сама понимала, что матушка, воспитанная баббе-Бейлой, до конца жизни куда больше тяготела к иудейским традициям, чем к христианским. Однако ж церковь посещала исправно и всех постов придерживалась.

И все же, что такого увидела матушка у ворот в тот полдень в начале ноября?

Мысль о похоронной процессии все не давала Саше покоя, и в какой-то момент ее даже осенило. Если все же допустить, что похоронная процессия была, то запись о ней обязана была сохраниться в приходских книгах. И Саша даже знала приблизительную дату! Что, если набраться смелости, заговорить со служителями и попытаться узнать фамилию – кого хоронили. Вдруг одна из фамилий покажется ей знакомой?

Глава 13. Кошкин

Елена Андреевна Мишина была барышней невысокого роста, очень хрупкого телосложения, с большими доверчивыми глазами олененка, смотрящими прямо и проникновенно. В этом они даже были похожи с Александрой Васильевной. И на этом же сходство заканчивалась, поскольку робость и неуверенность мадемуазель Мишиной как будто вовсе были незнакомы.

Дверцу экипажа она отворила сама, сама же забралась внутрь, не дожидаясь, пока ей помогут, и выбрала то место, которое понравилось ей. В дороге же столь открыто рассматривала обоих сыщиков, что это граничило с бесстыдством. Даже Кошкин смутился, чего с ним давно уже не бывало, а Воробьев и вовсе затих в углу, не проронив за поездку ни слова. Еще немного, и Мишина первой начала бы задавать вопросы, наверняка неудобные, а потому Кошкин поспешил опередить ее хотя бы в этом.

– Давно вы служите у Соболевых, Елена Андреевна?

– Пять лет.

– Довольны местом?

Кошкин спросил это с понимающей улыбкой, рассчитывая на какую-никакую откровенность. Но Мишина ответила бесстрастно и коротко.

– Вполне.

– Ваши родители живы? К какому сословию принадлежат?

– Я никогда не знала своих родителей, я выросла в сиротском приюте.

Мишина ответила и вздохнула. Скорее, это был усталый вздох, а не печальный. А после, переведя взгляд с лица одного сыщика на другого, она уточнила:

– Полагаю, вам нужны подробности? Что ж, мои родители, думаю, сделали для меня лучшее, что могли, а потому не виню и никогда не винила их. Мой отец, должно быть, был младшим офицером, потому как меня приняли в Николаевский сиротский институт, где я получила весьма достойное образование. По завершению я вернулась в приют, где выросла, и три года преподавала девочкам словесность, арифметику и музыку. А после одна из попечительниц приюта порекомендовала меня Соболевым – они как раз искали гувернантку для дочери. О большем я и мечтать не могла.

Рассказ был невеселым и совсем не вязался с внешностью этой барышни, которая, ко всему прочему, была очень миловидной и не чуралась подчеркивать это кокетливым нарядом и модной прической из подвитых светло-русых волос. Очень противоречивый рассказ.

– Это правда? – с живым интересом спросил Кошкин. – Вы никогда не мечтали о большем?

– Я полагаю, что мечтать вовсе вредно, – не моргнув глазом, ответила Мишина. – А для девушки, которой не на кого рассчитывать, кроме себя самой, это еще и опасно.

Кошкин хмыкнул, прищурился:

– Если не мечты, так цели у вас точно есть, не так ли? Выйти замуж, зажить своим домом?..

– Выйти замуж? Полагаете, все девушки ставят себе цель выйти замуж?

– Большинство… – поправился Кошкин.

– В таком случае, и большинство мужчин ставят себе целью быть женатыми – причем, удачно. Однако, к примеру, вы, Степан Егорович, все-таки не женаты. Хотя по возрасту и статусу уже давно должны бы. Интересно, почему?

Все-таки Елена Андреевна осмелилась задавать вопросы, и весьма щекотливые.

– Быть может, я просто не ношу кольца, – пожал плечами Кошкин.

– Нет, я знаю, что вы не женаты.

Мишина глядела на него доверчивыми глазами олененка и мило улыбалась. Должно быть, это сиротский приют научил казаться ангелом, даже если на самом деле ты мелкий бес в юбке. Слава богу, Кошкин на ее вопросы отвечать был не обязан.

– По моему опыту, люди, которые не стремятся быть женатыми, обычно очень не прочь связать свою жизнь с одним конкретным человеком, – с улыбкой отозвался он.

И, внимательно наблюдая за хорошеньким лицом гувернантки, отметил, как по нему пробежала тень. Неужто угадал?

– Если вы пытаетесь дознаться, не любовница ли я Денису Соболеву, то могу заверить вас, что нет. Денису Васильевичу уже сорок пять, а я не увлекаюсь пожилыми женатыми мужчинами.

Что ж, Елена Андреевна была убийственно прямолинейна.

– Его брат, полагаю, больше подошел бы вам по возрасту? – столь же прямо спросил Кошкин.

– Возможно. Но Николай Васильевич слишком легкомыслен и ненадежен. А кроме того, он не в состоянии содержать жену и дом: сам живет на полном содержании Дениса Васильевича. Право, будь я вольна выбирать, предпочла бы старшего брата, – она снова мило улыбнулась.

Бросив взгляд на лицо Воробьева, Кошкин без труда прочел, что ему эта девушка неприятна до крайности. Кошкину и самому было не по себе. Редко бывает так, что допрос хорошенькой девушки выматывает больше, чем даже допрос бывалого уголовника.

– Позвольте спросить, Елена Андреевна, с вашей подругой вы откровенны так же, как с полицией?

– Моя подруга, в отличие от полиции, не считает, что это я убила ее мать. А потому мне стоит быть с вами откровенной. Я всего лишь хочу прослужить у Соболевых до замужества Люси и не хочу неприятностей.

Что ж, логично…

– Я не считаю, что вы убили Аллу Соболеву, – все-таки заверил ее Кошкин. – Пока что вы не давали повода так думать. Однако гувернантка обычно непредвзята и лучше видит все, что происходит в семье. Вы ценный свидетель, Елена Андреевна, и только. И все-таки, могу я спросить: ведь это вы надоумили вашу подругу отнести дневники Аллы Соболевой в полицию? Зачем?

Мишина горделиво вскинула хорошенькую головку:

– Я уже говорила вам: Ганс Нурминен невиновен, а я считаю преступным не попытаться спасти невиновного от тюрьмы.

– Почему вы считаете, что он невиновен? – делано удивился Кошкин. – Вы с ним знакомы?

– Немного. И, поверьте, я успела понять, что он как я – уж очень дорожит местом. Такая хозяйка, как Алла Яковлевна – на вес золота. Убить ее, чтобы остаться без работы? Глупости! А если он настолько глуп, чтобы все-таки сделать это – то и признался бы тотчас. Не стал бы четыре месяца твердить, как попугай, что невиновен.

– Пусть так, – через силу согласился Кошкин. – Однако ваш совет касательно дневников мог навредить вашему хозяину, Денису Васильевичу – окажись я не тем человеком. А если Денис Васильевич узнает, от кого именно исходила идея… боюсь, вы сами можете лишиться места.

Конечно, Мишина слишком умна, чтобы не понимать этого. И все-таки она рискнула дать совет своей подруге отнести дневники в полицию. Неужели жажда справедливости сильней, чем страх «заработать неприятности»? Для Александры Соболевой – может быть. Но точно не для ее ушлой подруги. По крайней мере, Кошкин был уверен, что, не имея собственной выгоды, Мишина на подобный риск бы не пошла.

– Вы правы, – невесело подтвердила она, – я могу потерять место. Но все-таки мне важней, что я сохраню доверие Александры Васильевны. Если она вырвется из-под опеки своего брата – а я полагаю, что однажды она вырвется – то выиграю и я. Напрасно Денис Васильевич недооценивает Сашу. Хочется верить, что вы, господа сыщики, его ошибки не повторите, – Мишина одарила многозначительным взглядом обоих полицейских, хотя Кошкин так и не понял, на чем ее уверенность зиждется. А после вздохнула: – жаль, что пока все складывается не в пользу Саши. Мне жаль ее. Никто в доме не знает, насколько она несчастна, никто с ней не считается. А уж после открытия завещания ее матери, Юлия Михайловна вовсе перестала соблюдать даже видимость приличий. Обращается с ней, как с приживалкой. Порой, даже со мной она не так вольна в обращениях, как с ней. Молюсь, чтобы однажды Саша все-таки дала отпор…

Кошкин Александре Васильевне, разумеется, тоже сочувствовал, но, зацепившись за оброненную фразу, заостри все внимание на ней:

– А что не так с завещанием?..

– Не надейтесь, что я стану сплетничать о хозяевах, – снова Кошкину был адресован невинный взгляд лани и милая улыбка – будто все сказанное ею до этого не было сплетнями. – К тому же всего я и сама не знаю. Знаю лишь, что Саша теперь полностью во власти своего брата: что он пожелает, то с нею и будет. Захочет – выдаст за первого встречного, чтобы с глаз долой, а захочет – до конца дней запрет в своем доме. Саша только рада будет, если ее содержание да приданое племянникам достанется. Денис Васильевич хорошо выучил, за какие струнки дергать, чтобы желаемого от сестры добиться.

Полицейский экипаж тем временем с небывалым трудом, вязнув в грязи, утопая в лужах, но все же миновал острова Петербургской стороны. Вид эта местность имела самый захолустный: сплошь сады да огороды, перемежающиеся с деревянными одноэтажными домиками. Кое-где понемногу строились мелкие ремесленные мастерские, небольшие заводы да фабрики и, по всему видать, строиться будут и дальше, потому как на большее эти земли не годились. А так, хоть мостовые да фонари, даст Бог, появятся.

В Новой деревне ситуация была немногим лучше. Разве что мостовые, хоть на набережной да на главных улицах, все же имелись, и дома выше одного этажа встречались довольно часто. Дома деревянные, реже каменные, но, по больше части неухоженные, иногда вовсе брошенные. Дворянство прошлых лет любило эти места: кутежи, фейерверки, представления здесь не утихали когда-то. Оттого прошлое величие еще чувствовалось. Однако даже из тоски по былым временам немного находилось желающих добровольно запереть себя здесь. Кошкин, отодвинув занавеску экипажа, хмуро поглядывал на мелькавшие за окном неухоженные дачи, и снова утверждался в мысли, что добровольно в этих бывших дворянских дачах никто не жил. Только вынужденно. Оставшиеся или были невероятно стеснены в финансах, или… наказывали себя. Как Алла Соболева, которая вероятно, чувствовала свою вину за разбой в доме Бернштейнов. Недаром переселилась она на дачу вскорости после тех событий.

Дача Соболевой выделалась среди прочих домишек даже сейчас: розы, высаженные ею в мае, давно засохли, почернели от недавнего морозца, клумбы порядком были вытоптанные многократными посещениями полиции – но все-таки отдельные цветки были узнаваемы и сейчас, в середине сентября.

А на подъездной дорожке к дому, неаккуратно наехав на бордюр, был брошен чей-то чужой экипаж. Пара лошадей, еще запряженных, пощипывали жухлую траву с клумб. Кошкин насторожился, ибо гостей не ждал. Обратив на то внимание, отодвинула занавеску и мадемуазель Мишина. Хмуро поглядела, покачала головой и со вздохом откинулась на сидении.

– Николай Васильевич пожаловали, – сказала она.

* * *

Пятью минутами позже стало очевидно, что Мишина права: на дачу действительно явился младший брат Соболева. Да не один: с ним приятель и три развеселых девицы. Приехали, по-видимому, недавно. Николай Васильевич проводил для девушек экскурсию по месту, где убили его мать, а друг-товарищ разыскивал бокалы, чтобы угостить дам игристым вином.

Но визитерам младший Соболев как будто тоже был рад: представился со всем почтением, выслушал о цели визита и заверил, что постарается помочь.

Это был молодой человек лет двадцати семи-двадцати восьми – возраст не то, чтобы юный, но Соболев выглядел как раз юнцом, с совершенно мальчишечьими повадками. Невысокого роста, худощавый, с непослушными черными кудрями, темными же глазами – и это, пожалуй, их единственное внешнее сходство с сестрой. Александра Васильевна отличалась грубоватым лицом с крупными чертами – а Николай Васильевич внешность имел, что называется, смазливую. И, насколько мог судить Кошкин, больше походил на мать. Да и характер несдержанный и импульсивный заполучил от нее в наследство.

– Уверяю, что мы ничуть вам не помешаем, господа: считайте, что нас вовсе здесь нет! – весело сообщил он первым делом. – Тоскую, видите ли, по матушке, а потому все не могу изжить в себе привычку навещать этот дом…

Сообщил все это Соболев на бегу, поскольку подталкивал в спину двух девиц в дальнюю комнату. Впихнул их внутрь, отловил третью и отправил туда же. Все не мог найти ключ, чтобы запереть их там, а они не унимались – выглядывали поочередно, смеялись и звали всех мужчин, вместе с сыщиками, к ним присоединиться. Слава богу, помог друг-товарищ Соболева: завалился в комнату с бутылями вина в обоих руках – и девицы больше не выглядывали.

– Ох… право, не вовремя вы, господа! – освободившись ото всех, Соболев, наконец, выдохнул свободней. – И все же я рад буду помочь!

Соболев осекся, поскольку в дверном проеме показалась ладная фигурка Елены Мишиной: гувернантка все-таки покинула экипаж, хоть Кошкин и просил ее пока что этого не делать.

– Елена Андреевна!..

Соболев глядел на нее так, как кролики глядят на удава. Даже голос резко осип. Неужто беспокоится, что гувернантка расскажет о его похождениях брату? Он спохватился:

– Право, как это все не вовремя… но вы не представляете, как я рад вам, Елена Андреевна! Мы столь редко видимся в последние месяцы, что я уж позабыл, какая вы… Позволите проводить вас в гостиную?

Но взгляд Мишиной… Кошкин даже посочувствовал Соболеву, поскольку такой взгляд убивает любого мужчину. Елена Андреевна смотрела на него, как на пустое место. В прямом смысле. Глядя сквозь него, игнорируя прямой его вопрос, она лишь холодно обратился к Кошкину:

– Степан Егорович, мне нужно знать, надолго ли мы здесь? Меня еще ждут дела, насколько вы помните.

– Да-да, мы постараемся закончить, как можно скорее… – стушевался и Кошкин.

Столь же холодно и горделиво Мишина удалилась.

– Хороша девка, черт возьми… – очень негромко, но с пылом сказал ей вслед Соболев. – Но холодная, как снег! Я ни отца, ни брата, так не боялся, как ее боюсь. Если б не Юлия, невестка моя, она б весь дом в ежовых рукавицах держала…

Он столь недвусмысленно пожирал взглядом удаляющуюся гувернантку, что Кошкину пришлось кашлянуть:

– Часто вы навещали этот дом после смерти матери, Николай Васильевич? – спросил Кошкин.

– Что? Ну, бывало… Но надолго никогда не задерживался.

– Однако в погреб вы, вероятно, спускались? – Кошкин кивнул на пару бутылей с вином, которые приятель Соболева позабыл на столике.

– Разве что в винный! В садовницкой не бывал ни разу, если вы об этом. – И вдруг он сделался серьезным, поднял на Кошкина взгляд, который по холодности мог сравняться со взглядом Мишиной. – Всем сердцем надеюсь, что этого… человека повесят как можно скорей. Скажите, вы ведь не для того приехали, чтобы отыскать ему оправдания?

Кошкин даже не сумел возразить, что как раз для этого они и приехали. Снова кашлянул неловко и спросил:

– Мы можем поговорить наедине в спокойном месте?

– Да, разумеется, пройдемте в библиотеку.

Не забыв захватить по дороге бутыль с вином, Соболев двинулся вперед. А Кошкин чуть задержался – тронул Воробьева за плечо:

– Побеседуйте с этой компанией, пока они трезвы, – он кивнул на запертую дверь. – Особенно с приятелем. Мне нужно знать, в каких отношениях наш Николаша с братом, с матерью и с этой гувернанткой, которую он так боится.

Воробьев прежде не допрашивал никого: сведения он привык получать от пробирок и микроскопов, а не от живых людей. Были у Кошкина некоторые опасения, что тот запорет дело. Но все-таки рискнул. Приятеля Соболева он не считал очень уж важным свидетелем, а парню нужно на ком-то тренироваться.

Сам же прибавил шагу и поспешил за Николаем Васильевичем.

* * *

– «Губернаторское», мое любимое! – В маленькой пыльной библиотеке Соболев, не найдя бокалов, щедро разливал вино в два стакана и разглагольствовал. – Яков Бернштейн, мой дед по материнской линии, прославился когда-то этими винами. «Крымское», «Кагор», «Боярское» и его лучшее – «Губернаторское». Весь Симферополь его знал! С низов поднялся, всего сам добился, своим трудом и смекалкой. Вот это я понимаю, человечище был… Матушка говорила, я на деда похож, в их родню пошел. Как он – хоть с самим чертом договориться смею! Угощайтесь, Степан Егорович, я настаиваю! Иначе, не стану отвечать на ваши вопросы!

Он по-мальчишечьи рассмеялся, двигая к Кошкину стакан.

Даже в немытом стекле вино переливалось всеми оттенками рубинового и издавало весьма приятный аромат. Соболев и правда мог разобидеться, откажись Кошкин с ним пособутыльничать. Не под конвоем же его потом на допрос вести? И все же Кошкин шантаж не поддался.

– Побойтесь бога, Николай Васильевич, – тоже разулыбался он, как можно более располагающе. – Едва полдень пробило, а мне работать еще, как-никак. В другой раз – непременно.

– Государева служба – она такая, – все-таки понял его Соболев и, тоже не став пить, пригласил Кошкина сесть. Снова заговорил весьма горячо: – вы не подумайте, я благодарен вам безмерно за работу вашу, что так быстро душегубца сыскали, но… вот жаль мне вас, Степан Егорыч, ей-богу жаль. Я б так не смог! И начальство над вами один другого старше, и перед всеми ними кланяться да выслуживаться нужно. А главное – целыми днями в кабинетах штаны просиживать, бумажки перекладывать… как братец мой. Кому-то такая жизнь по нраву, не спорю, но мне… от одной мысли тошно становится.

– Денис Васильевич хочет, чтобы вы при нем в банке служили?

– Хочет… – горько вздохнул Соболев. – Будто только в его банке люди делом заняты, а все прочие интересы – блажь.

Кошкин кивал понимающе, а Соболев, с сомнением взглянув на него разок-другой, в откровения все же пускаться не стал. Вместо этого снова вскочил на ноги и, активно жестикулируя, указал Кошкину на темнеющий квадрат на пустой стене:

– Вот, полюбуйтесь… прежде здесь француз висел, пастораль какая-то. Матушка живописью увлекалась, а подлец все вынес, подчистую! И куда дел не признается. И шкатулка с украшениями пропала, и даже часы серебряные с каминной полки. Старинные часы, еще у Бернштейнов стояли. Ужасно это все, я, по правде сказать, до сих пор не могу прийти в себя…

Правду он говорил он или нет, Кошкин все не мог сообразить. Импульсивный, нервный, неусидчивый – на осиротевшего сына Николай Васильевич точно не походил. А впрочем, каждый переживает горе по-своему.

– Вы были близки с Аллой Яковлевной? – поинтересовался Кошкин.

– Да, разумеется… – Соболев бросил взгляд на Кошкина и неожиданно отмахнулся, – да кого я обманываю: матушка всегда одного Дениса выделяла. С ним, бывало, часами беседы вела, а стоило мне сюда к ней сунуться – так только жаловалась, что болеет, мол, никого не принимает, да спрашивала, когда уезжать собираюсь. Будто одни хлопоты от меня.

Вот тут младший Соболев не лукавил точно. Любви матери ему явно недоставало – как и его сестре. Пользуясь тем, что Соболев все-таки расчувствовался и пустился в откровения, Кошкин пошел ва-банк:

– Должно быть, для вас ударом стало, когда Алла Яковлевна отписала свое состояние Денису Васильевичу, а не вам?

Кошкин это лишь предполагал, разумеется – после весьма красноречивого рассказа гувернантки Мишиной. И, кажется, угадал. Соболев бросил на него резкий, неожиданно серьезный взгляд и явно сдержал рассеянный вопрос: «Откуда вы знаете?».

Вместо этого снова опустился на стул, тяжко вздохнул и признался:

– Конечно, это стало ударом… еще каким! С ног сбивающим! Я даже разозлился тогда на мать, право слово… Я-то надеялся, что хоть после ее смерти все станет на свои места… то есть, что матушка отпишет мне причитающуюся по праву долю. Ведь все эти средства, Степан Егорович, на которые существует банк Соболевых – эта средства Бернштейнов. Матушкины средства, не отца! Батюшка мой, Василий Николаевич, человеком был честным, я любил его ей-богу! Но брак его был выгоден ему в первую очередь, а не Бернштейнам. Он и приданое солидное получил, и связи, и должность. И надеялся, разумеется, что, когда Яков Бернштейн упокоится, то доля от бизнеса ему достанется. Хотя бы треть. Но нет, Яков Бернштейн был человеком мудрым и справедливым: трое детей у него было – на троих он наследство и поделил. Матушке треть досталось – не моему отцу. А со смертью ее братьев да племянников, она так и вовсе стала хозяйкой всего… Не считая малолетних детишек, Люси да Пети. Номинальной хозяйкой, конечно: в банке-то матушка и не бывала ни разу за всю жизнь. И все же хозяйкой. Яков Бернштейн поступил по справедливости – я ожидал, что и матушка, когда ее время придет, поступит так же. Поделит наследство между всеми детьми. А она… А ведь Денис ей даже не родной сын!

Николай Соболев выкрикнул это нервно, исподволь – и, кажется, тотчас пожалел, притих.

Для Кошкина сказанное о старшем Соболеве не то чтоб стало большой новостью: по возрасту тот вряд ли годился в сыновья Алле Соболевой, которой на момент смерти было едва за сорок пять. И все же громко и вслух это сказано было впервые. По-видимому, афишировать отсутствие кровного родства с Аллой Соболевой не хотел именно Денис Васильевич. И, кажется, из-за этого самого завещания.

– Я не должен был вам этого говорить, – тут же опомнился Соболев, – это мелко, недостойно… но Денис – сын от первого брака отца, его мать умерла давным-давно, кажется, он ее и не знал толком.

Про себя Кошкин отметил, что нужно непременно выяснить обстоятельства смерти первой жены Василия Соболева. И всем сердцем понадеялся, что хотя бы в том случае была естественная смерть. Вереница жестоких убийств, так или иначе связанных с семейством Соболевых, всякий раз улучшающих их, Соболевых, финансовое положение, и без того уже превысила все нормы случайности. Но подозревать в чем-то Дениса Соболева или его умершего отца Кошкину не хотелось, безумно не хотелось.

Но, похоже, все к этому шло…

– И все-таки Денис Васильевич называл свою мачеху матушкой, – отгоняя дурные мысли и будто бы задумчиво произнес Кошкин. – Даже сейчас, после ее смерти, он ее так называет. Должно быть, он был к ней привязан, как сын?

– Да бог его знает, Дениса, к кому он привязан, а к кому нет! – отмахнулся, не раздумывая ни минуты, младший Соболев. – Она всего-то на семь лет его старше – какой там сын! Но он, конечно, с ней ласков был, обходителен, внимателен. Даже день рождения ее всегда помнил, подлец!

– А вы, стало быть, не помнили? – сдержал усмешку Кошкин.

– Помнил, разумеется! В ноябре… пятнадцатого, что ли.

Из документов Кошкин знал, что Соболева родилась в октябре, и не пятнадцатого, а семнадцатого. Но разочаровывать и без того горюющего сына, конечно, не стал.

– Матушке все это было приятно! – горячился, меж тем, Соболев. – Вот она его и выделяла, слушала, умником большим считала. Если что надумает, то первым делом с ним советовалась – не со мной, и даже не с Сашей, потому как Сашка никогда ничего толком не посоветует, слово сказать боится… Умом-то я понимаю, отчего матушка все Денису отписала. Потому что он, видите ли, надежный. Мол, деньги все не прогуляет, как я, и кошачьему приюту не отпишет, как Саша. Да только все равно несправедливо это, Степан Егорович, несправедливо!.. Будь у меня деньги – хоть немного, хоть начальный капитал, как у деда когда-то – то я б виноделием занялся всерьез! Я бы и насовсем в Крым перебрался, ей-богу. Там знаете климат какой? Не то что здесь… А может и женился бы, чем черт не шутит. Но Денис о виноторговле и слышать не хочет! Лишь содержание мне назначил – мелочь какую-то, чтоб с голоду не помер, и довольно! Лавочником меня зовет, едва разговор о виноделии заведу… будто это что-то обидное! Будто жена его не лавочница, а боярыня какая…

В дверь постучали – уже второй раз – и, увы, это сбило Соболева с мысли. Не то бы он что-то еще более интересное о своем семействе порассказал. А так он резко замолчал и, наверное, сам стал не рад, что разоткровенничался. Отвернулся к окну.

Кошкин, однако, сворачивать беседу пока не собирался, и визитеров игнорировал.

– Однако в том, что вашу матушку убил именно садовник Ганс Нурминен, вы с братом солидарны?

– Конечно! А кто, если не он? – совершенно искренне изумился тот. – Случайные грабители в дом бы не попали: дверь не взломана, а ключом открыта!

Кошкин согласился. И, немного успокоив бдительность младшего Соболева (которой и так было немного), перешел к самому деликатному вопросу:

– Николай Васильевич, как вы полагаете, знал ли ваш брат о завещании до смерти вашей матушки?

Впрочем, наверное лишь Кошкину этот вопрос казался деликатным. А Соболев, снова не подумав, запросто ответил:

– Не то слово знал! Поспорить готов, что он-то матушку и уговорил его составить да сам лично нотариуса к ней привез!

В дверь снова постучали, уже более настойчиво, и в этот раз даже послышался голос Воробьева:

– Степан Егорович, у вас все хорошо?

Выругавшись мысленно, Кошкин отворил дверь и, невесть как сдержавшись, ответил вполне ровным тоном:

– Да, у меня все хорошо. Как видите, я еще жив.

А про себя вспоминал, почему все-таки не подписал его рапорт, когда тот сам предлагал.

– Простите… – все-таки понял свою оплошность Воробьев. – Но здесь Александра Васильевна, и у нее срочный разговор – к вам.

Чуть дальше от двери и правда стояла сестра Соболева – с чуть растрепанными волосами, со сбившейся на бок шляпкой, с раскрасневшимся лицом и перепачканным в грязи подолом юбки. Неужто пешком шла от самого отчего дома? Зато глаза у нее горели как никогда – впервые, пожалуй, Кошкин видел ее такой.

– Что-то случилось? – насторожился он.

– Да! То есть нет, все, слава богу, хорошо, просто я узнала кое-что… это очень важно, прошу вас пойти со мной. Это близко, на Стародеревенском кладбище. Я поняла, что так взволновало маму тогда! Здравствуйте, Степан Егорович…

Только под конец разговора Соболева поняла, как нелепо все это выглядит. Раскраснелась еще больше, жалко улыбнулась и принялась приглаживать волосы.

* * *

Александра Соболева говорила много, путано, постоянно сбиваясь и краснея. А уж как увидела брата – едва ли заикаться не начала. И Николай Соболев сестре не обрадовался – оба они чувствовали неловкость и предпочитали друг от друга спрятаться. Чтобы хоть как-то привести девицу в чувства, Кошкин все-таки согласился отложить осмотр дома на потом и поехать с нею, куда она там зовет…

Гувернантка Мишина поехала с ними, не пожелала оставаться с Соболевым – оно и понятно. Но была мрачнее тучи, беспрестанно посматривала на часики и настойчиво просила поторопиться, когда сыщики с Александрой Васильевной сошли из экипажа у Благовещенской церкви.

И повела их девица Соболева прямиком на кладбище…

Место это было, прямо сказать, невеселое, особенно в такую погоду. Дорожка проложена лишь главная, все остальное – размытая дождем глина, в которой утопаешь местами чуть не по щиколотку. Понятно, где Соболева так перепачкалась. Но вела она уверенно, даже ожила в пути и снова стала разговорчивой. Только смущалась всякий раз, когда Воробьев, тот еще жук, как выяснилось, норовил придержать ее под локоток, чтобы он де не поскользнулась.

– Это здесь, Степан Егорович, недалеко… я дорогу хорошо запомнила, мне батюшка показал… – сбивчиво говорила Соболева, оборачиваясь к Кошкину. – Я в записях для вас все указала, что матушка в ноябрьских числах оставила эту фразу: «…в тот день в ноябре, у Благовещенской церкви, на Святом месте, у самых ворот, я увидала свой самый страшный кошмар, и опосля моя жизнь уж не была прежней…». Я дословно запомнила, Степан Егорович, так она мне в память врезалась… Ой! Спасибо, Кирилл Андреевич, я едва не упала… Так вот, я все время думала, что матушка увидела у ворот Гутмана. А нынче поняла, что нет. Она увидела похоронную процессию! Спасибо, Кирилл Андреевич, мне, право, неловко…

– И, вы полагаете, она узнала кого-то из этой процессии? – насторожился Кошкин.

– Да! Я все выспросила у батюшки, объяснила, сколь это важно… и он нашел в приходской книге запись. От 5 ноября 1893. В этот день и впрямь были похороны а после и отпевание…

– Кого? – поторопил Кошкин.

Но Соболева резко замолчала, притихла. Робко обернулась к нему и молвила:

– Мы пришли…

Захоронение, если сравнивать с прочими могилами, было богатым. Ухоженная сосенка в углу и несколько розовых кустов – эти были не засохшими и не вымерзшими, а вполне живыми, багрово-алыми, с острыми, как иглы, шипами. Участок, обнесенным невысокой чугунной оградой, и два темно-серых гранитных памятника с золочеными буквами-именами.

«Глебов Сергей Андреевич» и «Глебов Сергей Сергеевич». Отец и сын?

– Так ваша матушка наткнулась на процессию похорон Глебова… – Кошкин потер лоб, еще не понимая, что это все значит.

– Да! – подхватила Соболева. – Похорон Глебова-сына. Сергея Сергеевича. Видите даты? 1878-1893. Пятнадцать лет, совсем мальчик. Господи, жалко-то как… – Соболева торопливо присела у памятника, чтобы убрать пожухлые листья. – Мама увидела в толпе знакомое лицо Сергея Андреевича, своего старого знакомца. И, разумеется, не могла его не поддержать в такой день. Даже все обиды, наверное, простила!

Сам Кошкин припомнил, что точного адреса дачи Сергея Глебова вдова Соболева никогда в дневниках не указывала. Но дача точно находилась на Черной речке и, вероятно, в Новой либо Старой деревне. А другого кладбища вблизи просто нет. Неужто все эти годы Глебов с семейством жил на той старой даче? Когда он успел обнищать, интересно? Ведь в шестидесятые годы слыл богачом…

– Может, и простила. Но, выходит, Глебов сказал вашей матери что-то такое, что перевернула ее жизнь с ног на голову – как она пишет.

– Выходит… – робко согласилась Александра Васильевна. – Или же ее просто потрясла смерть этого мальчика?

– Едва ли. Мальчика она не знала. Ведь она не была дружна с Глебовым и его семьей все эти годы? – Кошкин испытующе посмотрел на Соболеву – все ли она рассказала?

Девушка тотчас смутилась. Поднялась и отряхнула юбку.

– Нет, не была. По крайней мере, я об этом не знаю, а матушка… право, у нее столько тайн, оказывается, что теперь уж я ни за что поручиться не могу. Но о Глебове она никогда не упоминала. И, даже внимательно прочтя все ее дневники, я и предположить не могла, чтобы такой человек, как Сергей Глебов, женился бы и обзавелся семьей. Чего только не бывает… Даже вообразить не могу, что такого он мог сказать матушке на похоронах сына.

– Во время процессии ваша матушка могла увидеть не только Глебова, но и, скажем, господина Лезина. Или даже Гутмана, – предположил Кошкин. – Кто знает, может, старые товарищи дружили все эти годы.

– Да, могла… – рассеянно признала Соболева.

– С каторжником-Гутманом едва ли, – поторопился возразить сам себе Кошкин, – но вот Лезин… право, я бы навестил этого господина, покуда хотя бы он жив.

Ведь имя на втором памятнике красноречиво говорило о том, что Сергей Андреевич Глебов, тот самый знакомец вдовы Соболевой из дневников, вскорости ушел вслед за сыном. Он умер совсем недавно, судя по датам и месяца не прошло. Обычно на свежих могилах цветов – гора в человечески рост. Но погребение Глебова-отца было удивительно скромным. Засохшие гвоздички и те же розы, яркие и пышные. Да лампадка, кем-то заботливо зажженная не так давно – наверное служителями церкви…

А Соболева, будто его мысли подслушав, поспешила доложить:

– Ах да, совсем забыла, Степан Егорович! Батюшка сказал, что сюда, к Глебову, часто ходит женщина… пожилая, светловолосая… – Кошкин насторожился. Что еще за женщина? А Соболева рассеянно пожала плечами: – так он сказал.

– Жена, наверное, – предположил Воробьев, и Соболева, удивленно на него обернувшись, кивнула.

– Да, наверное жена… я не подумала об этом.

Воробьев, стоя у памятников, молчал, не проронил ни звука за все время, ибо ни фамилий этих, ни обстоятельств непростой юности погибшей вдовы попросту не знал. Но живой взгляд за стеклами очков подсказывал, что внемлет он каждому слову, и все подмечает. И позже, хоть Кошкин этого и не хотел, наверное придется рассказать ему подробности о дневниках.

А впрочем, может, он и подскажет что-то дельное.

Глава 14. Роза

август-ноябрь 1866

Господин Лезин, выходит, знал мужа Розы лучше, чем она сама: все получилось в точности, как он обещал. Наутро после памятного ужина с гостем-чужестранцем Шмуэль не вспомнил почти что ничего. Не помнил, почему Роза выставила его на ночь из комнат, не помнил причины ссоры, не помнил даже имени этого проклятого серба.

– Ты что же не помнишь и как… государя обещался убить? – чуть слышно, шепотом спросила Роза.

И увидела, как округлились глаза мужа – в ужасе:

– Я так сказал?..

Он сжал собственные виски пальцами, а потом, будто обессилив, сполз с дивана на пол. Обнял ноги Розы, уронил голову на ее колени:

– Вэй из мир, вэй, вэй…[7] – прошептал с болезненным стоном.

Шмуэль никогда не говорил на идише или иврите – только на хорошем правильном русском. Хотя нет, Роза припомнила, что в день их свадьбы, едва они вышли из церкви, Шмуэль крепко обнял ее и прошептал на самое ухо: «Ани мет алаих![8]». Прошептал горячо, страстно. Она без сомнения поверила тогда ему! Поверила и теперь.

Руки Розы сами собой опустились на его голову и ласково зарылись в курчавые волосы.

– Все будет хорошо, не бойся… – тоже шепотом сказала она. – Никто ничего не узнает, ведь твои друзья тоже едва ли что-то помнят.

– Наверное, – он поднял голову, ловя ее взгляд. – Роза, милая, я клянусь, что никогда бы… у меня и револьвера нет! Да я бы и не смог!

– Я знаю, Шмуэль, знаю! – В порыве чувств – от радости, что он и правда говорил вчера не всерьез – Роза даже припомнила те его слова, возле церкви, и прошептала, чтобы только успокоить: – Ани мета алаих, амуд шэли…[9]

Он улыбнулся. И тут же болезненно поморщился, опять роняя голову ей на колени:

– А я умираю от этого вина. Что столь отвратительное мы пили вчера?

– Это ведь «Губернаторское»! Считается лучшим из виноделен моего отца: Сергей Андреевич так хотел его попробовать, что невесть где раздобыл целый ящик. Мне казалось, ты вполне разделяешь вкусы своего друга, глупенький, – она рассмеялась, перебирая его волосы.

– Да, оно приятно на вкус, но как же болит голова…

– А я говорила! – рассмеялась Роза.

– Согласен, ты мудрее меня, моя милая, впредь всегда буду тебя слушаться!

Ах, если бы…

Внезапно став серьезной, Роза, едва ни с мольбою, сказала:

– Шмуэль, давай скорее уедем из этого дома, прошу тебя!

И еще радостней ее сердце забилось, когда любимый, глядя ей в глаза, осмысленно и убежденно кивнул:

– Да, надо уехать. Мне сперва казалось хорошей идеей остановиться здесь, но теперь уж не уверен… Мне бы хотелось уехать с тобою Роза от всех прочих. В Европу, куда-то на юг, может быть в Неаполь или на Корсику, где родился Наполеон…

– Или в Венецию! – вспыхнула Роза, припомнив, что свою любовь героиня одного из романов нашла именно в Венеции.

– Или в Венеции, – согласился Шмуэль с ласковой улыбкой.

Роза тогда наивно подумала, что, если он согласен уехать с нею в Венецию, то уехать к папеньке с маменькой на Васильевский остров согласится тем более…

А впрочем, о сказанном во время тяжкого похмелья молодой муж забыл так же скоро, как и о сказанном до него. К вечеру снова был сытный ужин с переизбытком спиртного, и увещеваний Розы Шмуэль снова слушать не хотел. На третий день – ненавистный серб еще гостил в доме – история повторилась вплоть до деталей. Но теперь уж Роза, подобно Валентине Журавлевой, разругалась с благоверным и, отказавшись присутствовать в столовой, в слезах убежала к себе.

Выплакавшись, все-таки спустилась вниз и по гомону голосов поняла, что пир в самом разгаре.

Однако сон не шел, и Роза не придумала ничего лучше, как уединиться в одной из зал подле столовой. Это оказался музыкальный салон. Роза неважно играла на фортепиано, однако все же села к инструменту. Не зажигая в комнате света, начала медленно перебирать клавиши. И даже не услышала, как скрипнула дверь за спиной. Только нетрезвый голос.

– Валенька, ты? – Голос принадлежал Глебову.

– Нет, Сергей Андреевич, вы… вы обознались…

Но Глебов как будто даже обрадовался такой встрече:

– Роза Яковлевна! Играете, значит? Позволите мне присесть?

В полумраке Роза его почти не видела – но сразу почувствовала ужасающий страх, который сковал каждую ее мышцу. Даже язык не слушался. Выгнать Сергея Андреевича из комнаты в собственном его доме она, конечно, не сумела… А Глебов, и не дожидаясь приглашения, тяжело плюхнулся на узкую скамейку подле фортепиано. Ту самую, где уже сидела Роза. Чтобы не упасть, прижался непозволительно тесно, совершенно по-свойски притянул ее за талию еще ближе.

– Пустите, пустите, вы что!.. – запричитала Роза, пытаясь разорвать кольцо его рук – безуспешно, разумеется.

Глебов нетрезво рассмеялся и уже уверенней положил вторую руку на корсаж ее платья. Бессовестно сжал грудь под ним и грубо потянул нежные кружева, старясь оголить плечо. Послышался треск материи, под который Глебов, окончательно обезумев, принялся целовать ее шею и ключицы:

– Ну что вы, право слово, Роза Яковлевна… будто не видите, что я по вам с ума сходил с самого первого дня нашего знакомства…

– Да что вы делаете! Пустите, пустите!

Роза и не подозревала прежде, насколько она слаба, потому как Глебов ее сопротивлений словно вовсе не чувствовал. Добилась она только того, что соскользнула с табурета, больно ударилась об пол и оказалась полностью прижатой к паркету тяжелым телом Глебова.

И тогда-то ей вдруг показалось, что этому безумию конец, потому, что на ее лицо явственно легла полоска света – из только что приоткрывшейся двери. Кто-то стоял там, за порогом. Роза даже как будто видела тень.

Решив, что ее просто не слышат, Роза выгнулась и изо всех сил закричала:

– Помогите! Помо… – Глебов тотчас зажал ей рот огромной, отвратительно пахнущей жиром лапищей, но там, за дверью, ее все равно успели услышать. Просто не могли не услышать!

Только дверь так и не распахнулась полностью, и кто-то – Роза не видела кто – все еще стоял за ней. Стоял и чего-то ждал.

В какой-то момент сделалось столь невыносимо слушать, как рвется шелк ее платья, чувствовать, как грубые пальцы оставляют синяки на бедрах, и уворачиваться от жирных поцелуев, что Роза сдалась. Обессилила. Перестала кричать и сопротивляться – лишь отвернулась, зажмурилась, чтобы не видеть его лица. И беззвучно плакала. Почему-то именно это сыграло роль. Глебов вдруг затих, отпрянул, прекратив ее мучения, и только рассеянно пробормотал:

– Простите, Роза Яковлевна… я обидеть вас не хотел… я обознался… да, обознался! Думал, вы Валенька…

Только теперь дверь и распахнулась: в комнату вихрем влетел Гершель Лезин и сходу укрыл Розу до самой шеи своим сюртуком.

– Ну-ну, Роза Яковлевна, вас более не тронут, клянусь, – сдержанно посочувствовал он. – Встать сможете?

Роза не желала отвечать ему, она не желала разговаривать вообще ни с кем в этом доме. Только плакала и закрывала лицо руками.

– Гершель, я… ну обознался, ей-богу, здесь темно было… – лепетал Глебов и торопливо застегивал штаны.

– Сделай милость, пойди к черту, Глебов! – гаркнул на то Лезин – и его друг немедленно испарился.

Решив, что сама Роза не встанет, он поднял ее на руки и уложил на софу. Прошипел яростно:

– Мерзавец! Какой мерзавец… и муж ваш не лучше! Зачем вы спустились сюда среди ночи?!

Но Роза его ровно не слышала. В голове крутился один-единственный вопрос, который она и поспешила задать:

– Вы ведь стояли за дверью, Гершель, я видела… отчего вы сразу его не прогнали?

– За дверью? Меня горничная позвала. Только что! Сама войти побоялась… Право, стоит за доктором послать, вы совсем плохи.

– Нет! – вскричала Роза. – Не нужно. Позовите Шмуэля… А впрочем, нет, и его не нужно…

И заплакала того сильней.

– Да уж, мужа вашего звать и впрямь бесполезно – он в столовой крепко спит, я сам видел. Роза, – Гершель приподнял ее голову, чтобы заглянуть в глаза, и вкрадчиво сказал, – и когда проспится, пожалуй, не стоит ему ничего говорить. Простить этого Глебову он не сможет, а значит, кто-то из них умрет. И, боюсь, это будет не Глебов. Он отлично стреляет.

А ее муж, по собственному его признанию, и револьвера-то не имел.

– Так что же мне делать?..

– Уезжайте домой. Как я и говорил, просите прощения у ваших родителей – они примут и вас, и Шмуэля. Я очень хочу, чтобы вы были счастливы, Роза, несмотря ни на что. А этот мерзавец свое еще получит – о том не беспокойтесь.

Произнеся последние слова, Гершель поднес ее руку к своим губам и легонько, будто боясь испугать, поцеловал.

* * *

Вскорости после безумной этой ночи Роза и правда вернулась домой. Только вышло все совсем не так, как обещал Лезин.

Когда Роза – следующим днем – завела разговор с мужем, что им непременно нужно уехать и просить прощения у ее родителей, тот и слышать ничего не захотел.

– И что мне – в приказчиках у твоего батюшки бегать?! На подачки его жить? Радоваться, что богатую невесту заполучил? Плохо ты меня знаешь, оказывается!

– Да хоть бы и приказчиком! – вскричала в ответ Роза, доведенная до белого каления. – Иначе на что мы с тобою жить станем, как не на его подачки? На фотокарточки твои!

Шмуэль побледнел. Отошел на шаг. В глазах его Роза прочитала разочарование. Должно быть, Валентина никогда бы не сказала таких обидных слов. Но Валентина не пережила того, что пережила она – и идти сейчас на попятную Роза не собиралась!

И Шмуэль, осознав это, уже не очень уверенно произнес:

– Серб, товарищ Глебова, нынче утром поездом поехал на Варшаву, а оттуда на Родину. И Глебов вскорости к нему ехать собирается. Правым делом мечтает заняться. Нас с собою зовет. Нас обоих.

– Нет!.. – мотнула головой Роза. – Ни за что!

– Я понимаю, это не Венеция… но в Сербском княжестве теперь не так как раньше, там спокойно, и турки почти все поуезжали… Или ты из-за Глебова ехать не хочешь?

Роза молчала. Возможно, надеялась, что он догадается сам.

– Я отметил, Роза, что последние дни ты смотреть на него не можешь. Вы в ссоре?

– Нет… – вздохнула Роза.

Гершель прав, нельзя ему говорить – все еще хуже станет. Но и поехать куда-то с Глебовым, снова жить с ним под одной крышей, за его счет, Роза не могла. И не собиралась.

Муж нахмурился, совершенно не понимая ее недомолвок и явно устав от них.

– А я и впрямь собирался ехать, уже пообещал. И, потом, даже Валентина едет с Глебовым – театр оставила ради него!..

– Ах, снова Валентина! – вскричала Роза. – Ну так и езжай с ними, третьим, авось назад отобьешь свою актрису!

– Быть может, и поеду, и отобью! – взорвался криком Шмуэль. – Она, по крайней мере, меня всегда понимала!

И, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка, ушел прочь.

Тем же вечером Роза умудрилась повздорить с самой Валентиной – уверенная отчего-то, что жаловаться ее благоверный отправился именно к бывшей любовнице. На ночь в спальню мужа она снова не пустила, а проснувшись наутро далеко за полдень, обнаружила, что он вовсе уехал. И Валентина уехала – так ей показалось.

Обозленная, Роза села писать матушке. Рассказала, что гостит у друзей, что жива, здорова, и что непременно вскорости ее навестит. Про себя решила, что и впрямь навестит – со Шмуэлем или без него. И упросила лакея доставить письмо немедля по домашнему своему адресу.

Глебова Роза весь этот день избегала. Лишь к вечеру, Лезин невесть как уговорил ее поехать с ними смотреть фейерверки в сад Излера.

А Розе утопиться хотелось – какие уж тут фейерверки? Но все же она поехала.

* * *

Много позже Роза поняла, что, наверное, братья выпытали ее местонахождение у лакея, доставившего матушке ее письмо тем утром. Как бы там ни было, Осип и Борис выследили ее, схватили прямо среди разговора с мужем и бесцеремонно бросили в седло. Увезли домой. Заперли в ее девичьей комнате. Гвоздями приколотили тяжелый навесной замок на дверь и отворяли его только для того, чтобы принести ей питье и еду. Окна не трогали, видно решили, что из комнаты на третьем этаже ей никуда не деться.

Да и Роза и не пыталась сбежать, даже не мыслила о том…

Едва она оказалась в родительском доме, как тотчас перестала быть мужней женой и объектом чьего-то вожделения. Мерзавец Глебов. Пройдоха Лезин. Веселый, в вечном ощущении праздника дом, из окна которого ей порою хотелось выброситься. Нагая Журавлева в лодке среди цветов. Живая она была или нет – Роза долго еще не знала. Да уже и не хотела знать. Все это стало нереальным, будто безумный сон. Чьим-то далеким прошлым.

Даже Шмуэль.

Пожалуй, лишь его судьба интересовала Розу, но о нем она тоже не знала ничего. Первое время даже думала, что братья попросту убили его на той тропке у Черной речки…

Здесь и сейчас Роза была сестрой и дочкой. Нашкодившей непослушной девчонкой. Крепко знающей, что виновата, и готовой понести справедливое наказание. И наказание не заставило себя ждать. Сперва матушка, задрав ей юбки, так отхлестала хворостиной так, что Роза несколько дней не могла сидеть. Но то оказались цветочки. Роза даже радовалась матушкиным визитам, поскольку первое время она была единственной, кто вовсе навещал ее, запертую в спальне.

Отец с нею не разговаривал. Даже видеть ее не желал – Роза только слышала через дверь его голос, когда он беседовал с матушкой или братьями. И голос этот, брезгливый, с явными нотками отвращения – отвращения к ней, его единственной дочери – разрывал Розе душу. Она готова была в ногах у него валяться, руки целовать, чтобы только батюшка, как раньше, сказал ей хоть одно слово. Пусть и не ласковое – любое.

Матушка ругала ее почем зря, выговаривала, что она опозорила семью, опозорила их всех, даже невестку и младенца-племянника. Что младший брат теперь не сыщет себе хорошей жены, поскольку двери в приличные дома им попросту закрыты. А главное, что никто не станет вести дел с ее отцом, и они все умрут в нищете. Все из-за Розы. Правда то или нет, но матушка верила в это – голос ее неподдельно дрожал, а глаза были полны слез. Поверила и Роза.

Потом братья стали понемногу говорить с нею. Пусть через губу и строго по делу, но все же. Выспрашивали, кто он, ее муж, кто их венчал и где. Выпытывали про Глебова, про Лезина, про Журавлеву.

А потом… должно быть, матушка над нею сжалилась. И братьев приструнила. Ибо Розу вдруг начали считать не виновницей всех бед человеческих, а безвинною жертвой. Обманутой со всех сторон. Матушка плакала, а к Розе привели лютеранского священника, который объяснил ей, что Шмуэль воспользовался ее доверчивость, увез ее от родителей тайно, преступно. Не сказал, что еврей, а это большой грех. Обманул. А значит, и брак их ровным счетом ничего не значит. Недействителен, если говорить официальным языком.

– Ведь консумирован брак не был? – строго спросил пастор.

– Не был… – чуть слышно пролепетала Роза то, что он желал услышать.

Разумеется, она понятия не имела, что это слово значит.

Однако ж пастору она не верила. Как-так недействителен? Все по канонам было! Она стояла в церкви в подвенечном платье, и тот другой пастор что-то говорил им…

Поверила Роза позже. Когда братья привезли, а мушка передала ей – осторожно, как величайшую ценность – письмо от Шмуэля. Единственную за все время разлуки весточку от него. Гет[10]. Разводное письмо из двенадцати строк, написанных его рукой. В письме он говорил, что нашел у жены ущерб, а потому отказывается от нее.

Она и правда была свободна отныне.

Однако с той поры в Розе будто умерло что-то. Жалость к себе, глубочайшее чувство вины уступило место полному безразличию ко всему. Ко всем. Она послушно делала, что говорят братья; под их диктовку написала несколько писем, обвиняющих Шмуэля во всем, в чем только можно; подтвердила то же полицейским чинам, привезенным к ней туда же, в ее комнату.

А потом был суд, хотя Роза даже не понимала, кого судили. Вероятно, ее саму за все ее прегрешения…

Однако она точно знала, что все то время, пока господин судья задает ей жестокие вопросы, в просторном, богато украшенном зале, в самом его центре, сидит он, Шмуэль. Знала, думала о нем, но так и не осмелилась даже глаза скосить в его сторону.

– Свидетель, вы подтверждаете, что Гутман состоял в любовной связи с убитой девицей Журавлевой?

«Значит, все-таки убитой…» – только сейчас и осознала Роза, не понимая толком, что по этому поводу чувствует.

– Свидетель! – прикрикнул господин судья. – Отвечайте на вопрос!

– Да, подтверждаю… – прошелестела Роза.

«Мне ее все-таки жаль… да, жаль, никто не заслуживает столь нелепой смерти…»

– Свидетель! Отвечайте на вопрос, не затягивайте заседание! – снова прикрикнул судья, а Роза, к своему ужасу, поняла, что не слышала второго его вопроса.

– Простите, господин судья… что вы спрашивали?..

По залу пошел неодобрительный гомон, и судья, будто вбивая гвозди в умирающее тело Розы, несколько раз ударил молоточком по дереву.

– Тишина в зале суда! Свидетель, я повторяю вопрос, вы подтверждаете, что в день убийства девицы Журавлевой Гутман отсутствовал без вести до самого вечера?

– Да, подтверждаю…

«Нужно взять себя в руки… нужно как-то пережить этот безумный день… Он смотрит на меня сейчас? Должно быть, смотрит…»

– Свидетель, вы подтверждаете, что видели следы от ногтей на щеке Гутмана в день убийства девицы Журавлевой?

– Да, подтверждаю…

– Громче, свидетель! Суд не слышит, что вы там шепчите!

– Подтверждаю… – Голос прозвучал чуть громче, однако все равно показался Розе жалким и писклявым.

– Свидетель, вы подтверждаете, что эти фотокарточки принадлежат Гутману?

«Он точно смотрит на меня! На кого же тут еще смотреть?» – Роза покусала губы, чтобы они сделались ярче.

– Какие фотокарточки? – искренне не поняла она.

– Соберитесь, свидетель, вы тянете время!

Лицо господина судьи пошло красными пятнами, а секретарь выложил перед ней пачку карточек. Вид белого, бесстыдно красивого тела смеющейся Журавлевой, тотчас обжег Розу. Поднял в ее душе такую же волну живой ярости, как и в тот, первый, раз.

– Конечно они принадлежат Гутману! Кому же еще! – в этот раз судье не понадобилось просить ее говорить громче. – Это он во всем виноват! Он! Он убил ее, я знаю!

Вот только посмотреть на Шмуэля у Розы все равно не хватило смелости…

Чем закончился суд она в тот раз не узнала. Братья увезли ее, едва отпустил господин судья. Снова ее заперли в комнате, и дни потекли еще медленней и безрадостней, чем прежде.

Одно лишь изменилось. Чем дальше, тем сильнее Роза начала верить, что все сказанное ею на суде – правда. Что Гутман ее обманул, что жениться хотел исключительно ради связей и денег батюшки. Что тайно вожделел все это время мерзавку Журавлеву и что, не добившись от нее желаемого, подло убил.

И что Роза, по сути, такая же жертва Шмуэля, как и Журавлева. Журавлева, хоть и мерзавка, никто ведь не осуждает ее больше? Вот и Розу не станут. Даже батюшка со временем начал ее жалеть и потихоньку разговаривать.

Быть жертвой оказалось куда выгоднее, чем быть кругом виноватой. Только так Роза и примирилась со всем тем безумием, в которое превратилась ее жизнь.

Глава 15. Кошкин

«25 кислева (21 ноября 1866 год)[11]

Первый день Хануки (иудейский праздник света). Еще неделю назад сходила с ума из-за Шмуэля. Суд и весь этот ужас… должно быть, он меня теперь ненавидит. И пусть. Он виноват больше меня. Он совершил великий грех, убил Валентину Журавлеву. Теперь, сегодня, вижу это особенно ясно. Надеюсь и верю, что его накажут за все его грехи, за мучения Валентины и за мои. Усмирю в себе ненависть, не желаю сегодня думать о дурном.

На закате батюшка стал зажигать ханукию (светильник, что зажигают в течение восьми дней праздника Ханука), и – право, до сих пор не верится – он позволил мне быть со всеми. Я спустилась в большую комнату и вместе с матушкой читала «Леадлик нер шель ханука» («…зажигать ханукальную свечу»), а потом «Ше-аса нисим» («…сотворивший чудеса отцам нашим…»). Братья читать не стали. Зато Борис, старший брат, потом поцеловал меня и подарил кулек с шоколадом, как всегда дарил прежде. Как я плакала в тот вечер, как плакала…

Потом ели чечевичный суп, фалафель, пирог с сыром и, конечно, оладьи латкес. Совсем позабыла, а ведь утром матушка приготовила мои любимые суфганиет! С орехами и взбитыми сливками.

Как бы я хотела, чтобы все стало как прежде. Как раньше, до Шмуэля.

Будто Божье провиденье… я только сегодня поняла, что все мои тетрадки, в которых я писала у Глебова на даче обо всех этих днях… все они там и остались. На даче у него. Братья ведь меня увезли в чем была. И платье подвенечное, и сережки те с красным камнем, и колечки, и платье желтое с цветами, любимое. Все там осталось. Весь чемоданец, с которым к Шмуэлю сбежала. И тетрадки, конечно. Но не жалко, ничуть. Все правильно. Все это и должно остаться там, и пусть никогда-никогда ко мне не вернется. Ей-Богу, чтоб так и было. А нынче завожу новую тетрадку и теперь стану здесь писать».

* * *

Кошкин перечитывал эту часть дневников уже который раз. Раздумывал. Эта тетрадка, последняя их тех, что дала ему Александра Васильевна, охватывала совсем небольшой период жизни Аллы Бернштейн: с ноября 1866 по январь 1867. Однако ж исписана была вся, до самой последней страницы. Писала здесь Алла, тогда еще Роза, покуда была заперта в родительском доме. Фактов эта часть содержала немного, а состояла, в основном из чувств и переживаний самой Аллы. Но заинтересовала Кошкина совсем не этим.

Если Соболева сама, своей рукою, пишет, что дневники о времени нахождения ее на даче Глебова, остались там же, на даче – то как эти самые тетрадки (аж две) снова появились у Аллы? Ведь Александра Васильевна передала их вместе с прочими.

Кошкин пролистнул наугад несколько страниц «дачных» дневников. Из манеры письма было очевидно, что это не составленные позже по памяти записи, это именно те дневники, записи в которых Алла оставляла ежедневно.

Так как они снова попали к Алле? Неужто Глебов передал после похорон сына?.. Странно это.

Учитывая, непростые их отношения в прошлом, поверить в это сложно, но, кажется, после похорон Соболева и Глебов встречались еще, по крайней мере, один раз. Как минимум для того, чтобы он отдал ей эти дневники. Других объяснений Кошкин пока отыскать не мог.

* * *

Возвращаться в тот день на дачу Соболевых уже не стали: следовало доставить Александру Васильевну домой, а потом уж было поздно. Вечером Кошкин ужинал со старшим Соболевым, нужно было успеть забежать домой и переодеться. А потому остаток дня он собирался провести в конторе на Фонтанке и лишний раз перечитать дневники – быть может, что-то обнаружится.

И тогда-то совершенно некстати появился Воробьев.

Взглядом он задержался на тетрадке с акварельной обложкой, без сомнения сообразив, что это, но спросить, видимо, постеснялся. А Кошкин и не горел желанием рассказывать о дневниках. Он обещал Денису Соболеву, в конце концов, а не только его сестре.

– Прошу прощения, Степан Егорович, но вы просили меня допросить друзей Николая Соболева, потому я здесь…

– Узнали что-то дельное? – насторожился Кошкин. – Присаживайтесь.

Воробьев пожал плечами:

– Девушки, что были с ним – артистки кордебалета из театра в «Аркадии»[12]. Познакомились они с Соболевым вот только, накануне. Всю ночь развлекались в ресторане, а с утра пораньше Соболев позвал их на дачу. На лодке кататься.

– Прохладно уж для лодок-то… – хмыкнул Кошкин. – А приятель его что? Тоже накануне познакомились?

– Нет, приятель старинный, еще с гимназии. Андрей Захаров, разночинец, ныне студент. Родители в Тамбове. Говорит, в ресторане гуляли на средства Соболева, да и живут, в общем-то, оба на средства Соболева. Денис Васильевич младшему брату выписывает ежемесячное содержание. Кажется, весьма приличное. Однако ж недостаточное, чтобы заняться виноделием – а Соболев, по словам товарища, об этом только и мечтает.

– А Мишину он хорошо знает?

– Утверждает, что гувернантку Мишину никогда прежде не видел ни на даче, ни с Соболевым.

Ничего любопытного Воробьеву, в общем, выяснить не удалось. Да Кошкин и не ждал, ибо тогда отдал бы компанию на растерзание более опытным сыщикам. И все-таки был разочарован, вновь задумавшись, так ли ему нужен Воробьев в помощниках?..

– Не густо… – мрачно прокомментировал он, возвращаясь к дневникам.

Подразумевалось, что Воробьев на том и откланяется, но, совершенно не видя настроения начальника, тот ишь уселся в кресле поудобнее.

– Полагаю, Соболев-младший – обыкновенный бездельник, ничего примечательного. С вашего позволения, Степан Егорович, я бы присмотрелся сильнее к старшему брату. Как-никак, именно Денис Соболев более всех выиграл от смерти мачехи. Разве это не основы сыщицкого ремесла? Cui bono?[13]

Кошкин поймал себя, что безотчетно играет желваками и более всего мечтает сейчас, чтобы Воробьев просто убрался из его кабинета. Подозревать Соболева? Сомневаться в нем? Еще чего! Только этого ему сейчас не хватало! Ему нужна добрая дружба и поддержка банкира в деликатном вопросе со Светланой, а не основания, чтобы упечь его за решетку.

– А кроме того, те самые дневники, – Воробьев, все еще нечуткий к настроению начальства, кивнул на акварельную обложку, – разумеется, их мог взять лишь кто-то из домочадцев Соболевых. Александра Васильевна отчего-то подозревает жену Соболева… но, на мой взгляд, их вполне мог забрать ее брат. В последний раз она видела тетради перед завтраком – а Денис Васильевич уехал в банк все-таки несколько позже. Что вы об этом думаете, Степан Егорович?

Воробьев со вниманием ждал ответа, даже прищурился.

– Я думаю, – отозвался Кошкин, изо всех сил стараясь казаться бесстрастным, – что обсуждать виновность в столь варварском преступлении Дениса Соболева – это несерьезно.

– Но позвольте…

– Поверьте моему опыту, Кирилл Андреевич! Такой, как Соболев, действовал бы иначе, а не забил бы мачеху до смерти молотком.

Воробьев, конечно, был разочарован – но не смущен. Идеей вины Соболева он, похоже, увлекся всерьез.

– Напомню вам, Кирилл Андреевич, еще об одной зацепке, – сказал тогда Кошкин. – Цыганка, которую Ганс Нурминен повстречал на Финляндском вокзале, и которая, якобы, его опоила. Недурно бы найти ее и выяснить – правда это все или выдумка.

Воробьев оживился – и слава Богу.

– Да, вы правы, я тоже о ней думал, – подхватил он. Поправил очки: – неужто позволите мне заняться этим самому?

– Вполне. С допросом компании на даче Соблевых вы справились неплохо, – солгал он, – для первого раза. Возьмите людей и попытайтесь эту даму отыскать. Городовых поспрашивайте – наверняка помогут.

Отыскать цыганку в красной юбке на Финляндском вокзале – все равно, чтобы отыскать иголку в стоге сена. Но Воробьев бросился выполнять задание со всей прытью. И слава Богу. Значит, занят будет надолго.

Кошкин же, сверившись с часами, поспешил домой, переодеваться к ужину с Соболевым.

* * *

От переезда Светлана по-прежнему решительно отказывалась, ссылаясь, что стражника-полицейского для ее спокойствия вполне достаточно. И что квартиру эту она обживала целый год, привыкла к ней, полюбила Дуняшу и бросать все совершенно не хотела. Именно бытом Светлана была занята целыми днями и, как казалось Кошкину, это ее ничуть не тяготило.

Однако сейчас, она явно была недовольна, наблюдая, как Кошкин старательно наряжается в пикейный жилет и галстук, примеряет то синий, то черный смокинг для похода в ресторан – без нее. Раз, другой, третий она, будто нечаянно, прошла мимо гардеробной, стреляя в его сторону зелеными глазищами. И не выдержала, в конце концов.

– Не стоит злоупотреблять одеколоном, милый. Женщины страсть как не любят, когда на свиданиях мужчины пахнул лучше них.

– Я ужинаю в ресторане, но, разумеется, никаких женщин там не будет.

– Откуда ж мне знать? – едко выговорила Светлана. – В твои дела я не вмешиваюсь, а ты мужчина свободный. К тому же при должности и весьма видный. Уверена, девицы с тебя глаз не сводят.

Она подошла, убрала невидимую пылинку с его смокинга и встала рядом перед большим напольным зеркалом – будто проверяя, достаточно ли хорошо они смотрятся вместе.

Конечно, Светлана не ревновала его, она для этого слишком в себе уверена. Она лишь льстила его самолюбию, позволяя иногда одерживать реванш – ибо Кошкин-то ревновал ее каждую минуту.

И, хотя переживать этот реванш было приятно, Кошкин признался:

– Я ужинаю с Соболевым.

Светлана смутилась, отвела взгляд от их отражения в зеркале:

– С тем самым Соболевым? Ты в самом деле надеешься, что он нам поможет? Не хотелось бы мне, чтоб ты обсуждал нас с кем бы то ни было…

– Я не собирался обсуждать нас – скорее, разговор пойдет о Владимире Раскатове.

Кошкину было мучительно неприятно называть этого господина мужем Светланы, даже думать об этом было неприятно. Он осторожно коснулся ее щеки и вынудил все же посмотреть ему в глаза, потому как разговор сей был серьезным:

– Было бы чудесно, Светлана, если б ты помогла мне. К примеру, подсказала, были ли у Раскатова… кхм… близкие подруги? Ведь наверняка были?

– Нет, едва ли, Володя совсем не такой, – она поморщилась и снова отвернулась.

– У всех есть темная сторона. И этот твой Володя, не сомневаюсь, не такой плюшевый медвежонок, как тебе нравится думать. Что ж, раз ты ничего не знаешь, я сам покопаюсь в его биографии.

Светлана слабо мотнула головой:

– Не надо, прошу. Володя хороший человек. Не хочу, не желаю делать ему больней, чем уже сделала. Право, Степа, мне нравится все, как есть сейчас.

Может и так, но то, что есть сейчас, не нравилось Кошкину. Ему хотелось большего. Хотелось носить обручальное кольцо на пальце, называть Светлану своею с полным на то правом, хотелось проводить с нею дни и вечера не только дома, тайком, но и в театрах, в ресторанах, в парках. Идти с нею под руку и не ждать насмешку и осуждение в каждом встречном взгляде. Именно этого страстно желал Кошкин. И его обижало, что Светлане это все как будто совершенно не интересно.

– Что ж, тебе придется сделать больно или ему, или мне. По-другому не выйдет, милая, – терпеливо стал объяснять Кошкин. – И, поверь, если уж разбивать сердце, то лучше ударить сильно, но ударить один раз. А не по кусочку живой плоти сжигать на протяжении лет. Надо сделать так, чтоб он понял – отныне ты не с ним. Видишь ведь, пока ты мучаешься от жалости к нему и своей нерешительности, он все еще на что-то надеется.

– Да, но…

Господи, она ведь в самом деле его жалеет! Осознание этого вдруг взбесило Кошкина. Он перебил:

– И, потом, ты жалеешь его, но забываешь, что и мне сделала больно. Когда дала слово и не сдержала. Когда побоялась трудностей и вышла за своего плюшевого Володю, вместо того чтобы приехать ко мне в Екатеринбург, когда была так мне нужна. Боже, как ты мне была нужна тогда!

Закончив, выговорив то, что давно уж было на сердце, Кошкин хотел уж тотчас извиниться, обнять ее колени и искренне объяснить, что никогда ее не осуждал. Да только Светлана вроде бы и не обиделась. Стояла в его объятьях и чуть подрагивающими пальцами гладила его плечо. Будто успокаивала.

На правду не обижаются, а это, видимо, и была правда.

– Да, я и тебе сделала больно, – признала она покорно. – Прости, если сможешь. Никогда не хотела, чтоб ты стал таким из-за меня.

– Каким – таким? Жестоким?

«Не следовало этого всего говорить, точно не следовало, – выругал себя Кошкин. – Легче никому не стало».

Пытаясь исправиться, Кошкин поймал ее руку и поцеловал:

– Уж в этом не твоя вина – таким я всегда был, если помнишь. Служба, видишь ли, к мягкости не располагает.

Но Светлана только покачала головой, неизвестно что имея в виду. Снова убрала пылинку с его смокинга и отошла на шаг. Кошкин ждал и боялся, что ее глаза будут заплаканными, но нет. Светлана старалась казаться веселой.

– Тебе пора, должно быть, – напомнила она и улыбнулась. – И не забудь привезти мне пирожных из буфета. С лимонным кремом. Тогда я буду уверена, что ты думаешь обо мне, а не о хорошеньких цыганках из ресторана с их романсами.

* * *

Ужинать Денис Соболев пригласил в «Палкинъ» на углу Невского и Владимирского проспектов, разумеется, в отдельный кабинет, украшенный тропическими растениями, и с отдельным столом для бильярда. А услаждали слух гостей даже не цыганки с романсами, а арфистки, наряженные в шелк и золото. Но тоже весьма хорошенькие.

Соболев приехал чуть раньше и сам с собою разыгрывал бильярдную партию. Встретил Кошкина дружески – пожал руку и предложил выбрать из винной карты что-то на свой вкус. Выглядел спокойным и расслабленным, как всякий человек, отдыхающий после трудового дня. Кошкину показалось, что Соболев даже слишком спокоен, хотя наличие дневников его мачехи у полиции должно бы его волновать хоть немного.

Нет, Воробьев решительно не прав, полагая, что этот человек выкрал тетради из комнаты Александры Васильевны. Вздор!

Но червячок сомнений все же грыз, и казаться столь же расслабленным, как Соболев, не выходило. Еще и разговор со Светланой выбил из колеи. Кошкин подумал, что в этом взвинченном состоянии ему бы лучше вовсе отказаться от спиртного сегодня. Или, по крайней мере, ограничиться легким вином, а не излюбленным шотландским виски. Остановился на том самом «Губернаторском», благо в наличии у «Палкина» оно имелось.

– Не лучший выбор, – Соболев скривил губы и, щелчком пальцев подозвав официанта, велел принести что-то французское вдобавок.

– Николай Васильевич весьма хвалил… – прокомментировал Кошкин, как будто оправдываясь. – Это ведь вино ваших родственников, неужто настолько дурно?

– Ароматное, но голова после него, как чугунная. Не советую. Моя матушка так и вовсе «Губернаторское» ненавидела. Но Николай Васильевич, разумеется, больший специалист по винной карте, нежели я или она…

Кошкин улыбнулся едкому замечанию. А Алла Соболева и впрямь не раз и не два упоминала в дневниках о своей нелюбви к «Губернаторскому». Но Кошкин больше обратил внимание на другое:

– Алла Яковлевна была всего на семь лет вас старше, – невзначай отметил он, – вы всегда называли ее матушкой?

А Соболеву замечание определенно не понравилось. Он даже от закуски оторвался, отложил приборы, будто потерял аппетит.

– Знаете уже?.. – Но, невесело вздохнув, пожал плечами и продолжил беседу тем же ровным тоном. – Нет, я не всегда называл ее так. Однако ж теплые отношения у нас были с первого дня ее появления в отцовском доме. Мы дружили. Мне было десять, ей семнадцать – а казалась она и того моложе. Моя собственная мать, первая жена отца, умерла уже давно к этому времени, а Алла стать мне матерью и не пыталась. – Он усмехнулся. – Какая из нее мать? Девчонка, наивная и совершенно простая. Такой она была. Помню, вскорости после женитьбы, отец купил новый дом – не тот, в котором мы живем нынче, а другой, гораздо меньше. Но что мне, что Алле он тогда казался огромным, настоящим дворцом: столько комнат. Даже лестница была. Помню, как мы с нею наперегонки скатывались по перилам той лестницы и играли в прятки по комнатам, покуда новую мебель не внесли… Матушкой я стал называть ее гораздо позже. Скорее, в шутку. Так и повелось.

Соболев смотрел в проем двери на арфисток и ностальгически улыбался, пока говорил. А Кошкин слушал с большим интересом. Отчего-то у него легко вышло представить юную Аллу Соболеву, скатывающуюся по перилам. Из строгого дома отца – сразу в замужнюю жизнь. Беззаботной юности у нее никогда и не было. Пасынок, нужно думать, хоть немного ее развлекал.

А еще Кошкин подумал, что партнерам покойных Бернштейнов, должно быть, сподручней было иметь дело с прямыми потомками этих самым Бернштейнов, а не с сыном от первого брака второго мужа их непутевой дочери. С сыном приказчика, по сути. Соболев осторожен даже в мелочах, потому и предпочитал называться сыном Аллы Соболевой, а не пасынком.

И дневники мачехи, скрывающие столько любопытных подробностей, ему ох как нужны… как бы ни старался он делать вид, что это не так.

– Однако ж Алла Яковлевна все-таки перебралась жить на дачу в Новой деревне, несмотря на вашу дружбу, – заметил Кошкин. – Отчего?

– Острейшее чувство вины, я говорил вам, – пожал плечами Соболев. – Она что-то знала о нападении на дом Бернштейнов десять лет назад. И, потом, Юлия. У нее непростой характер, с нею трудно ужиться.

– А вы, получается, предпочли сторону жены? – Кошкин мягко улыбнулся, чтобы слова не выглядели обвинением.

Но Соболев оставался бесстрастным. Отрезал:

– Это было решением матушки, я не посмел ей возразить. И после переезда навещал ее так часто, как мог: дружба наша никуда не делась. Предвидя следующий ваш вопрос, Степан Егорович, скажу, что из любви и глубокого уважения к матушке, я никогда не обижу ее детей. Я обещал. Вы ведь наверняка уже слышали о завещании? Так вот, вопреки кривотолкам, я не настаивал, чтобы матушка отписала все мне. Алла пошла на это сама, не желая, чтобы состояние Бернштейнов, приумноженное моими трудами, сгинуло в корсажах девиц из увеселительных театров, куда так любит заглядывать мой брат.

– А как же Александра Васильевна?

– Что – Александра Васильевна? – Соболев снова вздохнул и не спеша вернулся к закускам. – Саша – девушка. Даже имей она необходимые способности и образование, девушка управлять банками не может.

– Александра Васильевна могла бы выйти замуж, и банками мог бы управлять ее муж – с ее на то разрешения и по ее воле.

Кошкин говорил, тщательно подбирая слова и внимательно вглядываясь в лицо Соболева. Стараясь разглядеть, сколь ярко реагирует собеседник на эти слова, весьма провокационные.

И да – реакция была. Соболеву явно неприятно было даже думать о том, что кто-то – кроме него – может чем-то распоряжаться в банке, который сейчас называется «Банкирскій домъ Соболевыхъ».

– Если бы да кабы! – хмыкнул он, бросая на Кошкина неожиданно резкий взгляд. – Но Саша не замужем и к замужеству, слава Богу, не стремится. А если к ней и посватается кто, то, разумеется, она будет знать, что это какой-то проходимец, охотник за приданым. Мир жесток к девушкам, оставшимся без опеки отца. Полагаю, Саше будет лучше с моею семьей. Она и сама это понимает.

Про себя Кошкин подумал, что это чистая правда – о сестре Соболева. Она вовсе не глупа, чтобы поверить красочным речам настоящего проходимца и альфонса, однако, настроенная братом, она каждого, кто проявляет к ней интерес, станет считать этим самым проходимцем. Печальная судьба, ей-богу.

В ответ на слова Соболева он понимающе кивнул, но взял на себя смелость возразить:

– А как же Юлия Михайловна, ваша супруга? Характер у нее, вы сами признались, тяжелый, и, кажется, Александре Васильевне приходится несладко, пока вас нет. Они не ладят, определенно. Право, в недавнем разговоре ваша сестра даже осмелилась обвинить Юлию Михайловну в краже дневников ее матери… Вы слышали, наверное, что они пропали сегодня утром из ее комнаты?

Соболев отмахнулся:

– Да, я слышал, Саша только об этом и говорит. Но Юлии незачем брать тетрадки – не вижу на то ни одной причины. Скорее уж, дети взяли и заиграли, да побоялись признаться. Знаете ведь, как это бывает… – А впрочем, не дав Кошкину ответить, резко сменил тему. – Давно хотел спросить вас, Степан Егорович, почему отложен суд над этим садовником, что убил мою мачеху? Неужто доказательств мало? Пятый месяц пошел после ее зверского убийства, а полиция совершенно не желает заниматься своими прямыми обязанностями! Как это понимать, позвольте спросить?

Однако… вопрос про дневники Соболеву определенно не понравился.

Но Кошкин и не рассчитывал особенно, что банкир позволит себя допрашивать. В этот ресторан он его позвал, чтобы самому учинить допрос. И придется подыгрывать.

– Мне трудно отвечать за своих коллег, Денис Васильевич, но в мои руки дело попало считанные дни назад… Поверьте, я и сам рад передать его в суд как можно скорее. Но есть детали, на которые я не могу закрыть глаза. Ведь мы имеем дело не только с убийством, но и с ограблением. Из дома пропали серебряные каминные часы, подсвечники, дорогие картины, шкатулка с украшениями вашей мачехи. И следствие все еще не знает, где искать украденное – садовник Нурминен клянется, что не причинял вреда вашей матушке и ценных вещей, мол, тоже не брал.

– У Нурминена есть сестра – служила горничной у матушки. Вы спросите-ка у нее, Степан Егорович. Наверняка она добро припрятала, – холодно порекомендовал Соболев.

Кошкин понимающе кивнул:

– О том и говорю. Если замешана сестра, то, выходит, это убийство в сговоре. Совершенно другая глава в уголовном законе. И наказание за то следует куда строже – к обоим соучастникам. А потому я вынужден не торопиться, а расследовать все с особенной тщательностью.

Соболев очень нехотя – то видно было по его лицу – но все же согласился. А Кошкин всячески гнал от себя мысли, зачем банкиру торопить суд. Оно и понятно зачем: Ганса он искренне считает убийцей и, разумеется, его гложет, что убийца его мачехи до сих пор не наказан… Всякий бы торопил на его месте.

Однако выкладывать перед Соболевым всех карт он все же не стал. Не позволил тот самый червячок сомнений. Вместо этого спросил:

– Да, к слову о садовнике и той даче в Новой деревне. Денис Васильевич, у вас есть мысли, отчего ваша мачеха перебралась именно туда, на Черную речку. Очень неожиданный выбор нового дома, согласитесь? Может быть, друзья или знакомые Аллы Яковлевны жили неподалеку?

Соболев всерьез задумался, но покачал головой:

– Нет, не думаю. У матушки вовсе не было близких друзей – тем более на Черной речке. Дачу купил мой отец в 1878, кажется, году, вскорости после того пожара на Искусственных минеральных водах Излера. Цены на участки тогда резко упали, и отец посчитал, что покупка дачи там – выгодное вложение. Увы, он просчитался. Мой отец не обладал нюхом на такие вещи. Отстраивать Минерашки заново никто не собирался, цены на участки продолжали падать, а добраться туда было сложнее, чем в Москву. В начале восьмидесятых в Новой деревне все-таки открыли очередной увеселительный сад – «Аркадия», что ли – но покупать там дачные участки уже никто не собирался. Состоятельная публика Петербурга предпочитала уже дачные участки в Терийоках[14], но не в Новой деревне. Словом, дача так и стояла пустой лет шесть. Однако ж в 1884, вскоре после ужасного происшествия в доме Бернштейнов, матушка решила поселиться именно там.

– И вы не побоялись отпустить ее? – усомнился Кошкин. – Она ведь тоже одна из Бернштейнов, что если…

– Безумно боялся! – не дав договорить, заверил Соболев. – Я ведь рассказывал вам, как спал с револьвером под подушкой? И решение матушки посчитал безумным. Но все-таки она настояла. И Юлия того хотела, и мой отец тоже. Что я мог поделать?

И правда – что?..

– А впрочем, довольно о моей матушке, Степан Егорович, – прервал размышления Соболев. – Вы ведь приняли приглашение не только, чтобы говорить о моих делах? Кажется, у вас имеется некая деликатная просьба ко мне?

Кошкин репетировал свое обращение к Соболеву несколько раз еще дома, до выхода, однако сейчас чувствовал, что некстати волнуется, словно гимназист. С подобными просьбами Кошкин никогда еще ни к кому не обращался.

– Да… просьба есть, – почти что смущенно произнес он. – Я сам очень хотел помочь одной особе, оказавшейся в крайне затруднительном положении, но в какой-то момент понял, что моих сил на то не хватает. Вы же, Денис Васильевич, я слышал, обладаете знакомствами в самых разных кругах, и возможности ваши куда шире.

– Может быть… – Соболев слушал его со всем вниманием. – О какой особе идет речь?

– Вы слышали наверняка о скандальном расставании графа Раскатова с женой? – одним махом, будто прыгая в прорубь с головой, выложил все Кошкин.

– Да-да, припоминаю. Кажется, его жена сбежала с каким-то офицером?

– С полицейским, – поправил Кошкин, глядя теперь в глаза Соболеву без тени смущения. И, выждав, когда тот понимающе кивнет, продолжил: – только это неправда, насчет побега. Банальные слухи, ничем не подтвержденные. Светлана Дмитриевна – давний друг моей семьи и исключительно порядочная женщина, на долю которой выпало множество несчастий. Она из интеллигентной семьи, получила прекрасное образование и воспитание, однако осиротела слишком рано. К тому же отец долго болел перед смертью и оставил жену с дочерями в большой бедности и долгах. Первый муж дурно с нею обращался, открыто жил с другой женщиной, нажил с нею ребенка. А перед смертью написал завещание, по которому совершенно ничего не оставил законной супруге. Бедная женщина была вынуждена выйти за брата своего покойного мужа – обстоятельства были сильнее нее… Теперь же она о своем необдуманном решении жалеет.

Соболев слушал внимательно, без надменной холодности и тем более без ухмылок. Он даже как будто сочувствовал – Кошкину так показалось на миг. А выслушав, задумчиво произнес:

– Брак священен, никто не смеет нарушать его узы, кроме провидения Господня… А если Синод, предположим, и сочтет возможным расторжение союза Раскатовых, то лишь при доказанном прелюбодеянии одного из супругов. При наличии писем или даже живых свидетелей, способных все подтвердить. Но даже в этом случае… вы же понимаете, Степан Егорович, что супруг, виновный в расторжении брака, не сможет связать себя новыми узами уже никогда?

Кошкин кивнул и, собрав волю, произнес:

– Да, Светлана Дмитриевна это понимает. Ее второй муж мало чем отличается от первого: он изменял ей бессчётное количество раз, изводил ее… у нее просто не осталось сил терпеть его выходки, и она ушла. Сейчас живет у сестры.

Только теперь Соболев не совладал с собой и выразил удивление. Но быстро собрался.

– Вот как? – задумчиво покивал он. – И свидетели измен есть?

– Разумеется, – не моргнув глазом, заверил Кошкин.

Сказать это вышло на удивление легко…

Хотя Кошкин буквально чувствовал, как что-то черное и мерзкое разливается по его жилам прямо сейчас и заполняет все его существо. Но темная сторона и правда есть у всех. Наверняка она имеется и у «плюшевого медвежонка» Раскатова, как бы ни выгораживала его Светлана. И уж точно она есть у самого Кошкина. Оговорить другого – невиновного – явно не тот поступок, которым он станет гордиться. Еще меньше поводов для гордости будет, когда придется состряпать пару фальшивых любовных записок или даже найти подходящих свидетельниц… Но Кошкин готов был пойти и на это. Ради Светланы. Он бы и на большее ради нее пошел, гораздо большее.

Тетради, отданные ему когда-то Александрой Соболевой, лежали сейчас в портфеле у его ног, и Кошкин собирался с силами, чтобы хоть сейчас вручить их Соболеву. Если он попросит.

Только Соболев почему-то не просил.

Выслушав, он вздохнул и признался:

– У меня не особенно много влияния на Синод, Степан Егорович, надеюсь, вы понимаете это… и все же я постараюсь сделать все, что в моих силах. Если все действительно так, как вы рассказали, то и я бесконечно сочувствую непростой ситуации, в которой оказалась Светлана Дмитриевна.

– Благодарю вас!.. – горячо и искренне поклонился Кошкин.

Но напрягся через полминуты, поняв, что Соболев и теперь не собирается спрашивать о дневниках. Ведь Соболев человек практичный, умеющий торговаться и не склонный к широким жестам. Оказывая услугу – весьма непростую услугу – он, разумеется, рассчитывает на взаимность. Вот только, если ему не нужны дневники… то что же ему нужно?

Почувствовав, что ему душно, Кошкин оттянул тугой накрахмаленный ворот сорочки. Но Соболев будто ничего не замечал и долго ходил вокруг да около.

– Пустое, Степан Егорович, я еще ничего не сделал – хоть и приложу для этого все усилия. Постараюсь выкроить время, потому как работы в банке сейчас невероятно много… право, я только к ночи появляюсь дома. Совсем перестал бывать с семьей, – он тяжело вздохнул. – И тем горше мне узнавать, что, покуда я на службе, моих жену и детей, сестру и брата совершенно некому защитить. Все эти визиты полиции… допросы. Юлия Михайловна с ума сходит после них – вы не представляете, что мне приходится выслушивать! А мне-то казалось, что после смерти матушки, мы только-только начали приходить в себя. Поверьте, для меня не было бы большего счастья, чем знать, что в следующий раз моя семья увидит представителей полиции лишь в день суда над Нурминеном. – Он широко улыбнулся: – исключая вас, конечно же, вы приятный собеседник, и, я надеюсь, мы еще встретимся не раз.

– Вы хотите, чтобы полиция вас не беспокоила? – Кошкин не смог улыбнуться в ответ, поняв теперь, в какую ловушку себя загнал. Хотя просьба и выглядела вполне закономерно. Он нашелся: – но, позвольте, ведь ваша сестра сама инициировала это расследование, что же я скажу ей?..

– С сестрой я договорюсь сам, – оборвал Соболев. – И с братом. Николай – обалдуй, конечно, но я люблю его и не хочу, чтобы полиция мучила допросами его и его друзей. Могу я рассчитывать, что вы отнесетесь к моей просьбе с пониманием?

Кошкин, не долго раздумывая, кивнул.

Да уж, темная сторона есть у всех, и у Соболева тоже. Ему определенно есть, что скрывать. Однако и при самом дурном раскладе Кошкин не видел его убийцей мачехи. Тот, кто ее убивал, был невероятно жесток. Нужно по-настоящему ненавидеть человека, чтобы убить его так – забить молотком. Соболев же чувствовал к мачехе что угодно, но не ненависть – это очевидно.

И вдруг, поняв, что другого случая может уже не быть, Кошкин решился спросить:

– Раз уж вы сами вновь заговорили о расследовании, Денис Васильевич, я припомнил еще одну деталь… скажите, ваша мачеха была ли дружна когда-то с господами по фамилии Глебов или Лезин?

Спросил, снова живо вглядываясь в его лицо и стараясь уловить ложь: хоть, без сомнений, Соболева поймать было не так легко. Тот казался искренним:

– Первой фамилии я определенно никогда не слышал… Но вот Лезин Григорий Осипович мне конечно же известен: это давний вкладчик моего банка, мы знакомы много лет.

– И Алла Яковлевна была с ним знакома? – того больше заинтересовался Кошкин.

– Нет-нет, господин Лезин – исключительно деловой партнер, я никогда не приглашал его в свой дом. Едва ли матушка его знала.

* * *

Вечерело, но на Финляндском вокзале все равно было невообразимо людно и шумно. Люди, кони, экипажи, телеги пустые и груженые, носильщики с чемоданами, постовые со свистками, мальчишки с газетами. И цыгане – их и правда было множество.

Не ближний свет, но Кошкин решил, что незачем торопиться сегодня домой: лучше проведать Воробьева на его посту. Кирилл Андреевич, мрачный, хмурый, уставший – даже стекла его очков как будто потускнели – бродил между встречающих-провожающих и изредка перебрасывался с ними парой слов. Должно быть, спрашивал про цыганку.

– Еще не жалеете, Кирилл Андреевич, что покинули вашу лабораторию? – не скрывая ухмылки поинтересовался Кошкин. – Теперь, небось, не считаете ее такой уж скучной?

– Мне никогда не бывало скучно в лаборатории, – оскорбился Воробьев и, сняв очки, принялся вытирать их от пыли белоснежным платком. Иронию он и прежде понимал плохо, а сегодня тем более.

Полицейские отошли под навес платформы и негромко переговаривались. Кошкин, меж тем, считал, сколько цыганок прошли мимо за это время.

– Зачем же тогда напросились на сыщицкую работу? – допытывался он. – Вы в своем деле мастером были, к вам прислушивались, уважали. Неужто не задевает, что теперь в помощниках ходите? Так зачем перешли?

Воробьеву явно не хотелось развивать тему, но все-таки он признался, морщась:

– Моя жена… Это она считала работу в лаборатории скучной и к тому же безденежной. И меня самого – скучным. Я первое время думал, если в полиции выслужусь, то она оценит, поймет, как ошибалась на мой счет… глупо, я знаю.

Кошкин вздохнул, не стал комментировать. Спросил только:

– Так теперь что же – незачем, выходит, вам мучиться? Вернетесь на прежнее место?

– Не знаю, – хмурясь, глядя в сторону, ответил Воробьев. – Дело Нурминена хочу до ума довести. Александре Васильевне помочь, чем смогу. А там видно будет.

Кошкин снова вздохнул. Александра Васильевна, значит. Вот ради кого он упирается. Cherchez la femme. И даже не знает еще, что ее братец заочно зовет его проходимцем.

– Учтите, Кирилл Андреевич, что Александра Васильевна может и ошибаться кругом. Если следствие покажет, что в убийстве ее матери виновен именно Ганс Нурминен – вы ей только больнее сделаете. Но если уж остаетесь в сыщицком деле, то работать вы должны на закон, на государство и царя! А не на барышень-заявительниц…

– Я понимаю все… – смешался Воробьев. – Закон на первом месте – я его хорошо выучил… Экзамены сданы на «отлично».

– Верю, – отмахнулся Кошкин. – Так что с цыганкой? Узнали хоть что-то?

Тот мотнул головой:

– Фотокарточку Нурминена показывал – никто его не узнает. Ни постовые, ни дворники. Цыгане так и слушать не хотят, только юбками своими машут и языком цокают. Богатства мне обещают, если монетку подарю… Начальник вокзала обещался с главным их потолковать… но, видать, не вышло ничего. Нам бы хоть карандашный рисунок той цыганки, Степан Егорович, – в тоне Воробьева послышались просящие интонации. – Может, послать к Нурминену художника – пусть портрет напишет с его слов, а?

– Вы думаете, Воробьев, у нас целый штат этих художников? Сидят и ждут, когда мы занятие им найдем? Просил я уже художника, да заняты все. Как освободится кто – отправим к Нурминену. Впрочем, если вы ремеслу обучены – можете сами к нему поехать.

– Не обучен… – нахмурился Воробьев.

– Я так и думал, – кивнул Кошкин. – В таком случае, продолжайте наблюдение.

Кошкин взглянул на часы – стрелки уже подбирались к десяти – и собирался отгоняться, но Воробьев задержал:

– Степан Егорович, я тут подумал… можно и другим путем пойти. Не на вокзале цыганку караулить, а отправиться в тот трактир, где садовник очнулся. Название есть, адрес тоже. Вдруг, там кто вспомнит, что ее видел?

Идея была неплохой – Кошкин задумался. А Воробьев, воодушевившись, продолжил смелее:

– Я даже собирался поднять справки, не принадлежит ли этот трактир Соболевым? Возможно, через Бернштейнов, они все еще имеют какое-то отношение к виноторговле!

Услышав фамилию Соболевых, Кошкин машинально мотнул головой:

– Нет. Денис Васильевич – уважаемый банкир, он не стал бы заодно заниматься трактирным делом. Он даже брату своему этого не позволяет.

– Да, но…

– Продолжайте наблюдение за вокзалом, Воробьев! – отчеканил Кошкин.

Когда он давал обещание Денису Соболеву не трогать его семью, он явно упустил из виду своего помощника. Сам Кошкин не сомневался в невиновности банкира, но вот Воробьев… черт знает, что у него на уме. Симпатизирует девице и хочет утопить ее брата? Глупец…

– Нужно найти эту цыганку, – стараясь не подчеркивать интереса к Соболеву, давал указания Кошкин. – Если она отыскала Нурминена здесь, то значит бывает на вокзале. Кто-то да выдаст ее – так всегда случается! Главное, момент не упустить. Не разочаруйте меня, Воробьев!

– Как скажете, Степан Егорович…

Дождавшись согласия – хоть Воробьев и произнес это лишь для того, чтоб начальник отвязался – Кошкин, не прощаясь, вернулся к служебному экипажу. Сел внутрь, велел ехать по домашнему адресу. Теперь уж ругал себя, что вовсе явился на вокзал… а впрочем, не поехал бы, кто знает, что еще вытворил бы его подчиненный?

Накрахмаленный воротничок впивался в горло и душил еще сильнее, чем в ресторане. В какой-то момент, пытаясь его ослабить, Кошкин с силой дернул пуговицу, вырвав ее с мясом… скользнул пальцами по шраму над кадыком – уже почти незаметному, но еще ощутимому. Память о службе в Екатеринбурге.

Перед глазами отчетливо встало лицо Образцова, его тамошнего начальника. Заваливать подчиненных бесполезной, но изматывающей работенкой, дабы у тех не было времени и сил лезть, куда не следует – его наука, Образцова. Да только закончил он плохо, с пулей в виске.

Кошкин же, глубоко дыша, глядя перед собой невидящим взором и крепко стиснув челюсти, думал о том, что ему самому такой конец не грозит. Он не Образцов. Он убийцу и злодея не покрывает. Соболев к смерти мачехи не причастен – Кошкин знал это, ибо в сыщицком деле новичком не был. Однако ж Воробьев, по глупости своей и неопытности, мог доставить Соболеву уйму проблем. Лишь потому Кошкин заваливал его ненужной работой – лишь потому.

Да и не выдержит он, вернется вскорости к своим склянкам и пробиркам.

А убийцу следует искать в другом месте. Кошкин даже догадывался, где именно.

Глава 16. Саша

Саша долго стояла на лестнице, не решаясь войти в то крыло, где был кабинет Степана Егоровича. Как же это все глупо… Ужасно-ужасно глупо! Даже признаться кому-то страшно – что про нее подумают? Видимо, правду и подумают, что она бестолковая растяпа. «Саша – бестолковая растяпа»: так про нее в глаза говорила гувернантка мадемуазель Игнатьева, и так, без сомнения, и есть.

Еще и позволила Леночке себя причесать, как в том журнале. И брошку эту прицепила: ужасно-ужасно глупо!

Саша уж было принялась отстегивать брошку от ворота платья, да тут на лестнице послышались шаги. Испугавшись еще больше, как вор, застигнутый за лихим делом, Саша бросилась по лестнице вверх. Конечно, позабыла, что это последний этаж, что выше только чердак. Поспешила спуститься назад и – нос к носу столкнулась с господином Воробьевым. Покраснела до кончиков ушей…

Впрочем, и Кирилл Андреевич разволновался:

– Саша?.. Простите, Александра Васильевна, откуда вы здесь? Вы к Степану Егоровичу?

– Да…

– Его нет на месте: сам его разыскивал, – сильно конфузясь, поправляя очки, он все-таки осмелился предложить: – может быть, я смогу помочь? Разумеется, если это не конфиденциальное дело касающееся тех дневников – в этом случае прошу простить за навязчивость…

Саша смешалась. Да, дело касалось именно дневников, но Кирилл Андреевич все равно уже знает почти все. И господин Кошкин ему, кажется, всецело доверяет. И, потом, если придется признаваться в своем промахе Степану Егоровичу – она тотчас сгорит со стыда! Просто не переживет этого, умрет. Что может быть хуже, чем показаться глупой перед таким, как он? А господина Воробьева она боялась все-таки чуточку меньше.

– Да, пожалуй, и вы сможете помочь, – Саша прервала поток извиняющихся речей Воробьева. – По крайней мере, передайте ему то, что я забыла передать в прошлый раз со своими записями.

Саша полезла в ридикюль, где в ее книжку был переписан шифр из маминой тетрадки.

– Я такая глупая… – принялась оправдываться она. – Эту запись я нашла на обложке матушкиного дневника. На последней тетрадке, карандашом. Сделана ее рукой, без сомнений. Совершенно не представляю, что это может означать. По-моему, это какой-то шифр.

Она аккуратно вырвала листочек из книжки, сложила пополам и передала Воробьеву.

– Шифр? – насторожился тот, как будто не поверил. И сейчас же развернул листок.

– Да, мне показалось, что это шифр. А вы так не думаете?

«ВО7ЛД6Ф-Я С. Штраубе», – было написано на листке.

Прикусив губу, Саша робко вглядывалась в лицо Воробьева, пока тот, сдвинув очки на кончик носа, напряженно размышлял.

– Нет, я не думаю, что это шифр, – наконец, произнес он. – По-моему это просто краткое обозначение места. Алла Яковлевна, полагаю, торопилась, когда писала это, и тем сбила вас толку. Прочтите иначе: ВО-7Л-Д6.

Поверх очков он бросил взгляд на Сашу, но та все еще не понимала.

– Васильевский остров, – подсказал тогда Воробьев, – седьмая линия…

– Дом шесть… – договорила Саша. – Так это адрес!

– Совершенно точно. Что означает «Ф-Я С. Штраубе» я не знаю, но Штраубе это, вероятней всего, фамилия того, кому и принадлежит адрес.

– Да, вероятней всего это фамилия. Только чья? У матушки не было друзей с таким именем.

– Можно просто-напросто съездить по этому адресу и узнать, – пожал плечами Воробьев.

– Вместе? – не поверила Саша.

– Если вы не заняты, конечно.

В голове тут же родилась тысяча причин, почему она не может, и не должна этого делать. Вот только, прислушавшись к себе, Саша поняла, что ей очень хочется туда поехать. Это ведь настоящее приключение! Расследование, к которому ей позволят прикоснуться. Еще свежи были воспоминания о том, как она сама – сама – поехала на другой конец столицы, почти что на край света, в Благовещенский храм. Да еще и сделала такое невероятное открытие. Саша столь редко совершала что-то подобное, что событие это будоражило ее неимоверно. Может быть, в глазах Степана Егоровича это было не такое уж великое открытие – пусть! Зато Саша в тот момент хоть ненадолго, но перестала чувствовать себя никчемной и глупой.

Ей очень хотелось поехать с Воробьевым. И, снова не дослушав поток его объяснений, она уверенно кивнула:

– Нет, я совершенно не занята.

Тронулись вскоре, в уже знакомом Саше полицейском экипаже. Скрипучем, неповоротливом – совсем не с таким мягким ходом, как выезды Дениса. Но Саша не придиралась. С интересом она выглядывала в окно и ждала, когда уже – когда они попадут на Васильевский остров! И что найдут в доме №6 по Седьмой линии?

Кирилл Андреевич сидел напротив, глядел на нее и почему-то мягко улыбался, поблескивая стеклами очков. А когда Саша улыбалась в ответ – сам же смущался. Нет, определенно лучше, что она едет с ним, а не со Степаном Егоровичем. Когда на нее глядел Степан Егорович, у Саши сердце обмирало – и улыбаться вовсе не хотелось.

Вот только господин Воробьев все же немного странноватый. Саша неимоверно смущалась, когда он смотрел на нее вот так. А потом он еще и заговорил:

– Рад, что вы смогли поехать: здесь, в экипаже, даже как будто светлее с вами.

А когда Саша не поняла, он благостно улыбнулся и указал глазам куда-то в область ее груди. Саша снова смутилась. Уже начала краснеть, когда он объяснился:

– Я имею в виду бензол, органическое химическое соединение – это ведь структура бензола изображена на вашей брошке? Кекулле, базируясь на работах Лошмидта и других, предложил структуру бензола, как кольца из шести атомов углерода с чередующимися одинарными и двойными связями. Простите, я думал вы поклонница химии и знали об этом, раз носите структуру бензола на брошке…

– Это не структура бензола, это солнце… – слабо отозвалась Саша, когда смогла произнести хоть что-то. – Здесь оно немного похоже на звезду Давида, а моя бабушка… словом, это она подарила мне брошь давным-давно.

– Солнце? – Воробьев поправил очки и кашлянул. – Вот уж не думал, простите… Однако я почти угадал. Солнце ведь тоже светит. Как и светильный газ, которым заправляют уличные фонари – а именно из светильного газа Майкл Фарадей выделил бензол в 1825 году.

Саша невольно улыбнулась. Искренне, но несмело.

– Простите, я, наверное, кажусь вам нелепым. Знаю, такие вещи редко интересуют девушек, однако я увидел у вас структуру бензола и подумал… хоть и выяснилось после, что это не бензол…

– Нет-нет, пусть это будет бензол, – Саша чуть коснулась пальцами своей броши, – уверяю, я совсем не против.

Нет, с господином Воробьевым ей определенно было не страшно. Скорее, уютно и легко, как с Деней. И ведь Кирилл Андреевич серьезен, совсем как Денис, и тоже умен.

– Как ловко вы разгадали шифр из матушкиной тетрадки! – припомнила вдруг она. – Наверное, вы и задачки щелкаете как орехи. Право, если бы не ваша любовь к химии, я бы решила, что вы математик.

– Если бы не моя любовь к химии, я и был бы математиком! – рассмеялся Воробьев.

– Отчего же предпочли химию?

– Да как же можно предпочесть химии математику? Ведь химия – это наука обо всем! Понимаете, обо всем сущем! – Господин Воробьев входил в раж, стекла очков задорно поблескивали, и он едва мог усидеть на месте. – Все окружающее нас, Александра Васильевна, это мельчайшие частицы, их называют атомами. Понимаете, все – атомы! И деревья, и мостовая, и этот экипаж! Демокрит полагал, что даже душа человеческая, и та состоит из атомов!

– Душа? Неужто!..

– Конечно! И я тоже состою из атомов, и даже, уж простите мне мою дерзость, вы! Вы тоже состоите из атомов! Более того, вероятней всего, все эти атомы были когда-то чем-то иным – быть может, горою на Кавказе или птицей в небе, и, распавшись, соединиться могли во что угодно. Могли в эту скамейку, а могли… в вас.

Саша глядела на него, активно жестикулирующего, и лишь несмело улыбалась. Уже вовсе не чувствовала никакого смущения. Да, господин Воробьев говорил невероятные вещи – о душе. Ох, слышала бы его только Юлия: позеленела бы от злости, ибо о том, что такое душа, невестка имела вполне традиционное понятие.

А Саша с удивлением поняла, что все услышанное не кажется ей крамолой. Услышанное было невероятно интересным и… чуточку забавным.

– Как удачно, в таком случае, соединились атомы. Мне бы не хотелось быть скамейкой.

Она улыбнулась смелее, но господин Воробьев все равно не понял.

– Если бы вы были скамейкой, вы бы этого так и не осознали, увы, – назидательно объяснил он.

– И это хорошо, – терпеливо согласилась Саша. – Однако я бы не отказалась, чтобы те атомы сложились как-то иначе, а не… словом, не в такую, как я.

– Зачем же не в такую?! По-моему, вы идеальны!

Беседа вдруг перестала быть милой. Саша снова почувствовала себя ужасно неловко, еще хуже, чем в начале поездки. Даже легкое раздражение как будто появилось. Зачем он так откровенно и грубо льстит?! Может, он вовсе не тот милый чудак, каким хочет казаться?

Саша поглядела с укоризной и молвила очевидное:

– Если бы я была идеальной, то не забыла бы передать адрес из тетрадки господину Кошкину.

– Но если бы вы не забыли передать злосчастный адрес, то мы не вели бы сейчас этот разговор…

Воробьев как будто и правда не понимал, что смутил ее.

Или же он лгал и притворялся?.. Саша поняла, что теперь полна недоверия. Даже пожалела на миг, что поехала на Васильевский остров и попала в эту ситуацию. Но отступать уж было поздно: экипаж въехал на Седьмую линию, а вскоре и показался дом №6.

Это был обыкновенный дом, вероятней всего, доходный. Однако на первом его этаже располагалась цветочная лавка. Очень небольшая, со скромной вывеской – и то разбитой наполовину. Зато под ней имелась витрина с начищенным до блеска стеклом, за которой – цветы, искусно сложенные в букеты. Растения в горшках, зелень всех видов и даже овощи.

Однако более всего внимание Саши привлекли розы, алые нежные розы. Саша почти что чувствовала их вязкий аромат. Именно такие выращивала матушка на даче…

Саша так явно разглядывала эту витрину, что господин Воробьев сам предложил:

– Думаете, стоит спросить у хозяина, кто такой этот Штраубе?

Саша слабо кивнула.

Внутри, в залитом светом помещении, все оказалось уже не так аккуратно, как на витрине. Всюду рассыпанная земля по дощатому полу, глиняные горшки, то пустые, то полные; цветы же были рядками разложены по ящикам. Нет, здесь случился не погром, как сперва предположила Саша, а, скорее, переезд.

Навстречу, из подсобного помещения, к ним вышла женщина в рабочем платье, на ходу отирая руки о передник. Невысокая, полненькая, светловолосая.

– Закрыты мы! – не очень любезно объявила она.

На двери и правда имелось объявление, но господин Воробьев предпочел его проигнорировать.

– Простите великодушно, я из полиции, – сказал Кирилл Андреевич, подав женщине карточку. – Могу я поговорить с хозяином?

– Я хозяйка, – буркнула женщина, внимательно разглядывая карточку и становясь отчего-то еще враждебнее. – Чем могу быть полезна? Только поскорее, нет у меня времени разговоры разговаривать!

И почему-то бросила на нее, на Сашу, мимолетный, но острый взгляд.

А Саше и без того было не по себе. Сжавшись, безотчетно склонив голову, она держалась позади Кирилла Андреевича и смотрела куда угодно, но не на женщину. Смотрела на розы. Неужто и правда такие же, как у мамы?

Господин Воробьев, к счастью, ничего подобного не чувствовал. Лишь задавал вопросы:

– Как к вам обращаться, позвольте?

– Анна Степановна, – отозвалась женщина и нехотя предложила сесть. Вздохнув, стала рассказывать. – Помещение мужу моему принадлежало, Глебову Сергею Андреевичу. Но он сюда носу не показывал, хозяйничала всегда я. А как помер, вот – мне это богатство досталось.

Саша, не став садиться, завороженно слушала. Так эта женщина, Анна Степановна, жена Глебова? То есть, вдова, получается… В годах, аккуратно одетая, светловолосая. Должно быть, это она и носила розы на могилу Глебова и лампадку зажигала. Но Сашу даже не это поразило более всего. Изо всех сил она вглядывалась в ее лицо и как могла держалась, чтобы не задать вопрос.

– А что ж у вас закрыто? – расспрашивал Кирилл Андреевич. – Уборка?

– Переезд. Закрываемся, если угодно. – Губы у женщины дрогнули, так отчаянно она пыталась сдержат слезы. – А куда деваться, если от мужа одни долги остались? Какие уж тут цветы…

И тогда Саша не справилась с собой:

– Простите, вы – Нюра?.. Вас ведь так раньше звали? И вы знали мою матушку?

Анна Степановна бросила на нее короткий взгляд и тут же его отвела. Но, по крайней мере, слезы ее отступили.

– Так вы и правда дочка Розы, значит, – прокомментировала она. – А я вас сразу узнала, как вошли. Очень уж вы на матушку похожи.

Саша смутилась. Никто и никогда не говорил ей, что она похожа на мать. Да, матушка красавицей до последних своих дней была – а она что?

Однако не это сейчас было главным. Отгоняя лишние мысли, Саша жадно внимала каждому слову этой женщины, сошедшей со страниц маминого дневника. Верила и не верила, что это и правда она – Нюра. Горничная в доме у Глебова, дочь старого садовника и матушкина подруга.

– Очень похожи, – продолжала Анна Степановна, утирая платочком слезы и не глядя на Сашу: видимо, успела рассмотреть прежде: – кудряшки те же. Глазищи один в один. Я даже испугалась чуток, как вас увидела.

Снова она бросила взгляд на Сашу, и снова он был короткий и несмелый.

– Отчего испугались? – хмуро уточнил Кирилл Андреевич.

– А как не испугаться, ежели знаю, что с мая-месяца она покойница? Читала уж в газетах-то. Вы не думайте, я вам сочувствую, – она опять бросила взгляд на Сашу. – И Розочку-бедняжку ей-богу жалко. Туго ей в жизни пришлось, и конец – не приведи Господи… – она суетливо перекрестилась. – Только и у меня самой столько бед с тех пор приключилось, что уж ни слез, ни жалости ни к кому не осталось. Вот и сейчас, чую, не с добром вы пришли из полиции-то. Я вашего брата за версту обхожу, столько бед вы принесли и мне, и Сергею Андреевичу в тот год, когда актриса это померла…

– Валентина Журавлева – так ее звали. И она не умерла, ее убили, – зачем-то поправила Саша.

Это женщина, Нюра или Анна Степановна, и правда настрадалась. Одна смерть сына только чего стоит. И муж умер, и долги… Однако вместо сопереживания Саша чувствовала к ней лишь настороженность. Зачем матушка записала ее адрес? Выходит, ездила сюда? Неужто лишь за саженцами роз?

– После смерти этой актрисы, – продолжала Анна Степановна, – после отъезда Розы с Черной речки, все пошло наперекосяк. Полиция кажинный день дачу Сергея Андреевича обыскивала. Каждую комнату вверх дном переворачивала, каждый закуток. Никакой жизни не стало!

– А после суда Сергей Андреевич что делал?

– Этого я не знаю, – поджала губы Анна Степановна. – Я-то с экономкой за домом смотреть осталась, а он уехал. Вроде как далеко уехал, по европам катался. Лет через пять только вернулся в столицу, да и то на Черную речку носу не показывал. Оно и понятно – что ему там делать? А меж нами тогда и не было ничего, я как раз первого мужа схоронила. Так что не спрашивайте меня про дела его: что знала, давно вашему брату рассказала, полиции то бишь. Знаю лишь, что в долгах увяз, поистрепался, горькую пить начал… А когда особняк на Адмиралтейской отобрали, пришлось Сергею Андреевичу на Черную речку перебираться. Тут я его и утешила, уж как смогла. В церкви мы не венчались, но сынка, Сереженьку, любил он безумно. Души не чаял! Письма государю-императору все писал, чтоб Сереженьке фамилию свою дать. Больше-то, кроме фамилии, у Сергея Андреевича и не осталось ничего. Не пригодилась Сереженьке фамилия. И пятнадцати годков не исполнилось, как от чахотки сгорел. Уж я-то как плакала по сыночку нашему, а Сергей Андреевич и того больше… И пил не переставая, и себя не берег. Сороковин еще не справили, как он Богу душу отдал.

Анна Степановна хоть и делала значительные остановки в своей речи, говорила ровно, размеренно. С горем своим она уже успела смириться как будто.

Господин Воробьев, подобно Саше, слушал ее настороженно и хмуро. Не доверял. Продолжал задавать вопросы:

– С Аллой Соболевой вы тогда же, на кладбище увиделись? Или раньше?

– Это с Розой-то? Я и не знала, что она Аллой крестилась… Да, на кладбище, когда сына хоронила. Мы с Сергеем Андреевичем в церкву-то нечасто ходили, Бог простит, а тут… издали, видать, она нас заметила. Я-то думала стороной станет обходить после всего, но нет. Сама подошла Роза, свечку поставила Сереженьке. Сергей Андреевич потом все на плече у нее рыдал, прощения просил… уж не знаю, за что. Я не особливо слушала, не до того мне было. Но что-то ей Сергей Андреевич тогда сказал такое, что Роза вдруг сама не своя стала. Аж побледнела вся и едва наземь не осела. А вскорости и ушла.

– И вы не спрашивали после, что Сергей Андреевич такого сказал? – уточнил господин Воробьев.

– Нет. Не надо оно мне, в дела их старые лезть.

– Но с Аллой Соболевой вы ведь наверняка еще виделись? – напирал Воробьев.

– Виделись… – неопределенно ответила женщина. Еще раз посмотрела на Сашу и молвила: – прежде-то я храма сторонилась, а после Сереженьки невмоготу мне стало. Вот и ходила туда одна почти что каждый день. Роза-то меня сторонилась, в сторону все смотрела, будто не видит – а я ее отлично видела! Когда одну, а когда и с вами.

– Матушка ходила в храм без меня? – удивилась Саша.

– Бывало, – подтвердила Анна Степановна. – То у ступеней стоит да высматривает кого, а то в самом храме на двери поглядывает. Может, вас ждала, а может, еще кого-то – не видела, а врать не хочу. А однажды и вовсе странное было… служба уж кончилась, прихожане разошлись все, а я свечки зажигала тихонько. Вот и увидала краем глаза, как Роза с батюшкой беседует о чем-то. Не исповедуется, не совета просит – а сняла с пальца перстенек да ему всучить пытается. Батюшка не взял, конечно. Да тут Роза и меня увидала и сама затихла. По сей день не знаю, что там было.

Кто такой С. Штраубе Анна Степановна не знала. И почему адрес ее лавки оказался записан в тетрадке Сашиной матушки она тоже отказывалась объяснять. Мол, знать ничего не знаю. И тем только больше насторожила в отношении себя и Сашу, и господина Воробьева. Что-то она недоговаривала, определенно.

И Саша, порядком расстроившись, покинула лавку первой, хотела осмотреться и пройтись до парадного входа. Вдруг окажется, что загадочный Штраубе – жилец сего дома, и записан в тетрадке именно его адрес, никакого отношения к Анне Степановне не имеющий? Странное это было бы совпадение, и все же…

Однако выяснить Саше ничего не удалось. Дом был бедняцкий, фамилий жильцов рядом с номерами квартир здесь не писали. Да и квартир, по всему видно, что много – маленькие тесные комнатушки. Саша даже смутно догадывалась, что владелец и сам своих жильцов не очень-то хорошо знал. А потому, оглядевшись на первом этаже, отступила.

– Завтра выпрошу у Степана Егоровича подмогу и обещаю вам, что каждую комнатушку обойду. Если проживает здесь этот Штраубе – найдем, – горячо заверил ее господин Воробьев, когда Саша вышла на улицу.

В руках он держал рыжий глиняный горшок с деревцем, верхушка которого выступала над его головой, а кожистые овальные листья-лопухи закрывали обзор и норовили сдвинуть с носа очки.

Горшок, очевидно, был тяжелым: Кирилл Андреевич перекладывал его то на левое, то на правое плечо, а лицо его раскраснелось от натуги.

Саша и о Штраубе позабыла, теряясь в догадках, зачем ему понадобилось дерево. Но тут Кирилл Андреевич огорошил еще больше: попытался всучить дерево ей.

– Это вам, Александра Васильевна… ох, что это я?!… – Он опомнился и забрал горшок обратно. – Тяжелый очень, позвольте, до экипажа донесу… Я сперва думал хризантемы подарить, они тоже, знаете ли, стоят в вазе долго и радуют взор. Но после понял, что хризантемы все-таки завянут, а деревце нет. Это фикус каучуковый, уход за ним нужен минимальный, а любую комнату украсит. Вам нравится?

– Да… наверное… Право, Кирилл Андреевич, это совершенно ни к чему…

Саше казалось, что это ей снится, настолько нелепо все выглядело. И уж точно она не могла сообразить, нравится ей происходящее или нет. Саше даже цветов никогда не дарили, не то что деревьев. И куда она его поставит? И что скажет Денис? Да Денис, возможно, и не заметит, а Юлия точно оставит едкое замечание да не одно… А впрочем, какое ей дело до того, что скажут Юлия и Денис?

Деревце это и сам жест, кажется, были очень даже милыми.

Кирилл Андреевич уже водрузил горшок на деревянное сидение полицейского экипажа, и Саша, сев рядом, осторожно коснулась гладкого, почти блестящего листа. Несмело улыбнулась. У них дома, конечно, стояли кадки с фикусами разных видов – и в гостиной, и в классной, и на лестницах. Но этот все-таки был красивее.

– Так вам нравится, или стоило подарить хризантемы? Или, может, розы?

Улыбка Саши тотчас потускнела:

– Нет, только не розы, – невольно молвила она.

– Не любите розы?

– Розы слишком любила мама, а я… я совсем не такая, как она. И не похожа на нее ничуть, что бы там ни говорила эта женщина, – Саша нахмурилась.

Экипаж тронулся, и Саша придержала горшок, чтобы не упал. Господин Воробьев стал помогать устраивать деревце поудобней, и для того сел чуть ближе к ней. Саша смутилась невероятно, но Кирилл Андреевич ровно не замечал. Произнес, глядя ей точно в глаза:

– Я не знал вашу матушку и не имею права о ней судить, но могу поклясться, что добрее и чище девушки, чем вы, еще не встречал.

Саша отпрянула. Отпустила горшок, отсела глубже в угол сидения и отвела глаза. Смущение уже уступало место злости. Он нарочно ей льстит! Зачем? Что ему нужно, в конце концов?

– Добрее, чище… хорошо, хоть ни красивее! – в отчаянии вырвалось у нее.

– Моя жена была невероятно красивой женщиной, – спокойно объяснял господин Воробьев. – Я дышать на нее боялся. Однако она сбежала от меня, оставив мне дочку четырех лет. Растоптала меня, уничтожила. После нее не могу никого судить по красоте внешней. Всякий человек красив, если он добр и порядочен.

– Зачем вы мне это говорите?.. – Саша уже не знала, куда себя деть.

Воробьев, тоже оставив цветок, снова придвинулся ближе:

– Не хочу, чтобы меж нами были недомолвки. И чтобы вы знали обо мне все, прежде, чем что-то начнется.

– Что начнется?..

Саша вжалась в стенку экипажа еще сильнее.

Ей было жаль Воробьева: по-видимому, бывают жены и похуже Юлии. И дочку его жаль невероятно. Это каково же ребенку расти без матери! Но напор Кирилла Андреевича гораздо больше пугал ее, чем вызывал какие-то другие чувства.

Воробьев начал об этом догадываться только теперь.

– Вы столь тепло улыбнулись мне в прошлый раз… – пожал он плечами. – И мое замечание о вашей брошке вам понравилось. Мои замечания, признаться, очень редко кому-то нравятся, особенно девушкам, вот я и подумал…

Он как будто только сейчас и осознал, что действительно напугал Сашу. Отпрянул. Сел дальше. Вцепился в горшок с фикусом. Пробормотал:

– Боже, простите, я нелепо выгляжу… Но, право, я подумал, это очевидно, что вы мне небезразличны. Уже несколько дней как… да практически с первой встречи!..

– Прошу вас, замолчите, Кирилл Андреевич… – шепотом взмолилась Саша.

В отчаянии даже зажмурилась и закрыла руками уши.

Она боролась с собой – и хотела ему верить, и не могла. Да потому что как же можно поверить в такую нелепость, будто она «Саша – бестолковая растяпа» с пальцами мясника и этим огромным носом может кому-то понравиться! Да еще и мужчине – такому симпатичному, как Кирилл Андреевич!

Он лжет, он льстит, он для чего-то дурного и мерзкого добивается ее расположения! А впрочем, Саша даже не могла придумать для чего. Даже для самых низменных утех можно найти девушек моложе и миловидней.

Кирилл Андреевич пытался еще что-то сказать, но Саша ничего не слушала и не слышала. Он замолчал. Остаток пути прошел в крайне неловкой тишине – столь ощутимой, будто меж ними стоял кто-то третий. Саша, до боли напрягая шею, все время отворачивалась от Воробьева, смотрела только в окно. И, едва показалась ее улица, велела кучеру остановиться да пулей бросилась вон из экипажа…

Глава 17. Кошкин

В качестве судебно-медицинского эксперта дело об убийстве Аллы Соболевой сопровождал опытный и проверенный специалист – Михаил Львович Нассон, справивший в этом году свой сорокалетний юбилей. Впрочем, выглядел Нассон куда старше, чем был на самом деле: благообразный, старомодный, медлительный сверх всяких приличий. Однако ж толковых судебный медиков на весь Петербург было так мало, что медлительность эту ему прощали и ни в коем случае не смели торопить. Тем более что иначе Нассон отрывался от дела вовсе, поднимал на торопыгу внимательные, припечатывающие к полу глаза, и пускался в столь длинные объяснения, что торопыга готов был каяться здесь же, на месте.

Михаила Львовича Кошкин знал давно, еще до Екатеринбурга, и доверял его мнению всецело. В последнее время Кошкину уж было не по статусу ездить к Нассону лично, в прозекторскую на кафедре медицинского университета, где тот облюбовал рабочее место, но посылать туда Воробьева не хотелось совершенно… Нет уж, пускай и дальше ищет цыганку на вокзале, иначе, с его прытью, таких дел наворотит!..

Нассон курил трубку и делал какие-то записи, уютно устроившись в помещении морга. Посреди просторного зала возвышался прозекторский стол, укрытый линялой простыней, но все равно не скрывающий очертаний человеческого тела под ним. Тут же с большой аккуратностью были разложены скальпели всех видов и размеров. Укрытые зачем-то салфеткой. Наверняка стерильные. Скальпели тускло отражали электрический свет и были начищены не хуже столового серебра: Нассон во всем любил порядок. Остро пахло спиртом, химией и еще кое-чем. Помещение прозекторской находилось в подвале университета, и вентиляция была устроена здесь прекрасно, однако соответствующий запах скрыть, разумеется, ничто не могло – ни спирт, ни химия…

Тем не менее, в чашке из тонкого фарфора у Михаила Львовича дымился чай, а рука его то и дело тянулась за пряниками на большом ярком блюде.

– Степан Егорович! Весьма вам рад, весьма рад! – Нассон, не торопясь отложил тетрадку, поднялся и дружески пожал руку. – Давненько вас не было. Чаю изволите?

– Нет, благодарю! – От запахов Кошкина не мутило, слава Богу, но и желание чаевничать совершенно в нем не зарождалось. – Я, признаться, тороплюсь, Михаил Львович, оттого заглянул всего на пару слов. Ведь это вы вскрывали труп Соболевой в мае этого года? Сможете припомнить детали?

– Соболева? Да-да, конечно, помню! Четыре раны на голове, масса крови повсюду да еще и надпись эта на стене, н-да… А что же, душегубца еще не судили? Я все жду-жду, когда мои показания потребуются.

– Нет, суда покамест не было. А что же, вы вот так сразу уверились в вине садовника Нурминена? – насторожился Кошкин.

Нассону он и правда доверял: специалист ошибался редко. Тем более Михаил Львович присутствовал на месте преступления и видел все своими глазами.

Нассон в ответ степенно пожал плечами:

– Уверился или нет, но это был не случайный разбойник: дешегубца вдова Соболева знала.

Медленно и не торопясь Нассон отыскал в своих архивах конверт с фотокарточками с места преступления. Их оказалось куда больше, чем предыдущий следователь подшил к делу. И больше, и разнообразней – Кошкин хмуро их разглядывал, подмечая новые детали. А Нассон, отобрав пару крупных кадров, остро заточенным карандашом показывал, куда именно были нанесены удары:

– По голове ее ударили четырежды. Первый раз – самый сильный, он, скорее всего, сбил несчастную с ног. Били сзади и точно по затылку, из чего я делаю вывод, что жертва душегубцу вполне доверяла, раз подвоха не ждала. А вот три остальных удара по голове она уже пыталась отразить. Руками защищалась, уворачивалась. Есть синяки и порезы на ладонях и предплечьях. Но удары поверхностные – кости все целы. А вот еще один удар нанесен по спине: жертва, по-видимости, убегала, а душегубец не сумел догнать.

– И он ее просто отпустил? – усомнился Кошкин.

– Если это было ограбление, а убийца – молодчик-садовник, то у него и не было нужды ее убивать. Жертва убежала, заперлась в комнатушке, и его это устроило. Просто вошел в дом да ограбил подчистую.

– Но не мог же он не понимать, что, если Соболева выживет, то донесет на него, – возразил Кошкин. – Он садовник, а не доктор, оценить ее состояние едва ли мог.

Но Нассон решительно покачал головой:

– Да и не нужно быть доктором, чтобы все понять. Жертва эта несчастная была обречена, и смерть ее – вопрос времени. Удары по голове коварны, Степан Егорович. Порой, если удар был тупым, а кровотечение внутренним, человек и вовсе может не заметить, что череп проломлен. Его лишь чуть подташнивать будет, почувствуется слабость, а в остальном вполне сносное ощущение. Человек может связанно говорить, выполнять элементарные действия. Приляжет отдохнуть, надеясь, что станет легче… и уже не проснется. Но с Соболевой не тот случай. Удар – тот, первый – был сильным, череп проломлен, крови было много. Уж после-то полиция все вытоптала, но вы на карточки мои смотрите – сколько крови! Вся дорожка возле дома залита.

– Да в садовницкой и до сих пор всюду кровь… – согласился Кошкин, разглядывая снимки.

– Вот-вот! Но тут важно понимать, что масса брызг крови была и в момент удара.

– И все-таки Соболева смогла убежать? – не понимал Кошкин. – И даже надпись эту сделала в садовницкой?

– Видимо от шока, – степенно рассудил Нассон и вздохнул. – На подъеме чувств и боль притупляется, и силы откуда-то берутся. Однако увы, в течение часа или двух жертва должна была ослабеть, а после тихо угаснуть.

Кошкин не стал уточнять при Михаиле Львовиче, что Соболева не только сделала надпись кровью на стене, но и, вполне возможно, оставила записку на клочке газеты. Догадалась, чем ее написать, за неимением карандаша, да еще и умудрилась припрятать тот клочок бумаги так, что его до сих пор не нашли.

Однако если у Соболевой и правда был в запасе час или два – вероятно, она могла бы успеть. Кошкин припомнил еще кое-что:

– Михаил Львович, вы сказали, что в момент удара было много крови. Брызги, как вы выразились. Выходит, и убийца должен был перепачкаться?

– Обязательно! – убежденно кивнул медик. – И одежда у него вся в крови, и руки, и – особенно – орудие убийства.

– Так ведь Нурминен найден в чистой одежде – крови на ней нет, – уточнил Кошкин. – Вы ведь сами его одежду и осматривали.

– Совершенно верно: крови нигде нет. Но, Степан Егорович, обратите внимание, в описи я сообщил, что одежда его почти что новая. Это может, конечно, означать, что ваш садовник большой аккуратист… либо – что нарочно в чистое переоделся. А искали молодчика, помнится, трое суток.

Не поспоришь. Будь у садовника Нурминена умысел, он и впрямь мог выдумать цыганку, запастись одеждою, детально разработать план, а после убить и ограбить несчастную вдову. Не исключено, что помогать ему могла сестра, служащая горничной в доме Соболевой. Следует и впрямь сосредоточиться на похищенном добре: где ценности, там, вероятно, и убийца.

Еще Кошкин отметил, что Нассон и не пытался выглядеть бесстрастным: он, похоже, был уверен в вине садовника. Переубеждать его Кошкин не стал.

– А что орудие убийства? В деле написано о нем весьма невнятно, но есть версия, будто это был молоток?

– Молоток нашли поодаль, в конце улицы. Относится он к делу или нет – не известно. Разве что сам душегубец подтвердит на суде. Однако на молотке были следы крови. Немного, но были. Оттого и решил тот первый следователь, что это и есть орудие убийства.

– Но вы так не считаете?

Нассон ответил не сразу, раздумывал, прикидывал… отложил надкусанный пряник, размешал давно остывший чай и все-таки поделился мыслями:

– Скажу вам так, Степан Егорович, судя по ранам на голове, на руках, на спине жертвы – это было что-то гораздо легче молотка. Молотком-то, да с мужицкой силою, можно кости в труху перебить. А здесь было что-то по форме на молоток похожее – только гораздо легче.

Похожее на молоток, но не молоток…

Кошкин про себя чертыхнулся. Очень ему не хотелось задавать Нассону следующий вопрос. Ему и себе-то его задавать не хотелось, да и думать о том неприятно было. И все-таки спросил:

– А могла ли это быть, скажем… рукоятка трости?

– Трости? – с удивлением приподнял брови медик. Даже бросил взгляд на свою, оставленную у вешалки в углу, рядом с пальто. – Пожалуй, что да, вполне. Тяжелая трость – не такая по весу, как молоток, конечно, но как те, что с металлическим стержнем внутри. Такая могла быть, да.

* * *

С утра небо было ясным – насколько вовсе это возможно в столице – но к обеду начали сгущаться тучи, тяжелый и свинцовые. Не оставляющие сомнений, что нынче снова будет дождь. Возможно, еще и с грозой. Не хотелось бы. После обеда у Кошкина имелись большие планы. Поездка и разговор со свидетелем, который – Кошкин очень уж на это надеялся – вполне мог перейти в допрос подозреваемого. И, быть может, повезет настолько, что в дом к подозреваемому придется вызывать подмогу для обыска и поиска ценностей, украденных у вдовы…

Кошкин не любил строить таких больших планов раньше времени, гнал от себя эти мысли. И не мог отделаться от идеи, насколько хорошим был бы в этом случае исход расследования убийства. Лучшее же в нем – абсолютная непричастность Дениса Соболева и его семьи.

Слова Нассона, о том, что орудием убийства вполне могла быть трость с такой рукояткой, какая была у Соболева, порядком Кошкина расстроили. Уже после он несколько успокоил себя – разглядывая в окно экипажа пешеходов. Практически у каждого мужчины была подобная трость. У каждого! Была у самого Нассона, была у Воробьева, была у – чтоб его – Володи Раскатова. Не в тот вечер, когда он пытался Кошкина застрелить, конечно, но была. И у самого Кошкина имелась, да не одна, хотя выходил он с нею редко.

А потому, даже если вдову и убили ударом трости по голове, никоим образом этот факт не указывает на Дениса Соболева! На том Кошкин и успокоился.

На Фонтанку он заскочил ненадолго. Направился в канцелярию, подготовить документы для будущего допроса и – к полному своему удивлению, столкнулся на лестнице с Воробьевым. Взмокшим и порядком утомленным, потому как в руках он тащил немалых размеров то ли пальму, то еще какое дерево в большом глиняном горшке.

Прекрасно зная, что в этот самый момент протеже должен быть на Финляндском вокзале и выискивать там цыганку, у Кошкина в мозгу промелькнуло тысяча версий, отчего Кирилл Андреевич изволит быть здесь. И откуда, собственно, взялась пальма. Подумалось даже, что цыгане нынче стали откупаться от представителей власти не золотом и не ассигнациями, а декоративными растениями. Но зачем же Воробьеву, в этом случае, тащить взятку в здание Департамента полиции? Совсем уж глупо как-то.

С другой стороны, если пальма была не взяткой, а уликою – дело гораздо хуже. Кладовка для улик у них уже два месяца, как забита до отказа…

И все же вид у Кирилла Андреевича был настолько несчастным и измученным, что Кошкин не стал ругаться за непослушание. Только с холодком поинтересовался, отчего Воробьев не на вокзале.

Тот поставил свою пальму на ступеньку, отер со лба пот и, не став лукавить, сказал, как есть:

– Потому что бестолку ее там искать, Степан Егорыч. Никто там ничего не знает, да и знали бы – не сказали. Я еще поутру с вокзала в трактир поехал, хоть вы и запретили.

– Та-а-ак… – протянул Кошкин и поймал себя на том, что снова повторяет выходки и интонации прежнего своего начальника Образцова. Погнал те мысли прочь и вроде как даже бесстрастно поинтересовался: – и неужто вы застали цыганку в трактире, Воробьев?

– Нет. Однако ж я говорил с хозяином, с половым, показал им карточки кое-кого из свидетелей по делу… И, выходит, не зря съездил, Степан Егорович. Одного они узнали.

Кошкин отчетливо почувствовал, что его сердце пропустило удар. Будто Денис Соболев ему близкий родственник, или вроде того. А Воробьев, пока говорил, приосанился и даже какая-то гордость, намек на превосходство, мелькнули в его голосе. Кирилл Андреевич глядел на начальника смело, победно и в самом деле ждал одобрения.

А Кошкин сделал глубокий вдох, чтобы сдержать гневный окрик, и продолжать казаться бесстрастным:

– Напрасно вы рассчитываете на похвалу, Кирилл Андреевич. Фотографии Соболева периодически и в газетах бывают на первых полосах, и каждая собака в Питере о нем слышала. Конечно, в этом вашем трактире его узнали! Тоже мне – новость!

– Да нет, я не о старшем Соболеве говорю, – поправился Воробьев. – О его брате, Николае Васильевиче. Как там его в семье зовут – Николашей? Вот его парнишка-половой и узнал. Сейчас, мол, давно уже не заглядывал, а в мае, когда его матушку того-с, и до мая тоже, завсегдатаем был. Когда один, когда с приятелем своим закадычным – студентом Захаровым. Половой его хорошо запомнил, потому что Николаша этот, как напьется, обещался вскорости выкупить их трактир и свои порядки навести. Но в целом тихо себя вел, не буянил. А иногда еще снимал комнату, и в комнату эту к нему барынька тайком ходила.

– Цыганка? – насторожился Кошкин.

– Нет, он так и сказал – барынька. Мол, он чаю Николаю Васильевичу принес и случайно ее увидел. Лица не разглядел – отвернулась сразу, заскромничала. Но по одежде, по стати видно, что из приличных. Заведение дешевое, к ним такие не ходят – потому и запомнил случай. Полненькая вся из себя, кругленькая, а волосы вроде как светлые – так половой сказал, когда я ему ассигнацию дал.

Кошкин поглядел хмуро:

– Вы в полиции служите или где, Воробьев? Мы не ассигнации раздаем, а стращаем, что разгоним их лавочку к чертовой матери, если следствию препятствовать станут.

– Я сперва и хотел, как вы выразились, застращать, – ничуть не смутился Воробьев. – Да не знал, что вы на это скажете. Вы ведь мне прямо запретили в трактир соваться. Потому и решил сперва по-тихому доказательства собрать.

Что-то похожее на смущение тогда почувствовал сам Кошкин – хоть давно уже и перед графом Шуваловым не смущался. Но этот нагловатый тип, ни черта не смыслящий в сыщицком деле, зеленый, как клюква до заморозков, которому всего-то лишь повезло в этом трактире, иначе не скажешь! Он умудрился сейчас это забытое чувство у Кошкина вызвать. Потому что, хоть вслух это и не было сказано, в воздухе повис элементарный вывод – следствию мешает только он сам, Кошкин. Активно и открыто.

– Так что же, барынька эта тоже в мае в трактире была? – кашлянув, но усилием воли не отведя взгляда, спросил Кошкин.

– Нет, половой ее еще зимою видел, в феврале, что ли. Помнит, что в шубке она стояла, в рыжей, в каракулевой.

Однако Кошкин отмахнулся:

– Едва ли эта барынька чем-то делу поможет. Младший Соболев девиц как перчатки меняет, он эту светленькую уже и сам не вспомнит наверняка. Вы, Кирилл Андреевич, тогда уж побывайте снова в том трактире и хоть каждого пьянчугу допросите, но вызнайте все про цыганку. Она нам нужна, на ней все завязано. Ладно, сейчас ее там нет, но в мае, когда вдову убили, может, и была. Не сама она, так кто-то из сородичей ее из табора. Может, на гитаре там кто играл, может, пением гостей развлекал, может еще что. Если наша цыганка привела Нурминена именно в тот трактир, то неспроста. – Кошкин помолчал недолго, обдумывая все, и добавил. – И младший Соболев тоже неспроста трепался, что скоро трактир выкупит. Значит, ожидал прибыли. Вполне может статься, что рассчитывал на наследство матери – а это мотив.

Воробьев с готовностью кивнул:

– И я об этом тоже подумал, Степан Егорович. Разрешите прямо сейчас в трактир поехать?

Воробьев снова, с большой готовностью, схватился за пальму.

– Сейчас не нужно, – остановил Кошкин. – Вы шороху там уже навели, дайте теперь время тамошнему персоналу оценить будущие проблемы и дозреть. Пока что организуйте наблюдение – авось и появится цыганка снова, или трактирщик побежит куда…

– Уже организовал, Степан Егорович!

– Это хорошо, – сдержанно похвалил Кошкин. – Сами туда через денек езжайте, и снова задайте те же вопросы. А сейчас… если хотите, можете со мною прокатиться. Да захватите чемоданчик с вашими реактивами и фотографический аппарат. Бог даст, понадобятся. А пальму оставьте, – на всякий случай велел Кошкин.

– Это не пальма, это фикус. Каучуковый, – с достоинством поправил Воробьев.

– И, тем не менее, он вам не понадобится, – настоял Кошкин.

Уточнять, откуда этот фикус взялся, Кошкин поостерегся. Не столько из-за чувства такта, сколько из неохоты выслушивать длинные и скучные объяснения.

Четверть часа спустя, уже собравшись и сев в экипаж, Кирилл Андреевич все же рискнул задать вопрос:

– А куда, собственно, мы едем?

– К господину Лезину, крайне важному свидетелю, – пояснил Кошкин.

Однако припомнил, что дневников Аллы Соболевой протеже не читал, и фамилия Лезина едва ли о чем-то ему говорит. Тогда Кошкин решился вкратце, опустив множество компрометирующих семейство Соболевых подробностей, поделиться содержимым тех дневников.

Кошкин рисковал, сильно рисковал. Но Воробьев – хоть и зеленый, и самоуверенный уж слишком, но далеко не дурак. Да еще и везучий, как черт. И пока что не враг ему. А если чему хорошему и научил его Образцов, так это тому, тех, кто не дурак, гораздо полезнее иметь в приятелях, чем во врагах.

Но было и еще кое-что. Это давно забытое чувство, которое Воробьев заставил его испытать – смущение. Не то чтобы оно нравилось Кошкину, просто он полагал, что нечто настолько иррациональное, глупое, школярское ему теперь недоступно вовсе. Ан нет. Так следовало держать при себе Воробьева хотя бы для того, чтобы видеть – где та грань, после которой пути назад уже нет, а есть лишь дорожка, по которой прежний начальник Образцов уверенно шагал к своему концу. И чтобы не слишком зарываться.

* * *

Господин Лезин назывался теперь Григорием Осиповичем, а не Гершелем. Имел в собственности большой особняк возле Литейного, с широкой подъездной дорожкой, оранжереей и поражающим воображение английским садом. У фасада особняка шумел фонтан, а с тыльной его стороны темнел поросший кувшинками небольшой пруд, в котором плавали лебеди да утки. Словом, жил господин художник шикарно и, по всему было видно, доход имел приличный – уж неизвестно, от картин был тот доход, или от чего другого.

Впрочем, лукавить Лезин не стал, расставил точки сразу.

– Писанием картин я никогда не занимался всерьез. Да, учился этому ремеслу в детстве и юности, но… право, понимал, что вторым Репиным мне не стать и, даже на хлеб себе я едва ли кистью и красками заработаю.

Господин Лезин принимал сыщиков в своем кабинете – просторном, дорого и даже с шиком обставленном. Предложил гостям устроиться в креслах с шелковой оббивкой, а сам остался сидеть за письменным столом, чуть возвышаясь над посетителями. За спиной его находился ростовой портрет императора Александра III, а в стороне уютно трещал камин.

Выглядел моложаво. По возрасту Лезину сейчас должно было быть чуть за пятьдесят, однако ж он казался не старше Дениса Соболева, с которым приятельствовал, и который был так любезен, что поделился с Кошкиным адресом.

Рассказывать, что ведется расследование убийства Аллы Соболевой, Кошкин пока что не стал. Уж очень большие подозрения у него имели по поводу Лезина, а потому зайти решил издалека. Солгал, будто в архиве случился пожар, и он занимается тем, что восстанавливает материалы дела об убийстве актрисы Журавлевой.

– В интересующий вас период времени я был полицейским осведомителем, – пожав плечами, легко признался Лезин. – С Глебовым я свел знакомство по настоянию моих кураторов. Это был 1866 год, вскорости после выстрела студента Каракозова[15]. Сами понимаете, господа, жандармерия, обжегшись на молоке, дула на воду и брала на карандаш всех мало-мальски подозрительных персон. Кто-то донес, что дворянин Глебов на своей даче, что на Черной речке, сколотил шайку и готовит заговор с целью свержения государя императора. На даче я пребывал с мая по август и за это время полностью убедился, что все эти заговоры – не более чем пьяная болтовня. Глебов – обыкновенный пьянчуга и бездельник, а не революционер. Единственное значимое происшествие за все лето – убийство той актрисы, Журавлевой. Но, хоть жандармы и пытались выжать из этого убийства что-то, очевидно было, что это обыкновенные любовные страсти. В пылу ссоры бедняжке разбил голову бывший любовник: все предсказуемо и скучно.

Говорил Лезин неспешно и обстоятельно, с приличной долей цинизма. Спокойным уверенным взглядом он взирал на Кошкина да иногда на Воробьева, и деятельности своей ничуть не смущался. А деятельность эту в народе попросту звали доносами.

Хоть Лезину и делало честь, что топить Глебова он не стал. А ведь, судя по дневниковым записям Аллы Соболевой, донести ему было о чем.

– Вы отлично помните те события, уже двадцать пять лет минуло… – хмыкнул Кошкин.

– Двадцать восемь, – поправил Лезин. – Да, у меня отличная память, не жалуюсь. В моей деятельности без этого никуда.

– Однако сейчас, насколько могу судить, вы агентурной работой не занимаетесь? – спросил Кошкин.

Спросил не очень уверенно: вот был бы номер, если в доносчиках он ходит и теперь. А впрочем, если и ходит, все равно ведь не признается.

Лезин, понимая суть его заминки, довольно улыбнулся. И, поведя бровями, обронил:

– Не занимаюсь. Уже лет десять как весьма удачно женился на генеральской вдове и службу оставил.

– Супруга ваша тоже дома сейчас?

– Супруга с дочерью на водах, в Европе.

Кошкин кивнул: только верить на слово и оставалось.

– Григорий Осипович, после суда над Гутманом приходилось ли вам видеться с кем-то из тех, кто был на даче тем летом?

– Сомневаюсь, что эти сведения в сгоревших архивах были, – открыто усмехнулся Лезин. – Да и не пишете вы, я вижу, ничего. Впрочем, должно быть, у вас господа, тоже отличная память, профессиональная. Что ж, скрывать мне нечего, стыдиться тоже. Тем более что ни с кем из той компании я более никогда не виделся. Разве что мельком, в толпе. О Глебова, конечно, слышал, что вскорости после суда уехал – а точнее от жандармов сбежал – куда-то в Европу. Женился там, но жена то ли умерла, то ли попросту бросила его. Как бы там ни было вернулся один и с тех пор жизнь его пошла по наклонной. Оказалось, что он всем вокруг должен, имения и особняки с молотка продали, и осталась у него одна-единственная эта дача на Черной речке, где он тихо жил да спивался. Ужасная судьба, врагу не пожелаешь. Право, даже не знаю, жив ли он еще.

– Умер чуть больше месяца назад, – подсказал Кошкин.

– Сердце? – помрачнел Лезин.

– Чахотка, кажется, – вдруг подсказал Воробьев, осведомленности которого Кошкин немало удивился. – От нее год назад сын его умер.

– И сына не сберег, – тяжко и будто бы искренне вздохнул тот. – Ужасная судьба, ужасная.

Ни об Алле Соболевой, ни о Розе Бернштейн Григорий Осипович упоминать совершенно точно не собирался. И ведь имел право, ибо ни одно из ее имен в материалах дела записано не было – родственники постарались.

– Нам известно, Григорий Осипович, что ваши капиталы хранятся в банке Дениса Соболева. Вас связывают какие-либо отношения, кроме деловых, с этой семьей?

Ходить вокруг да около уже было невозможно: Кошкин задал вопрос – совершенно не представляя, как отреагирует господин Лезин.

А тот отреагировал. Перестав быть высокомерно-расслабленным, его лицо вдруг сделалось злым, даже хищным. Кошкин тотчас подумал, что человек с таким лицом, пожалуй, мог бы ударить женщину тростью по голове четыре раза. Вполне.

– К чему был этот цирк? – едко выговорил Лезин. – Убийство этой актрисы и двадцать восемь лет назад никого толком не интересовало – логично предположить, что сейчас оно не интересно полиции тем более! Так к чему этот цирк насчет сгоревшего архива? Сказали бы сразу, расследуете убийство Розы Бернштейн!

Кошкину даже показалось, что сейчас Лезин демонстрирует искренние эмоции впервые с начала их разговора.

– Допустим, что это так, – ответил он, – я и впрямь расследую убийство женщины, которую вы знали, как Розу Бернштейн. Так вам есть, что сказать?

Лезин чуть смягчился. И, кажется, снова продолжил играть роль.

– Разумеется, я знал ее новое имя, но, право, никогда не искал с нею встреч – если вы об этом. Эта история с ее первым мужем больно по ней ударила: это еще на суде над Гутманом было очевидно. Так к чему бередить старые раны и вмешиваться в ее новую жизнь? Отвечая на ваш вопрос: нет, я никогда не бывал в доме Соболевых и отношений с Денисом Васильевичем, кроме деловых, не имел и не имею.

– Так вы не виделись с Аллой Соболевой ни разу после суда? – настойчиво уточнил Кошкин.

– Ни разу.

Лезин был непреклонен – лгал он или нет.

Если и лгал – подловить его на лжи у Кошкина не вышло. Да и непросто было бы это сделать с человеком, отлично знакомым с методами полиции.

Но и Кошкин, изрядно был знаком с когортой тех самых полицейских осведомителей, одним из которых когда-то был Лезин. Секретных агентов царской «охранки» или попросту доносчиков. И прекрасно понимал, о чем именно Лезин, стараясь себя обелить, помалкивает.

Кошкин о заклад готов был биться, что Лезин сперва вошел в близкий круг Глебова, а уж потом, с его легкой руки, Глебовым заинтересовалась «охранка».

Доносчики – в сыскном деле люди необходимые, множество громких дел помогли раскрыть. Все видят, все слышат. Однако ж скользкой их натуры, порой, побаивались и сами сыщики. Особо яркие их экземпляры ужом извернутся, отца и мать продадут – а сами в белом останутся. Работая с доносчиком, ухо нужно держать востро. Чуть зазеваешься – он и тебя продаст с потрохами.

И сейчас Кошкин был намерен прекратить разговоры, которые явно ни к чему не приведут, а действовать иными полицейскими методами. Собрать такие доказательства, против которых все красивые и громкие слова Лезина ничего не будут значить. Лезин визита полиции сегодня явно не ждал, так что шанс был.

– Григорий Осипович, позвольте спросить, у вас есть трость?

– Трость? Разумеется. И не одна.

Лезин насторожился, и на лице его снова мелькнуло хищное выражение.

– Вы позволите забрать их все для лабораторного исследования? Это не займет много времени. Поверьте, это необходимо, если судьба Аллы Соболевой вам небезразлична.

– Вы хотите забрать все мои трости? – брови его чуть приподнялись. Некоторое время Лезин принимал решение – и не смог найти причин для отказа. – Хорошо, я велю камердинеру принести трости…

Он поднялся из-за стола и потянулся за сонеткой. Кошкин вскочил тоже, прервал:

– Не хотелось бы беспокоить вашего камердинера. Если вы не против, мой коллега Кирилл Андреевич возьмет сам все, что ему необходимо.

Лезин жег его взглядом, но снова не смог найти причины для отказа.

Воробьев вышел, коротко перекинувшись взглядом с Кошкиным. Даст Бог, сделает все как надо.

На этом, впрочем, Кошкин не остановился. Через полчаса, когда Воробьев собрал – хочется надеяться – все трости Лезина, погрузил в полицейский экипаж и вернулся в кабинет доложить о сделанном, Кошкин снова обратился с просьбой к хозяину дома:

– И последнее, Григорий Осипович, вы позволите осмотреть дно пруда возле вашего дома? До конца недели к вам приедет команда наших сыщиков для тщательного осмотра. Если вы не против, конечно.

Лезин уже не демонстрировал особенной злости, скорее, раздражение. Он закурил, резкими движениями поджигая папиросу, и отмахнулся:

– Понятия не имею, что вы рассчитываете там найти, но можете делать, что угодно!

На том и расстались.

– Думаю, он понял, что вы его подозреваете, Степан Егорович, – поделился наблюдениями Воробьев, когда возвращались на Фонтанку.

– Пускай, – пожал плечами Кошкин. – Если повезет, то и обыскивать пруд не придется: готов спорить, что нынешней ночью Лезин со своим камердинером на пару станут что-то извлекать из пруда…

Кошкин очень на это надеялся, по крайней мере.

– Вы организовали наблюдение за домом и прудом? – снова догадался Воробьев.

– Разумеется. Если станет искать что-то в пруду – возьмем с поличным.

Кирилл Андреевич помолчал, осмысливая:

– Вы полагаете, мы найдем там картины, драгоценности и каминные часы с дачи вдовы Соболевой? Умно, Степан Егорович. Если ограбления дома не было, а была, так сказать, подделка под него, то ценности нужно где-то спрятать. А пруд – идеальное место. Лучше, пожалуй, только Нева, через которую Лезину непременно пришлось бы перебираться с добром Соболевых.

Кошкин бросил на него недовольный мрачный взгляд, но Воробьев был серьезен. Кошкину и самому приходило в голову, что в Неву сбросить ценности и проще, и безопасней. Просто потому, что найти каминные часы на дне Невы невозможно – если не знать точного места. Так что приходилось надеяться, что у подозреваемого была причина спрятать ценности именно в своем пруду…

– А вы уверены, что это и впрямь не было ограблением, Степан Егорович? – не унимался Воробьев с вопросами, которые Кошкин непременно счел бы каверзными, если бы знал Воробьева чуть хуже и допускал бы, что тот умеет иронизировать.

Он терпеливо объяснил:

– Будь это ограблением, ценности давно бы где-то всплыли. Не в Неве, я имею в виду, а у скупщиков да в ломбардах. Вам непременно стоит завести в таких местах своих людей, Воробьев, если хотите остаться на нашей службе. Почти полгода прошло с убийства вдовы: я по своим каналам пытался уж не раз отыскать эти ценности – ничего. И правда, как в воду канули. Сестру Нурминена теперь уж непросто допросить будет. Уехала она. Но при отъезде ни часов, ни картин при ней не было – то в документах дела обозначено. Выходит, или наш садовник с сестрой – гениальные грабители, что вряд ли, или ограбление было лишь для отвода глаз. В любом случае, ценности нужно найти непременно – где ценности, там и убийца.

Глава 18. Роза

декабрь 1866 – октябрь 1893

Запертая днями и ночами в старой своей комнате, Роза будто выдохнула и не знала, как сделать новый вдох. Не жила, а существовала, безразличная ко всему и ко всем. Она уже смирилась, что это и есть ее судьба – жить и умереть когда-то в этой самой комнате. Но случилось иначе: отец надумал выдать ее замуж. За православного. А значит, Розе предстояло креститься.

Матушка плакала, спорила с отцом, ругалась. Измену вере она считала большим грехом.

А Роза толком не понимала, что она по этому поводу чувствует. Она была покорна воле отца – теперь уж и мысли не возникло перечить, выдай он ее хоть за самого Дьявола. У нее на руках был гет, разводное письмо от Шмуэля, позволяющее ей выйти замуж во второй раз. Лютеранский пастор так и вовсе сказал, что брак их был незаконным. Православный священник, к которому несколько раз привозил ее батюшка, тоже сказал, что это благое дело, что греха за ней не будет, и что, крестясь, она будто бы начнет новую жизнь. Все прошлое оставив в старой. Ей даже имя придется взять другое, из православных Святцев. Наверное, только это и помогло Розе смириться – возможность начать новую жизнь.

Она не верила, что будет счастлива с ее новым мужем, не верила, что ей вовсе позволительно быть счастливой после всего… но так хотелось на это надеяться, когда священник отечески гладил ее руку и говорил ровным убаюкивающим голосом.

– Главное, мужу расскажи все как было, дитя. Прошлой жизни от него не скрывай, – напутствовал священник, и Роза послушно кивала.

Она была откровенна с православным батюшкой, куда откровенней, чем с пастором – как все было у нее со Шмуэлем, так и рассказала. Советовалась, как ей быть. Или надеялась, что батюшка услышит все – и запретит новый брак. Напрасно надеялась.

Розе было все равно, а православный батюшка крестил ее под именем святой мученицы Аллы Готфской. Имя это не понравилось Розе сразу, и уже тогда она поняла, что никакого счастья в новой жизни у нее не будет.

Особенно после того, как впервые увидела своего будущего мужа… Седого старика, морщинистого, дурно пахнущего, медлительного и скучного. Еще и со взрослым сыном.

Василию Соболеву не было тогда и сорока лет – но семнадцатилетней Розе он и правда казался отвратительным стариком, даже старше ее отца.

– Почему он, батюшка? – потухшим голосом, ни на что не надеясь, спрашивала она отца перед самым венчанием. – Я бы лучше при вас с маменькой была всю жизнь… За счастье бы это сочла! Неужто вы меня так и не простите никогда?

Отец был холоден. Смотрел сурово. И все-таки молвил:

– Уже простил. Глупая, тебе бы радоваться, что теперь хозяйкой в своем доме станешь! Непорядок это, чтобы моя дочь – и незамужней осталась. А муж у тебя хороший будет, не голь перекатная, не какэр[16]. И тебя попрекать не станет за былое! – Роза ниже склонила голову. – Напротив – рад-радехонек, что я согласие на брак дал. В близкий круг да в управление банком я его, конечно, никогда не пущу, пусть не надеется. Но жалованием на обижу. И дом вам подарю для житья – о том не переживай.

Слово батюшка сдержал: и правда подарил прекрасный дом с множеством комнат. Дом, пожалуй, был даже лучше того, в котором жили сами Бернштейны. Да и муж, Василий Николаевич, оказался человеком хорошим и порядочным, дурного слова, кажется, за всю жизнь ей не сказал.

В комнате Розу теперь никто уже не запирал – воли ей было столько, сколько не было никогда! И книги, какие хочешь, и прогулки, где угодно. И наряды самые разные. И горничная, и кухарка в услужении. Батюшка был состоятельным человеком, но прижимистым до крайности, и не позволял себе и своей семье и десятой доли того, что по средствам мог позволить. Все это осознала Роза только во втором своем браке.

Жить бы да радоваться теперь.

И ведь даже в спальную к ней Василий Николаевич первое время не ходил. Роза уж успокоилась: и правда, сорок лет как-никак, видать, не до того пожилому человеку. Чуть позже поняла, что новый ее муж лишь выжидал положенный срок, дабы быть уверенным, что первенец Розы будет от него, а не от кого-то другого.

А когда поняла – увидела и мужа, и новую жизнь свою в истинном свете. Она была только лишь необременительным довеском ко всем благам, которые предоставил Соболеву ее отец взамен на сговор о женитьбе. Да, у нее было полно воли – столько воли, сколько ей и не нужно. Ее мужу до нее попросту не было дела. Она что пустое место для него.

Тяжело становиться пустым местом после того, как уже была чьей-то любимой… Ведь Шмуэль и правда любил ее. Быть может, и не стоило говорить на суде всех тех слов, что она сказала.

Временами Роза вспоминала мост в саду Излера – за мгновение до того, как увидела нагую Журавлеву в лодке. Вспоминала темные тягучие воды внизу, и их манящий покой. Что, если она тогда все же успела перегнуться через перила и броситься вниз?..

В православии самоубийство – великий грех. Все самоубийцы попадают в ад.

Но у иудеев ада нет. И у Розы ада не было – не заслужила. Вместо ада у нее жизнь, которую она не жила, а доживала, каждый свой день в мыслях возвращаясь в прошлое. Прошлое тоже не было особенно счастливым, но, какое бы ни было, Роза жила именно в нем.

Часто, глядя в окно на вечно серый Петербург, Роза думала, что если сейчас же уйдет из этого дома – в никуда, далеко, хоть бы и на Черную речку – то ее никто и не хватится. Наоборот, ее муж только вздохнет с облегчением.

Может быть, Роза и ушла бы. Да не успела – поняла, что в тягости.

Беременности она была не рада. Ребенок навсегда привязывал ее к нелюбимому мужу, к дому, который так и не стал родным. Ребенок не позволял и помыслить о том, чтобы уйти! Родился мальчик. Роза все смотрела на него, смотрела и ждала, когда проснется в ней хоть что-то похожее на нежность. Так и не дождалась. Это ужасно, Роза самой себе боялась в том признаться, но она так и не смогла полюбить малыша. Он был живым напоминанием, что ее первенец должен был быть сыном Шмуэля – а не этого чужого и неприятного ей человека…

Василий Николаевич назвал мальчика в честь своего батюшки, но тоже не радовался сыну. Морщился, что мелковат, не в их породу. Сын у Василия Николаевича уже был – любимый старший сын, наследник. Денис. Все, что делал муж Розы – все делал для Дениса. Он и на брак на этот, со всех сторон неприглядный для себя, пошел лишь затем, чтобы будущее любимого сына обеспечить.

А вот с Сашенькой, дочкой, дело обстояло несколько иначе. К Сашеньке и мама Розы привязалась сразу, как увидела. Хотела даже к себе забрать на воспитание – но тут уж Василий Николаевич не позволил. Взамен на допуск бабушки к внучке выторговывал для себя все новые и новые блага, а потому дочку держал при себе. Потому и любил Сашеньку как будто чуть больше, чем Николашу.

А Роза… Роза глядела на свою подрастающую дочь – в ее глаза, такие же янтарно-карие, как у самой Розы, на ее кудряшки, на нежное детское личико – и у нее сжималось сердце от четкого понимания, что Сашенька непременно повторит ее судьбу. Повторит в точности или в деталях, но обязательно будет столь же несчастлива. Будет всю жизнь страдать. Нельзя к Сашеньке привязываться. Привяжется, вложит в ее головку свои неразумные мысли, мечты, стремления – обречет дитя на свою мучительную судьбу. Оттого всякий раз, как Сашенька к ней ластилась – Роза отталкивала, отворачивалась. Пускай лучшее девочку эта мадемуазель воспитывает: чем дальше ей быть от воспитания Розы – тем лучше.

* * *

Единственным светлым пятном в доме ее нового мужа был для Розы Денис, пасынок. Роза и помыслить не смела о том, чтобы заменить ему мать, она, скорее, была старшей сестрой. Подружкой. Рядом с ним она будто и сама становилась ребенком – таким, каким не была никогда. В доме отца шалить не разрешалось. В доме отца и слова лишнего нельзя было говорить.

В детстве Деня был чудесным ребенком – открытым, добрым, чуть шаловливым, как все дети. До безумства любил книги про пиратов и дальние страны и мечтал, как вырастет, уплыть за море. О том же мечтала когда-то и Роза в свой Медовый месяц на Черной речке, а потому понимала Дениса, как никто… Василий же Николаевич за мечты за эти даже выпорол как-то разок своего любимого сына, а книжки повыбрасывал. А к тринадцати годам, покуда Денис еще в гимназии учился, стал заваливать его мелкими заданиями по банковским делам. Бумаги отвезти, поручения передать, письма у почтальона забрать. После занятий в гимназии и беготни по всему городу с охапками документов, мальчик приходил домой уже по темноте. Весь дом спал, а Роза видела, как из-под двери его свечка мигает, а он пером скрипит – уроки учит. Счеты да грамоту. Василий Николаевич не приветствовал, если сын что-то кроме них выучить стремился. Чуть притащит домой новую книжку – батюшка и того больше поручений дает.

– Василий Николаевич… – попыталась как-то поговорить с мужем Роза, – Деня ведь способный мальчик, сам к наукам тянется. Ему бы после в университет какой пойти – может, на юриста, а может, и на врача даже. А для университета, я слышала, счетов и грамоты маловато все же…

– На кой ему на врача-то идти? – хмуро глянул супруг. – Не для того я сына в банк Бернштейнов каждый день дергаю, чтоб он на врача пошел. Примелькается – авось возьмет его Яков Абрамыч на какое место. На любое, право слово, хоть двери господам открывать! Ох, нам бы лишь зацепиться…

Супруг недобро прищурился, глядя куда-то сквозь Розу – но тотчас опомнился. Бросил на нее строгий взгляд:

– Или ты слыхала, что батюшка твой не станет Деньку в банк брать?

– Да нет, отчего же! Непременно возьмет, коли вы попросите… Деня мальчик смышленый.

– Вот-вот, смышленый, – смягчился Василий Николаевич. – Я таким не был в его годы. Денька во всем меня лучше – и пристроиться сумеет лучше. А врачом много ли он заработает, скажи на милость? То-то ж. Что-то твой батюшка ни одного из сыновей ни на врача, ни на юриста отправлять не стал!

Это было правдой, хоть Роза и не знала, отчего так. Ей хотелось верить, что, если бы братья изъявили желание учиться дальше, то батюшка бы помог. Хотелось верить, что желание работать в банке – искреннее желание и Осипа, и Бориса. Но в глубине души Роза знала, что это не так, и что рассуждал ее отец почти так же, как рассуждает Василий Николаевич.

Разница лишь в том, что с братьями Роза не была так близка, как была с Деней, и о мечтах их детских не знала.

А впрочем, и Денис скоро перестал быть тем шаловливым мальчишкой, которого она увидела, придя в дом мужа. В банк Бернштейнов его, конечно, приняли, и по службе он начал продвигаться быстро да легко. Только Розе самой плакать хотелось, когда она видела, как стремительно Денис превращается в копию своего отца. Скупого на эмоции, сдержанного в словах и поступках, медлительного до зевоты и неспособного говорить ни о чем, кроме доходов и расходов. Циничного, мелочного, чванливого и улыбающегося холодной неприятной усмешкой.

Разве что в разговорах с нею наедине Денис еще продолжал улыбаться по-настоящему.

Ну а потом – Денису еще и двадцати не исполнилось – в их доме появилась эта Юлия.

О любви между Денисом и Юлией речи не шло. Брак этот был сговорен между родителями уже давно и, Василий Николаевич даже хотел, было, от него отказаться. Юлия – дочка лавочника, купца третьей гильдии, теперь уж, как казалось Василию Николаевичу, была его любимому сыну не парой. Однако вторая сторона призвала к долгу, к купеческому слову, за которое надобно отвечать – и брак все-таки состоялся. Юлия вошла в дом Соболевых с горделиво поднятой головой, и вскоре Роза поняла, что прежняя ее жизнь здесь была еще сахарной…

Роза невзлюбила Юлию сразу, с первого дня знакомства. Невзлюбила так, как только может ревнивая мать невзлюбить невестку. И Юлия, не пытаясь приноровиться, ответила ей той же нелюбовью – сполна. За словом Юлия никогда в карман не лезла, и над деликатной тонкой нелюбовью Розы она смеялась во весь свой голос.

С годами характер Юлии только портился. Детей ей Бог не дал, свекор не упускал случая невестку за то упрекнуть, а она, хоть и яростно от упреков отбивалась, заедала свое горе булками, полнела, дурнела, болела и становилась еще склочнее.

Что по этому поводу думал сам Денис – Роза уже не знала. Они все так же часто обсуждали былое, но о том, что творится у него на сердце сейчас, Денис с мачехой уже не делился. Роза лишь продолжала верить, что где-то там, внутри, еще жив тот мечтающий мальчишка. Смешливый, добрый, честный.

Оттого и решила, когда пришло время, распорядиться богатствами покойного отца, Якова Абрамовича Бернштейна, так, как велит ей сердце. А сердце велело отдать все Денису. Розе очень хотелось, чтобы он осмелился сделать все то, на что не осмелилась она сама. Оставить опостылевший быт, банковские дела – и исполнить свои мечты. Может, и правда увидеть далекие жаркие страны – чем черт не шутит?

О своих собственных детях Роза ни на миг не переставала думать. Однако искренне полагала, что доверять ни Саше, ни, тем более, Николаю, больших денег нельзя. А Денис никогда их не обидит и позаботится лучше, чем смогли бы позаботиться они сами. Денис уверял ее в этом и клялся, стоя на коленях.

Глава 19. Кошкин

Кирилл Андреевич, не сидя, а стоя возле огромного стола под окном, старательно, с большой осторожностью, протирал трость господина Лезина белыми тряпицами. Отдельно шафт, отдельно рукоять, отдельно наконечник. Все слаженно и четко, ни одного лишнего движения. После каждую тряпицу он клал под микроскоп и долго – Кошкин уж было подумал, что тот уснул – разглядывал ее через свои стекла.

В лабораторию Кирилла Андреевича Кошкин вошел тихо, неслышно, а теперь уж ему и неловко было прерывать коллегу. Но, так как сам Воробьев его бы еще полчаса не замечал, то улыбаясь, то хмурясь собственными мыслям, Кошкину пришлось запоздало постучать по дверному косяку.

Воробьев живо оторвался от микроскопа:

– Простите, Степан Егорович, я не слышал, как вы вошли… – пробормотал он.

– Это вы простите, не хотел вас прерывать. Скоро ли закончите анализ по следам крови?

– Да, собственно, еще полтора часа назад закончил. За составление отчета сяду тотчас, как рассортирую все прочие следы по тростям Лезина. Всего шесть осталось.

– Есть что-то интересное? – воодушевился Кошкин.

– Да как вам сказать: на одной следы засохшей грязи, даже пара иголок присохло – то ли еловых, то ли сосновых, пока не понял… Скорее всего сосновых: еловые они, знаете, такие короткие, жесткие и четырехгранные… На другой – краска на металлическом наконечнике, черная. А еще вот, глядите!

Воробьев поднял одну трость и движением, каким мушкетеры вынимают шпагу из ножен, размашисто вынул из основания-шафта длинный застроенный прут. Кошкину пришлось отшатнуться, не то горе-мушкетер, чего доброго, в запале выколол бы ему глаз.

– Понял-понял, – поморщился он, проверяя, на месте ли его брови. – Но иголки – что еловые, что сосновые, нам едва ли помогут раскрыть дело. Лучше скажите, нашли ли следы крови хотя бы на одной?

– Нет… – потускнел Воробьев. – По-правде сказать, почти все трости идеально чистые, даже пыли нет. Хотя это и не удивительно, я и прежде заметил, что господин Лезин большой аккуратист.

Новости не радовали. Чего скрывать, Кошкин надеялся на совсем другой результат анализов. Но виду не показал.

– Хорошо. Что по поводу цыганки?

– За трактиром наблюдают круглые сутки, но пока что ничего – цыган там не было ни одного. – Воробьев вложил шпагу-прут обратно в трость с секретом, убрал ее и неловко обронил: – осмелюсь предположить, Степан Егорович, что и наблюдение за домом Лезина ничего не дало? Уж больно вид у вас невеселый.

Воробьев в этот раз оказался проницательным.

– К пруду хозяин особняка никакого интереса не проявлял, ничего подозрительного не делал, – признался Кошкин. – Однако это ни о чем не говорит: Лезин тертый калач. Пруд глубокий, больше человеческого роста – видать, на то у него и расчет. Потому и спокоен. Ну ничего, я уговорил водолаза с костюмом к нам прислать. В пятницу явится, и хорошенько обыщем дно этого водоема, глядишь, чего и найдем.

Однако Воробьев своего скептицизма скрыть и не пытался. В виновность Лезина он, кажется, не верил. Но спорить не стал. Спросил о том, что его самого волновало:

– Что ж, а вы, Степан Егорович, выходит, уверены, что орудием убийства была именно трость?

– Есть такая вероятность, – уклончиво ответил Кошкин. И, догадываясь, каким будет следующий вопрос, поспешил переменить тему. – Мне показалось, Кирилл Андреевич, во время допроса Лезина, что вы слишком хорошо осведомлены касательно господина Глебова. О его сыне, о болезни. Откуда?

После допроса прошло уж больше суток, и Кошкин не спешил дознаться до правды лишь потому, что был уверен – Воробьев что-то читал о Глебове в газетах или, может, старые дела догадался поднять. Новость о болезни Глебова чахоткой не казалась очень важной, и все же Кошкин готов был похвалить протеже за усердие. До тех пор, пока тот принялся вдруг рассказывать про Александру Васильевну, про ее забывчивость и зашифрованный адрес цветочной лавки на Васильевском острове… А главное – о том, кого они в той лавке нашли.

Самое поразительное – Воробьев даже не осознал, насколько близок в этот миг был его конец. И пусть тростям Лезина окраситься свежей кровью прямо сейчас все-таки не грозило, места своего Воробьев мог лишиться запросто! Тем более что лицо Кошкина уже налилось красным цветом, и он в самом деле был готов обрушить на химика всю силу своего гнева. Покуда не осознал тщетность этого.

Горбатого, видать, могила исправит.

Парочкой крепких выражений Кошкин все-таки припечатал своего протеже – а после, все дорогу до Васильевского острова, Воробьев дулся и напирал, что жена Глебова – она же Нюра из дневников – мол, ничего особенного не знала. А потому и допрашивать ее второй раз смысла нет.

– Вон ее лавка, – хмуро кивнул Воробьев, когда прибыли на место, – под кривою вывеской. И, кажется, хозяйка еще на месте – повезло нам. Что ж, Степан Егорович, если вам удастся вызнать у этой женщины что-то большее, чем узнали мы с Александрой Васильевной, то, клянусь, я съем свою шляпу, как говорят англичане!

А Кошкин уже понял, что напрасно его протеже это сказал. Он приблизился к высоким витражным стеклам цветочного магазинчика и, прищурившись, глядел на вывеску над ними. Вывеска была из деревянных дощечек, на которых краской вывели название «Цвѣты и …». Что именно шло в дополнение к цветам, было непонятно, потому как вторая половина вывески оказалась разбита местными хулиганами. А потому прикрыта куском материи, трепещущей на ветру.

– Позвольте вашу трость, Кирилл Андреевич, – попросил Кошкин.

А после, подняв ее над головой, ловко сорвал кусок материи с обломков вывески.

Надпись под нею читалась, конечно, неважно, но вполне можно было разобрать: «Фотографія Самуила Штраубе».

* * *

Пойманный своем промахе, Воробьев был уязвлен до крайности. Но хорохорился, еще и оправдания себе искал. И вот уже эта его черта Кошкину не нравилась абсолютно. Ошибаться не стыдно – стыдно не признавать ошибок! Иначе никогда не научишься избегать новых.

А что до самодеятельности Воробьева, его попытки без надзору сверху допросить жену Глебова, Кошкин, хоть и крыл его на чем свет стоит – даже взглянул на химика по-новому. С интересом. Смелости тому было не занимать. Воробьев умел принимать решения сам, и принимал их быстро – а в сыщицком деле это всегда огромный плюс! Что греха таить, Кошкин, в начале карьеры, тоже ведь далеко не обо всех своих художествах докладывался начальству. И, заполучив адресок важного свидетеля, вполне мог расхрабриться и поехать к нему сам, никому ничего не сказав. Чтобы и лавры, в случае успеха, достались ему одному.

Но тогда уж Кошкин и работал со свидетелем изо всех сил, носом землю рыл – но хоть что-то важное да приносил начальству! И получал заслуженную похвалу да продвижение по службе.

А Воробьев – нет, он подобных амбиций не имел. Он поехал на Васильевский остров, чтобы перед девицей Соболевой покрасоваться. Чтобы с нею наедине побыть. Мужчины, когда влюблены, совершают поступки столь идиотские, что, на месте докторов, Кошкин приравнял бы влюбленность к душевным болезням да запирал бы в богадельне, пока не излечатся…

Но и здесь он упрекать Воробьева не имел никакого морального права – потому что сам из-за Светланы совершал поступки еще более идиотские. А порой и преступные.

Он знал, что хотел предложить Воробьев в лаборатории. Точно так же, как изъяли трости Лезина, он хотел изъять трости Дениса Соболева – и поискать кровь на них. И это было логичным. И уместным. Это могло бы снять все подозрения по поводу Соболева, если бы крови не обнаружилось.

Зато, если бы кровь обнаружилась… Кошкин об этом и думать не хотел.

* * *

Анна Степановна была женщиной лет немногим больше сорока –значительно моложе отлично сохранившегося Лезина, но годы на внешности супруги Глебова отразились сполна. Невысокая, раздавшаяся в талии; лицо ее еще сохраняло остатки миловидности, но было иссушенным временем и слишком неприветливым, злым, чтобы о той миловидности вспоминать. Жизнь с господином Глебовым, законный он ей супруг или нет, точно не была сладкой. И грозила стать еще более непростой, потому как Кошкин сразу смекнул: с цветочной лавкой хозяйка вынуждена распрощаться.

Встретила она полицейских сурово и будто заранее знала, что добром разговор не кончится – а потому говорить напрочь отказалась.

– И когда только вы меня в покое оставите – никакого житья нет! – Анна Степановна, уперев в бока руки, ругалась и изо всех пыталась не пустить сыщиков дальше порога. – Не знаю я ничего! Что знала – вон ему, – кивнула на Воробьева, – уже рассказала!

– Господин Воробьев – мой подчиненный, – спокойно, стараясь не злить цветочницу еще больше, объяснился Кошкин. – Он, по правде сказать, и не должен был вам вопросов задавать. Он в сыщицком деле новичок и, ежели обидел вас расспросами, то расплатится он за это сполна, уж поверьте.

– Да ничем он не обидел! – пошла на попятную и неожиданно смягчилась хозяйка. – Хороший мальчонка, а вам, начальничкам, лишь бы наказывать! Не стану я с вами разговаривать – сказала же, не знаю ничего!

– Лукавите, Анна Степановна, – мягко улыбнулся Кошкин. – Вы ведь с Розой Яковлевной крепко дружили в юности – а тут встретились, спустя столько лет. Неужто и парой слов не перекинулись?

– Ну да – дружили! Она барышня, а я посуду за господами мою – вот уж дружба так дружба!

– И все-таки Роза Яковлевна к вам хорошо относилась, по-доброму. И вы ее любили. Прежде. А потом рассорились. Стало быть, из-за мужа вашего?

Хозяйка лавки крепко поджала губы – и Кошкин видел, как они дрожат. Неужто и правда от обиды?

– Тетрадки ее, значит, тоже читали? – догадалась Анна Степановна, и голос ее потускнел. – Так чего ж вы пытаете меня расспросами! Сами все знаете, как было! Вот что за народ вы – любите-то поковырять, где побольнее!

Кошкин покачал головой, потянулся, было, чтоб коснуться ее руки – но женщина дернулась, не далась.

– Я ведь не из праздного любопытства вас спрашиваю, Анна Степановна. Вашу подругу кто-то убил – жестоко и несправедливо. Неужто не жаль вам ее?

Хозяйка лавки хмурилась и смотрела в сторону. Говорить не собиралась. Кошкин бросил взгляд на Воробьева – но посыла исчезнуть с глаз долой, ибо дальнейший разговор предстоял быть деликатным, тот не понял. Так и стоял столбом. Ну да ладно, Кошкин решил, что пусть учится, лишь бы не сболтнул чего.

– Вероятно, вы на вашу подругу злитесь за то, что произошло меж нею и господином Глебовым на той даче…

– Да не злюсь я на нее! – всплеснула руками Анна Степановна. – Не дура, чай, понимаю, что он, паршивец, к мужней жене лез! Виноват он, кто спорит! Да что толку былое ворошить?! Уж я вас знаю, вашему брату волю дай, так выдумаете, будто мой Сергей Андреевич Розочке голову-то и разбил! А то при жизни мало имя его трепали на все лады!

Анна Степановна не сдержалась: суровая непроницаемая маска на ее лице будто треснула, она громко всхлипнула и принялась утирать слезы передником. Воробьев нашелся даже скорее Кошкина – потянул женщине отутюженный белый платок.

– За что же, по-вашему, господину Глебову убивать Розу Яковлевну? – спросил Кошкин, когда женщина чуть успокоилась.

– Не за что! – вскричала она. – Я о том вам и талдычу, что не за что! Я всего разговора не слышала, но Сергей Андреевич плакал да прощения у нее просил. А она простила… Розочка добрая, она всех прощает. Тогда-то, на даче, этот Лезин, третий их собутыльник, уговорил Розочку смолчать про Глебова, про то, что в музыкальной комнате произошло. А она согласилась. Розочка доверчива до невозможности, ее на что угодно уговорить можно. И до сих пор такая!

Кошкин тотчас отметил оговорку цветочницы.

– До сих пор? Так вы все же успели поговорить с Розой Яковлевной и сами?

Анна Степановна бросила на него злой взгляд, опять стала молчать.

– Послушайте, – мягко, но веско заговорил Кошкин, – нам известно, что после того эпизода на кладбище ваша подруга стала сама не своя. В дневниках она писала, что жизнь будто надвое разделилась. Значит, она узнала в тот день что-то новое. Невероятное. Нам важно понять – для расследования дела понять – это господин Глебов сказал Розе Яковлевне что-то, или это были вы?

Женщина вздрогнула всем телом, подняла на Кошкина изумленные глаза:

– Так вы еще и меня хотите в убийстве Розочки обвинить?..

– Я не могу и не имею права этого исключать, – искренне признался Кошкин. В этот раз все же она позволила коснуться ее плеча. – Я сочувствую вам, ей-богу, и знаю, что тогда вы прощались с сыном. Что бы вы ни сказали в тот день Розе – вы или ваш супруг – все можно понять. В сердцах человек чего только ни скажет. А Роза Яковлевна, ваша подруга, должна была бы вас понять.

Анна Степановна слабо кивнула. Согласилась.

– Должна была, да. Но мы не ссорились с нею. Ни Сергей Андреевич, ни я. Я так и вовсе только с ее же слов все знаю. Сергей Андреевич прощения просил, на плече у нее плакал, что дитя.

– Но она ведь простила его за это? – насторожился Кошкин.

– Да, за это простила, – всхлипнула женщина, – Роза добрая. Но после Сергей Андреевич в другом ей каяться стал. Сказал, что тогда, на даче на его, это он сам – он, Сергей Андреевич – актрису Журавлеву толкнул. Нечаянно, ей-богу! Пьяный был, ссорились они, кричали друг на дружку. Они часто ссорились. Она на язык-то острая, сказала ему что-то, а он только чуть рукой взмахнул. Говорит, клянется, что он и не задел-то ее… А она упала. Замертво. Сергей Андреевич не помнит толком, но, видать, головой о каминную полку стукнулась – он потом уж кровь на мраморе увидал. Сергей Андреевич перепугался шибко… а тут опять этот третий, Лезин. Помог. Уговорил все свалить на Гутмана. Тем более что Гутман в ту ночь вздумал уехать куда-то – не было его на даче. Сергей Андреевич и согласился. Раздели они эту актрису, все цветы в саду оборвали – побросали в лодку, чтоб как на фотокарточках у Гутмана-то было. А саму лодку по речке пустили: там, позади барского дома как раз спуск хороший есть…

Закончив, Анна Степановна закрыла руками лицо. То ли слезы пыталась скрыть, то ли стыд. Кошкин переглянулся с Воробьевым – тот пораженно молчал. Что уж говорить, такого результата от поездки Кошкин и сам не предполагал. Спросил женщину:

– Вы знали об этом прежде? Что это Глебов убил актрису.

Не отнимая рук от лица, Анна Степановна кивнула. Всхлипнула громко, утерла лицо совершенно мокрым уже платком и произнесла отчаянно:

– Как не знать – знала, конечно! Не сразу, а уж после, как Сергей Андреевич из европ вернулся. Он все мне рассказывал. Корил себя страшно все эти годы. Еще до суда хотел полиции во всем сознаться – да Лезин отговаривал. Признаться-то полиции Сергей Андреевич так и не осмелился, но всех своих друзей на уши поднял, чтоб Гутмана не казнили. А как срок он отбыл, помог в столицу вернуться. Новые документы справил. Десять лет назад это было – тогда еще деньги у Сергея Андреевича водились, вот он и лавку эту выкупил для Гутмана специально. Чтоб тот фотографией занимался да прокормиться мог. Вымаливал прощение как мог.

– Простил его Гутман?

Анна Степановна замерла, будто задумалась. Потом убежденно кивнула:

– Думаю, что да, простил. Он ведь как Роза – тоже зла долго держать не умеет. Хорошей они парой были – ей-богу жалко. А он тосковал по ней, по Розе. Так и не забыл… Я уж потом слышала, как он Сергею Андреевичу говорил, что ему если кого и винить за то, что с Розою разлучился, то себя самого только. Много он накуролесил… и, видать, научила чему-то каторга. К спиртному Гутман больше не прикасался. Ни разу не видела. В отличие от Сергея Андреевича моего. Сергей Андреевич-то виной так и маялся до самого конца, почитай. Оттого и пил. И свою жизнь загубил, и мою, и Сереженьки-сына…

– Ваша-то жизнь еще не кончена. Что вы себя хороните? – отозвался Кошкин.

Снова бросил взгляд на Воробьева – тот теперь был рассеян. Не ожидал, наверное, что в полиции и так бывает. Но все-таки нашел в себе силы очнуться, подсел к женщине, вместо Кошкина стал сочувственно гладить ее руку. Отыскал для нее еще один чистый платок.

Допрос, однако, следовало продолжать.

– Анна Степановна, ваш супруг справил Гутману документы на имя Самуила Штраубе? – спросил Кошкин.

Она кивнула без слов.

Кошкин поглядел на невысокую дверцу, из которой вышла Анна Степановна. Вероятность был небольшой, но все-таки уточнил:

– Он сейчас здесь?

Женщина снова не ответила. Однако ж утерла лицо носовым платком, встала и решительно направилась к той самой дверце. Позвала сыщиков за собой.

Коридор, а после узкая, темная, запыленная комнатушка, которая явно не была залом фотосалона. Но была подсобным помещением, где много чего хранилось – в том числе и фотографические камеры, к которым Воробьев тотчас проявил интерес, и склянки с реактивами, и линзы, и треноги. В старом шкафу с повисшей на одной петле дверцей – стопки фотокарточек. Фотокарточек Аллы Соболевой в юности.

Кошкин никогда не видел эту женщину молодой – но она и правда была красавицей. А скорее, ее такой видел Гутман. И такой запомнил.

– Здесь пока фотосалон-то был, я тоже нет-нет, да приезжала, – снова начала рассказывать Анна Сергеевна. – То убраться, то помочь. Пришлось и поговорить с Самуилом – о разном. Тоже прощения у него просила за Сергея Андреевича… а он изменился, сильно. Хмурый стал, молчаливый. Раньше-то язык без костей, а теперь слова не вытянешь. Говорил только, что виноват перед Розою шибко. Оно и понятно, что виноват: увез девку, наобещал с три короба, а на деле… Да только и за Розой ведь вины не меньше! Она его на суде оговорила, никто за язык не тянул. Родственнички, видать, настропалили – но и свою голову на плечах нужно иметь! Была я на суде. Всей правды про Сергея Андреича тогда, ясное дело, не знала, но вот уж истина – без ее слов-то Гутмана, может, и не осудили бы вовсе!

– А если бы вы знали про Глебова? Сказали бы? – неожиданно вмешался Воробьев.

Кошкин глянул хмуро – но тот на него не смотрел. А Анна Степановна, поджав губы, вдруг заявил громко и отчаянно:

– Сказала бы! Видит Бог, сказала бы! Отмотал бы Сергей Андреич срок положенный – зато вернулся б человеком! Да он и сам мне сколько раз плакался, что надо было полиции во всем сознаться… глядишь, и совесть бы так не грызла…

Однако ж ни во время суда, ни после, ни даже к концу жизни, чтоб эту самую совесть облегчить, господин Глебов в полицию не явился. Впрочем, как и Анна Степановна. Но Кошкин заострять внимание на сем факте не стал, потому как сейчас были вопросы и поважнее:

– Так вы на суде отдали Розе Яковлевне дневники, что она писала на даче Глебова?

Женщина глянула сердито:

– Знаете все-таки про дневники? – Нехотя призналась: – когда братья Розу с дачи увезли, да началась эта канитель с полицией, я вещички ее собрала, и тетрадки тоже. Полиция-то к ним интереса не проявила, что им до девичьих записок, так и остались они у меня. Грешна, платья да юбки я сносила, покуда впору были, сережки тоже носила, а после продала. А вот тетрадки выбросить или сжечь рука не поднялась. Я на суде хотела чемоданчик отдать – да братья Розу охраняли, как коршуны. На шаг не подпустили. Дневники я Гутману отдала потом. Муж все-таки.

Кошкин вскинул брови:

– Это он дал Розе адрес фото-салона?

– Я того не слышала, врать не стану, – серьезно заявила Анна. – Но, должно быть, он, потому как Гутман, как приехал, первым делом с Розою свидеться захотел. Адрес ее нынешний стал искать.

– Нашел?

– Нашел. Свиделись они. Тогда, наверное, и тетрадки отдал и адресок записал. Уж после он Сергею Андреевичу признался, что рассказал Розе всю правду, как было. Что не убивал он актрису.

– А Роза?

– Не поверила, конечно! – фыркнула Анна Сергеевна. – Гутман со слезами на глазах рассказывал, как она от него шарахалась, как от чумного, да молила не трогать ее да ее детей.

И даже после того признания ни Глебов, ни Анна Степановна не посчитали нужным пойти в полицию или хоть тет-а-тет подтвердить бывшей подруге правоту слов ее мужа. Для этого им понадобилось выждать еще десять лет.

– Ведь это десять лет назад было? – уточнил Кошкин. – Десять лет назад Гутман вернулся в Петербург? – Поинтересовался невзначай: – а что же, у Розы Яковлевны были основания опасаться за свою жизни или за жизни детей?

Анна Степановна глянула недобро:

– Знаю я, к чему вы клоните. Когда родственничков Розы-то поубивали – и в газетах про то писали, и слухи разные ходили. Что, мол, каторжане злодейство учинили. Учинили-то, может, и каторжане, только Самуил к тому непричастен! Я в этом и поклясться готова! Он с каторги калекою вернулся, ноги ниже калена нет, отморозил. И жил он тихо, как дряхлый старик, вот в этой самой комнатенке и жил. Какой из него грабитель?!

Напору женщины в этот раз Кошкин поддался: если все так, как она говорит – а не верить вроде причин нет – то ладная версия о причастности Гутмана к ограблению Бернштейнов и правда трещала по швам.

– Так что же Роза Яковлевна так и не бывала здесь? – спросил тогда Кошкин. – Не приехала по адресу, что оставил ей Гутман?

Анна Степановна выдохнула, тяжко и обессиленно. Призналась:

– Приехала. Однажды. Тогда-то, во время похорон Сереженьки, она убежала сразу, как Сергей Андреич правду ей сказал. Вся в слезах убежала, накричала даже на него, наговорила всякого… А спустя два дня приехала сюда, на Васильевский. Не меня, видать, рассчитывала найти. К Самуилу ехала прощения просить, что не поверила ему тогда. А как узнала… рыдала пуще того, как на кладбище.

Кошкин насторожился:

– Где Гутман сейчас?..

– На погосте на иховом, на еврейском, – негромко обронила женщина. – Не дождался он, пока его Роза правду узнает.

* * *

Анна Степановна сказала правду: могила Самуила Штраубе отыскалась на еврейском Преображенском кладбище, что на южной окраине столицы. Датой смерти значился декабрь 1892. Года Гутман не дожил до встречи с Розой и раскаяния ее так и не услышал.

* * *

Когда возвращались, над Петербургом уже висели ранние осенние сумерки, и Кошкин то и дело поглядывал на часы, торопил ездового. Светлана вряд ли упрекнет хоть словом, но расстроится, что его долго нет. А расстраивать ее Кошкину не хотелось. После той ссоры меж ними и так поселился холодок, и Кошкин понятия не имел, как его растопить. Надо было хоть цветов в лавке купить, – запоздало подумал он, – всякая женщина любит цветы. А впрочем, Светлана не «всякая». Нужно непременно выкроить завтра время, заехать к ювелиру и выбрать для нее браслет или сережки… Он, правда, не был уверен, что и браслет растопит сердце такой, как Светлана, но лучше ничего выдумать не смог.

И еще горше ему становилось от понимая, что он действительно не знает, что может растопить ее сердце. Не знал он, о чем она думает, оставаясь в их квартире одна целыми днями, не знал, о чем мечтает, не знал, чего хочет…

Кошкин торопился, и тем более его удивило, что протеже Воробьев попросил ехать мимо Фонтанки, там намереваясь выскочить.

– Хочу еще раз трости Лезина посмотреть, – хмуро пояснил он.

– Чего ж так? Перестали себе доверять? – хмыкнул Кошкин.

Кирилл Андреевич отводил глаза, как нашкодивший школьник – нелегко ему было признаваться в собственном промахе. Но все-таки признался:

– Обязан перед вами извиниться, Степан Егорович. Я ошибался кругом, а вы были правы – и насчет цветочницы, и насчет Лезина. Посему, выходит, и насчет тростей его ошибиться не должны: пусть сейчас на них нет крови, но была! А он смыл, подлец! Но следы все равно могли остаться. Я думаю, металлические части нужно открепить – может, под них кровь попала.

– Толково, – кивнул Кошкин. – Попробуйте. Но, помилуйте Бога, не сейчас. Ночь на дворе, а у вас ребенок дома. Дочка отца, вероятно, вообще не видит.

– Не будем об этом, Степан Егорович, – стоял на своем Воробьев. – Раз от меня толк есть лишь в лаборатории, то нужно хоть там выложиться. Я прежде хотел просить вас изъять для анализа точно так же трости у Дениса Соболева, но теперь уж не стану. Вам видней как следствие вести.

Воробьев каялся, и слова эти – особенно о согласии с методами Кошкина – должны бы быть ему как елей на душу. Но отчего-то таковыми не были. Напротив, Кошкин снова начинал чувствовать неловкость, будто дитя малое обманывал. Всех подоплек, которыми Кошкин руководствовался, протеже, конечно, не знал.

– Забрать в лабораторию трости Соболева – дело, конечно, хорошее, – неожиданно согласился Кошкин. – Так и поступим, если с Лезиным ничего не выйдет. Но сперва его нужно проверить как следует – а с Соболевым не спешить.

– Согласен с вами всецело, Степан Егорович! – горячо поддержал Воробьев. И Кошкин видел, как он борется с собой, прежде чем решиться снова спросить. – Только я вот думаю… зачем Лезину вовсе убивать вдову Соболеву? Какой, так сказать, мотив? С пасынком ее – понятно. Знал о завещании в свою пользу и, видя, что мачеха еще полна здоровья и на тот свет не собирается, решил дело поторопить. Вот он натуральный мотив! А Лезин? Какая ему выгода от смерти Соболевой?

Кошкин охотно поделился соображениями:

– Я ведь говорил вам уже, Кирилл Андреич, что связи в нашем деле решают все. Вот и я встретился давеча с некоторыми осведомленными людьми да выяснил, что женат Григорий Лезин не был никогда. Ни на генеральше, ни на ком другом. Он нам соврал. А значит, и состояния генеральской вдовы, на которую он ссылался, заполучить не мог. Однако Лезин действительно разбогател, и разбогател сильно. Основная часть, я полагаю, перетекла со счетов Глебова, ибо спасти его от суда после убийства актрисы, господин Лезин, разумеется, решил не просто так. Он занимался банальным шантажом в отношении Глебова все эти годы, а тот платил ему за молчание.

– Гутман так платить ему бы не смог, а потому на его сторону Лезин и не встал… – согласился Воробьев.

– Вот именно. Однако я пошел дальше пустых предположений и выяснил, когда на счета Лезина поступало больше всего средств. Представьте себе, одна из самых крупных сумм была перечислена десять лет назад. Через три месяца после нападения на дом Бернштейнов.

– Полагаете, нападение Лезин организовал? – недоверчиво спросил Воробьев.

Недоверчивость эту Кошкин мог понять. Предположение было диким. А главное, спустя столько лет, найти доказательств, подтверждающих вину Лезина, едва ли удастся. Только если тот окажется столь глуп, чтобы держать в своем доме какие-то из вещей, украденных тогда у Бернштейнов. А это вряд ли.

– Лезин был доносчиком, – все же объяснился Кошкин, – люди этой профессии обычно связаны как с полицией, так и с уголовниками. Тем и ценны. А среди уголовников бывших сидельцев да каторжан немало, сами понимаете. Если Лезину задаться целью напасть на дом Бернштейнов – думаю, ему удалось бы это провернуть. Не самому и не лично – а руками каторжан. Непонятно, правда, зачем, и отчего так жестоко… возможно, чем-то Бернштейны ему насолили. А возможно, дело лишь в деньгах. Как бы там ни было, в ноябре 1893, после того, как узнала правду о Гутмане, Алла Соболева вполне могла пойти за ответами лично к Лезину. Могла угрожать, что всем расскажет, кто действительно убил актрису двадцать восемь лет назад, и кто помогал укрыть истинного виновника. И если спившемуся Глебову, надумай он раскаяться, едва ли поверили бы в полиции – Лезин это понимал – то Алле Соболевой со связями, которыми обладает ее пасынок, могли поверить вполне! И сытой красивой жизни господина Лезина пришел бы конец. Чуете, куда я клоню?

Глава 20. Саша

Фикус в рыжем глиняном горшке стоял прямо на брусчатке под открытым небом, в паре шагов от крыльца. Стоял, а его большие глянцевые листья отражали тусклое осенние солнце и колыхались на ветру, грозя переломить ствол.

Тот самый фикус, который дарил Кирилл Андреевич. Определенно тот самый!

Саша с Леночкой и детьми только что вернулась с прогулки – никто на растение внимание не обратил, а Саша остановилась, как вкопанная. Тотчас вернулась мыслями в полицейский экипаж, в котором ехала с господином Воробьевым, вспомнила все те слова, которые он говорил, и еще раз испытала жгучий стыд за то, что сбежала. Саша давно уж пожалела, что сбежала. Иначе стоило отреагировать. Ведь, насколько она могла судить, Кирилл Андреевич признавался ей в своих чувствах, открылся, а она… С той поездки прошло два дня, Кирилл Андреевич о себе знать не давал. Оно и не удивительно: вероятно, Саша нанесла ему глубокую обиду, и он теперь знать ее не хочет.

Но растение все-таки принес.

Дабы убедиться, что ей не мерещится, Саша подошла и, сняв перчатку, осторожно погладила холодный лист, потом другой. Нет, не мерещится.

– Откуда он здесь?.. – пораженно спросила она у швейцара.

– Господин принес, – пожал плечами тот. – Подарок мол – а кому да от кого, не сказал. Ежели вам, Александра Васильевна, нравится, то к вам и отнесу в комнаты, коль прикажете. А то Юлия Михайловна увидали, велели вынести.

Еще не дослушав, Саша часто закивала. Сказала тотчас нести растение к ней, в ее гостиную. А там, подтащив горшок поближе к окошку, сама рассеянно опустившись на стул рядом, долго еще гладила его листья и рассматривала со всех сторон.

Мысли ее были беспорядочны и крутились вокруг дарителя сего цветка.

Хотя и мысли эти казались Саше преступными: он ведь женат, выходит. Он сам так сказал. Признался, ничуть не скрываясь. Понимание это бесконечно смущало Сашу и расстраивало. Какую же роль он отводил ей, если женат? При этом на дурного человека Кирилл Андреевич ничуть не похож, и плохого ей никогда не делал. Вот даже фикус этот принес так, чтобы не вызвать у ее родных лишних вопросов. Ведь если б к цветку была приложена записка с ее именем, она бы просто со стыда сгорела!

А потом Саша припомнила, что господин Воробьев не просто женат, он обмолвился, что жена ушла от него. Вероятно, он теперь свободен. Или будет свободен вскорости. В конце концов, наличие у человека предыдущего брака еще не конец света. Даже матушка Саши была замужем до отца – и ничего!

Да и самой Саше ведь уже двадцать шесть. Она не молода. Всего неделю назад и помыслить не смела, что вовсе сможет кого-то заинтересовать. А тут Кирилл Андреевич… Ему всего чуть за тридцать, кажется. При хорошей, ответственной должности. Мужчина с положением. Он, конечно, нелепый, но… пожалуй, очень мил. Не красавец, как Ганс или Степан Егорович, но все-таки мил. И очки ему даже идут. А на внимание красавцев ей с ее внешностью и в ее возрасте рассчитывать просто нелепо…

А еще, оказывается, у Кирилла Андреевича есть дочь. Бедное дитя, оставшееся без матери. Интересно, как она выглядит, и понравилась бы ей Саша? Саша поймала себя, что ей очень хочется познакомиться с дочерью господина Воробьева. Ведь, даже если своих детей у нее не будет, то она вполне может стать матерью этой девочке!..

Мысли эти казались безумными, поспешными и нелепыми. Заставляли Сашу метаться между ощущением полной нереальности происходящего – и мечтами, что уже к Рождеству, возможно, ей станут шить подвенечное платье. Лучше всего играть свадьбу, разумеется, весной, но, если окажется, что Кирилл Андреевич сможет жениться раньше, то она готова была согласиться хоть завтра, право слово!

Поделиться безумными этими мыслями Саша никогда бы и ни с кем не решилась. Даже с Леночкой. А наученная матушкиным опытом, она и дневникам в своих мечтах бы не призналась.

Однако за ужином, пока Юлия громко и экспрессивно рассказывала Денису о чем-то только ей одной интересном, Саша все поглядывала на брата и думала – а что он скажет, если она вдруг возьмет да и объявит, что к ней кто-то посватался? Да, к Саше пока что никто не сватался, даже не заговаривал о женитьбе и предложений не делал… однако ей вдруг настолько интересно стало, что думает брат по поводу господина Воробьева, что она просто не смогла оставить все при себе.

С четверть часа – вскоре после ужина – Саша взад-вперед ходила под дверью кабинета Дениса. Искусала губы и уже почти что отмахнулась от смелых мыслей. Собралась тихонько вернуться к себе и лечь спать, но… неожиданно для самой себя просто взяла и постучала в дверь его кабинета.

– Не спится, Сашенька? – Денис охотно отложил бумаги, над которыми работал, снял пенсне и тепло улыбнулся сестре, кажется, вполне готовый к разговору.

Но Саша струсила:

– Нет! То есть, да… я лишь возьму почитать перед сном, если ты не против – отвлекать не стану…

И, стараясь не шуршать юбкой, тихонько прошла к книжным полкам. Саша редко здесь бывала. Раньше кабинет принадлежал батюшке, и для Саши вход вовсе был под строжайшим запретом. Мадемуазель отчитывала ее всякий раз за желание побежать сюда и обнять батюшку – всякий раз, покуда желание то вовсе не исчезло. Но Деня не таков, он гораздо мягче, добрее к ней и, кажется, всегда ей рад. Да только Саша, по старой привычке, все равно чувствовала себя здесь неловко. Будто ждала, что сейчас прозвучит жестокий окрик, и ее накажут. Если и заходила, то ловя момент, пока Дениса нет дома, и только, чтобы взять книгу. Мешать брату, покуда тот работает – неслыханная дерзость… Потому Саша тушевалась, а Денис быстро распознал, что дело отнюдь не в книге.

– Тебя что-то беспокоит, Сашенька? – догадался он. – Ты сегодня сама не своя была за ужином.

Саша сдалась. Ничего от него не утаишь.

– Да… – молвила она, опускаясь на краешек стула, – я тебе признаться хотела, Денис. Ты мой брат, я ничего не хочу от тебя скрывать. К тому же мне важно знать, что ты думаешь…

– Да что же случилось? Пожар, потоп, кто-то умер?

Сашино смущение забавляло Дениса, и он взирал на сестру с нежной, почти отеческой улыбкой.

– Нет, слава Богу! Просто… мне прислали цветы сегодня. То есть, не цветы, а фикус. Небольшое деревце.

– Фикус? – Денис задрал брови, улыбнулся еще шире. – Что ж, милый жест. А кто прислал?

– Мужчина, – Саша почувствовала, что краснеет. Ниже наклонила голову. – Очень хороший. Ты его знаешь.

– Твой крестный, должно быть? Семен Иванович обожает радовать тебя мелочами.

– Нет, не крестный… Этого мужчину ты не настолько хорошо знаешь.

Саша смутилась, окончательно пожалела, что завела разговор, но отступать было поздно. А Денису разговор уже наскучил.

– Право, я люблю говорить с тобою, Сашенька, но не заставляй меня угадывать – я многих мужчин знаю.

– Да Бог с ним, его имя не так важно… я о другом хотела поговорить, Деня. Я просто размышляла, как ты посмотришь на то, если я все же выйду замуж?

– Ты собралась замуж за того, кто подарил тебе фикус? – Денис улыбнулся снова – нежно, но немного свысока.

Сашу это неожиданно обидело. Не его насмешка даже, а то, что он говорит с нею, будто она дитя малое.

– Да, возможно… – Голос ее дрогнул, но Саша все-таки заставила себя поднять глаза на брата и поглядеть так, чтобы он устыдился своей надменности.

Но Денис не устыдился. Пару мгновений Саша наблюдала на его лице какую-то новую, незнакомую ей прежде эмоцию – а потом Денис взорвался. Едкий выговор заставил Сашу вздрогнуть:

– Этот проходимец, Кошкин, посмел намекнуть тебе на возможность свадьбы?! То-то все выспрашивал, выпытывал про твое приданое, про банк! Ты что-то обещала ему?!

– Нет-нет! Ничего не обещала… – растерялась Саша и почувствовала, что краснеет и того больше. – И ты все не так понял, я говорила не о господине Кошкине… Да и как это возможно? Ведь господин Кошкин женат!..

– Он не женат, – перебил Денис, но пояснять более ничего не стал. Только тон его голоса пугал и вызывал странные неприятные чувства.

Миллион мыслей тогда пронеслось в голове у Саши, но она совладала с собой. Сумела не отвести взгляд и ответила ровным, почти не дрожащим голосом:

– Как бы там ни было, я говорила вовсе не о Степане Егоровиче. И прошу, Денис, не надо со мною так. Мне и Юлии хватает с головой. Право, я думала, хоть ты…

– Ну-ну, Сашенька, прости.

Денис опомнился, смягчился и, даже, встав из-за стола, обошел его и сел рядом с Сашей. Нежно взял ее за руку. Теперь уж сам ловя ее взгляд, объяснился:

– Я бесконечно волнуюсь о тебе, оттого и позволил повысить голос. – Хмыкнул: – ну и испугала же ты меня, сестрица! Ты ведь знаешь, что я клялся твоей матушке, что буду приглядывать за тобой? А столько она о тебе говорила – ты не представляешь!

– Правда?.. – ахнула Саша. Даже не поверила.

– Все ее мысли только о тебе и были, – подтвердил Денис. – Конечно, она мечтала, чтобы ты встретила достойного человека. Чтобы была счастлива с ним – а не страдала, как страдала она в браке с нашим отцом. Увы, но матушка была несчастлива. Признавалась мне, что, будь ее воля, она бы так и осталась при родителях.

Денис накрыл ее руку своей и надолго замолчал. А Саша глядела мимо его лица. Вспоминала матушкины дневники и думала. Молвила потом:

– Да, я знаю, что маме было плохо. Но так ведь не во всяком браке бывает. Юлия – она вот вполне счастлива с тобой.

– Но ты не Юлия.

– Но и на матушку я нравом не очень похожа, – резонно ответила Саша.

На лице Дениса снова мелькнуло это странное выражение. Но лишь на миг.

– Что ж, я твой брат, и я люблю тебя. Хоть и обещал матушке заботиться о тебе… иногда любовь выражается в том, чтобы позволить дорогому человеку самому набивать шишки. Лично для меня нет сомнений, какой катастрофой обернется твой брак. Но ты ведь пришла спросить о приданом, которое причитается твоему избраннику? Разумеется, Александра, твой супруг получит хорошее приданое – можешь так и сказать ему. Но прежде спроси – где, собственно, вы станете жить? У него есть квартира, дом?

– Квартира, кажется…

– Холостяцкая берлога? Нет уж, ему придется нанять новый хороший дом. У него есть средства?

– Думаю, да, есть…

– Это нужно выяснить непременно. Я не имею морального права выдать сестру абы за кого! И, потом, ты понимаешь, что, зажив своим домом, тебе придется самой нанимать прислугу, вести хозяйство, вести учет средствам хотя бы минимальный! Ты ведь ничего этого не умеешь! Ты, Саша, говоришь, мол, не похожа на мать, но ты копия ее – витаешь в облаках, думаешь черт знает о чем, а окажись вне дома – одна – на соседней улице заблудишься!

– Не говори так о маме! – неожиданно повысила голос Саша. Тотчас устыдилась, но договорила весьма твердо. – Не надо, Денис, ты не знаешь, каково ей пришлось. Что до ведения хозяйства… да, я почти что ничего не умею. Матушке не до того было, не учила меня, и я не хочу ее винить. Но я смогу научиться сама, Денис! Я всему научусь!

Брат хмыкнул:

– Научишься, да. Только сколько сервизов тебе придется перебить, прежде чем сумеешь хотя бы чай разлить по чашкам?

Саша густо покраснела. Такого удара она от брата не ждала:

– Я ведь тысячу раз уже извинилась перед Юлией за тот сервиз…

– Да Бог с ним, сервизом, – перебил брат, – но, раз ты не можешь справиться даже с чаепитием, то представь, каково будет управлять целым домом! Самой! Придет к тебе кто в экономки проситься, а ты и не знаешь, хороша она или плоха. И сколько платить ей. И даже, чем обязанности экономки отличаются от обязанностей горничной – и того не знаешь! Да и пусть не знаешь! Не дано оно тебе – и ладно. Только, пока ты с той экономкой разбираться станешь, подумай, каково Люсеньке и Пете будет без тебя! Ладно я, тебе дела нет до моих чувств, но неужто ты родных племянников променяешь на какого-то там мужчину?! Подумай, Саша, хорошенько подумай!

Денис вновь повысил голос, а у Саши уже голова шла кругом, и глаза слезились при одной только мысли, что придется оставить племянников. Денис прав, это глупость, огромная глупость и несказанный эгоизм – променять Люсю и Петю на брак, в котором она, скорее, всего, будет страдать так же, как страдала мама. Зачем ей это?! Ведь все вполне хорошо и здесь, в родном доме, где она выросла, где все просто и знакомо…

Только одно Саше не давало покоя:

– Я все понимаю, Денис, ты, наверное, прав, но… ты ведь сам не так давно грозился: раз я не лажу с Юлией, то ты наймешь для меня дом и велишь жить самой. А теперь упрекаешь, будто это я вас бросаю! Деня… – Саша полными слез глазами воззрилась на брата, пораженная внезапным осознанием: – или… ты ведь никогда не собирался отпускать меня из этого дома, да?

Денис, раздумывая всего мгновение, покорно кивнул. Развел руками:

– Разумеется, я лишь грозился. Я знаю, сколь жесток этот мир, и не обрек бы тебя на одиночество в нем.

– Ты сказал так, чтобы я была послушной и помирилась с Юлией… – поняла Саша.

И подумала, что Денис был очень убедителен тогда – она поверила всем сердцем и безумно испугалась. А он лгал, чтобы проучить ее. И не видел в этом ничего дурного. Интересно, часто Денис так поступает?

Саша снова подняла глаза на его лицо, знакомое каждой черточкой – и совершенно чужое. Может быть, он и не лгал ей сейчас, во время этого безумного, вымотавшего душу разговора, но, кажется, он говорил это все, опять же, чтобы она оставалась послушной. Чтобы не думала о замужестве.

Почему он так не хочет ее брака? Ведь он даже имени ее избранника не спросил – а все равно не хочет.

У Саши даже мелькнула мысль, что дело в приданом и том самом банке, о котором что-то выспрашивал у Дениса Степан Егорович – но она тотчас погнала прочь эти мысли. Нет, Денис не такой. Он любит ее, и желает ей только добра. Вот только понимает это «добро» как-то по-своему. Поэтому, наверное, не стоит рассказывать ему все, что у нее на душе.

Не в силах больше смотреть на чужое лицо брата, Саша отвела взгляд и негромко, но сколь могла твердо произнесла:

– Этот человек – да, он не так состоятелен, как мы. Но у него есть средства. И ему дела нет до твоего банка, если тебя это беспокоит.

– Меня не это беспокоит, – Денис поморщился, снова погладил Сашину ладонь. – Ведь с милым рай и в шалаше. Но если ты чувствуешь, что этот человек тебе дороже, чем я, чем племянники – конечно, ты должна ответить ему согласием. Но могу я хотя бы узнать его имя?

Саша не подала вида, но на этот раз она совершенно ясно услышала, какими словами и образами брат пытался заставить ее быть послушной. Он все время говорит о племянниках. Он знает, что дороже Люси и Пети у нее никого нет в целом мире – и заставляет ее думать, будто бы своим замужеством она в чем-то ущемит детей.

Саша покачала головой:

– Право, не важно, каково его имя… Он ничего не предлагал мне, Денис, и я ничего ему не обещала. Он лишь прислал деревце – я даже не уверена, что он прислал его именно мне, а не всей нашей семье. Эдакий дружеский жест. Но мне вдруг стало интересно – что, если б это был не фикус, а красивый букет. И не всей семье, а подарок только мне от… поклонника. С запиской. Может быть, даже с какими-то теплыми словами в ней. Теперь знаю, что бы ты сказал на это.

Но последнюю фразу Саша произнесла совсем тихо, и Денис ее не услышал. Он после фразы о дружеском жесте расслабился и снова улыбнулся тепло и отечески:

– Так и знал, Сашенька, что ты опять что-то себе придумала, – посетовал он. – Должно быть, это и правда один из моих коллег прислал фикус по доброте душевной – а ты уже фату примеряешь.

Саша попыталась выдавить улыбку – но не смогла. Губы дрожали и отказывались ее слушаться. Слава Богу, свечи почти все уже потухли, и Денис этого не разглядел. Он был весел теперь:

– Милая моя, глупенькая сестрица, как же я люблю тебя и твою святую простоту!

Денис наклонился, целуя обе ее руки и торжественно пообещал завтра же прислать ей самый дорогой и пышный букет, какой только найдет его помощник. А после отослал спать.

* * *

Но уснуть Саша конечно же не смогла. Переодевшись в сорочку, сплетя волосы в косу, долго еще сидела в кровати и смотрела, как отсветы непотушенной лампы оставляют блики на всех предметах в ее комнате. Плательный шкаф, трюмо, комод, покрытый пожелтевшей кружевной салфеткой. На комоде лампа и кукла, которую дарил батюшка на девятилетие. Над комодом свадебная фотография родителей в огромной тяжелой раме. Рядом стол для письма – низенький и узкий, купленный в ту же пору, что и кукла. Детский стол, а оттого давно ставший Саше неудобным. И кровать ее, тоже детская, узкая и короткая. Саша привыкла поджимать ноги во время сна, чтобы не свешивались да не мерзли. Сказать брату, что ей нужна новая кровать, Саше было как-то неловко…

Все в этой комнате было для Саши привычным, родным, знакомым каждой щербинкой на лакированной поверхности. Наскучившим до смерти, если честно. Только ярко-зеленый фикус с глянцевыми листьями выбивался из привычного антуража. Выглядел здесь чужим.

Откинув одеяло, Саша спустила ноги на холодный пол и не удержалась, чтобы не подойти к растенью снова. Коснуться холодных гладких листьев. Все-таки жаль, что Кирилл Андреевич не прислал простой букет вместо деревца. Букет завял бы, и Саша забыла б о своем нечаянном поклоннике очень скоро. Жила бы, как жила прежде. А дерево не завянет. Говорят, фикусы поразительно живучи. Так и будет стоять здесь и годами напоминать, как круто могла бы измениться Сашина жизнь, если б она настояла на своем в сегодняшнем разговоре с братом.

Денис против ее замужества. А у нее, скорее всего, не хватит сил ему противиться. Не сбегать же из дому, как сбежала когда-то мама? Только хуже все станет. А иного способа быть с Кириллом Андреевичем Саша просто не видела.

Взгляд упал на старую фарфоровую куклу на комоде, и Саша, поддавшись порыву, взяла ее в руки. Давно она этого не делала, давно не прикасалась к кукле. И сейчас подивилась, до чего же она пыльная, пожелтевшая, неприятная на ощупь и на вид. Верно, и сама Саша скоро станет такой же, как эта кукла – откровенно старой и неприятной. Волосы поседеют, появятся морщины, кожа высохнет, а ноги, спина и голова будут без конца болеть, как болят у ее теток. И тогда уж точно ею не заинтересуется ни Кирилл Андреевич, ни кто-то другой.

И от внезапного понимания этого – понимания неизбежного своего конца, здесь, в одиночестве, в этой самой комнате – Саше стало почти физически больно. Она сжала тельце куклы, словно старческая подагра уже сейчас скрутила ее пальцы. Даже руки задрожали, каждый мускул ее напрягся, и показалось, что у нее сейчас сердце выпрыгнет из груди, если она немедленно что-нибудь не сделает. И тогда со сдавленным криком, Саша вдруг швырнула куклу в противоположную стену. Изо всех сил, не жалея. Фарфор разлетелся на осколки, а от кирпичной стены, рядом с окном, откололись куски вместе с выцветшими старыми обоями. И лишь тогда, глядя на эту стену с выбоиной, Саша смогла взять себя в руки. Боль отступила.

И Саша совершенно четко осознала, что не хочет состариться и умереть в этой комнате. Не хочет так и остаться любимой тетушкой и сестрой-простушкой – и больше никем. Она хочет жить свою жизнь. Хочет сама нанимать экономку, пусть эта будет и плохая экономка – все равно! Хочет разбивать свои сервизы, а не чужие, и хочет сама выбирать для себя и стол, и комод, и кровать!

И, кажется, единственный ее шанс все это заполучить – быть с Кириллом Андреевичем, а не с семьей брата. А потому нужно сделать что-то. Нужно дать господину Воробьеву понять, что она не обижена за тот разговор в экипаже, и что он тоже ей симпатичен.

Ведь это действительно так! Кирилл Андреевич очень симпатичный молодой человек!

Неточным движением, нервно, Саша выдвинула стул из-за узкого детского стола, отыскала бумагу, чернила и стала торопливо, неровно писать. Кириллу Андреевичу. Благодарить за фикус – для начала.

А что там будет дальше… Бог знает.

Да, у Саши не было безумно ярких чувств к господину Воробьеву. Она не ощущала к нему того же, что ощущала к Гансу. Хотя и чувства ее к Гансу уже несколько недель, как померкли… Может, они были не настоящими, потому и померкли? Должно быть, настоящее зарождается по-другому.

Дописывая последние строчки, Саша, однако, поняла – в чем-то Денис прав. В практической стороне, как всегда. Торопиться с замужеством и правда не стоит, потому как развязаться с опостылевшим браком куда тяжелее, чем в его оковы попасть. А потому со всех ног бежать под венец она не станет. Да ей и не предлагали пока что ничего.

Зато поддаться ухаживаниям Кирилла Андреевича да посмотреть, что из этого выйдет – вполне можно. Фикус, который он подарил, и правда очень хорош. Быть может, вскоре он догадается и цветы ей подарить. Может быть, даже с запиской. А если не догадается, Саше было бы приятно и просто слушать и его разговоры, мудреные, но интересные. С Сашей за всю жизнь никто таких разговоров не заводил. Про бензол, светильный газ и Майкла Фарадея. С ним разговаривать – все равно, что книжку умную читать. И его комплименты. Довольно неуклюжие, не такие как в романах, конечно – но все же довольно милые.

Отведя глаза в сторону от записки, Саша припомнила разговор о ее брошке и невольно улыбнулась…

С той рассеянной улыбкой, босой и среди фарфоровых осколков ее и застала Леночка, без стука ворвавшись в комнату:

– Ты слышала грохот, Саша? Это у тебя? – с круглыми перепуганными глазами спросила она. И лишь потом увидела осколки.

Саша почувствовала, что краснеет. О последствиях безумного своего поступка она, конечно, не подумала. Хорошо хоть, комнаты детей, Дениса и Юлии гораздо дальше, чем Ленина – может, не услышали.

– Кукла… она разбилась… – жалко пролепетала Саша.

Леночка же, обведя острым взглядом комнату, успокоилась. Но, конечно, отметила выбоину на стене и не могла не догадаться, что уничтожение куклы точно не было несчастным случаем.

– Разбилась, значит, – хмыкнула она. – И слава Богу. Более уродливой куклы я сроду не видела. Сейчас веник принесу.

Велев Саше с ее босыми ногами вернуться в кровать, чтобы не пораниться, Лена проворно порхала по комнате, убирая осколки. Тоненькая, гибкая, ловкая, невозможно красивая даже в ночной рубашке, Лена вызвала очередной вздох зависти у Саши. Как бы она хотела быть похожей на подругу!

Впрочем, скоро пришлось вернуться к насущным проблемам: Лена, закончив с уборкой, заметила и теперь с интересом рассматривала нового обитателя хорошо знакомой ей комнаты.

– Фикус? – она прищурилась, – неужто тот самый, который возле крыльца выбросили? А ты подобрала?

– Его не выбросили! – обиделась Саша. Прикусила губу, поняв, что придется рассказывать остальное. Призналась: – его мне прислали, Леночка. Один человек.

– Кто? – пытливо уточнила подруга.

Cама Лена о своих поклонниках – а Саша не сомневалась, что они были, – не распространялась категорически. Лишь стоило завести разговор, что какой-то господин тепло поглядел на Леночку (что случалось довольно часто), та выше вскидывала подбородок и холодком объяснила, что ей некогда о таких глупостях думать, что у нее полно работы и совершенно другие интересы.

А вот Сашу о поклонниках расспрашивали, кажется, впервые. И солгать она не смогла:

– Господин Воробьев, Кирилл Андреевич.

– Тот полицейский? Худощавый и в очках? – Саша кивнула. – Ты уверена в его чувствах?

Саша вспыхнула:

– Как можно быть уверенным в чьих-то чувствах?! Право, я и сама-то не знаю, что чувствую к нему.

– Девушке положено сомневаться, – наставительно объяснила Леночка. Положено оставаться холодной и поступать так, чтобы ее добивались. А потому не вздумай признаваться ему в чувствах, что бы ни испытывала! А лучше бы и вовсе тебе завести второго кавалера, кого-то из его окружения, кого он знает. Мужчины не зря любят охоту: чем труднее словить добычу – тем она ценней для них. А если почуют, что их даму вот-вот уведут из-под носа, станут предпринимать шаги куда более решительные!

– Что ты такое говоришь, Леночка… – Саша даже ладони приложила к щекам, поняв, что они пылают, что печка.

Она допускала, что подруга куда мудрее ее, и опыта у Лены несравнимо больше – но следовать ее советам совершенно точно не собиралась. Лена, догадавшись об этом, покачала головой:

– Ну и зря: недели б не прошло, как твой полицейский влюбился б в тебя по уши и ни о чем другом думать бы не смог! Ты ему писала, когда я вошла?

– Да, благодарила за фикус…

– Все верно, поощрение необходимо при любом воспитании. Но сдержанное! – Лена сделала шаг к столу с недописанным письмом, но прежде спросила: – можно?

Саша с сомнением кивнула. Она и сама хотела просить совета, что писать.

В итоге написанное Леночка забраковала, достала чистый лист и стала писать сама. Саша и не возражала. Тем более что пока Лена молчала, она наконец-то осмелилась спросить то, что хотела спросить уже несколько минут.

– Леночка, милая… будь добра, расскажи, как здоровье Анны Николаевны, батюшкиной сестры?

– Полагаю, лучше спросить у Дениса.

Лена слушала вполуха и старательно выводила красивым почерком – гораздо красивее, чем у Саши – ровные строчки.

– Да, наверное… но ведь ты была компаньонкой при тетушке, когда она ездила в Крым прошлой осенью? Я думала, может, вы переписываетесь с тех пор?

– Нет, не переписываемся, – Лена нахмурилась. – Твоя тетка, должно быть, уже и имени моего не вспомнит, компаньонки у нее каждый год новые.

– Вот как?.. Интересно, собирается ли в этом году Анна Николаевна поехать в Крым? Может, ей снова понадобится компаньонка… Вот бы мне поехать с нею. Полагаю, Денис легко отпустит, если я поеду с тетушкой, а не с кем-то. Жаль, я совсем мало знаю тетушку. Каков у нее характер?

Лена, уже отложив перо, внимательно, с ноткой недовольства глядела на подругу. К затее она отнеслась настороженно.

– Представь нашу Юлию Михайловну да помножь на два – вот и будет ее характер.

– Неужто? Мне тетушка показалась весьма любезной дамой, когда мы виделись в последний раз…

– Уж не знаю, что любезного ты увидела. Я дождаться не могла окончания поездки, и только щедрый гонорар меня примерял с твоей тетушкой. – Лена прищурилась: – неужто ты надумала уехать от брата?

Саша пожала плечами:

– Может быть. Ты не подумай, мне жаль оставлять тебя, Люсю, Петю, Дениса с Николаем… но последние недели мне будто бы душно в этом доме. Дышать нечем. Думаю о разном. Денис… он словно нарочно меня здесь держит. Словно взаперти.

– А как же твой полицейский? – Лена спросила по-доброму, с пониманием. Давно оставила письмо, поднялась и села к ней на кровать. – Бросишь его?

Но Саша даже ответить ей не смогла. Без сил покачала головой и закрыла руками лицо, чтобы не показывать слез. Почувствовала, как Леночка гладит ее плечо.

– Ты знаешь, Саша, уехать это и правда хорошая мысль, – сказала она куда мягче, чем прежде. Сейчас даже обычные ее наставительно-поучительные нотки преподавательницы куда-то исчезли. – Хоть бы и компаньонкой уехать. Тебе бы круг общения сменить, впечатлений набраться. Нарядов новых прикупить, украшений. А то ведь ты ничегошеньки в жизни не видела, кроме этого дома да своих родственников, не к ночи они будь помянуты. Только езжай не со своей теткой, пожалуйста! Не то одну тюрьму сменишь на другую. Здесь ты хотя бы хозяйка, а там прислугой станешь. А может тебе лучше на курсы какие пойти? Где молодежь. Медицинские или научные, чтоб было о чем с твоим полицейским поговорить?

Саша отняла ладони от лица, всхлипнула, едва веря, что Леночка одобряет ее затею. Саша прежде сомневалась, очень сомневалась. Но, раз и Леночка одобряет…

Лена уже ушла, пожелав спокойной ночи, а Саша долго еще лежала, глядя в ночную тьму и обдумывала разговор. Нет, для курсов она, пожалуй, уже стара. А вот поехать с тетушкой и правда стоит. И Лена, конечно, преувеличивает недостатки ее характера. Тетушка относилась к ней очень по-доброму, даже подарила заколку на ее пятнадцать лет. И почему они не дружат? Стоит написать Анне Николаевне и спросить о здоровье самой!

И уже второй раз за ночь Саша выскочила из постели и села к столу. Достала чистый лист и обмакнула перо в чернильницу.

Глава 21. Кошкин

– Помните, Степан Егорович, вы рекомендовали мне начинать обзаводиться осведомителями?

Кошкин припоминал смутно: разговор тот случился почти неделю назад.

День сегодня был субботний, час ранний, и Кошкин только явился на службу, устроился за столом и разложил бумаги. Господин Воробьев, он знал, всегда приезжал гораздо раньше, но из лаборатории мог не показывать носу по полдня, занятый своими склянками. Однако если выходил, и, тем более, заглядывал к коллегам, то уж точно не для того, чтоб покурить, обсудить прессу да пожаловаться жену, как многие прочие сослуживцы. Приходил Воробьев всегда с конкретной целью, строго по служебной надобности. И эта черта относилась к тому немногому, что Кошкину в Воробьеве нравилось.

Хотя пожаловаться на жену Кошкин бы сейчас и сам не отказался…

– Так вот, я внял вашему совету, – продолжил Воробьев, не дождавшись ответа. – Вчера снова побывал в известном нам трактире и предложил тому официантику, что видел Николая Соболева с некой дамой, поступить, так сказать, в мое распоряжение за оговоренную плату.

– Та-а-ак… – Вот теперь Кошкин кивнул, заинтересовавшись всерьез. – Неужто официант еще что-то припомнил?

– Да нет, официант на службу идти отказался, мол, есть уже хозяин. Но разговор наш слышал мальчишка, который при трактире бегает и мелочь выпрашивает. Услышал – и стал напрашиваться ко мне в осведомители…

– Детей на службу не берем! – перебил Кошкин.

– …а я ему так и сказал, Степан Егорыч, мол, подрасти сперва. Только официантику этому больно не понравилось, что мальчишка что-то рассказать хочет, и он стал звать хозяина трактира. По имени. И знаете, как он его назвал?

Кошкин мотнул головой, боясь потерять нить разговора. Он так и не понял, сказал что-то мальчишка или нет. Но Воробьев о мальчишке уже забыл:

– Он его назвал Михаил Семеныч!

Очки Воробьева победно сверкнули. Не дождавшись восторгов Кошкина, он уточнил:

– Знаете, кого еще зовут Михаилом? Отца Юлии Михайловны, жены Дениса Соболева. И батюшка у нее то ли лавочник, то ли трактирщик. Все ведь сходится, Степан Егорович, согласитесь!

Кошкин не согласился.

– Мало ли в Петербурге трактирщиков по имени Михаил…

Но Воробьев так просто не сдавался:

– Может, не мало, только уж больно та дама, с которой было свидание у Николаши, на Юлию Михайловну похожа! Дама в теле, светловолосая, в каракулевой шубе. И у Соболевой, представьте, как раз такая шуба есть!

– Откуда знаете?

И Воробьев, водрузив чемоданчик прямо на стол Кошкина, с готовностью извлек из него настольную фотокарточку под стеклом и в бронзовой рамке.

Это был семейный портрет Соболевых, сделанный во дворе их дома. Дата в углу – декабрь 1892. На фотокарточке в центре стоял Денис Соболев, по левую его руку еще живая Алла Яковлевна, а по левую – супруга. И правда в каракулевой шубке. Дети были на переднем плане, а как раз возле Юлии Михайловны примостился довольный чем-то Николаша. Сестра Соболева, скромно жалась за плечом матушки, будто бы случайно здесь оказавшись.

А эту бронзовую рамку Кошкин как будто даже видел прежде. На столике в передней Соболевых.

– Где вы это вязли? – строго спросил Кошкин.

– Позаимствовал вчера у Соболевых, – не краснея, признался Воробьев. – Я… ненадолго заглядывал, чтобы одну вещь передать Александре Васильевне. Очень уж удивился, как увидал эту каракулевую шубу – тогда-то у мня вся картина и сложилась! Хотел сразу вам фото показать, да вас не было уже в кабинете. А карточку я верну непременно, не беспокойтесь!

– Уж потрудитесь… – отчитал Кошкин, но без энтузиазма. Улика и правда была любопытной – нужно отдать должное Воробьеву. – А мальчишка-то что? Вы с ним хоть поговорили?

– Поговорил. Нет, не знает он ни цыганку, ни Николая Соболева – копеек лишь выклянчил… Но, согласитесь, как удачно сложился тот разговор!

Возможно…

Да, и имя трактирщика, и каракулевая шуба могли быть обыкновенными совпадениями… Но Кошкин, признаться, цеплялся теперь за любую мелочь, потому что дело вдовы Соболевой определенно застопорилось. Поиски цыганки ни к чему не привели; повторный анализ следов на тростях Лезина тоже ничего не дал, хотя Воробьев изо всех сил старался – Кошкин это вполне оценил.

Многие надежды он возлагал на водолаза, о коем хлопотал лично, но и погружение водолаза на дно пруда за особняком Лезина опять не дало ничего. Лезин даже поглядеть на то действо не вышел: точно знал, что ищут не там. Если он и причастен к убийству Соболевой, то добро сбросил в Неву – это куда более разумно.

– Может, стоит в Неве и поискать? – предложил тогда деятельный, но наивный, как дитя, Воробьев. – В Большой Невке – под Строгановским мостом. Он наверняка там перебирался.

Кошкин, подумав недолго, покачал головой:

– Как вам сказать, Воробьев… В прошлом месяце драка случилось в одном кабаке на Сенной: один выпивоха другого порезал. Приехала полиция, хулигана арестовала. Он опосля точно показал, куда именно нож скинул в речку на Екатерининском канале. Здесь, говорит, стоял, и здесь скинул. Тоже отправляли водолазов нож искать…

– Не нашли?

– Нашли. Нашли турецкий ятаган, револьвер и труп утопшей накануне девицы. Нож не нашли. Нева – речка непредсказуемая, Воробьев. Бог его знает, что там найдешь, только не то, что ищешь. Тем более что Лезин – или кто бы то ни был – после убийства Соболевой с таким же успехом мог вернуться через Елагин мост, а не через Строгановский. Да и после до его особняка мостов – не сосчитать. Никто нам не позволит всю Неву обыскивать в поисках пары картин и каминных часов.

– Кроме картин и часов, Степан Егорович, – поправил Воробьев, – исчезло еще четыре подсвечника и шкатулка с украшениями.

– Благодарю за подсказку, Кирилл Андреевич, – не стал спорить Кошкин. Потом поглядел на циферблат и решил, что время уже позволяет навестить Лезина еще раз. Пусть фактов, доказывающее его причастность к убийству Соболевой, пока не было – у Кошкина все же имелось, что ему предъявить, и оставлять в покое этого господина он не собирался.

* * *

На этот раз господин Лезин встречал полицейских уже на крыльце своего богатого дома, лично. Позади – двое крепких лакеев. Разговор, впрочем, повел непринужденно:

– Неужто вы, наконец, возвращаете мои трости, господа? – зло усмехнулся он. И сделал знак парням немедленности снести их на задний двор, не глядя.

А там уже полыхал большой костер, выпускающий черный дым в осеннее небо. Воробьев даже дернулся, желая воспрепятствовать: видать, рассчитывал повторить анализ, если понадобится в будущем. Но поздно.

– Могу ли я быть еще чем-то полезен доблестной полиции? – продолжал насмешничать Лезин. – Желаете перекопать весь мой сад, обыскать подвал, чердак, выгребную яму?..

– В этом нет нужды, – холодно прервал его Кошкин, – видите ли, следствие и впрямь решило пересмотреть дело двадцати восьмилетней давности, потому как нашелся новый свидетель. И он готов давать показания. Кажется, Григорий Осипович, актрису Журавлеву убил вовсе не Шмуэль Гутман, как мы все думали.

Лезин поутих. Сделал знак второму лакею пойти прочь и прищурился:

– Вдове Глебова суд не поверит, вы же это понимаете? Вздорная безграмотная баба вспомнила, спустя столько лет, ее благоверный совершил убийство, а помог ему скрыть улики такой добропорядочный господин, как я? Какие глупости! Глебов бы и сам посмеялся над нею, если был бы жив.

– Но увы, Глебов мертв, – отозвался Кошкин. – Только я говорил не о его вдове, а об еще одном фигуранте дела. О том самом, на которого вы с Глебовым свалили убийство актрисы.

– Этот пройдоха Гутман еще жив?! – ничуть не смущаясь, уточнил Лезин.

Холодно, с затаенным вниманием глядел на Кошкина несколько мгновений, а потом расплылся в неискренней улыбке:

– Что ж мы на улице беседуем, господа? Где мои манеры? Пройдемте ко мне в кабинет, прошу.

Он сделал радушный жест рукой, приглашая идти вперед, а Кошкин успел бросить взгляд на Воробьева, мол, держи ухо востро.

От этого господина всего можно было ожидать, вплоть до засады в стенах дома, нападения исподтишка и отравленного кофе. Но револьвер Кошкина был при нем, как всегда. Воробьев держался напряженно, хмурился и не очень-то хотел поворачиваться спиною к Лезину – не выкинул бы чего от страха.

– Вы правы, господин Гутман жив, – продолжил Кошкин уже в кабинете, устроившись в том же кресле, где сидел когда-то, и помешивая ложечкой кофе. – Представьте себе, он недавно объявился в Петербурге, пришел в полицию сам и готов давать показания. У него есть некоторые интересные сведения. Уверяю вас, они и правда интересные и вполне способны доказать вашу, Григорий Осипович, вину.

Кошкин многозначительно хмыкнул и рискнул отпить кофе. Воробьев к чашке даже не прикоснулся и глядел на начальника с живым любопытством.

Кошкин пока и сам не знал, к чему приведет его откровенная ложь. Удачей было уже то, что Лезин поверил, будто Гутман жив, и факт этот его точно заинтересовал. Гутман ведь и правда мог много чего рассказать – в теории.

Но Кошкин как будто ошибся.

– Боюсь, вы откровенно блефуете, – прищурился Лезин, глядя на него через стол. – Вы, Степан Егорович, выходит, и половины не знаете всей правды о том, что случилось на даче Глебова тогда. Иначе бы вам в голову не пришло обвинять меня.

Еще немного подумав, Лезин вдруг откинулся на спинку и резко отворил ящик стола. Воробьев дернулся – и в то же мгновение в руке протеже блеснул револьвер. Хорошая реакция. Только Лезин извлек из ящика всего лишь большой плотный конверт. Довольно потрепанный. И со вздохом повертел в руках.

Револьвера он не увидел из-за стола, слава Богу, а Воробьева Кошкин наградил тяжелым взглядом. Протеже густо покраснел и спрятал оружие.

– Право, не знаю, зачем я это делаю… – вздохнул Лезин, кажется всерьез. – Наверное потому, что мне невыносимо думать, что кто-то всерьез обвиняет меня в убийстве Розы. Ведь вы не только убийство актрисы хотите мне приписать, не так ли? Она была необыкновенной… Роза. Такой чистоты и искренности, мягкости и наивности я в ни в одной девушке не видел ни до нее, ни после. Я не святой, уж точно, но у меня бы рука не поднялась причинить ей зло. Что касается Гутмана и Глебова, – он тяжело поглядел на Кошкина, – эти двое получили то, что и заслуживали. Один всю жизнь провел на каторге и, думается мне, там и скончался, а второй до последнего дня мучился осознанием вины за убийство Журавлевой. Хотя он не убивал ее, конечно. Ни нарочно, ни нечаянно. Вот Глебов удивился бы, узнав правду!

Лезин, вполне довольный собой, уверенный – передвинул конверт Кошкину. Великодушно позволил:

– Оставьте себе. Делайте с этим, что хотите. Можете даже передать ее родственничкам, если духу хватит.

Кошкин, усомнившись ненадолго, здесь же распечатал конверт и вытряхнул на стол несколько пожелтевших от времени страниц, испещренных уже знакомым ему почерком. Почерком Аллы Соболевой. Один край у всех страниц был рваный – кажется, их вырвали из дневников вдовы. Вероятно, не из тех дневников, что уже прочел Кошкин: там вырванных страниц не имелось точно. Но вот те оставшиеся, что похитили у Александры Васильевны… вполне возможно.

Лезин, закрыв ящик, встал из-за стола и мимо полицейских прошел к окну. Глядя на полыхающий на заднем дворе костер, с ленцою в голосе пояснил сыщикам:

– Тогда, на даче Глебова, когда я понял, что скоро в доме будет полно полиции, я первым делом отправился в комнаты Розы и отыскал ее тетрадки. Я знал, что она ведет дневник, она и не скрывала. И я догадывался, что, скорее всего, она написала в них больше, чем следовало. Тетрадки я забрал. Позже, как полиция все обшарила да уехала, вернул и посоветовал горничной их забрать да припрятать. При случае, отдать Розе. Но кое-какие листы возвращать не стал. Не дай Бог бы эти страницы попали в руки полиции двадцать восемь лет назад.

Кошкин глядел настороженно – и на страницы якобы из дневника Соболевой, и на Лезина. Не подделка ли? С какой стати Лезину вообще следует верить?

– Неужто вы были влюблены в юную Соболеву? – жестко спросил он. Даже отметил, как невольно дернулся Лезин при тех словах. – Извольте, не могу этому верить. Если были влюблены, то как могли позволить Глебову остаться с нею в музыкальном салоне в тот вечер? Ведь вы нарочно их оставили вдвоем! Не пришли на помощь даже когда она вас звала! А все для того, чтобы было, чем шантажировать Глебова!

– Да, я тоже виноват перед нею, не спорю, – отозвался Лезин удивительно спокойно. – Но все, что я делал, я делал ей во благо. Деньги Глебова, все это, – Лезин сделал широкий жест, будто обхватывая все, что его окружает, – могло бы принадлежать ей, ровно, как и мне. Я ведь сватался к ней. Она могла бы быть свободной от старика Соболева и счастливой. И она смогла бы полюбить меня со временем, я знаю. Несмотря на все мои пороки, смогла бы. Она была еще замужем тогда за этим дурачком Гутманом, но, порой, она так на меня смотрела, по-девичьи смущалась и краснела, что… мы могли быть счастливы с ней. Оба. А не прожить свою жизнь так, как прожили. Я ведь из-за нее так и не женился ни на ком. Мой крест.

Кошкин уловил одно:

– Вы сватались к Алле Соболевой?

– Просил ее руки у Бернштейнов, – поморщился Лезин. – Сразу после суда. Полагал, что они позволят дочери быть с человеком, который ради нее горы свернет – а я именно таким и был. Это ведь я задействовал все связи, чтобы ее имя нигде не прозвучало. Уговорил и Глебова молчать о ней, и Гутмана, прислугу на даче.

– Но Бернштейны отказали… – задумчив произнес Кошкин.

– Ее брат назвал меня оборванцем в гороховом пальто[17] и велел убираться подобру-поздорову. А отец Розы и вовсе не посмотрел на меня, только сказал какэр[18] и сплюнул под ноги…

– Вы поэтому их убили?

– Что вы, нет! – запросто отозвался Лезин. – Я не настолько честолюбив. Поверьте, называли меня словами и похуже. Я убил их, уничтожил весь род Бернштейнов подчистую не поэтому. Не только поэтому, точнее. Поглядите на факты, Степан Егорович. Розу убили, едва она написала завещание в пользу своего пасынка. Все эти годы она была ценна для родни своего мужа только как наследница состояния. А останься Бернштейны живы десять лет назад, всем бы сейчас владели ее братья и племянники, а не она. Словом, не вели я убить Бернштейнов тогда, уверен, Роза погибла бы еще тогда. Я все это сделал для нее. Теперь верите, что я бы пальцем ее не тронул?

Глава 22. Роза

август 1866

Августовская ночь – темная, душная, огненно-жаркая, будто стоишь возле горящего камина, а не перед распахнутым окном… Роза всегда избегала настежь открывать окна в своей спальне, боялась, что налетят мотыльки с комарами. Здесь, вдали от города, их было видимо-невидимо!

Но сегодня даже комары не пугали. Заплаканная, почти что в истерике после безобразной ссоры со Шмуэлем, она бросилась к окну, едва муж хлопнул дверью, и желала поглядеть, куда он пойдет! Выйдет ли из дому, чтобы остыть или и правда отправится к Журавлевой, чтобы… как он сказал – чтобы отбить ее назад? Розе при одной этой мысли становилось невыносимо больно, тошно и гадко… а впрочем – она тотчас услышала, как хлопнула дверь внизу, а вскоре фигура мужа в белой сорочке показалась у крыльца, под самыми ее окнами.

Роза перевела дух. Слава Богу, не пошел к Журавлевой. Они просто поссорились: с кем не бывает. Шмуэль это все в сердцах сказал! Вовсе он не собирается возвращать эту бесстыжую актрису!

Роза стала отирать со щек слезы да собиралась уже окликнуть мужа… но тут увидела картину просто вопиющую!

Чуть поодаль от крыльца, на качелях возле кустов смородины, сидела женская фигурка в темном платье. Роза бы и не заметила ее в ночи, если бы не золотистые волосы, которые принадлежать могли только одной женщине. Это была Журавлева. Откуда она взялась там?! Будто нарочно кого поджидала!

С минуту Роза, вцепившись пальцами в оконную портьеру, будто это была спасительная соломинка, стояла, не в силах отвести взгляда от золотистых волос Журавлевой. Боялась дышать. Боялась подумать, что та станет делать. Молилась, чтобы Шмуэль не заметил мерзавку, чтобы хлопнул дверью снова да вернулся в дом. Она бы простила его непременно! Тотчас!

Душно и терпко пахли садовые травы, трещали сверчки. Мотылек взмахнул крыльями совсем рядом с лицом Розы и опустился на занавеску. И тогда-то мирную тишину ночи прорезал обманчиво-сладкий голос Журавлевой:

– Шмуэль? Это ты?

Муж обернулся. Охотно, не раздумывая, направился к ней.

Роза не слышала, о чем они говорили. Стояли интимно-близко, беседовали. Шмуэль придерживал рукою веревку качели рядом с ее головой. Когда Роза услышала мелодичный смех Журавлевой – глядеть на ее золотистые волосы стало совсем невмоготу. По щекам опять покатились горячие, выжигающие кожу слезы, а глаза заволокло пеленой.

Роза отпрянула от окна. Прижалась спиною к стене и – зажмурилась, отгоняя слезы. Хватит! Роза не знала, что станет делать, но не сделать ничего она не могла. Вся она была будто наэлектризована, даже руки подрагивали, а мысли метались, не позволяя сосредоточиться. Оттолкнувшись от стены, она решительно бросилась наружу, в коридор, быстро взбежала по служебной лестнице на этаж, где располагались комнаты Журавлевой и Глебова.

Глебов спал – пьяный и совершенно ничтожный. Роза видела через приоткрытую дверь его босую стопу, свесившуюся с кровати. А спальня Журавлевой пустовала.

Роза не знала толком, зачем пришла. Дождаться Журавлеву и поговорить? Да нет, о чем им разговаривать?! Роза ни видеть, ни слышать ее не хотела! Она хотела лишь сделать мерзавке так же больно, как та уже сделала ей! В отчаянии, движимая порывами, Роза схватила с туалетного столика гребень актрисы и швырнула его в угол. Тут же схватила книжку, попыталась разорвать – да за этим занятием и застала ее Журавлева, явившаяся совершенно неслышно.

– Роза?! – изумилась она, но как будто даже не разозлилась. Она улыбалась. – Что, позвольте спросить, вы делаете, милочка?

– Я… я ждала вас, – нашлась Роза.

Нисколько ни смущаясь положила книжицу обратно и на ходу выдумала тему для разговора:

– Хотела спросить, это правда, что вы бросаете театр и едете с Глебовым в эту… Сербию, кажется?

– Правда, – легко отозвалась актриса. Подобрала книжку, попыталась разгладить смятые страницы и стала запросто рассуждать. – А отчего бы не поехать? Век актрисы короток. Мне уже двадцать три и, коли за шесть лет в театре так и не добилась значимых ролей, верно, и впредь не добьюсь. Представьте, девицы, что после меня пришли, уже давно главные роли разучивают… да что там, вам невдомек, до чего это обидно. А поеду с Глебовым – быть может, и женится. Там все попроще, я слышала…

– Так вы замуж хотите?! – с деланой усмешкой, зло произнесла Роза. – А Глебову, помнится, другое говорили!

– Да мало ли что я говорила! – рассмеялась та. Однако прикрыла за собою дверь, чтобы, видимо, будущий жених не услыхал. И поучительно, чуть свысока заговорила: – хотите чего-то добиться от мужчины, Роза, не вздумайте с ним спорить. Соглашайтесь и мягкою силой настаивайте на своем. Вы как дитя, ей-богу.

Насмешливый этот тон разозлил Розу и того больше:

– Нечего меня жизни учить! Я-то замужем давно, и мне врать для этого никому не приходилось!

А Валентина – мерзавка – насмешничала и того больше:

– Ну хорошо-хорошо, не гневайтесь, Розочка! Да только счастливой жене в ночной час пристало не с бесстыдницей, вроде меня, ругаться и книжки ее портить, а молодого своего мужа жарко обнимать. Который, к слову, нынче на кресле в гостиной спит, как пес приблудный… Смешная вы, Розочка, ей-богу, я даже разозлиться на вас не могу!

И снова она рассмеялась. Всплеснула белыми руками и запрокинула голову… совсем как на той фотокарточке у Шмуэля… И в Розу словно бес вселился. Злость, обида, ревность – все сплелось воедино! Сжав кулачки, чтобы руки не дрожали так сильно, Роза, даже коротко разбежавшись, вдруг со всей силы толкнула мерзавку в грудь.

А та подвоха не ожидала. Не успев ни руками всплеснуть еще раз, ни переступить для устойчивости, ни даже охнуть, Валентина почти что плашмя упала назад. Да позади камин был в стене – с массивной мраморною полкой и лепниной. На самый его угол Валентина и налетела с размаху головой со своими красивыми золотистыми волосами.

Роза от ужаса закрыла руками лицо, глухо вскрикнула. Перепугалась до смерти. Тем более что на лепнине остался отчетливый бурый след. И Роза глазам своим не поверила, когда после такого удара Валентина простонала что-то невразумительное, поморщилась явно от боли – но оперлась рукой на пол и попыталась встать. Роза, сейчас же забыв обиды, бросилась ей помогать, лепетала что-то, заискивала. На затылок ее ушибленный и поглядеть боялась.

Но Валентине как будто повезло. Пошатываясь, прихрамывая, она все-таки сумела встать на ноги и даже дойти до постели. С трудом, как древняя старуха, подняла руку и коснулась пальцами своего затылка… На пальцах была кровь.

Роза четко ее видела, и у нее все холодело внутри при мысли, что это она натворила…

– Быть может, за врачом послать?.. – заискивала Роза. – Или хоть Нюрочку? Она бы вам компресс сделала или чай какой…

Но Валентине рана на голове как будто совсем не помешала быть такой же мерзавкой, как прежде. От помощи она грубо отказалась.

– Ступайте спать, Роза… надоели вы мне – сил нет. Девушка из хорошей семьи… видала я таких… Уходите!

И приступ жалости снова сменился на горячую обиду. Навязываться Роза не стала, хмыкнула и ушла.

– Ничего, оклемается! – зло думала она, уже засыпая в своей постели. – С такими бесстыжими ведьмами никогда ничего не случается! Всегда ведь только добрые и порядочные люди страдают…

Глава 23. Кошкин

Судя по дневниковым записям, Алле Соболевой так и не пришло в голову, что это был последний раз, когда она видела актрису Журавлеву живой. Точнее, прийти-то пришло – но соотнести это с последующими печальными событиями на даче Глебова, она не сумела.

Кошкин, не раз и не два перечитав вырванные из тетрадки страницы, пришел к выводу, что Алла так и не поняла, что смертельную рану актрисе Журавлевой нанесла именно она. Ведь и правда – оставляла она Валентину, казалось бы, в полном здравии; поутру, не найдя в доме ни мужа, ни его прежней любовницы, выдумала сам собою напрашивающийся ответ, что они сбежали. Вместе. Как, собственно, муж и грозился поступить. Ну а после приняла, как непреложную истину, что Шмуэль Гутман убил Журавлеву – ибо именно так, твердили все вокруг. О способе убийства, думается, ей едва ли кто-то стал бы рассказывать.

Кто знает, может, расследование пошло бы иной дорогой, останься Гутман на виду в тот день, останься он в доме. Но, на свою беду, он куда-то уехал и алиби свое обеспечить не смог. Вероятно, и правда поехал за доктором для Журавлевой, как и отвечал на допросах. Ночью Журавлева почувствовала себя куда хуже, Глебов спал пьяным сном, а Гутман, ночевавший в гостиной, а не при своей жене, оказался достаточно трезв, чтобы решиться ехать за доктором.

Нелепое стечение обстоятельств.

Что любопытно, Кошкин сумел разобрать записи безо всякого перевода и помощи Александры Васильевны. Слова на идише, конечно, встречались, но, то ли научившись понимать язык благодаря предыдущим изученным дневникам, то ли просто улавливая общий смысл, Кошкин вполне справлялся. И даже подумал, что напрасно девица Соболева не отдала ему все дневники сразу – глядишь, вторая их часть (самая важная, к слову) и не была бы похищена.

Не давало покоя только одно – что, если эти страницы, якобы вырванные из тетрадки Аллы Соболевой, – фальшивка, да и только? Что, если Лезин в очередной раз захотел обелить себя, а для того свалил вину на покойную Соболеву?

В этом вопросе очень бы помог сейчас господин Воробьев с его микроскопом…

Кошкин изучал дневниковые страницы в кабинете, в жилой своей квартире. Светлана давно спала – шел четвертый час ночи. Воробьев, вероятно, тоже спал, но Кошкина это не смутило: собрав страницы, что отдал Лезин, собрав все дневники, он наскоро переоделся и собрался ехать на Фонтанку.

Только перед выходом заглянул в спальную – предупредить Светлану.

– Уже утро? – сонно изумилась она, когда Кошкин наклонился поцеловать на прощание.

– Нет, спи, родная. Мне на службу надобно – дело срочно.

– Останься, Степа… – не поднимая век, попросила она. Задержала руку на его плече.

– Не могу, – шепнул он – но Светлана уже спала.

И все же именно сейчас Кошкин почувствовал себя счастливейшим из смертных – когда поцеловал ее безвольную руку и осторожно уложил поверх одеяла.

Но дело и правда было безотлагательным. Экипаж удалось раздобыть, и теперь он скоро катился по опустевшим улицам. Как только прибудет на Фонтанку, Кошкин намеревался послать за Воробьевым, и тот, конечно, явится – куда ему деваться.

Хотя расстались после допроса Лезина они вчера не слишком хорошо…

* * *

– Куда вы, Степан Егорович?! Как же так? Он же признался в убийстве Бернштейнов! Только что! Отчего же вы его не арестуете?!

Кирилл Андреевич, едва не забыв свой чемоданчик у Лезина, бежал за начальником и искренне недоумевал, почему тот столь запросто уходит.

– Не шумите, господин Воробьев, сделайте милость просто сядьте в экипаж! – Кошкин и сам был зол, что убийство Бернштейнов, похоже, так и останется нераскрытым. Но сделал над собой усилие и постарался объяснить: – Доказательств вины Лезина нет! Ни одного! Фактов нет! Улик нет! Есть только слова – а от слов на суде он, конечно же, откажется!

Воробьев, чье лицо от негодования пошло красными пятнами, стоял на своем – упрямец – и даже в экипаж садиться отказался:

– Преступники не должны оставаться на свободе! – отчеканил он, яростно, требовательно глядя на Кошкина. – Мы ведь для того и служим с вами в полиции, Степан Егорович! Следует сделать хоть что-то!

– И что вы можете сделать? Улики ему подбросить? Ну уж нет – не вздумайте, если дорожите местом. Вы обычно весьма сдержаны, вот сдержитесь и на этот раз, Воробьев! Закон превыше чувств, порывов и даже, если хотите, справедливости.

– Да неужто! – с вызовом бросил тогда Воробьев.

Будто намекал на что-то.

Известно на что – на то, что сам Кошкин закон, порою, обходил весьма ловко.

– Сядьте в экипаж, Воробьев, нам пора ехать, – вяло отмахнулся на это Кошкин. Спорить не посчитал нужным. Воробьев, однако, смотрел волком и подчиниться отказывался. Кошкин настаивать и не собирался: – Не хотите? Ну и черт с вами!

Хлопнул дверцей изнутри и велел трогать.

А теперь, выходит, Кошкин снова в Кирилле Андреевиче нуждался. Наверное, и можно было кого другого сыскать, кто получше в почерковедении разбирался, но Кошкин как будто к своему протеже привык. Порой и симпатизировал его горячей преданности делу. Да и тот, должно быть, давно остыл и понял нелепость своих требований.

Сколь сильно же удивился Кошкин, когда, прибыв на Фонтанку, он обнаружил там оживление, какого вовсе не ждал в четыре часа ночи. В кабинетах всюду горел свет, а по неясным обрывкам фраз в коридоре он понял лишь, что вечером накануне был поднят штат сотрудников – для обыска в пруду. И будто бы что-то во время обыска нашли.

– Картины…

– Подсвечники, как в деле описаны…

– Часы серебряные…

Шептались то тут, то там и странно поглядывали на Кошкина, покуда он, не зная, что и думать, мчался в свой кабинет. Застал здесь и помощника – секретаря.

– Что за обыск?! – с порога вскричал Кошкин. – Кто велел?

– Так Воробьев… по вашему распоряжению.

Кошкин побледнел.

Дурак… Какой же дурак… Да и он сам не лучше: это ж он надоумил Воробьева, что улики Лезину можно и подкинуть…

– Где он? – едва разжав сведенные судорогой челюсти, спросил Кошкин.

– У Соболевых, в городском особняке теперь… – тяжело сглотнул секретарь, вытянувшись по струнке.

Кошкин не понял:

– Почему у Соболевых? Они здесь причем?

– Так… обыск-то был у Соболевых. В Терийоках, на даче у них… Там Кирилл Андреич добро, похищенное у вдовы Соболевой нашел – в пруду. Теперь кинулся и городской их особняк обыскивать. Я думал, вы знаете, Степан Егорыч, право слово…

* * *

Уже на подъезде к особняку Соболевых было очевидно, что в доме переполох. Полицейские экипажи, извозчики, дворники, сыщики всех чинов, адвокаты и – разумеется – журналисты. С трудом, едва прорвавшись через толпу зевак, Кошкин проник внутрь. В самом доме было ненамного спокойнее – должно быть, и детей малых перебудили.

Кошкин крутил головой, выискивая одного-единственного человека, с которого готов был содрать три шкуры прямо здесь, в гостиной – но Воробьев выскочил на него сам. Взбудораженный, взъерошенный, но с горящими, как у гончего кобеля глазами.

– Есть, Степан Егорыч! Трость! Мы нашли ее!

– Где? – тотчас откликнулся Кошкин. И решил содрать шкуру с подчиненного чуть позже.

А тот, будто и не было ссоры, и вины своей совершенно не чувствуя, живо сопроводил начальника в соседнюю залу. На диван здесь были свалены кучей трости – деревянные, темные, светлые, с набалдашниками и без. Словом, Воробьев воплотил то, что собирался сделать давно уже. Что и надо было сделать, по правде говоря.

Да и идея обыскать дно пруда на даче Соболева возникла у Воробьева как раз после опыта с Лезиным. Кто же знал, что на этот раз попытка будет удачной? Покуда ехал сюда, Кошкин передумал всякое. Допускал, что Воробьев и правда подкинул улики на дачу Соболева. Однако сейчас, в доме, все больше убеждался, что улики самые что ни на есть подлинные.

– Трости принадлежат Денису Соболеву? – спросил он.

– Да! – подскочил к нему Воробьев. – И вот, глядите!

Сунул ему под нос еще одну трость. Довольно простую, без изысков, цвета ореха и с тяжелой угловатой ручкой. Мельком Кошкин отметил, что набалдашник этот имеет что-то схожее с молотом по своей форме и, вероятно, мог бы быть орудием убийства вдовы Соболевой.

Но главное – на светлом дереве и без увеличительного стекла были видны бурые потеки.

– Въевшаяся в дерево кровь, – с готовностью подсказал Воробьев. – Ее явно пытались почистить – да не вышло. В лаборатории сделаю более точный анализ, но я успел уже капнуть раствор перекиси водорода. Шипит – а значит, это кровь, Степан Егорович.

Кошкину пришлось прочистить горло, отчего-то слова шли с трудом. Все четче он понимал сейчас, что дурак, с которого и надобно спустить три шкуры – это он сам и есть. И не только дурак… это что же – он покрывал убийцу, выходит? С убийцей Соболевым подружиться захотел. Чтобы тот о разводе его любовницы похлопотал.

– Где нашли?

– В гардеробе у Соболева, среди прочих тростей. Это его, сомнений нет, Степан Егорыч.

– Как сделаете анализ, Воробьев, трость надобно передать Нассону. Пускай подтвердит, могла ли она быть орудием убийства. И все же… – Кошкин сделал над собою усилие и сумел посмотреть в лицо подчиненному: – кто дал вам право, Воробьев, прикрываясь моим именем…

Кошкина грубо прервали – настежь распахнув дверь:

– Кирилл Андреевич! Нашли! В спальной у Соболева!..

И лишь доложившись, полицейский чин заметил Кошкина, сконфузился, не зная теперь, к кому обращаться, но Кошкин отмахнулся – не до того было. Вперед Воробьева он бросился в гостиную, а оттуда по лестнице наверх.

На втором этаже застал и членов семьи Соболева. Надо признать, все, кроме, разве что, Александры Васильевны, вели себя сдержанно, отстраненно и с большим достоинством. Даже Юлия Михайловна, которая лишь холодно заявила, что все это – сплошное недоразумение.

А вот сестра Соболева как будто была близка к обмороку: бледна невероятно и едва стояла на ногах.

– Подите к себе, Александра Васильевна, вам лучше прилечь, – искренне посоветовал Кошкин.

Та слабо кивнула, но с места не двинулась. А Воробьев – влюбленный в нее или нет – состояния девицы даже не замечал. Вихрем он пронесся к месту обыска и ничего вокруг не видел.

Что бы там ни было, нашли вещицу в большом шкафу в той же гардеробной. На самых антресолях, за шляпными коробками с цилиндрами Дениса Васильевича. Оттуда с большой осторожностью извлекли нечто, обернутое газетой. Развернул газету сам Кошкин и, хмыкнув, тотчас сообразил, что это. Четыре толстые тетради в акварельных обложках.

– Мамины тетради?.. – Громко ахнула где-то позади Александра Васильевна. – Так они целы! Денис… неужто это ты взял? Зачем?!

Кошкину ответ на сей вопрос был столь же интересен, и он обернулся к Соболеву.

Денис Васильевич, как и все прочие, держался с достоинством. Обхватил себя за плечи, чуть не до судороги сжал челюсти, плотно сложил губы. Похоже, дал себе зарок ни слова не говорить без адвоката. Спроси его Кошкин – наверняка бы смолчал. Но на вопрос сестры, поколебавшись, все-таки молвил:

– Разумеется, я их не брал. Не имею понятия, откуда это здесь. – Тяжело поглядел Кошкину в глаза и ровным голосом произнес: – Если бы и взял, то непременно сжег бы, а не прятал в шкафу, как барышня. Прятать похищенное в шкафу – еще глупее, чем прятать на дне пруда на собственной даче. Надеюсь, вы понимаете, Степан Егорович, что тетради нарочно положил туда кто-то, кто имеет доступ к моему гардеробу?

Кошкин почувствовал, что теперь все взгляды обращены на него.

– Я опрошу ваших горничных и лакеев, разумеется, – столь же ровно ответил Кошкин. Обернулся к присутствующим: – дамы, господа, прошу всех, кто не имеет отношения к полиции, покинуть комнаты Дениса Васильевича. Даже вы, Юлия Михайловна! – опередил он Соболеву, собравшуюся уж воспротивиться.

Та подчинилась, в конце концов.

Ужасная ситуация, врагу не пожелаешь… Кошкину всегда нелегко давались допросы высокородных господ – да и для кого это легко, интересно? Но прежде он хотя бы имел возможность к таковым допросам подготовиться. Нынче же Воробьев его этого права лишил – приходилось импровизировать.

– Воробьев! – окликнул Кошкин. – Принесите трость.

Тот бросился исполнять – а Кошкин с Соболевым остались почти что наедине. Слава Богу, банкир не спрашивал ничего. Он, кажется, был уверен, что выйдет из истории без потерь – совершенно не волновался.

– Вам знакома эта трость, Денис Васильевич? – спросил Кошкин, когда предполагаемое орудие убийства доставили.

– В первый раз вижу, – пожал он плечами.

– Тем не менее трость была в вашей гардеробной. У вас есть предположение, как она могла туда попасть?

– Вероятно так же, как и дневники матушки.

– Тот есть, трость вам подбросили? Предполагаете, это сделал кто-то из прислуги?

Соболев мотнул головой:

– Не могу ручаться за каждого, но заверяю, что среди моей прислуги уголовников нет.

– И все же, кто-то из домашних слуг мог испытывать к вам неприязнь? – допытывался Кошкин – а больше следил за реакцией Соболева.

– Не представляю, кто бы это мог быть. С прислугой я обращаюсь подобающим образом, никогда не обижал обхождением или оплатой. И все же врагов – вне этого дома – у меня хватает. Полагаю, кто из этих врагов и проник в дом, дабы меня опорочить.

– Да, не исключено… – обронил Кошкин.

Но Соболева такой ответ как будто не устроил. Наверное, он рассчитывал на более горячую поддержку, потому как даже чуточку разволновался, пытаясь Кошкина убедить:

– Зачем мне убивать собственную мачеху? Да еще и столь жестоким способом! Это ведь ее кровь на трости? Эта женщина была моим единственным другом долгие годы! Ей я обязан всем, что имею сейчас! Что, кроме благодарности, я могу испытывать к ней? Мне незачем было торопить ее смерть хотя бы потому, что я и при жизни ее по факту владел всем ее имуществом!

– По факту – но не по закону! – веско и как всегда некстати заявил Воробьев.

Кошкин бросил в него убивающий взгляд и понял, что теперь-то точно размажет его по стенке.

– Воробьев! Выйдем, – велел он. Чуть мягче обратился к Соболеву. – Денис Васильевич, останьтесь в доме. Прошу вас покамест никуда не уходить.

– Я могу я пригласить своего адвоката?

– Да, разумеется. Но искренне надеюсь, что его услуги не понадобятся.

* * *

Воробьев настроя начальника, как всегда, не чувствовал и, возвращаясь в залу на первом этаже, где полиция устроила своеобразный штаб, вещал весьма бодро:

– Хорошо, что вы не стали арестовывать этого субъекта сразу, Степан Егорович, потому как нас прервали, и я не успел сказать вам самого важного.

– Неужто еще улики есть? – невольно удивился Кошкин. И понял, что снова обязан выслушать Воробьева, прежде чем задать трепку.

– Не то слово! Представьте себе, Степан Егорович, шубку нашли на даче. Ту самую, каракулевую!

Шуба, точнее полушубок рыжего цвета в мелкий завиток, и правда была накинута на спинку кресла.

– В передней висела, в доме Соболева, в Терийоках. Прямо на крючке. Я уж фотокарточку ту успел показать официанту трактирному – шубу узнал.

– А даму в шубе?

– Даму… говорит, волосы похожи, светлые под шляпкой, статью тоже похожа. Но вот лицо она спрятала – не разглядел.

Кошкин посматривал на шубу с сомнением. Кроя она была обыкновенного, никаких примечательных деталей не имела. Полненьких светловолосых дам в похожих шубах, особенно в феврале-месяце, при желании, найти можно сколь угодно.

А главное… Николаша ведь повеса тот еще. В дамочках переборчив. Он на гувернантку Мишину облизывается – а тут Юлия Михайловна. Банкирская супруга, возрастом лет на десять его старше. И лицом, прямо скажем, немиловидна – даже на самый невзыскательный взгляд. Обаяния в ней да женской привлекательности и того меньше. Нет, конечно, на всякий товар найдется купец – да только вообразить роман между Юлией Михайловной и Николашей не выходило у Кошкина, как бы он ни морщил лоб.

Ну а если не роман – то для какой надобности им встречаться тайком в нумере трактира?

– Юлия Михайловна признала, что шуба ей принадлежит? – спросил Кошкин.

– Не успел еще спросить. Виноват, Степан Егорович.

– Не успел? – делано изумился Кошкин. – Я уж думал, вы все на свете успели, Кирилл Андреевич! Вы хоть представляете, что, если выяснится, будто мачеху и правда убил Соболев – Александра Васильевна вам этого не простит?

– Как это не простит? – Воробьев даже покраснел от изумления. – Вы не правы, Степани Егорович! Александра Васильевна – девушка исключительно разумная! Конечно же она все поймет!

Кошкин только головой покачал, все больше и больше понимая, как непросто было бывшей жене Воробьева ужиться с таким субъектом. Произносить этого вслух он не стал, конечно только велел:

– Зовите сюда Соболеву, банкиршу. Немедля.

Покуда Кошкин дожидался, решил мельком оглядеть дневники Аллы Яковлевны. Ни одна из четырех тетрадок не была порвана или испорчена – их словно и вовсе не открывали. Лишь спрятали. И ведь Соболев прав: если бы он хотел, чтобы тетрадки не достались общественности, куда разумней их тут же сразу и сжечь. Прятать их логично лишь в одном случае: если есть расчет забрать позже да воспользоваться.

И, конечно, Кошкин поспешил открыть первую из тетрадок, чтобы убедиться – из нее и правда вырвали несколько страниц. Выходит, Лезин не солгал, те записи об убийстве актрисы Журавлевой и правда делала сама Алла.

Вчитываться Кошкин не стал – сделает это позже. А пока только пролистнул оставшиеся три тетрадки, допуская, что, может, и в них есть вырванные страницы? Этого, впрочем, не обнаружил, зато из последней, четвертой, вдруг бабочкой выпорхнул плотный листок и, проскользнув меж пальцев Кошкина, упал на ковер.

Это оказался всего лишь дамский карманный календарь за 1894 год. Карандашом здесь были обведены церковные праздники, постные недели, еще какие-то дни, которые Кошкин счел необходимым проверить при первой же возможности. А более всего выделялась одна дата, обозначенная даже чернилами.

Семнадцатое апреля.

И этими же чернилами рядом, поверх календарных чисел, было выведено имя: «Александръ». Что в очередной раз поставило Кошкина в тупик. Какой еще Александр? Очередной воздыхатель Аллы-Розы? А на семнадцатое апреля назначена их свадьба? Бред, но, ей-богу, Кошкин уже ко всему был готов…

А еще он обратил внимание, что убита Алла Соболева была спустя всего месяц с небольшим, после этой даты. К слову, странно, что Александра Васильевна ни словом о календарике не обмолвилась. Позабыла? Или сочла неважным?

Поразмыслить не удалось: в залу без стука ворвалась Юлия Михайловна и, свысока глядя на него из-под кустистых бровей, спросила:

– Чем могу быть полезна?

Спросила, впрочем, ясно давая понять, что полезной быть не собирается, а терпит это все, потому что супруг велел. Супруг ее, как успел заметить Кошкин, был единственным человеком в мире, перед которым Юлия Михайловна смиряла свою гордыню и, можно сказать, слушалась. Потому что ослушаться мужа в их купеческой среде – смерти подобно. А вовсе не из любви или уважения. Что касается любви, или хоть ее проявлений, этим банкирша Соболева, кажется, была обделена вовсе…

– Присаживайтесь, Юлия Михайловна, вот сюда, – спохватился Кошкин, убирая календарик в карман, – право, мне совестно, что мои коллеги ворвались к вам среди ночи и перебудили весь дом. Я этого не хотел, ей-богу: верите или нет, но без моего ведома подручный вот такое учудил…

– Так воспитываете плохо подручных ваших! – Юлия Михайловна величественно уселась на предложенное кресло и держалась запросто. – У меня вот в доме прислуга пикнуть без моего ведома боится – а вы своих разбаловали, видать!

– Разбаловал, – искренне согласился Кошкин. Даже улыбнулся: – мне бы такую как вы на Фонтанку – уж вы порядок бы навели.

– Еще как! Мигом бы!

Соболева улыбнулась тоже – и улыбку эту можно было бы счесть кокетливой. А вот взгляд оставался въедливым и строгим. Нет, Соболева вовсе не глупа: явную лесть она, конечно, разглядела – но лесть эта ей вполне нравилась.

И Кошкин решил продолжать в том же духе. Присел на подлокотник ее кресла и заговорил тепло и доверительно:

– Собственно, я осмелился пригласить вас, Юлия Михайловна, только чтобы извиниться за вторжение.

– Так я теперь могу идти? – хмыкнула Соболева.

– Да, конечно. Лишь позвольте посоветовать со всей искренностью: вам и вашим детям лучше некоторое время пожить вне этого дома. Вам есть где остановиться?

– Это необходимо? – нахмурилась Соболева. – Неужто вы вздумали арестовать моего мужа?

– Нет-нет! Денис Васильевич может не сомневаться в моей поддержке, но не я один занимаюсь расследованием убийства вашей свекрови. Сейчас, когда похищенные ценности из ее дома обнаружились в пруду на вашей даче… боюсь, садовника Нурминена полиция отпустит на свободу. Невиновность его теперь очевидна. А вот обыск в вашем доме – мне неприятно это говорить, поверьте… но это только начало. Вам следует подумать о себе и о детях, Юлия Михайловна.

Та вдумчиво кивнула, согласилась.

– Да, мне есть, где остановиться.

– Вот и славно. И еще вопрос: вам говорит о чем-то дата семнадцатое апреля? Быть может, день рождения, именины кого-то из родственников?

Юлия, будто в самом деле размышляя, покачала головой:

– Пожалуй, что нет. Не припомню. А что за дата?

– Это я и пытаюсь выяснить, – вздохнул Кошкин. – А имя Александр о чем-то говорит?

– Так Александра – золовка моя, – нахмурилась Юлия.

– Нет-нет, мужское имя. Впрочем, я вас понял…

– А, так постойте, – перебила Юлия, – семнадцатое апреля – день мученика Александра Свирского! Стало быть, это именины вашего Александра и есть!

– Стало быть… – согласился Кошкин, размышляя. – Но родственника с таким именем у вас нет? Может быть, Дениса Васильевича родственники? Или друзья семьи? Соседи?

Юлия Михайловна снова покачала головой и сослалась на мужа:

– Это вам лучше у Дениса Васильевича спросить – про его родственников.

Кошкин так и не понял, знакомо ей это имя, или нет… Но настаивать не стал.

– Как скажете, Юлия Михайловна. А что до ваших родственников? Ваш батюшка, если не ошибаюсь, трактирам владеет?

– Ошибаетесь! – высокомерно заявила Соболева. – Батюшка мой владеет мелочными лавками. Четыре штуки по столице. «Кривошеев и сыновья». Слыхали?

– Как же не слыхать… прекрасные лавки…

– Мясо с рыбой у них там, сладости, крупы, галантерея мелкая. А к трактирным да винным делам Кривошеевы сроду отношения не имели. Это уж вам, скорее, к Бернштейнам, родственничкам нашим. Они у нас виноделы. А где винодельня, там и трактиры, это всякий знает.

Кошкин вынужден был согласиться. Если Соболева не лжет насчет мелочной лавки, то ладная версия о ее тайных встречах с Николашей Соболевым только что рассыпалась прахом…

Но Кошкин не показал отчаяния. Пружинисто поднялся с места и, пройдя до кресла в углу, взял накинутую на него шубу.

– Вот еще что – это ваше, Юлия Михайловна?

Та в самом деле удивилась. Даже поднялась на ноги и подошла ближе, дотронулась рукой. Нахмурилась.

– Ну да, моя шуба, года два назад носила. Мы тогда на дачу в Терийоках весной еще по снегу ехали – я в шубе была. А осенью уезжать стали, я ее и оставила – велика она мне сделалась.

– А отчего же не велели по фигуре ушить? – поинтересовался Кошкин. – Хорошая ведь шуба – мех, опушка, как новые.

– Шуба, может, и хорошая, да не модная ужо стала. Я по два сезона одно и то же не ношу, Степан Егорыч, – в улыбке Юлии Михайловны снова мелькнуло кокетство.

Но Кошкин в этот раз не заметил. Допытывался:

– И ведь этой зимой вы на дачу в Терийоках не ездили?

– Зачем мне туда по зиме ехать? – искренне изумилась Соболева. – Вы бы видели какие там дороги зимой – захочешь не проедешь!

Однако судя по тому, что в этой шубке, оставленной на даче, некая дама щеголяла в Петербурге – кто-то захотел и проехал.

Кошкин еще не успел ничего спросить, а Юлия Михайловна, ухмыльнувшись, вдруг заявила сама:

– Ежели вам, Степан Егорыч, интересно, кто шубку после меня носил, так я вам запросто отвечу кто.

– Кто?

– Золовка моя – змеиная головка. Сашенька! Ее духами шуба пропахла!

* * *

Сперва Кошкин подумал, что Соболева попросту лжет, а значит, себя выгораживает – ведь Александра Васильевна даже сережек или захудалой брошки не носила, не то чтоб ароматами духов себя украшать. Да и шуба как будто ничем не пахла. А потому, как только банкирша ушла, склонился над мехами. И духов действительно не почувствовал. Разве что легкий травянистый запах, едва уловимый.

Но к сестре Соболева он все же заглянул – и Воробьев не упустил возможности за ним увязаться.

Александру Васильевну они застали в гостиной на втором этаже. Сидя возле окна, она держала на коленях распечатанное письмо и, сведя над переносицей брови, смотрела туда, где занималось зарею небо. Впрочем, заслышав шаги, тотчас отвлеклась, поднялась к ним навстречу, и лицо ее снова стало рассеянно-молящим:

– Степан Егорович, Боже мой, умоляю, скажите, что это не Денис забрал матушкины дневники! Это не мог быть он, кто угодно – только не он!

– Следствие во всем разберется, не волнуйтесь, Александра Васильевна.

Кошкин, пытаясь барышню успокоить, взял ее под локоток и помог снова устроиться в кресле. А заодно чуть наклонился к ней, желая удостовериться, какими духами она пользуется, и пользуется ли вообще. К удивлению своему, и правда уловил свежий травянистый аромат возле ее шеи. Весьма похожий на тот, что на шубе.

Девица смутилась и чуточку покраснела. А он нахмурился. Подозревать в чем-то это наивное создание хотелось меньше всего. И все-таки не спросить он не мог.

– Я всем обитателям дома задаю этот вопрос, вынужден обратиться и к вам. Александра Васильевна, если вы ездили этой зимой на вашу дачу в Терийоках, то не заметили ли там что-то странное? Может быть, незнакомых людей поблизости?

И смотрел выжидающе в ее искренние янтарно-карие глаза.

– Я не ездила в Терийоки этой зимой… – удивилась она вопросу. – Мы никогда туда не едем раньше апреля, когда дороги хоть чуточку подсохнут. Отчего вы решили, будто я ездила на дачу?

– Степан Егорович лишь предположил, полиция обязана этот вопрос задать каждому, – вступился за свою даму Воробьев и метнул в Кошкина сердитый взгляд.

Кошкину, впрочем, было все равно, да и Соболева ничуть не успокоилась.

– Не волнуйтесь, Александра Васильевна, только не волнуйтесь! – заверил тогда Кошкин преувеличенно бодро. – Кое-кто обмолвился, будто видел на вашей даче некую женщину в каракулевой шубе, вот я и выясняю, кто это был. Так значит, это были не вы?

– Нет, – уже с меньшим испугом заверила девица.

– И не гувернантка ваших племянников?

– Разумеется, нет, что за безумное предположение! – теперь в ее голосе послышался гнев.

Кошкин подумал, что, раз она так горячо заступается за гувернантку, можно лишь представить, как Александра Васильевна будет защищать брата, если Воробьев вздумает его арестовать.

– Однако какая-то дама определенно бывала на вашей даче, – деловито продолжил Кошкин, – и у следствия даже имеется предположение, что это дама пользуется некими душными сладкими духами. Так ее описал свидетель. Я могу доверять в этом доме лишь вам, Александра Васильевна, а потому прошу припомнить – подобный аромат вам знаком?

– У Юлии Михайловны ужасно душные духи… – неловко призналась Соболева. – И шубу каракулевую носила. Однако едва ли она сама поехала бы на дачу зимой. Для чего? Я слышала, там дороги совершенно невозможные до апреля. Пожалуй, что нет, Степан Егорович, это была не Юлия, и я не могу подсказать вам, что это была за дама. Да и в духах я слабо разбираюсь. Сама не пользуюсь ими вовсе… лишь мылом с отдушкой из лесных трав, – она невольно коснулась своей шеи. – Такое матушка мне дарила на каждый праздник.

– Матушка? – напрягся Кошкин.

– Да. Ее горничная на Черной речке, кажется, сама это мыло варит.

– Горничная? Сестра Ганса Нурминена?

– Да. У матушки была всего одна горничная.

Кошкин бросил короткий взгляд на Воробьева: любопытно замкнулся круг.

– А вы не знаете, Александра Васильевна, дарила ли ваша матушка еще кому-то такое мыло?

– Право, я не знаю…

– А вы сами? Быть может, дарили вашим горничным, подругам?

– Нет-нет! У меня единственная подруга – Елена Андреевна, но ей бы я не стала дарить то мыло, потому как Леночка его запах не выносит. И к чему эти расспросы про мыло – ведь вас интересовали духи?!

– Да, и духи тоже… – уклончиво ответил Кошкин. – И все же, возможно, вы знаете, где найти сестру Нурминена сейчас? Говорят, она уехала из столицы?

– Да, уехала. – Соболева отвела взгляд, помялась в нерешительности и молвила: – не так далеко уехала. К родственнице, в село неподалеку. У Маарики дочка болеет тяжело, муж умер давно уж. А как Ганса арестовали, жить вовсе не на что стало. Кто же ее с больной дочкой на работу возьмет? Я деньгами помогаю немного, каждую неделю стараюсь посылать – вот Маарика мне адрес и оставила, как уезжала. Я найду, если надо… только, ради Бога, Степан Егорович, – взмолилась Соболева, – не обижайте их! Не виноваты они ни в чем – ни они, ни Ганс!

А у Кошкина ком подступал к горлу – оттого, что не мог он этого пообещать. Глядел в ее совершенно чистые глаза и изо всех сил, наученные своей сыщицкой работой, пытался найти в них хоть намек на игру, на притворство. И не находил. Лишь яснее понимал, чем она так покорила Воробьева. Неловко было даже в мыслях подозревать девицу Соболеву в чем-то дурном…

– Вы были правы, насчет Нурминена, Александра Васильевна, – через силу все-таки отозвался Кошкин. – Он к убийству вашей матери не причастен. Даст Бог, вы не ошибаетесь и насчет его сестры.

Но адрес родственницы этой Маарики все же попросил записать.

А после, убрав листок в карман, показал девице Соболевой календарь из тетрадки ее матери:

– Вы видели его прежде?

– Да… ах, Боже мой, я ведь забыла вам о нем сказать! – ее щеки вспыхнули краской. – Полагаете, это важно?

Упрекнуть ее за недосказанность, за попытку обмануть, язык у Кошкина не повернулся. Наверное, и правда просто забыла. Чуть больше внимания к мелочам Александре Васильевне бы не помешало – но с кем не бывает?

– Может быть, и важно, – отозвался Кошкин. – Имя Александр говорит вам о чем-то?

– Нет… Кажется, у нас ни одного родственника по имени Александр нет. Не знаю, кто это…

– А дата – семнадцатое апреля?

– Нет…

И тут Кошкину показалось, что Соболева захотела вдруг что-то добавить – но не стала. Снова посчитала не важным, как с календарем? Недосказанности Кошкин не любил. Нахмурился и попытался надавить:

– Даже если это всего лишь предположение, догадка – прошу поделиться со следствием, Александра Васильевна! Неужто вы не хотите справедливости для вашей покойной матери?!

Соболева снова как будто попыталась что-то сказать – но тут вмешался Воробьев, чтоб его!

– Степан Егорович! Александра Васильевна ночь не спала, имейте сострадание!

Соболева, разумеется, снова замкнулась – и Кошкин метнул бешеный взгляд на бывшего протеже. Теперь-то он точно вылетит со службы так быстро, что свистнуть не успеет!

* * *

– Кто дал вам право, прикрываясь моим именем, через голову, устраивать все это! – выговаривал, понизив голос, чтобы не опуститься до крика, Кошкин пятью минутами позже. – Вы и свою карьеру уничтожили только что, Воробьев, и меня под монастырь подвели! Вы отдаете себе отчет?!

– Да, это было самонадеянно, и гнев ваш понятен, Степан Егорович, но ведь повезло! – Воробьев поправил очки и попытался улыбнуться. Сколь далеко зашел он на этот раз, он как будто не понимал… – Доказательства вины Соболева найдены, дело – считайте, что раскрыто!

– Раскрыто?! – переспросил Кошкин, чувствуя, что бледнеет от ярости. – Повезло?!

Хотя бывшему его протеже и правда именно что повезло с этим обыском… А Кошкин в везение не верил. Обыскивать подобный особняк в три этажа – и за сутки едва управишься. А этот парой часов обошелся? Да такой жирный улов!

– Так уж и повезло? – переспросил он другим тоном, прищурившись. – Вы ведь сразу комнаты Дениса Соболева велели обыскивать? Будто знали, где искать.

Неожиданно, но Воробьев отпираться не стал. Поколебавшись лишь миг, согласился:

– И правда знал. Я от Лезина вчера на Фонтанку вернулся, сидел у себя, да надумал почту разобрать. Я обычно этого не люблю делать… да много скопилось. Письму уже пять дней было.

– Какому письму? – напрягся Кошкин.

Воробьев молча поискал в папке с бумагами и подал распечатанный почтовый конверт. Получателям значился как раз Воробьев, а вот обратного адреса не имелось.

– Кто принес?

– Не могу знать, – пожал плечами Воробьев. – Было среди прочей корреспонденции из университета. Вы записку прочтите.

Лист в конверте – дешевая писчая бумага – был грубо свернут пополам. Почерк – мелкий, нервный, изломанный, с кляксами и описками. Похожий на мужской. А в тексте черным по белому, что, мол, убийца Аллы Соболевой – пасынок ее, Денис. В больших подробностях рассказано, где найти украденные ценности на даче в Терийоках, где Соболев прячет дневники, а где орудие убийства.

Вместо подписи значилось лишь: «Случайный свидѣтель».

– Про шубу не написано, шубу я сам сыскал, – добавил Воробьев, видя, что Кошкин прочел. – А все остальное – ровно там и было. И добро украденное притоплено прямо возле берега, даже водолаза звать не пришлось.

– Когда получаешь анонимку, Воробьев, первый вопрос должен быть, кто ее написал и зачем… – пробормотал Кошкин, осматривая лист со всех сторон. Новая улика так изумила его, что даже ярость притупилась. – Доносчику – первый кнут! Помните? Трость, дневники – все это могли запросто подбросить Соболеву. И отчего сразу за мной не послали, как прочли письмо?!

– Знал, что вы так и скажете – подбросили. Оттого и не послал.

Воробьев выше вскинул подбородок и продолжал упрямо, как баран, стоять на том, будто прав.

– И чего вы добились, Воробьев? Вы действовали через мою голову. Вы не имели полномочий проводить этот обыск. Результаты его не значат ровным счетом ничего!

– Будут значить, если вы подпишите соответствующие бумаги, Степан Егорыч, и возьмете проведение обыска на себя! Записку написал кто-то из слуг, случайный свидетель. Бог знает, из каких соображений написал – это можно и после выяснить! Да и кому бы понадобилось подбрасывать Соболеву такие улики?!

– Тому, кто его ненавидит так же, как вы, – жестоко отозвался Кошкин. – Или тому, кто рассчитывает жениться на его сестре, которая, вероятно, станет владелицей немалого состояния, после ареста Соболева.

Это был удар под дых – Воробьев даже отшатнулся. Нервно поправил очки. Пробормотал рассеянно, совершенно уязвленный:

– У меня нет причин ненавидеть Соболева… но он мерзавец, который дурно обращается что с сестрой, что с братом. И все из-за денег! Оттого я и допускаю, что он мог избавиться от мачехи. Да, было завещание в его пользу – но ведь Алла Соболева могла в любой момент переписать то завещание! А что до Александры Васильевны… право я никогда не думал, что у нее есть шансы стать владелицей состояния. Однако, если так случится, я буду бесконечно рад за нее. И, разумеется, откажусь от своих притязаний. После вашего упрека – так точно.

– И этим сделаете ей огромное одолжение! – столь же зло припечатал Кошкин. Ярость все еще клокотала в нем, а потому он сказал в порыве и то, о чем давно уже думал: – видеть вас в своем кабинете я больше не желаю. Благодаря же сегодняшней вашей выходке – извольте, но я стану хлопотать о вашем увольнении!

Ждал этого Воробьев или нет, но весть принял стойко. Коротко кивнул и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

* * *

Кошкин же чувствовал себя прескверно. Не из-за Воробьева: такому, как он и впрямь в полиции не место. С голоду не умрет, вернется к своим склянкам в университете, да и забудет все, как страшный сон! Но вот брать ли на себя ответственность за обыск в доме Соболева – Кошкин не знал. Чувствовал, что делать этого нельзя. Ведь именно того аноним и добивался! Он и записку эту треклятую отправил Воробьеву – знал, подлец, кто тотчас подорвется исполнять. Нет, это был не кто-то из домашних слуг, и не случайный свидетель. Свидетель написал бы Кошкину – не Воробьеву.

С другой стороны, не согласиться с Воробьевым в том, что Денис Соболев – мерзавец, каких поискать, Кошкин тоже не мог. И мачеху свою он отправил бы на тот свет недрогнувшей рукой, если бы это ему понадобилось. А ну как и впрямь были причины бояться, что та перепишет завещание? В таком случае – если Соболев и впрямь убийца, причем убийца осторожный, убедившийся, что замел следы – аноним с этой запиской и аккуратно разложенными в нужных местах уликами, сделал им доброе одолжение.

Ведь иначе, как и Лезин, Соболев бы просто ушел от наказания.

А потому Кошкин не представлял, что ему делать с обыском… Пойти на поводу у анонима или нет?

Дабы избежать объяснений с его собственным начальством, Кошкин даже не поехал более на Фонтанку. Отложил на день. И отправился домой, хотя еще и полудня не было.

Думал порадовать Светлану предложением прогуляться вместе, но… обойдя комнату за комнатой обнаружил, что ее нет. Комнаты были пустыми и как будто потускневшими. Не было Светланиных пальто и зонтика в передней, а горничная, потупив взгляд, бормотала, что госпожа ушли, ничего не сказав.

Мгновения, пока Кошкин мчался в спальную, а потом в гардеробную – чтобы увидеть, на месте ли ее платья – показались ему вечностью.

Платья были на месте. И чемодан стоял пустой. Даже любимые Светланины духи как обычно занимали место у зеркала. Значит, вернется…

А Кошкин выругал себя громко и не постеснявшись горничной. Неужто ему так и паниковать, как юнцу, да бросаться пересчитывать платья, каждый раз, как ей вздумается выйти без спросу? Кончится это когда-нибудь?!

* * *

Уже темнело, когда у самой парадной остановился экипаж. Не извозчик. Графский выезд, запряженный двумя гнедыми. Не дожидаясь помощи, Светлана сама отворила дверцу и скоро, придерживая на бегу шляпку, помчалась к их лестнице.

Щелкнул замок в передней, что-то взволнованно защебетала горничная, встречая хозяйку. Кошкин тяжелым взглядом из окна проводил экипаж и теперь отчитывал секунды, дожидаясь, когда горничная уйдет.

Час и впрямь был поздний: столь поздно и сам он со службы не всякий раз возвращался. А потому унизительных сцен ревности едва ли удастся избежать…

Однако сказать ничего Кошкин просто не успел. Когда вышел навстречу – наткнулся на бледное лицо Светланы с горящими, словно в лихорадке, щеками и такими же глазами. Нервными, расширенными, будто искрящимися.

– Володя стрелялся! – ее голос сорвался на крик, и, сама испугавшись, она зажала себе рот подрагивающими пальцами.

Кошкин обомлел. Тяжелый груз, что давил на его плечи почти что год, вот-вот должен был спасть. Стрелялся. Право, это лучшее, что мог бы сделать Раскатов для своей жены. Но о такой удаче – что соперник на это решится – Кошкин прежде и думать боялся.

Он и теперь, не спеша перевести дыхание, прежде уточнил:

– Мертв?

Светлана мотнула головой – отрицательно.

– Рука дрогнула. Щеку прострелил.

– Да что ж ты будешь делать! Твой муж даже застрелиться по-человечески не может! – бросил Кошкин в сердцах.

– Не говори так, пожалуйста…

Светлана заплакала, без сил оседая в кресло, и Кошкин действительно почувствовал себя скверно. Не стоило этого говорить вслух. Не стоило об этом даже думать. Он что же… жалеет, что Раскатов выжил? Смерти ему хочет? А, может, еще черт дернет самому поехать к Раскатову да помочь на тот свет отправиться?!

Есть ли дно, у этой бездны, в которую он падает?..

– Господи Боже… я ведь и правда предпочел бы, чтоб твой муж был мертв. – В ужасе прошептал Кошкин. Отступил от Светланы, сжал руками собственную голову. – Да во что же я превращаюсь? Я ведь и рассуждаю теперь, как Образцов. И убийцу на свободе готов оставить, лишь бы была возможность заставить его помочь с твоим разводом…

Светлана вскинула на него глаза:

– Ты отказываешься арестовать убийцу? Из-за меня?

Ее голос опять дрогнул, но глаза теперь смотрели не со слезами – с ужасом. От которого Кошкин чувствовал себя совершенным чудовищем. Но возразить не смог. Только слабо мотнул головой и шагнул к ней, крепко сгреб в объятия. Она не оттолкнула, слава Богу.

– Ты не был таким прежде… – прошептала Светлана будто в забытьи. – Ты когда-то ради правды и справедливости готов был всего лишиться. В ссылку готов был поехать. Выходит, это я тебя сделала таким, какой ты сейчас…

– Да нет же… это я один виноват, – слабо возразил Кошкин.

Светлана не слушала.

– Степа, я ведь и впрямь, как черная вдова – убиваю всех мужчин, которых люблю. Отца, сына, мужа. Теперь вот и ты. Тебя могут снова отправить в ссылку, если все вскроется! – она крепче обняла его плечи и задрожала всем телом.

– Не вскроется, – убежденно ответил Кошкин, найдя ее глаза. – Да и не убийца он – я знаю, чувствую! И докажу. А потому не бери в голову все, что я наговорил. Я все улажу, клянусь. А после он поможет расторгнуть твой брак.

– Снова ты о браке! – упрекнула Светлана и чуть отстраняясь. – Погляди, что с Володей творится! А что, если в следующий раз он выстрелит и… – Светлана болезненно зажмурилась. Перевела дыхание и снова посмотрела на него ясным умоляющим взглядом: – отчего тебя не устраивает все как есть? Право, не знаю, что будет завтра, но сегодня нам так хорошо вместе… И мнение света меня вовсе не волнует! Скажи, неужто твоя карьера так сильно зависит от женитьбы? Ты ведь… милый, ты и так добился столь многого! Чего тебе еще желать от службы?!

– При чем здесь карьера?! Мне давно уж плевать на карьеру – мне ты нужна! Вся! Без Раскатова! Светлана, мне хочется обычной семьи. Быть может, и с детьми – отчего нет? И наши дети, разумеется, должны быть законными!

Разговор подобный – о детях – всегда вызывал столь меланхоличные чувства у Светланы, что Кошкин привык никогда его не поднимать. Может, и теперь не стоило… Светлана опять словно обессилила. Слабо мотнула головой:

– Я не говорила прежде… мои первые и последние роды были тяжелыми, очень тяжелыми. Я располнела в беременность невероятно, а после, напротив, исхудала так, что чудом выжила… Словом, доктор сказал, что едва ли я смогу когда-то еще…

Кошкин не дал договорить, прижал ее к себе еще сильнее. Горячо попытался убедить:

– Не беда. Дети это не главное – я тебя люблю, только тебя. К тому же, всегда можно взять ребенка на воспитание.

Но Светлана мотнула головой и того упрямей:

– Нет. Никогда, Степа. Это будет предательством по отношению к Ванечке, моему мальчику. А кроме того… я просто не смогу. Не вынесу. Я ведь думала об этом прежде, даже пыталась когда-то взять малышку из приюта… я не смогла. Прости меня, милый…

Голос ее сбился, Светлана сильнее стиснула его плечи, готовая разрыдаться. Кошкин не позволил. Единственным доступным ему способом утихомирил, привлекая к себе и накрыв ее губы своими. Светлана поддалась охотно, жарко, отчаянно – сама зная, что разговор этот, чтобы он не стал последним, возможно закончить только в постели. Перемежала соленые поцелуи с пылкими признаниями и обещаниями. Обещаниями, что никогда больше не уйдет.

Глава 24. Кошкин

А наутро все было так, будто давешнего разговора и не случилось. Светлана проснулась раньше и разбудила его лучшим способом, который только могла выдумать. Завтракали они в спальне, презрев все приличия, разговаривали о сущей чепухе и строили планы непременно появиться на Варином спектакле через месяц с небольшим – чего бы это ни стоило! Вместе и рука об руку.

Кошкин поймал себя, что ни с одной женщиной ему никогда не было так легко и весело, как со Светланой. И ни с одной же так не грызла тупая ноющая боль, проглядывающая исподволь, но постоянно, даже в те моменты, когда он смеялся. С нею сразу и хорошо, и мучительно – в одну и ту же секунду времени. И, право, Кошкин не мог разобраться, какого из этих чувств было больше…

– Степа, милый, только не сердись, прошу… – взгляд Светланы вдруг стал умоляющим. – Ты можешь не застать меня вечером: я пообещала Володе, что сегодня снова навещу его, справлюсь о здоровье. Он переживает безумно! Вчера, как все случилось, посыльного ко мне отправил скорее, чем к доктору. Ему ведь больше и обратиться не к кому – один он.

Ярость в Кошкине вскипела мгновенно!

– Скорее, чем к доктору? Нарочно он, что ли, физиономию себе попортил, чтоб его пожалели?

– Зачем ты так?.. – горько упрекнула Светлана.

– Он ведь манипулирует тобой, на жалость давит! А, впрочем, делай, как знаешь, – стиснув зубы, чтобы больше ничего не сказать, Кошкин встал и принялся одеваться.

Из спальни вышел вскоре и не прощаясь. И даже закрыть за собою дверь с достоинством, как давеча сделал это Воробьев, у него не вышло. Хлопнул от души.

Светлана догнала его в передней. Закутанная в пеньюар, босая, с распущенными по плечам волосами. Красивая настолько, что Кошкин опять, как в первый раз, почувствовал, что не может эта красота достаться ему одному. За какие заслуги? Все это нелепая ошибка – что она нынче с ним. А ошибки имеют свойство рано или поздно разрешаться.

– Ты забыл, милый, – Светлана подала ему трость из дома Соболевых – не зная, разумеется, что это предполагаемое орудие убийства.

Трость он забрал накануне, думая отвезти к другому химику, не к Воробьеву. И кое-что проверить.

Светлана же, отдав трость, не ушла, а задержалась. Обвила его шею руками и поцеловала. И Кошкин оттаял, разумеется. Устыдился собственного поведения.

– Езжай к Раскатову, если считаешь нужным, – куда теплее сказал он. – Но ты ведь вернешься?

– Конечно! – искренне заверила Светлана и улыбнулась. И хоть немного вселила надежду.

* * *

Но после, расставшись, на Фонтанку Кошкин так и не поехал. Отправился по записанному когда-то в блокнот адресу и, сам толком не зная зачем пришел, позвонил в дверь.

Открыло милейшее создание в невинных кудряшках с небесного цвета глазами, глядящими на Кошкина удивленно и снизу вверх. Девчушка была не старше пяти лет – однако дверь открывать научилась. На подмогу, впрочем, сразу прибежала гувернантка:

– Дашенька, детка, ты куда? Ой… – увидела Кошкина и подхватила ребенка на руки. – Вы к Кириллу Андреичу?

– К нему, – признал Кошкин.

– Кирилл Андреич в кабинете, работают… к нам редко кто заходит. Право, Кирилл Андреич не любят, когда его отрывают, но я спрошу. Вы обождите в гостиной. Я сейчас же чаю принесу!

Гувернантка – юная девица – и сама была невероятно хороша: Воробьев жил в настоящем цветнике из прелестных дам, впору позавидовать. Гувернантка убежала спрашивать, а девчушку простодушно оставила с ним. Ребенок так и стоял, несмело глядя на него из-за спинки кресла, а потом – вдруг широко и искренне улыбнулся. Кошкин, помедлив, улыбнулся в ответ. Даже подмигнул, что привело девочку в настоящий восторг – хоть выйти из-за своего укрытия она все равно побоялась.

А Кошкина остро кольнуло что-то похожее на сожаление. Он никогда не сомневался прежде, что однажды – ни сегодня, ни завтра, но однажды – у него будут дети. Сын, похожий не на него, так на его отца – давно погибшего, но славного и честного человека. И будет дочка, столь же милая, как эта девчушка. Будет свой дом, большой и полный уюта, и будет жена, в роли которой он никого, кроме Светланы, не видел.

Светлана же ясно дала ему вчера понять, что ничего этого не случится…

Разве что Володю усыновят.

* * *

Воробьев вышел вскоре – настороженный, удивленный. От обычного своего вида на службе, подчеркнуто-аккуратного, отличался лишь тем, что был теперь в шлафроке[19], а не в сюртуке. Поздоровался, подхватил на руки девчушку, к которому она доверчиво прижалась. Предложил сесть.

– Чем обязан? – рассеянно спросил Воробьев. – Вот уж не ожидал, Степан Егорович, снова вас увидеть, да еще и в своем доме. Вы ведь… не арестовать меня приехали?

– Нет-нет, что вы! – заверил Кошкин. Хмыкнул и искренне поделился мыслями: – Как это у вас получается, Воробьев?.. Вы творите такое, за что другие, до вас, со свистом вылетали с должности, не успев вещички собрать – а к вам я еще и извиняться еду…

– Вам не за что извиняться, Степан Егорович, – Воробьев нервно поправил очки. – Право, знаю, что перегнул палку, но иначе я поступить не мог. Соболев – мерзавец, он не должен спокойно ходить по улицам! Я ведь ученый, у нас заведено: если уверен, что опыт удастся – нужно рисковать, чего бы это ни стоило. Вот я и рискнул. И не жалею!

– Хм… не вы ли мне рассказывали, как в юности из-за ваших опытов да рисков спалили отчий дом?

– Не спалил! Лишь немного поджег… но я вас понял. Если выяснится, что Соболев невиновен – мне тем более не место в полиции. И все же это не отменяет того, что он мерзавец!

– Множество мерзавцев спокойно ходят по улицам, Кирилл Андреевич. Однако полиция выявляет лишь тех из них, кто нарушает закон. Да и то не всех. Увы, мир не совершенен.

– Это я тоже понял, – нахмурился Воробьев. – И не утруждайтесь, чтобы хлопотать о моем увольнении: нынче с утра я сам направил рапорт. Вернусь в университет. Однако ж всегда рад буду помочь по мере возможностей.

– Вот и славно, если так. Не думайте, что стану уговаривать вас вернуться! Я привез трость и хочу, чтобы вы поглядели на нее под вашими стеклами да кое-что для меня прояснили. Ночью, полагаю, вы не осматривали ее особенно тщательно? Дело срочное, Воробьев, а искать нового химика мне не с руки. Сделаете?

Гувернантка уже принесла чай и увела девочку, так что можно было говорить свободно. Воробьев, хоть и встретил предложение хмуро, но согласился помочь. Вынул из кармана шлафрока лупу, будто всегда с собой носил, и, перейдя с тростью к окну, стал рассматривать.

А Кошкин огляделся в комнате.

– У вас уютно. Очень милая гостиная.

– Полностью заслуга моей прежней жены, – хмуро, но охотно отозвался Воробьев. – Я здесь почти что и не бываю.

– Прежней? – зацепился Кошкин. – Вам удалось оформить развод?

– Нет пока что… но, полагаю, удастся. Супруга сейчас в Европе, ее новый избранник француз, и она станет креститься в католической вере. А потому ей нужен развод любой ценою: она писала, что признает виновной себя, не имеет ко мне никаких притязаний и даже Дарью, оставит со мной. А раз так, то я смогу жениться, коли захочу.

Кошкин поймал себя, что глядит на Воробьева с оттенком зависти. Везучий сукин сын!

– Так что, Степан Егорович, – продолжил он, – вдвойне вам признателен за увольнение: наконец появится время заняться бумагами для Синода. К слову, я много думал над вашими словами… будто Александра Васильевна никогда не простит мне ареста брата. И понял, что мне невыразимо жаль будет, если не простит, и все же иначе я поступить не могу. Виновник столь жесткого убийства должен быть наказан. Я не смог бы служить в полиции ни дня, на себя в зеркало смотреть не смог бы и наслаждаться счастьем с нею – зная, что цена этому, свобода убийцы. Так тому и быть, значит, если не простит.

Кошкин выслушал внимательно. Кивнул. Воробьева он, пожалуй, понимал. В конце концов, процедил, скрепя сердце:

– Не валяйте дурака, Воробьев. Вы погорячились, я погорячился… Заканчивайте с вашими делами в Синоде и возвращайтесь на службу. Вы, в общем-то, правы были насчет меня и Соболева. Не с руки мне его арестовывать, потому как он обещал помочь с разводом Светланы Дмитриевны. Ее муж не так добросердечен, как вы, и зазнобы-француженки у него, увы, нет. Он не дает ей развода.

– А что же граф Шувалов? Я… быть может, это сплетни, и простите меня в этом случае, но я слышал, он к вам весьма расположен. Отчего бы вам не обратиться к Шувалову за помощью?

Воробьев спросил это, совершенно искренне недоумевая. Должно быть, большая часть сплетен прошла все же мимо него.

– Если бы дело касалось любой другой женщины, так бы и поступил. Но Светлана… – Кошкин хмыкнул. – Между нею и графом Шуваловым, скажем так, есть некоторые разногласия. Когда-то давно он отдал приказ об ее аресте, а я его нарушил. После чего и провел незабываемые полтора года на Урале.

Воробьев, давно отвлекшись от трости, вдумчиво кивнул, быть может, начав понимать хоть что-то.

– Но и Денис Соболев едва ли вам поможет, не использовав прежде в своих целях.

– Разумеется, – невесело согласился Кошкин. – Но иных вариантов пока что у меня нет. И все же в одном мы с вами похожи, Воробьев: поверьте, и я не смогут быть счастливым с кем бы то ни было, зная, что убийца на свободе. Да только Дениса Соболева я и сейчас убийцей не считаю. Однако кто-то очень хочет, чтобы я его таковым считал, и первое доказательство тому – анонимное письмо. Этот человек, его написавший, чрезмерно осведомлен о деталях убийства. Знает, к примеру, что вдову убили тростью, а не молотком – хотя это никогда нигде не афишировалось, кроме как в служебных документах. Ручаюсь, Воробьев, эту записку сам убийца и написал.

– Или ее написал свидетель, видевший, как Соболев прячет трость! – упрямо повторил Воробьев.

Кошкин прищурился:

– Дайте-ка эту трость сюда?

Воробьев, хоть еще и не закончил, отдал орудие убийства. А Кошкин, сноровисто повертев в руках, взялся за рукоятку и оперся на нее, как это и делают обычно. А после попытался пройтись.

– Ну? Что скажете? – довольный экспериментом, вопросил он у химика. И с любопытством ждал, что тот ответит. Неужто и теперь не понял?

Воробьев глядел на него хмуро, упрямо – будто и правда не понял. Но потом признал очевидное все-таки:

– Она вам не по росту… трость принадлежала кому-то гораздо ниже. Но, позвольте, Соболев как раз ниже вас, насколько я припоминаю.

– Да, пожалуй. Пригласите вашу гувернантку, будьте так добры.

Девушка явилась вскоре и охотно согласилась помочь. На редкость милая девушка. Вдобавок к хорошенькому личику, она имела еще и весьма статный рост. Длинному, как шпала, Воробьеву она, конечно, и до подбородка едва дотягивалась, но все же была чуть выше и Светланы, и Александры Васильевны, и даже Юлии Михайловны. О миниатюрной гувернантке Мишиной и говорить нечего.

Тем не менее, для нее трость тоже была коротковата.

– Это не мужская трость, а женская… – недовольный собою, признал Воробьев, когда девушка вышла. – Я опять ошибся, выходит. Убийца – женщина.

– Женщина среднего либо небольшого роста, – согласился Кошкин. – Но женщины куда реже пользуются тростями, нежели мужчины. Должно быть, та, которую мы ищем, больна либо в преклонном возрасте… Возможно, ровесница вдовы Соболевой, ее подруга…

Воробьев мало его слушал, занятый теперь самобичеванием:

– Я был так уверен… я даже не сравнивал эту трость с прочими тростями Соболева, едва завидев бурые следы на дереве. Мне и впрямь не место в полиции!

– Ну-ну будет, – почти что отечески похлопал его по плечу Кошкин. – Вы без году неделя на службе – вам простительно совершать ошибки. Лучше скажите, увидели что-то на трости через ваше стекло?

– Это засохшая кровь, по крайней мере в этом я уверен! – заявил Воробьев, вновь поднося трость к свету. – Били той частью, где рукоятка: то есть, перехватили за древко и… После кровь пытались смыть, очень старательно – но не вышло.

– А эти трещины на дереве? Честно сказать, я приехал к вам, чтобы вы подсказали, что это может быть.

– Следы от воды, – пожал плечами Воробьев – Говорю же, трость держали в воде, пытались отмыть – дерево разбухло. После ее высушили. Отсюда, соответственно, и трещины.

Кошкин покивал.

– А не могли эти следы появиться от того, что трость, скажем, выбросили в пруд вместе с прочим добром?

– Могли… – обдумав, произнес Воробьев. И мимо Кошкина чуть ли не рысью бросился из гостиной. – Если трость пребывала в пруду, то в трещинах, и в дереве, должны быть соответствующие следы. Частицы погибших микроорганизмов. Причем уникальных, которые водятся исключительно в том пруду! Через лупу я их не увижу, но через микроскоп… пройдемте в мой кабинет, Степан Егорович.

* * *

В домашней лаборатории у Воробьева не было, конечно, и половины того уюта, что в гостиной. Сюда его супруга, думается, не заглядывала ни разу: ни вязаных салфеток, ни пасторальных пейзажей на стенах. А милые некогда обои в цветочек были покрыты россыпью брызг от реактивов. То же и с диваном, покрытым столь плотным слоем аккуратно разложенного хлама, что Кошкин не нашел места присесть. Был и второй диван, но тот явно служил Воробьеву постелью, и туда Кошкин не решился сесть тоже.

Однако Воробьев любил лабораторию точно не за обои и диваны. Стеллажи с реактивами, десятки стеклянных колб, законсервированных непонятно с чем, и дорогой немецкий микроскоп – вот главное его богатство.

Водой из пруда с дачи Соболева Кирилл Андреевич, конечно, не запасся: требовалось время, чтобы ее добыть и сравнить. Однако сравнивать было с чем.

Долго и тщательно Воробьев делал смывы из расщелины дереве трости, а после разглядывал совершенно чистую, казалось бы, жидкость на лабораторном стекле. И озвучивал мудреные названия находок:

– Фрагмент личинки науплиуса… коловратка рода синхета… а это у нас кто? Не поверите, Степан Егорович: дафния магна! Самочка. Ее еще называют водяная блоха. Отлично сохранившаяся, хоть и, к сожалению, неживая. И это, скажу вам, весомая улика, потому как дафнии магна широко распространены именно в пресноводных водоемах, к коим принадлежат пруды…

Воробьев уже готов был углубиться в более пространный рассказ о блохах, но Кошкин, вовремя это уловив, оборвал:

– Итак, трость все-таки провела некоторое время в пруду, вероятно, вместе с картинами и ценностями из дома Соболевой…

– Весьма продолжительное время, не меньше четырех месяцев судя по состоянию микроорганизмов! – поправил Воробьев.

И на сей раз поправка была важной:

– То есть, если предположить, что в пруд ее поместили в конце мая, когда была убита вдова, то вынули вот только что – в августе-сентябре?

Занятно…

– Вероятно, что так, – согласился Воробьев. – Сперва хотели скрыть орудие убийства, но потом решили подбросить ее в дом к Соболеву. Ума не приложу, зачем такие сложности. Почему бы не подбросить сразу в мае или хоть в июне?

– Вот и я не понимаю. История с цыганкой, проводы сестры Нурминена на вокзал… все говорит о том, что убийство тщательно спланировали. Но сперва как будто хотели «повесить» его на садовника… а после передумали.

Кошкин размышлял, изучая трость. А потом, вспомнив, полез во внутренний карман сюртука, за блокнотом. На последней его странице рукой Александры Соболевой здесь был записан адрес той самой сестры садовника и горничной на даче Соболевой – Маарики Нурминен. По мужу она, должно быть, носила иную фамилию, но сейчас Кошкина больше интересовало, похожа ли Маарика на своего брата. Блондина, между прочим. И не опирается ли она при ходьбе на трость?..

* * *

После ареста брата Маарика Нурминен стала жить с роднею погибшего мужа, потому как иных близких вовсе не имела. Деревня, где она обосновалась, была финской и стояла на самом берегу Ладожского озера. Слава Богу, не особенно далеко от столицы: дороги успели подсохнуть, и Кошкин с Воробьевым добрались служебным экипажем за три с половиной часа. Кошкин даже рассчитывал, что и вернуться успеют до темноты.

Финские деревни не похожи на русские, с улицей посередине. Здесь каждая изба строилась отдельно, на приличном расстоянии друг от друга, да и вся деревня могла насчитывать не больше двух-трех дворов. Жили обособленно, но скученно, большими семьями. Крохотную светлицу в одно окно Маарика делила с двумя старшими дочерями хозяина – все прочее же семейство устроилось на второй половине дома, рядом с огромной печью. Маарику жалели и не попрекали, тем более, что Александра Васильевна исправно высылала деньги ей в помощь. И все же, едва ли Маарике жилось здесь столь же вольготно, как во флигеле у вдовы Соболевой…

Тростью она, к слову, не пользовалась. Однако и правда была блондинкой – высокой и статной, подобно брату. Только настороженной сверх всякой меры, неразговорчивой и грубой. А впрочем, жизнь потрепала Маарику Нурминен довольно, чтобы характер сложился именно таким.

Муж ее давно уже умер от чахотки, оставив без средств к существованию, а единственная дочь тяжело и неизлечимо болела. Девочка – возрастом немногим старше дочери Воробьева – даже во двор не выходила, не могла. А по избе передвигалась еле-еле, тяжело опираясь при этом на палку. Зато много улыбалась, тянулась к людям, но почти не говорила – лишь издавала нечленораздельные звуки, которые понимала только ее мать.

А полка возле лежака девочки сплошь была уставлена склянками с настойками да лекарствами. Воробьев со вниманием те склянки рассматривал, пока Кошкин без особенного успеха пытался разговорить Маарику.

Начал, как водится, издалека:

– Значит, говорите, в тот злополучный день, ни вас, ни вашей дочери на даче не было?

– На десять утра билет на поезд куплен был – вот и считайте, – хмурилась Маарика и смотрела в пол. Но отвечала подробно, потому как приучена была представителям власти не перечить. – Чуть свет мы ужо на ногах, чтоб не опоздать-то. Я б и корешки вам показала от билетов – да все давно уж отдала сослуживцам вашим. Меня, почитай, раз десять расспрашивали да допрашивали.

– Неужто сюда приезжали?

– Какой там… – глянула на него женщина. – В Петербурхе еще дело было. В кабинет вызывали да не позволяли уехать. Вот только, с месяц назад, разрешение выдали с горем пополам. Да покоя нам так и не видать, хоть я уже и клялась, и божилась, что ни в чем мы не виноватые. И Йоханнес не виноват… Добрый он, мухи не обидит. И не пьет совсем…

От безысходности Маарика тихонько заплакала и принялась вытирать глаза уголком платка, а ее дочка, со стуком переставляя палку, немедленно приблизилась, обняла и невнятно замурлыкала что-то матери на ухо.

Кошкин чувствовал себя невероятным мучителем теперь… но отступать было нельзя. Да и оправдывало его, что приехал он с хорошей вестью:

– Ваш брат и впрямь невиновен, – поторопился сказать он, – по факту это доказано. Я прослежу, чтобы соответствующие документы были оформлены как можно скорей, и он оказался бы на свободе.

Маарика всхлипнула еще раз, подняла глаза, но смотрела недоверчиво, хоть и с надеждой.

– Куда вы ездили в тот день, да еще и с больной дочерью? – продолжил расспросы Кошкин.

– Сюда и ездила… в деревню. Май стоял, картошку пора было сажать – вот родня меня и позвала на подмогу. А Эмму я куда одну оставлю? Хорошо Йоханнес помог, на руках дите и в коляску, и в вагон затащил.

– И хозяйка вас отпустила? Картошку сажать? Как же она без вас справлялась?

– Хорошо справлялась… я ведь не в первый-то раз уезжала. Да и выходной у меня был каждое воскресенье! А в тот раз так и вовсе… я уж говорила сослуживцам вашим, что Алла Яковлевна как будто бы ждали кого-то, а потому поскорей нас с Йоханнесом выпроводить хотела.

Кошкин насторожился. Говорила об этом Маарика или нет, но в протоколе полиция того не упомянула. Возможно, чтобы не отвлекать внимание от единственного подозреваемого – садовника. Ведь иначе пришлось бы этого посетителя искать…

– Кого же она ждала, как вы полагаете? – со вниманием спросил Кошкин.

– Ума не приложу! – искренне воскликнула Маарика. – Никто хозяйку сроду не навещал, окромя детей!

– Вы ведь говорите, у вас выходной был по воскресеньям? Может быть, в эти дни кто-то приезжал?

– Может быть… – вяло согласилась та. – В последнее время ведь Алла Яковлевна молчать стала еще больше обычного. Она и прежде-то неразговорчива была, а тут…

– Будто боялась чего-то? – подсказал Кошкин.

– Нет. Не столько боялась, сколько переживала… все полакала да головой качала. И Йоханнеса на почту чуть ли не каждый день отправляла – то отвезти письма, то забрать.

– А что за письма?

– Вот у ж не знаю…

Никаких особенно важных писем в комнатах Соболевой после ее смерти найдено не было, как следовало из протоколов. Может, дочери отдала с дневниками? Или убийца забрал вместе с ценностями? Однако, будь эти письма важными, Алла Соболева тем более оставила бы хоть намек, что таковые письма имелись! Времени в своем заточении она провела достаточно для этого…

Про себя Кошкин отметил, что стоит спросить все же дочку Соболевой: с ее забывчивостью станется упустить эту крохотную деталь.

Но Маарика, похоже, и правда ничего о тайных встречах и письмах хозяйки не знала, кроме их наличия. Кошкин перешел к расспросам о Гансе: не исключено, что не прямо, но косвенно садовник к смерти хозяйки все же причастен.

– Припомните, пожалуйста, не говорил или не делал ли ваш брат что-то необычное в то утро? Может, он сам торопился куда-то?

– Нет-нет, – упрямо мотнула головой Маарика. – Ежели и торопился, только назад, к хозяйке. Работы в саду непочатый край.

– Может, вы из вагона видели, как к нему на вокзале подходил кто? Цыгане, скажем…

– Нет, я ничего такого не видела. Да Йоханнес цыган сторонится всегда, а коли подходят, то ругается сразу. Ему еще по малолетству на базаре цыганка старая зубы заговорила да и выманила кошелек. Не любит он их после этого.

Кошкин призадумался: что ж так не везет Гансу с цыганами? В этот раз, выходит, снова была пожилая цыганка, и снова обвела его вокруг пальца?

– Йоханнес дождался отправления поезда или раньше уехал?

– Раньше уехал. Я еще в спину ему смотрела да перекрестила на дорожку, чтоб хорошо добрался, не уснул в пути да не убился…

– …но цыганку вы с ним не видели? – переспросил Кошкин, задумываясь все больше.

– Да нет же, не было никаких цыганок!

– Любопытно… – пробормотал Кошкин себе под нос.

На всех допросах садовник отвечал одно: цыганка привязалась к нему на вокзале и, слово за слово, одурманила. А очнулся он, мол, уже в трактире. Однако сестра Ганса эту цыганку не видела… И в трактире ее не видели.

Цыганка-призрак, ей-богу!

Пока Кошкин размышлял, услышал, как над ухом его кашлянул Воробьев. Раз, другой – настойчиво. Тоже задать вопрос, что ли, хочет? Кошкин позволил.

– Маарика, вы сказали, беспокоились, чтобы ваш брат не уснул по пути, – подбирая слова, осторожно заговорил Воробьев, – это вы, позвольте спросить, образно или… в самом деле были опасения, что он уснет?

Маарика пожала плечами:

– Да не выспался он, что ли, ночью – зевал все дорогу, покуда нас вез! Чуть не спал в дороге. Вот я и переживала.

– Тётя… – вдруг, ко всеобщей неожиданности, пискнула ее дочь.

Пискнула невнятно, но слово «тётя» разобрать вполне удалось. Смотрела при этом девочка не на них, и не на свою мать – а в сторону. На полку со своими лекарствами.

Пока Кошкин соображал, Воробьев оказался проворней. И в этот раз даже сообразительней.

– Тётя бывала у вас? В вашем флигеле? – спросил он неуверенно.

Девочка, помедлив, кивнула.

А Воробьев уже приблизился к лекарствам, этикетки которых так пристально рассматривал минуту назад. Взял одну банок и показал девочке:

– Тётя брала эту банку?

Девочка снова кивнула. Вполне осмысленно – только в глазах был страх. Воспоминания о «тёте» точно были не радостными.

– Что тётя сделала с этой банкой?

На этот раз девочка не ответила. Отвела взгляд, замкнулась.

Воробьев напирать не стал. Подошел к Кошкину и без слов показал этикетку на склянке. Лауданум. Опиумная настойка. Кошкин не был особенно силен в медицине и химии, но знал, какой эффект имеет это лекарство. Принимают его для успокоения нервов да хорошего сна, но вот если переборщить… эффект мог быть непредсказуемым. Можно было и вовсе впасть в наркотический бред на несколько часов.

У Воробьева опыта с детьми все же было больше. А потому, снова переглянувшись с Кошкиным, он приблизился к девочке, сел перед ней на корточки. Показав склянку, спросил почти что ласково:

– Эмма, скажи, милая, тётя налила это в чашку Йоханнесу в то утро, когда вы уезжали?

Маарика слабо вскрикнула и зажала себе рот рукой.

А девочка опять кивнула. Но ответить подробней вряд ли смогла бы, спряталась за юбку матери.

Маарика и сама уже была близка к истерике. Кажется, ее брата опоили в то утро, и даже не вином… Неужто цыганка привиделась ему, и только? А все прочее? Кошкин попытался отвлечь женщину, потому как она снова готова была пуститься в слезы – а вопросы к ней лишь множились.

– Маарика, постарайтесь вспомнить, – заговорил он, – незадолго до убийства вашей хозяйки, не навещала ли вас какая-то женщина? Лично вас – во флигеле?

– Нет… кто бы меня навещал? Хозяйка не любила, когда чужие ходят. Разве что Александра Васильевна заглядывала…

Кошкин опасливо глянул на Воробьева и решился уточнить:

– Часто она заходила?

– Каждый раз, как к матери заезжала, так и к нам. Лекарства вот привозила. Одежку какую, сладости. Александра Васильевна очень нам помогает до сих пор!

– Лауданум тоже Александра Васильевна привезла?

– А кто же еще?! У меня денег на такое дорогое нет, а доктор очень рекомендовал… – Маарика все-таки расплакалась. – Александра Васильевна очень хорошая… поверить не могу, что она… она бы не стала! Зачем ей?!

Не сразу Кошкин заметил, что, пока ее мать рыдала, девочка слабо трясла ее за рукав и мотала головой. Единственная, кто сохранял спокойствие в этой комнате, ибо о том, что к преступлению и в самом деле причастна дочь Соболевой, Кошкину и думать не хотелось…

И, конечно, не одному Кошкину.

Воробьев, снова заговорил с девочкой – уже с мольбою:

– Эмма, маленькая, это ведь не Александра Васильевна подливала Гансу лекарство? Не она?

А девочка, прекрасно понимая, о чем идет разговор, и так уже трясла головой – отрицательно. Эмма долго собиралась с силами: в полной тишине, под всеобщими выжидающими взглядами пыталась выдавить из себя хоть звук. И Кошкин, скорее, по губам ее прочел:

«Злая тётя с палкой».

И снова женщина с палкой… то есть, с тростью, наверное. Кошкин сделал знак Воробьеву принести орудие убийства из экипажа и через минуту показал трость девочке:

– Эта палка?

Эмма уверенно кивнула.

И тогда уж все внимание было обращено к Маарике:

– Заходила ли к Алле Яковлевне женщина с тростью? – спросил Кошкин. – Может быть, не в тот день, может, прежде вы когда-то ее видели?

Маарика отрицательно покачала головой, но на трость смотрела как завороженная. Объяснилась:

– Кто принес не знаю, но вот палку эту я уже видела… у хозяйки в доме. Да не там, где все зонты развешаны, а в гостиной, возле кресла. Забыл кто-то, видать…

– Вы не спросили – кто забыл? – не дыша, поинтересовался Кошкин.

– Спросила, да Алла Яковлевна расплакалась и только велела в переднюю снести. Там оставить и не трогать. А кто принес – не сказала. Она, Алла Яковлевна-то, с того дня, как эта палка появилась, все плакала да плакала. Сама не своя стала. И скрытничать как раз тогда начала, и в церковь принялась чуть не каждый день ходить – одна.

– Когда вы увидели трость в доме? Вспомните?

– За месяц где-то до того, как Аллу Яковлевну мертвой нашли…

– В середине апреля? – спросил Кошкин, припоминая почему-то выделенную дату в календаре у Соболевой и имя Александр рядом с той датой. Семнадцатое апреля.

Маарика пожала плечами, не в силах сказать точно:

– Позже чуток, по-моему. Но помню, что день праздничный был, воскресенье. У меня в воскресенье выходной, я вечером приехала, прибраться зашла – тут-то трость и увидала…

* * *

Финскую деревню Кошкин покидал в еще большем замешательстве, чем когда прибыл сюда. Он рассчитывал добыть новые сведения – собственно, и добыл. Его коллеги, прежде работавшие по этому делу, конечно, не сочли нужным допросить полунемую девочку, которой и близко не было на даче в момент совершения убийства. Да и Кошкин не догадался бы этого сделать, не окажись она рядом по чистой случайности… повезло, выходит?

Повезло бы еще больше, если б новости пролили свет хоть на что-то. Но показания маленькой Эммы лишь добавили вопросов. Вопросы появились даже к Гансу Нурминену, чье имя Кошкин готов был уже очистить.

– Если и предположить, что Нурминена опоили незаметно для всех, кроме Эммы, то не заметить этого своего состояния он бы не смог, Степан Егорович! – убежденно говорил Воробьев позже, пока экипаж мчался назад, в Петербург.

День клонился к вечеру, но солнце еще не село, и Кошкин торопил ездового, надеясь успеть по делам.

– Настаиваю, Степан Егорович, что Нурминен понял бы, что с ним творится что-то не то! И понял бы он это задолго до отъезда с вокзала, когда якобы встретил цыганку. У лауданума даже вкус специфический. Не сообразил бы сразу, что его опоили, так догадался бы после, что никакой это не цыганский навет. Так почему не упомянул об этом на допросе?

Кошкин не спорил, ибо был согласен. Не заметить, что принял опиаты, невозможно. Иные и вовсе принимали симптомы за сумасшествие… А значит, Ганс лукавил.

– Завтра отправимся в «Кресты» и потолкуем с Нурминеном еще раз, – пообещал он Воробьеву. – Однако я полагаю, что он смолчал, чтобы выгородить сестру. Она ведь угощала его утром чаем – значит, она и подлила что… так он подумал. Или решил, что племянница заигралась да налила ему своих лекарств. А признайся он в своих догадках полиции – родню б еще, как соучастников арестовали. Так он рассуждал, по крайней мере. А цыганки, должно быть, и не было никакой. И даже не привиделась она ему: Нурминен попросту очнулся от дурмана в трактире, а цыганку выдумал уже когда с полицией объяснялся. Надо же было на кого-то вину свалить…

Воробьев вдумчиво выслушал. Согласился:

– Если все так, то вопросы следует задавать прежде всего Николаю Соболеву. Он ведь завсегдатай этого трактира! Не верю, что это простое совпадение! Ну и светловолосую даму эту, с которой он в отдельной комнате разговаривал, тоже искать надо.

– Полную светловолосую даму… – поправил Кошкин в хмурой задумчивости. – А впрочем, вы заметили Воробьев, что девочка не указала, что «злая тётя с палкой» была еще и полной?

Воробьев пожал плечами:

– Могла не обратить внимания на это. Женщина явно запугала ребенка до смерти. Должно быть, увидела, что Эмма застала ее с этим лекарством в руках, и пригрозила…

Кошкин не ответил на сей раз.

Торопились на дачу вдовы Соболевой на Черной речке – благо, у Кошкина имелся ключ от садовницкой. Уже несколько дней он таскал его при себе, нутром чувствуя, что помещение надобно осмотреть еще раз. Ответ был рядом как будто, а круг подозреваемых сжался буквально до членов семьи.

«Тётя с палкой» не принесла опиаты с собой – она знала, что Эмма больна, и что лекарство можно найти у ее постели. Она знала, кто именно живет во флигеле, и знала, что этим утром они уезжают. И, раз осмелилась войти во флигель едва ли не посреди завтрака, то знала, что ничего особенного не случится, застань ее там Маарика или Ганс. Выходит, брат с сестрой тоже с нею знакомы…

А главное – эта женщина определенно не должна иметь алиби на утро вторника, когда Ганса и опоили.

Прежде вопросом алиби членов семьи Соболевых полиция интересовалась не особенно тщательно. Спросить спросили – но поверили каждому на слово. Не проверяли особенно. Во-первых, потому что был подозреваемый, чья вина ни у кого не вызывала сомнений – Ганс; а во-вторых, не было понятно, в какой именно из трех дней Аллу Соболеву ударили по голове. Лишь доверяли словам Маарики, что, когда та уезжала во вторник утром с братом на вокзал, хозяйка была еще в полном здравии. И только в пятницу пасынок нашел ее мертвой в садовницкой. Доктор Нассон заключил тогда, что женщина скончалась около суток назад – однако полной уверенности даже в этом не имел, поскольку в садовницкой, фактически полуподвальном помещении, было довольно холодно, да и май стоял не жаркий.

То есть, убийца мог приехать на дачу и ударить Соболеву хоть во вторник, хоть в среду, хоть, даже в четверг.

Так полиция полагала прежде. Однако с учетом показаний маленькой Эммы, выходило, что «тётя с палкой» побывала на Черной речке ранним утром во вторник хотя бы для того, чтобы подмешать лекарство Гансу и, очевидно, чтобы забрать свою трость – либо забытую, либо нарочно оставленную месяц назад.

В протоколах вскользь упоминалось, что Николай Соболев в то самое утро вторника отдыхал на квартире у дамы, имя которой он сперва отказался называть, а потом выяснилось, что он его попросту не помнит. Как, впрочем, и адреса.

Денис Васильевич пребывал на службе, как обычно, и его слова даже было кому подтвердить.

Елена Мишина вела уроки с восьми и до полудня, а после отправилась с детьми на прогулку в парк. Так Мишина поступала каждый будний день – но сегодня к ним присоединилась и Александра Васильевна. Что подтверждало алиби обеих девиц, но вызывало некоторое подозрение к Юлии Михайловне, потому как ее слова теперь могла подтвердить лишь домашняя прислуга.

А показания эти, к слову, были неоднозначными. Личная горничная подтвердила слова хозяйки, что та встала поздно и утро тихо провела в своих комнатах, отвечая на письма. Однако паренек-лакей сболтнул, что ему передали требование от хозяйки поймать извозчика – аккурат утром во вторник. Правда, от какой именно хозяйки, жены банкира или сестры, он не вспомнил, у него, мол, тысяча таких требований в день. А потом он от своих показаний и вовсе отказался, сославшись, что дни перепутал.

И отдельно повисает вопрос, зачем кому-либо из хозяек извозчик, если у Соболевых есть личный выезд…

Пытаясь упорядочить в голове все эти обрывки улик да показаний, Кошкин и отпирал скрипучий, заржавевший замок от садовницкого помещения.

* * *

Отчасти повезло: закатное солнце ярко светило прямо в узкие окошки под потолком. Грубая каменная стена и часть пола под ней были словно окрашены рыжим – Кошкину даже пришлось щуриться, когда он осматривался. Впрочем, солнце скоро сядет, а значит, следовало торопиться, потому что из прочего освещения у сыщиков были только пара масляных ламп.

А Кошкин понятия не имел, что искать…

Молча присел на корточки рядом с надписью на стене:

«Меня убиват Г».

Почему Алла Соболева написала «убиват» вместо «убил»? Быть может, имела в виду «убивает»? Алла, как понял Кошкин из дневников, была натурой порывистой и не очень-то внимательной к мелочам. Наверное, она могла ошибиться и пропустить одну букву даже в столь значимой фразе. Но почему она использовала это слова в настоящем времени? Соболева и правда часто писала с ошибками, но Кошкин, теперь уж, прочтя все ее дневники, мог с уверенностью сказать, что таких ошибок в ее письме он не припоминал. Русским языком она владела не так уж плохо, как считает ее дочь.

Хотя мог сыграть свою роль и удар по голове.

– Все же как много здесь крови… – обронил Воробьев, выхаживая из угла в угол и, подобно Кошкину, ища неизвестно что. – Немыслимо, что при такой кровопотере вдова Соболева могла ходить и даже оставлять записки, как вы предполагаете.

– Соболева предвидела что-то подобное, – объяснил свои предположения Кошкин, – эти ее слезы в последний месяц, тревоги. Недомолвки. И она отдала дневники дочери буквально за неделю до… Она должна была оставит хоть какую-то подсказку здесь! Нужно обыскать все еще раз, Кирилл Андреевич.

– Следовало бы ей тогда в дневниках и оставить подсказку! Кто этот «Г»? Или «Гу»? Ведь не Гутман?! Гутман к тому времени был давно мертв, мы видели его могилу, в конце концов!

– Да, это не Гутман, – согласился Кошкин со вздохом, вглядываясь в надпись на стене до рези в глазах. – В дневниках, на письме, она звала его не иначе, как по имени. И это не Гершель Лезин. И настаиваю, что это не Ганс. Неужто Алла пыталась столь неуклюже написать имя Глебова?.. Или Глебовой… вы не знаете, какую фамилию носит нынче его вдова Нюра? Кирилл Андреевич, вы меня слушаете? – Кошкин обернулся к химику, раздраженный, что тот отвлекся.

А Воробьев хмуро смотрел на пол – куда-то в угол. И действительно не слушал.

– Что-то нашли? – живо подскочил к нему Кошкин.

В углу лишь была в изобилии разлита кровь – давно высохшая, но все еще насыщенного алого цвета.

– Да так… – пробормотал Воробьев, – думаю о том, что столько времени прошло, а кровь в этом месте все такая же яркая. А ведь кровь становится бурой со временем, даже черной. А если помещение сырое, то может и гнить начать…

Воробьев проворно, одним прыжком опустился на колени, оперся на ладони и чуть ли ни носом уперся в алое засохшее пятно. Потянул ноздрями. Живо распорядился:

– Принесите мой чемоданчик, скорее!

Кошкин повиновался, благо чемодан тот всюду носил с собой и оставил сейчас у дверей в садовницкую. Далее в напряженной тишине Воробьев щелкнул застежками, с осторожностью откинул крышку, представляя взору в большой аккуратности и определенном порядке разложенные богатства. Увеличительные стекла, шприцы и резервуары, склянки с жидкостями и без, порошки в бумажных конвертах, подписанные на латыни. Воробьев не медлил, точным движением схватил определенный бутылек и ловко откупорил. Попытался, было, нанести жидкость из него на корпию[20], да тотчас передумал и щедро плеснул из самого бутылька прямо на пятно. Ничего не произошло.

Совсем ничего: бесцветная жидкость просто лужицей разлилась по засохшей крови. Но Воробьев ждал. Смотрел в угол напряженно, будто гипнотизировал. И вдруг дождался… Не прошло и четверти минуты, как алое пятно под лужицей начало светлеть буквально на глазах, пока не стало почти что прозрачным…

А Воробьев как будто и не удивился.

– Не шипит, – только прокомментировал он. – Совершенно не шипит, но обесцвечивает. Я применил раствор H2O2, перекись водорода. Прекрасно затягивает раны и даже устраняет гной, а главное – при взаимодействии с кровью, он окисляет ее и… шипит. А по поверхности идут мелкие пузыри. Должны идти… В прошлый раз я был здесь утром, вместе с вами, Степан Егорович, помните? Этот угол был скрыт в тени, и, право, я не заметил различия в оттенках. А теперь он на свету… солнце так хорошо падает… словом, это не кровь, Степан Егорович!

– А что же?..

– Определенно здесь есть краситель, потому как H2O2 только что разрушил структуру краски – обесцветил, попросту говоря. С кровью была бы иная реакция, кровь бы заставила перекись водорода шипеть. А значит, это что угодно, но не кровь! Краска, чернила, вино… здесь ведь винный погреб рядом? Может, кто пролил нечаянно?

– Нечаянно так много не прольешь, – не согласился Кошкин.

И молча вернулся обратно к надписи на стене.

«Меня убиват Г».

– Идиот… – ругнулся Кошкин.

– Да, Степан Егорович, безусловно это моя вина, я обязан был убедиться наверняка…

– Да не вы идиот, а я! – Кошкин нервно взъерошил волосы у себя на голове. – Я же читал дневники, и в нем действительно полно подсказок!

Не договорив, Кошкин подхватил лампу и бросился в узкий проход, соединявший садовницкую с хозяйским домом. Проход заканчивался запертой решеткой и был сейчас совершенно темным, двигаться приходилось почти на ощупь. Однако Кошкин помнил, что в нем есть дверь в винный погреб – туда он и торопился попасть.

Расставив лампы так, чтобы осветить винные полки, Кошкин, а вслед за ним и Воробьев, принялись перебирать бутыли одну за другой. Воробьев, правда, еще не знал, что они ищут – и Кошкин стал объяснять:

– «Губернаторское»! Вино, на котором разбогатела ее родня. Вдова Соболева то и дело упоминает его в дневниках, упоминает, что ненавидит сей напиток, и что у нее от него болит голова. А несколько раз, ей-Богу, она так и писала: «Меня убивает „Губернаторское“»! Алла Соболева и впрямь незаурядная дама: на стене она указала не имя убийцы – она указала, где искать подсказку! Записку, должно быть! Ведь на стене многого не напишешь. И, потом, у нее не было уверенности, что ее убийца попросту не сотрет надпись, если та покажется ему опасной.

– Полагаете, Алла Соболева освободила бутылку из-под «Губернаторского» и спрятала записку в нее? – недоверчиво уточнил Воробьев.

– Она любила в юности книги про море и пиратов. Думаю, она могла бы, да.

Стеллажей было немало, и бутылки стояли на них в несколько рядов – а Кошкин был уверен, что Алла спрятала ту самую бутылку подальше, чтобы она не попалась на глаза просто так. И когда Воробьев зорким глазом заметил, что на некоторых местами отсутствует пыль – то есть их брали в руки не так давно – уверенности лишь прибавилось. А потом… Воробьев схватил с полки очередную бутыль и замер:

– Эта легкая… и там не вино! – потряс над ухом, и даже Кошкин услышал, как что-то крохотное бьется о стекло изнутри.

Внутри и правда была записка.

Чтобы добыть ее, бутылку пришлось разбить, но это того стоило. Крупные неровные буквы, не столько написанные, сколько выдавленные гранями алмаза на обрывке газеты. Иных материалов для письма у Аллы попросту не было. Да и света почти не было.

Записка содержала всего несколько фраз. Коротких, но емких.

«Не вините ни в чем бедную девочку. Я ее прощаю и молюсь за нее, покуда жива. Главное – уберегите Александра. Кольцо не давайте Денису, отдайте батюшке».

– Снова Александр… – пробормотал Воробьев, склонившийся над запиской вслед за Кошкиным. – И какое еще кольцо?!

– Думаю, то самое, которое мы нашли в пыли под шкафом. Соболева пыталась его спрятать таким образом. Но вот какому батюшке она просит его отдать? Ведь не Якову Бернштейну – а своему духовному отцу, вероятно? Настоятелю храма в Старой деревне?

Воробьев отвлекся от записки, хмыкнул и обронил:

– А ведь Нюра, вдова Глебова, упоминала как-то, будто видела, что Алла Соболева пыталась всучить какое-то кольцо батюшке в той самой церкви! Я не говорил вам, Степан Егорович?

– Нет, не говорили, – недобро глянул на него Кошкин, потому как о таком факте рассказать явно стоило.

Но Воробьев его настроя, как всегда, не почувствовал:

– Ах да, в тот раз мы были в цветочной лавке Нюры с Александрой Васильевной. Но я уверен, что речь о том самом кольце! Жаль, сейчас оно не при мне… Оно на Фонтанке, подписанное и упакованное вместе с прочими уликами по делу вдовы. Едем туда сейчас же?

– Нет, сперва в церковь, – настоял Кошкин. – Дело срочное, может быть, и без кольца удастся что-то разузнать.

В дорогу отправились тотчас, но путь был не близким – пока добрались, стемнело окончательно. Двери Благовещенской церкви уже оказались заперты, и на стук никто не отвечал…

Кошкин бывал здесь лишь однажды: тогда, помнится, они с Воробьевым намеревались хорошенько осмотреть дом Соболевой и обыскать садовницкую получше. Да не успели… внезапно явилась Александра Васильевна и упросила поехать с нею на местное кладбище, показала могилу Глебова. В сам храм они в тот раз не наведались и с настоятелем не говорили. Кошкин знал, что территорию церковь занимает приличную, но ориентировался здесь донельзя плохо и где найти хоть кого-то после закрытия, не представлял.

Вокруг лишь темнота пронизывающий ветер с Большой Невки да черные на фоне неба кладбищенские кресты…

– Там есть что-то! – увидел Воробьев, щурясь через очки. – Окна светятся!

Кошкин тоже разглядел небольшое двухэтажное строение за церковью и тотчас двинулся вперед:

– Наверняка там жилые комнаты для церковников. Полицию должны впустить.

– Или для церковников, или сиротский приют.

– Сиротский приют?.. – переспросил Кошкин и невольно замедлил шаг. Рукой придержал и Воробьева. – Здесь есть сиротский приют?

– Да, при Обществе содействия бедным – Александра Васильевна рассказывала, как ее матушка при жизни очень помогала средствами тому приюту.

Кошкин остановился окончательно. Задумчиво поглядел на горящие окна строение и произнес:

– Светловолосая дама, которую мы ищем, была полной – но племянница Ганса об этом не упомянула… Могла и правда не обратить внимания, но, Кирилл Андреевич, что, если эта дама была полной не все время, а, скажем так, временно?

– Не очень хорошо понимаю вас, признаться…

А Кошкин и сам пока что не мог внятно объяснить того, что пришло ему в голову. Он рассуждал:

– Вы часто бываете в церкви?

– По-правде сказать, не очень…

– Вот и я не очень. А вот банкирша Соболева, как и Александра Васильевна – часто. И Юлия Михайловна сразу припомнила, что 17 апреля[21] – день Александра Свирского. Это именины Александра. Вероятно, того самого, которого вдова отметила в своем календаре, и о котором так печется в записке, найденной нами. Однако об этом Александре не знает ни ее дочь, ни невестка Юлия. По крайней мере, утверждают, что не знают. Так что, если это не взрослый всем знакомый член семьи, а новорожденный Александр? Младенец! А дама, которая была полной в феврале, но перестала быть таковой в апреле – похудела оттого, что родила ребенка! Александра, который так разволновал Аллу Соболеву!

– Это ее внук… – удивился предположению Воробьев. – Сын Николая?

– Может быть. Вполне вероятно. И тогда, выходит, вдова не столько ездила в церковь последний месяц – сколько навещала сиротский приют. Быть может, она и привезла сюда внука, если была в хороших отношениях с настоятелем.

– И за это мать ребенка ее убила? За то, что Алла отняла сына и поместила в приют?.. – с сомнением уточнил Воробьев.

Кошкин качнул головой – он не знал.

Некоторые догадки о том, кто мать этого ребенка, у него имелись, но, право, нужно быть бессердечным злодеем, чтобы отнять дитя у матери, сколь бы плоха она ни была… Так зачем Алла это сделала? И при чем здесь ее пасынок Денис?

– Нужно разыскать настоятеля храма! – прервал размышления Воробьев и снова двинулся к приюту. – Вдова упомянула его в записке, показывала ему кольцо – он точно знает больше нас!

Кошкин согласился и прибавил шаг.

Это действительно был сиротский приют, о чем гласила табличка над входом… И двери даже не были заперты.

Внутри, однако, встретила темнота: и дети, и церковники, если они здесь были, теперь уж спали или готовились ко сну – неяркий свет лился только с лестницы на второй этаж, что виднелась в глубине коридора. Кошкин и Воробьев поспешили туда, тем более что услышали и голоса наверху.

А поднявшись, первым делом увидели того, кого, кажется, и искали – батюшка-настоятель в повседневном своем облачении стоял у окна и успокаивающе гладил по плечам темноволосую девушку, которую сыщики приняли сперва за учительницу…

Но мгновением позже девушка обернулась на звук их шагов, и оказалось, что это Александра Соболева… Глаза ее были растеряны, заплаканы, а к груди она прижимала младенца.

Глава 25. Саша

Саша боролась с собой уже не первый день. Пойти ли ей к Еленочке за советом, признаться во всем Денису или вовсе – отправиться сразу в полицию?

Прежде она всегда шла к Лене. Всегда. Подруга у нее была одна-единственная, зато такая, лучше которой, кажется, во всем мире не сыскать. Еленочка во всем Сашу поддерживала, парой метких замечаний возвращала уверенность, наставляла, учила уму-разуму, а главное – давала тепло, которое Саше никто другой больше не давал. Разве что племянники – но те малыши совсем; да бабушка, которая умерла давным-давно. А Елена здесь и сейчас, такая взрослая и уверенная в себе, чуть ли не ежедневно говорила ей, что Саша гораздо умней и красивей, чем привыкла о себе думать.

Саша не верила ей обычно… Еленочка, должно быть, из дружеских чувств все это говорит…

Однако ж, пусть это и неправда, Саше те слова все равно помогали жить. Особенно пришлось это прочувствовать за то время, пока Еленочка отсутствовала – была в Крыму компаньонкой при тетушке Анне Николаевне. Саша хорошо помнила, как Елена уехала, наскоро, собравшись в один день. Это было в сентябре, почти что год назад. Елене нездоровилось тогда: она сделалась бледной, неразговорчивой и ничего не ела – хотя, прежде стройная и гибкая, вдруг начала полнеть, как на дрожжах. Но Саша удивилась другому: в эдаком состоянии, больной, и ехать куда-то? Но Лена уехала. Денис сам взялся отвезти ее на вокзал, а Саша смотрела из окна, как они садятся в экипаж.

Как тяжело ей жилось, пока подруги не было – словами не передать… Юлия как с цепи сорвалась, а Денис этого словно и не замечал, занятый своими заботами. И Николаша как раз в то время почти совсем перестал появляться дома.

На место Еленочки взяли другую гувернантку. Это была пожилая чрезвычайно серьезная дама, с которой никаких дружеских отношений у Саши не сложилось. Да Саша и не стремилась к тому, а только переживала, не обидела ли чем Леночку перед отъездом? Потому как из путешествия своего Лена не прислала ни одного письма, ни одной завалящей открытки. Еще больше Саша испугалась, когда услышала от Дениса, что новую гувернантку он подумывает оставить насовсем, а о Леночке и вспоминать перестал – будто не было ее никогда…

Какова же была радость и Саши, и племянников, когда Еленочка все же вернулась. В конце апреля сего года. Вернулась в еще худшем состоянии, нежели когда уезжала. Исхудала, осунулась, а первые дни и ходила с трудом, настолько ослабшая была. Сказала, что простудилась сильно зимою в Крыму – а впрочем, после приезда они с Леной говорили мало. Та все больше у себя запиралась, едва урок проведет, и видеться даже с Сашей избегала.

А едва в себя приходить стала – как другая напасть в семье. Матушку убили.

Саше бы в голову не пришло никогда эти события меж собою увязать. Еленину поездку и матушкину смерть. Ведь Елена так поддерживала ее… и дневники надоумила в полицию отнести – сама бы Саша не решилась!

А потом ссора эта с Денисом и отчаянное желание Саши уехать – хоть куда, хоть с кем, пусть даже с тетушкой Анной Николаевной. Елена про тетушку наговорила всякого и ехать не советовала… а Саша не послушалась. Едва ли не впервые в жизни не послушалась совета подруги! И тетушке написала.

Каково же было удивление Сашино, когда Анна Николаевна, ответив на ее письмо пару дней спустя, заявила, что не только в Крым этой зимою не ездила, но и вовсе Елены никакой не знает… Саша опечалилась тогда, подумала, что тетя совсем плоха и из ума выжила. Она бы, может, этим с Еленой поделилась тотчас – да только той же ночью случился обыск в их доме. Столько всего произошло! И Степан Егорович обмолвился, что некто – женщина – гостил у них на даче той самой зимой и, мол, не знает ли Саша, кто бы это мог быть?

Догадка пронзила ее мгновенно! И тотчас Саша погнала ее прочь… подозревать Леночку? В подобном? Будто та прижила младенца, а брат Денис помог ей все скрыть? Немыслимо!

Сыщикам Саша так ничего и не сказала. И Лене не сказала – язык не повернулся. Всю ночь и половину дня она металась по своей девичьей комнате, не зная, что делать, к кому бежать за советом. Спросить Лену прямо – обидит ее смертельно! Спросить Дениса – так Саша не сомневалась ничуть, что он снова ее обманет. Спросить Юлию? Ведь та видела ровно то же, что и Саша – и полноту Леночкину, и отъезд, и болезненную слабость по возвращению! Ей-Богу, Саша уж готова была к заклятому врагу, к Юлии, пойти с расспросами… а потом поняла, что все так или иначе крутится возле Благовещенского храма, который посещала мама. А ведь там не только храм, там еще и сиротский приют рядом. Так что если…

И Саша, никому ни слова не сказав, поехала в Старую деревню. И выплакала себе все глаза в разговоре с отцом Иоанном… а впрочем, батюшка и сам знал не так много, оказывается. Но все же, подавшись уговором, показал младенца Александра, здорового и красивого полугодовалого мальчика. Даже позволил взять на руки.

В апреле этого года, незадолго до гибели, мама обратилась к отцу Иоанну за помощью. Упросила разыскать младенца, отданного в какой-то из приютов вот только что, на днях. Сделать это удалось, с Божьей помощью, и ребенка забрали в Старую деревню. Кем он приходится ей, матушка так и не призналась. Быть может, не успела, потому как всего через месяц трагически погибла, а может, и боялась чего-то… Однако упросила батюшку, своего духовника, наречь младенца Александром, но молчать о нем. Если же с нею что-то случится, то отдать ребенка, во имя его же здоровья и благополучия, можно лишь тому, кто предъявит перстень с алмазом и особой гравировкой на нем. И ему же матушка просила отдать конверт, запечатанный и до сих пор никем не тронутый.

– Она сказала отцу Иоанну… – сквозь слезы рассказывала Саша позже сыщику Кошкину, – сказала, что за мальчиком непременно явится его мать! Что она ищет его и любит, но пока что забрать не может. А вот как утрясется все – покажет кольцо и заберет! Только Денису говорить о младенце запретила… настрого запретила…

Степану Егоровичу, хоть кольца у него и не было, удалось все же уговорить батюшку отдать ребенка. Тот и отдал, решив, по-видимому, что мальчику ничего не грозит рядом с полицией. Отдавать конверт, правда, напрочь отказался – но Саше особенно и не было дела до конверта.

Вечер был бесконечным и плавно перерос в ночь. Саша теперь уж рассказала сыщикам все – все, что знала. Обо всех подозрениях, догадках и мыслях. После Кирилл Андреевич отправился на Фонтанку, за маминым кольцом, а Степан Егорович повез ее домой. Туда, где должна была состояться вторая бессонная ночь. Вскорости туда же, в особняк, чуть не под конвоем, доставили Николашу, заспанного и ничего не понимающего – а после Степан Егорович попросил Сашу принести в гостиную, где собрали всех, малыша Александра.

Саша боялась это делать… страшно боялась. Однако Степан Егорович был рядом и обещал, что все будет хорошо. Саша ему поверила.

Когда она вошла с младенцем на руках в гостиную, Елена стояла в углу, в самой тени. С гордо вскинутой головой, уверенная в себе и чуточку надменная. Но услышала детский плачь. Увидела ребенка. Побледнела еще более обычного, сделала пару торопливых шагов навстречу Саше и – обессилив, упала без чувств на руки Николаю.

* * *

Мир Саши рушился, рушился на глазах, и она четко осознавала, что как раньше уже никогда не будет. И хотя это «раньше» являлось далеко не самым благостным, Саша все равно цеплялась за него изо всех сил, все равно было больно его терять. Она даже обозлилась на Степана Егоровича, который так жестко и бескомпромиссно обвинял сейчас Николашу в самых ужасных вещах!

А впрочем… наблюдая, как Николай неподдельно и искренне заботится о Леночке, как на руках отнес ее на диван, как интимно склонился над нею и называет по имени – ни у кого в гостиной не осталось сомнений на счет них двоих. Даже у Саши.

Слава Богу, Леночке помогли нюхательные соли – она вскорости пришла в себя и первым делом потянулась к малышу:

– Дай мне его… дай хоть на руках подержать, Сашенька…

Саша, конечно, не смогла отказать, и у нее разрывалось сердце, пока глядела, как Лена, всегда такая сдержанная, плачет и обнимает младенца, словно вовсе не замечая, что творится вокруг.

– Кто отец этого ребенка, Николай Васильевич? – негромко, но веско заговорил господин Кошкин.

Брат молчал и был похож сейчас на нашкодившего школьника. Прямого отвела он умудрился все же избежать:

– Велите Денису и Юлии выйти, – произнес Николай, глядя в сторону. – Я не стану говорить при них.

Денис попытался, было, воспротивиться, но Степан Егорович настоял.

Спустя мгновение в гостиной остались только сыщик, Саша с Николаем и Леночка на кушетке, крепко обнимающая сына. Николай заговорил в этот раз сам, почто что без обиняков.

– Я не хотел, чтобы Денис слышал… но мы с Еленой обвенчаны еще с прошлого лета. Тому есть свидетели и есть записи в церковных книгах. Денис, разумеется, был бы против, а потому он ничего не знал. Никто не знал, кроме моих ближайших друзей.

Елена на его слова и головы не повернула, а у Саши просто не осталось сил удивляться чему-то. Обдумав услышанное, она лишь обронила вопросительно:

– Так, выходит, Александр законный твой сын? Слава Богу…

– Александр? – брат дернулся и метнул быстрый взгляд в сторону ребенка.

Он смотрел на малыша не так, как Леночка. Саша догадалась, что он, наверное, и на руки его никогда не брал, да и чувств таких, как Лена, не питает. И имени, разумеется, не знает.

– Наша матушка хотела, чтобы малыша назвали Александром, – объяснила Саша. – Ведь ты не против?

– Наша матушка?! – Николай отчего-то разозлился. – Она не захотела помочь Елене, когда она носила ее внука под сердцем, когда умоляла о помощи! Но считает, что может давать ему имя?!

– Она уже ничего не считает, Николаша, она умерла, – тихо отозвалась Саша. Таким жестоким она не видела брата никогда.

– Да, благодарю, что еще раз напомнила, Саша! – раздраженно отмахнулся тот. – Наша мать умерла и не оставила нам ровным счетом ничего! Я даже не могу содержать ни супругу, ни собственного ребенка – все из-за нее! Думаешь, по доброй воле Елена оставалась гувернанткой в этом доме? Наша мать – эгоистичная и самовлюбленная натура, которой дела нет даже до собственных детей, даже до внука! Она всегда такой была!

– Это неправда…

– Правда, Саша! Если бы ты осмелилась открыть глаза хоть на минуту и трезво поглядеть на своих родственников, то согласилась бы со мной!

– Экий вы иногда бываете смелый да трезвый, Николай Васильевич… – холодно обронила Леночка, на миг оторвавшись от ребенка.

Взгляд, которым она на него смотрела – на своего мужа, выходит – в нем определенно не было любви. Было только презрение и холод. А еще слезы.

– Так вы рассчитывали получить наследство после смерти вашей матери? – спросил Степан Егорович у Николая.

– Конечно! – ответил он не таясь. – Я уже говорил вам об этом и по-прежнему уверен, что меня банально ограбили!

– Понимаю вас, – пожал плечами господин Кошкин. – И все же, пока ваша мать была жива, вы о ее завещании не знали и, заметьте, имели вескую причину желать ей смерти. Особенно, учитывая наличие у вас молодой жены и сына. Не так ли?

Николай сперва согласно и уверенно кивнул – и лишь потом осознал, в каком страшном преступлении обвиняет его полиция. Брат опешил:

– Что?! Вы хотите сказать, будто это я убил свою мать из-за наследства?.. – Николай побледнел, отшатнулся, и в какой-то момент Саше показалось, что он тоже упадет сейчас в обморок. И тон его высокопарных речей немедленно сменился: – нет-нет, уверяю, я этого не делал! Я, конечно, обижался на мать, сочувствовал Елене, злился на Дениса – но и только!.. Я бы никогда не посмел и подумать о таком! Елена, Саша, да скажите же!

Саша не знала, что сказать, а Леночка некоторое время глядела на своего мужа с той же смесью презрения и холода.

Она как будто что-то ждала от него. А Николай явно не понимал что.

– Это правда, он ни в чем не виноват, – в конце концов, молвила Елена чуть слышно. – Саша, возьми ребенка, пожалуйста.

Голос ее сел, но она прокашлялась, прогоняя хрипоту, устроилась на диване удобнее, вскинула голову и тотчас стала похожа на себя прежнюю. Гордую, уверенную, неприступную. И, ничуть не смущаясь, глядела господину Кошкину точно в глаза.

– Это все я. Не вижу смысла более отпираться. Это я убила Аллу Соболеву.

– Елена… – опешил брат. – Что ты такое говоришь?..

– Помолчи, пожалуйста, Николай, – не поворачивая головы, осадила она его. И ровным голосом продолжила. – Полагаю, раз вы принялись обвинять Николая, Степан Егорович, вам известно не так уж много. Да и то, что известно, вероятно, рассказала Саша? Так?

Подруга (подруга ли?) посмотрела вопросительно, будто это ее действительно волновало, и Саша, несмело оглянувшись на сыщика, попыталась оправдаться, оттого что остро почувствовала себя сейчас предательницей:

– Я сказала им про Крым, Елена… что тебя там не было. Я не могла не сказать, пойми.

Елена в ответ улыбнулась и ответила наставительно, как говорила обычно:

– Не унижайся оправданиями, Саша – ни перед кем, даже перед теми, кого любишь. И себя не вздумай винить. Если тебе станет легче, то я скажу, что не раскаиваюсь в убийстве твоей матери ничуть.

Сашу это и впрямь обескуражило. Как она может так говорить? Саша словно и не знала Елену никогда…

А та продолжала:

– Я росла сиротой, вы знаете, Степан Егорович. И с малых лет понимала, что рассчитывать могу только на себя. На свой ум, на свою силу, на свою обаятельность и красоту. Николай… это правда, все, что он сказал. Мы состоим в законном браке. Он проявил ко мне известный интерес, а я сочла его подходящей партией.

Саша услышала шумный почти мучительный вздох брата следом за этими словами и не устояла, чтобы спросить:

– Ты даже не любила его?..

И увидела заминку на лице Елены. Гордая и неприступная, она старательно отводила глаза и будто подыскивала нужные слова.

Степан Егорович, должно быть, тоже это заметил и, дабы не накалять обстановку, сказал:

– Это не особенно относится к делу, Александра Васильевна. – Он попросил Елену: – продолжайте.

– Да, я любила его, Саша… по крайней мере, тогда. Мне так казалось. Но, как вы верно заметили, Степан Егорович, это к делу не относится. – Прошлым летом я была счастлива и в какой-то момент вовсе полагала, что вытянула счастливый билет. Что отныне все пойдет как по маслу. Его семья была бы против, разумеется… я знала это, но считала, что Николай сумеет сказать им что-то… уговорить… уладить все. Он не смог. Николай попросил меня молчать пока что и дождаться, когда его мать умрет.

– Ну вот, теперь ты говоришь так, будто я во всем виноват! – опять вскочил Николай. – А я не прекращал тебя любить! Никогда! Даже сейчас. Как ты могла, Елена!..

На сей раз осадил его Степан Егорович, велев не встревать в разговор. Саша молча глотала слезы, не веря, что это происходит на самом деле, и зачем-то прикрывала маленькому Александру ушки – будто боялась, что он услышит и что-то поймет.

Елена, упрямо глядя в пол, дождалась, покуда все смолкнут, и продолжила:

– Я никому ни о чем не говорила и ждала, как просил меня Николай. Прождала бы, вероятно, еще долго, но к осени стало очевидно, что я в положении. Еще месяц-два и скрыть бы это вовсе не получилось. Я умоляла Николая решить вопрос с его родными, сделать что-то, придумать, проявить волю… но все, что он предложил мне – это найти бабку и… избавиться от младенца. На это я пойти не смогла. Я решилась тогда поехать к Алле Яковлевне на Черную речку.

– Когда это было? – спросил господин Кошкин.

– В сентябре прошлого года. Я неважно знала эту женщину, поскольку мы совсем мало виделись, но из всей семьи мать Николая казалась мне тогда самой человечной. Кроме тебя, конечно, Саша. Однако не думаю, что ты смогла бы помочь – у тебя и своих забот хватало. И тогда я поехала к Алле Яковлевне, чтобы поговорить с нею откровенно, как женщина с женщиной. Я просила ее о помощи, ведь она могла бы выделить некоторое содержание Николаю… я надеялась на это. И даже уехала в уверенности, что смогла достучаться. Мне казалось тогда, что она меня поняла… Только я совсем не ожидала, что эта женщина тотчас, на следующий день буквально, расскажет все Денису, брату моего мужа. Тоже без обиняков и как есть. Не знаю зачем она это сделала… может, совета просила, а может, и впрямь надеялась, что Денис все уладит. Денис, который даже собственную сестру – тебя, Саша – не пожалел и запер в четырех стенах, лишь бы не растрачивать состояние Бернштейнов на приданое! Кем нужно быть, чтобы отдать ему на растерзание невинное дитя – законного потомка Бернштейнов, так сильно угрожающего ему одним лишь своим существованием! Денис уладил все, как посчитал нужным. Сказал домочадцам, будто его тетке понадобилась компаньонка в Крыму, а меня увез на эту дачу в Терийоках. На всю зиму. Чемодан, что я собрала с собой – отобрал. Приставил горничную в помощь – с нею вдвоем мы и справлялись всю зиму на той проклятой даче.

Прервав Елену, в дверь негромко постучали, а после вошел Кирилл Андреевич, чем-то немало встревоженный. В руках у него был распечатанный конверт, который он тотчас подал господину Кошкину. Тот взглянул мельком, но быстро вернулся к разговору с Еленой.

– Кто-то еще был осведомлен о затее Дениса Васильевича? Его жена, слуги?

– Не знаю, врать не буду, – мотнула головой Елена.

– В отсутствие собственных вещей вам пришлось пользоваться той одеждой, что вы отыскали в доме, так?

– Да, верно. Слава Богу, в доме нашлась некоторая одежда. Сперва я носила Сашино старое платье и… прости, Саша, я пользовалась твоим любимым мылом и туалетными принадлежностями – других попросту не было. Но к зиме Сашино мне стало мало, и я носила одежду Юлии… Там, на даче, было невыносимо холодно, потому что дров осталось крайне мало, и мы до смерти боялись, что они однажды закончатся. Дороги все замело еще в ноябре, и временами нам казалось, что о нас попросту все забыли. Горничная моя уж пожалела сотню раз, что согласилась – но, видно, жаль ей меня было, беременную. Да и мело в январе невообразимо, а до ближайшей станции только пешком идти.

– Денис Васильевич не появлялся?

– Ни разу до самой оттепели. Я уж потом поняла, что и Николай не знает, где я. И сумела все-таки выбрать день в феврале, чтобы дойти до станции, купить билет и добраться в Петербург. Вернуться в особняк, сказать что-то тебе, Саша, я тогда не решилась. Да и смысла не видела. Но мне удалось найти Николая – в трактире, где он был завсегдатаем. – Елена вдруг зло усмехнулась: – я-то, дурочка, думала, он с ног сбился, меня разыскивая… а он сидел в обнимку с девицею и, право, так удивился моему появлению!

– Я искренне думал, что ты в Крыму, Елена, с моей теткой… – объяснился Николай, опасливо взглянув на Кошкина.

– Да, тебе было крайне удобно так думать, – не стала спорить она. – Я снова просила Николая мне помочь, снова надеялась на что-то… а он снова обещал, обещал… сказал, что займет денег у товарищей и наймет нам квартиру. А пока что мне, мол, нужно вернуться в Терийоки. Я послушалась, вернулась. И не видела после Николая еще очень и очень долго. Однако в апреле, в начале месяца, все-таки появился Денис. Срок подходил, и он приехал якобы с заботами о моем здоровье. Пообещал, что пришлет доктора, и дал распоряжение горничной тотчас, как малыш появится на свет, оповестить его телеграммой со станции. Доктор, однако, так и не приехал. Никто не приехал. Эта девушка, горничная, пыталась кого-то найти, хоть кого-то, кто мне поможет… но у нее не вышло. В тех местах в апреле еще почти что никого нет. А срок… это было семнадцатое апреля – подошел… Я уж потом поняла, что Денис надеялся, что я попросту умру в родах. Или, что ребенок умрет. Но мой мальчик родился живым. А сама я, хоть и была крайне слаба, все же успела несколько раз взять его на руки. Но все было тогда словно в бреду, я много спала и, когда очнулась в очередной раз, то увидела Дениса. Он сказал, что мой мальчик умер. И что горничная его похоронит. А я… поверила ему. Поверила и безумно обозлилась. И на него, и на мужа, и на Аллу Соболеву. Она не должна была поступать так! Не должна было предавать своего внука! Как она могла не понимать, какой монстр ее пасынок Денис?! Как?! И, едва я смогла стоять на ногах, снова поехала на Черную речку, чтобы обвинить ее во всем!

– Вы уже тогда замысли ее убить? – спросил Кошкин.

Елена мотнула головой:

– Не знаю… может быть.

– Где вы взяли трость?

– Горничную после визита Дениса я более никогда не видела… даже не знаю, что с ней. А потому пришлось справляться самой. И трость я купила сама в первой попавшейся лавке. Я с трудом ходила тогда, ноги не держали, подкашивались… Мы крепко поссорились с Аллой Яковлевной тогда, в апреле. Точнее, я выговорила ей все, что было на сердце. Обвинила в смерти внука. В том, что она не только моего мальчика загубила, но и собственных сына и дочь. Что Денис никому из них жизни не дает – а она будто бы не видит ничего… А после я выбежала из ее дома, как ошпаренная. Уже после поняла, что трость там и забыла. В гостиной, кажется. Но нет, тогда я не собиралась ее убивать. Я решилась на это позже, на холодную голову.

Саша плакала, крепко обняв малыша.

Сейчас она молилась только о том, чтобы Лена раскаялась – чтобы призналась, что нечаянно это сделала. Сгоряча. Но нет, подруга будто нарочно и всем на зло холодно выговаривала, как обдумывала и планировала убийство.

– Я полагала, – продолжила Елена, – что после всего Денис не позволит мне вернуться к работе гувернантки в его доме. Но, должно быть, он решил, что, раз я законная жена его брата, то меня следует держать поближе. И вскоре велел привести себя в порядок и возвращаться к работе. Я не спорила. На помощь Николая я уже не надеялась, так что мне и пойти, по правде сказать, было некуда. Я плохо помню, как я решилась на это – на убийство… Когда именно мне пришла в голову та мысль. Но однажды я вдруг четко поняла, что, пока мать Николая жива, от влияния Дениса ни мне, ни Николаю, ни Саше не освободиться.

– Вы полагали, что наследство ваша свекровь поделит между своими детьми? – спросил Кошкин.

– Я полагала, – мрачно улыбнулась Елена. – Точнее – не сомневалась в этом.

– И вы все спланировали?

– Да, мне казалось, я предусмотрела все.

– И действовать сразу решили тростью, которую оставили у Соболевой?

– Нет. Я помнила о трости, но думала взять молоток или что-то похожее, что найду на месте – то, чем смог бы воспользоваться Ганс. Прости, Саша… Сперва я решила обставить все, как нападение неизвестных, но подумала, что полиция начнет искать и, Бог знает, может, выйдет на меня. Нет, следовало указать на убийцу сразу – и никто, кроме Ганса, для этого не подходил. От Саши я узнала, что во вторник утром он увозит семью куда-то – и решила, что нужно действовать в тот самый день. А чтобы Ганс не вернулся раньше времени и не помешал мне, я задумала подлить ему лауданум, который видела возле кровати девочки, когда навещала их вместе с Сашей.

– Значит, в этом есть и моя вина… – чуть слышно молвила Саша. – Ты от меня так много о них узнала. Если бы я только знала, Лена, что у тебя на душе…

Елена едва ли не впервые за весь разговор подняла глаза на Сашу – и она тоже плакала, как оказалось. Но тотчас мотнула головой:

– Не вздумай винить себя! Я пользовалась твоим доверием, твоей наивностью, и только. В то утро вторника – помнишь, я сказалась больной, сетовала, что не смогу провести урок? Убедила тебя, что, если Денис об этом узнает, то убавит мое жалование. И ты сама предложила мне пойти на обман: мне отлежаться и поспать – а ты, мол, займешь детей да выставишь, будто это я веду урок как обычно. Я лгала тебе, Саша! Едва ты ушла, я переоделась, тихонько выскользнула из дома и поехала к твоей матери!

– И вы попросили лакея вызвать вам экипаж якобы для хозяйки? – спросил Кошкин.

– Да… а позже напрочь от своих слов отказалась, и бедолагу уволили, решив, что он хочет оговорить Юлию.

– Экипаж доставил вас сразу на дачу?

– Нет… я сменила несколько колясок по дороге. Боялась, что извозчик позже вспомнит меня… совершенно напрасно, как выяснилось. Последнего я уговорила дождаться меня неподалеку от дома на Черной речке, на углу улицы. Представилась ему горничной и сказала, что помогаю барыне вещички перевезти на другую дачу, и что вернусь через час. Пообещала щедро наградить после, так ямщик даже помог мне вынести картины из дома да отвезти в Терийоки. Вот уж я переживала, что полиция станет его искать и нападет на мой след… – Елена хмыкнула. – Но снова напрасно – кажется, такая мысль вам и в голову не пришла, Степан Егорович?

Саша оглянулась на Кошкина – тот хмурился и делал пометки в блокноте. Отвечать он не стал.

– Что было дальше?

– Когда я добралась на Черную речку, стояло раннее утро. Ворота всегда запирали, но, повторюсь, я бывала там с Сашей и знала, как открыть их снаружи. Первым делом я заглянула в окно флигеля. Садовник и его сестра завтракали, и нужно было как-то их отвлечь. Тогда я постучала в дверь господского дома… Алла Яковлевна удивилась мне, но я сказала про трость – якобы она очень нужна мне. Тогда Алла Яковлевна пригласила меня в дом сама, сказала, что рада мне и хочет поговорить о чем-то… это было мне на руку. Я согласилась поговорить, но сказала, что забыла что-то у ворот и хочу вернуться, однако боюсь, что ее прислуга меня заметит и доложит Денису, а тот, мол, разозлится. Тогда она снова сама мне помогла: позвонила в колокольчик, и Ганс с сестрой вскоре явились. Пока Алла Яковлевна их отвлекала, я тихонько выбралась из дома и побежала к флигелю. Завтрак они не закончили, к счастью – чашки стояли на столе. Большая красная в горох принадлежала Маарике – это я помнила, а Ганс пил из простого стакана. Да, там была эта девочка… однако я знала, что она немая и не помешает мне. Строго пригрозила ей, а потом просто взяла ее лекарство и налила немного в стакан Ганса. Ну а после так же незаметно вернулась в дом. С девочкой все хорошо, я надеюсь?

– Да… – нехотя обронил Кошкин. – Хотя она все еще помнит вас. Что бы вы делали, если б девочка предупредила Ганса о лекарстве? Или просто вылила бы его, когда вы ушли?

– Я допускала это… – кивнула Елена, – а потому решила не тянуть время и действовать сразу, как коляска Ганса уедет. Я видела в окно, как Алла Яковлевна провожает их, машет рукой у ворот… тогда-то я и вышла. Подошла к ней. Она что-то говорила, снова вела меня в дом, а я шла следом и ждала, когда мы скроемся за кустами – чтобы с дороги не было видно. И тогда я ударила ее.

– Почему тростью?

– Она была у меня в руках… а о своем плане найти молоток я тогда забыла, признаюсь. Я была очень зла на свою свекровь в тот миг… я хотела закончить со всем поскорее.

– Сколько всего было ударов?

– Я не помню… четыре, пять… в первый раз я била сильно, яростно – за своего мальчика. За себя. Я ненавидела ее тогда всем сердцем. После первого удара она упала, но стала защищаться и… я вдруг испугалась того, что натворила. Остановилась, словно к месту приросла. Даже думала за доктором побежать.

– Но не побежали?

Елена мотнула головой:

– Она сумела подняться… пошатываясь ушла вперед. В садовницкую, где ее и нашли потом. А я так и стояла минуту или две. Потом поняла, что она все равно умрет. Кровь была всюду… даже на мне, благо я была одета в черное. Я знаю, что после таких ударов не выживают. Я подумала, если приведу доктора, то ей все равно не помочь – а меня арестуют. А потому я заставила себя следовать первоначальному плану. Вернулась в дом, отмыла руки и лицо от крови… нашла ключи. Удостоверилась, что решетка, соединяющая дом с винным погребом, заперта. Потом вышла опять и заперла на несколько оборотов дверь в садовницкую, чтобы она не выбралась. Ключи бросила в кусты… Потом взяла несколько вещей из ее комнат. Шкатулку с украшениями, часы, подсвечники, несколько картин… Нашла немного денег – их я отдала своему извозчику за помощь. Тот же извозчик отвез меня в Терийоки, где я побросала все добро в пруд за домом. И туда же бросила трость. Ну а после, поймав уже другого извозчика, поехала в парк, где, я знала, Саша в этот час гуляет с детьми. Там я сказала тебе, Саша, что мне уже лучше, а ты поверила, конечно. И даже, когда, спустя неделю, полиция опрашивала нас по поводу алиби – Саша, кажется, и не вспомнила об этом случае.

– Я действительно не вспомнила… – без сил согласилась Саша. – Елена много болела в апреле… и я часто ей подыгрывала, позволяя отдохнуть.

Но господин Кошкин не стал заострять на этом внимание. Он спросил:

– Вам кто-то помогал спланировать или совершить убийство, Елена Андреевна?

Саша, вздрогнув, подняла глаза на Николая, уже готовясь к худшему. Брат и сам, кажется, испугался. Разом побледнел. Но Елена, тоже поглядев на него, заверила:

– Что вы, нет. После того случая, в феврале, я знала, что Николай мне не помощник. Доверься я ему, он бы стал отговаривать, струсил бы. Загубил бы дело. Нет, он ничего не знал. Я лишь об одном попросила его: подкараулить на вокзале садовника, когда он посадит сестру на поезд, и отвезти в трактир. Напоить там как следует – на случай, если с лауданумом ничего не выйдет. Кто же знал, что Николай додумается отвезти его в тот самый трактир…

– Вы и впрямь ничего не знали, Николай Васильевич? И не догадывались? – спросил Кошкин.

Брат испуганно покачал головой:

– Нет… конечно, нет!

– Однако вы настаивали когда-то на вине Ганса, хотя знали, что он невиновен – раз сами были с ним в том трактире.

Брат смотрел затравленно и теперь уж начал краснеть:

– Я… я гнал от себя эти мысли. Не желал верить, что Елена хоть как-то причастна. И, потом, я не следователь! Полиция сама первым делом обвинила садовника! Я, было, подумал, что он убил матушку до или после того, как я встретил его на вокзале…

Господин Кошкин, слава Богу, напирать на него не стал – по крайней мере, в этот раз. Заговорил опять с Еленой:

– Вы добивались, чтобы полиция обвинила в убийстве садовника Ганса, – напомнил он, – но позже передумали и стали его выгораживать. Почему?

– Из-за завещания, конечно… – ответила Елена чуть слышно. – Я ненавидела Аллу Соболеву за предательство, но на убийство пошла по больше части из-за денег. Однако в начале лета поверенный зачитал ее завещание, и стало очевидно, что Николай ничего не получит. Что наследство она отписала своему пасынку, Денису. Выходит, все было напрасно. Я отчаялась тогда… и разозлилась пуще прежнего. Решила добиться своего во что бы то ни стало. Я начала убеждать Сашу, что Ганс невиновен, что расследование непременно нужно возобновить… Право, я не верила, что она чего-то добьется – но у нее получилось… – Лена горько улыбнулась и подняла мимолетный взгляд на Сашу. Робкий и стыдливой взгляд – так, пожалуй, Лена не нее еще никогда не смотрела. – Невесть как получилось. Да, конечно, я всегда знала, что родные недооценивают тебя, Саша, и что ты способна большее, на гораздо большее, чем быть приживалкой у братьев. Но, выходит, я сама не подозревала, на что ты способна…

Елена говорила теперь через силу. Она еще пыталась казаться гордой и невозмутимой, но смотрела больше в пол, совершенно потухшим, опустошенным взглядом. Саша понимала отчего – Николай, хоть и заверял ее в своей любви только что, не единым словом или поступком поддержки своей жене не выказал. Только себя пытался обелить.

И тогда Саша почувствовала такую невероятную жалость к подруге – да, подруге, несмотря на все эти ужасные слова, которые она говорила, и ужасные поступки, которые совершала, – что не выдержала. Поддалась порыву, села к ней и быстро нашла ее руку. Сжала в своей так крепко, как только могла.

Елена вздрогнула всем телом. Снова подняла на нее этот незнакомый молящий и несмелый взгляд. Горячо, сквозь слезы, прошептала:

– Прости меня, Саша, прости, если сможешь…

Саша не ответила – но руку подруги сжала еще крепче. Она не знала, сможет ли простить такое. Имеет ли право простить! Но то, что Лену она не бросит один на один с тем, что та натворила, она знала наверняка.

– Почему вы хотели возобновления дела? – прервал Елену господин Кошкин.

Ей не следовало отклоняться от темы, конечно. Хотя Саше и было важно услышать эти слова.

– Я хотела, чтобы полиция обвинила убийстве Дениса Соболева, – снова чуть слышно произнесла Елена. – После, когда дело возобновили, я опять побывала в Терийоках, отыскала трость, которую выбросила в пруд – я хорошо запомнила место, это было несложно. Я отмыла ее кое-как от тины, высушила и оставила в гардеробной хозяина дома. Я думала, будет обыск. Сперва найдут картины и драгоценности в пруду, в Терийоках, потом обыщут дом и найдут трость у Дениса. – Елена вдруг зло усмехнулась. – Напрасно я надеялась. Вскоре своими глазами увидела, как полиция обхаживает этого мерзавца, Соболева, и окончательно убедилась, что никакой справедливости в этом мире нет… Но я не сдавалась. Это я взяла у Саши оставшиеся дневники и снова оставила их у Дениса. И снова ничего не было – ни-че-го! Последним отчаянным жестом стала эта анонимка с точным указанием, где искать доказательства вины Соболева. Право, я даже удивилась, когда это в самом деле сработало!

На упреки господин Кошкин как будто не реагировал – молча делал пометки в блокноте. Лишь по тому, как ходят желваки на его челюстях, Саша могла догадаться, что слова Елены попали в цель. Саша слабо представляла, зачем господину Кошкину понадобилось «обхаживать», как выразила Елена, ее брата, но… кажется и этот сыщик, который вот только что представлялся Саше мерилом порядочности – и он не без греха.

И что уж говорить о Денисе, которого она тоже боготворила совсем еще недавно.

– Вам совсем не было жаль этого садовника, Елена Андреевна? – спросил Кошкин уже под конец допроса. – Ведь он хороший парень, не сделал ничего дурного – и, тем не менее, имел все шансы отправиться на каторгу.

– Хороший парень… – Елена горько улыбнулась. – Да, мне было его жаль. И сестру его жаль, и племянницу. Да только что проку от моей жалости? Я ведь и сама была прежде хорошей девушкой, ни в чем не виноватой, но… еще в приюте, покуда меня пороли за дело и без дела, покуда голодала и на холодном полу спала – крепко уяснила, что добродетель моя никоим образом мне в жизни не поможет. Кто сильнее – тот и побеждает, Степан Егорович – вот и весь сказ!

– Разве ж вы победили?

– Нет… но это не оттого, что вы сильнее или умнее, чем я.

Саша – не отпуская, однако, ее руки – покачала головой. И дались Елене эти сила да ум? Разве ж это главное?

Господин Кошкин тоже с сожалением вздохнул:

– Так я и не о себе говорю. Елена Андреевна, ведь это Алла Соболева отыскала вашего сына – после тех ваших обвинений. Вы и впрямь сумели достучаться до нее. И… полагаю, вы должны знать…

Кошкин поглядел на вскрытый конверт в своих руках, потом на господина Воробьева и не очень охотно произнес:

– В этом конверте завещание, составленное Аллой Соболевой в апреле сего года. Новое завещание. Думаю, она составила его вскоре после разговора с вами – когда узнала о внуке, и о том, что сделал Денис Васильевич. Пока не могу сказать, имеет ли оно вес, потому как нотариус Соболевых едва ли о нем знал… Но, на первый взгляд, все составлено толково. Завещание передал духовник Аллы Соболевой. Опасаясь за жизнь вашего сына, она просила его не отдавать конверт никому, без условного знака.

– Она изменила завещание? – без голоса, недоверчиво спросила Елена.

– Да. Собственную долю от состояния Бернштейнов Алла Соболева целиком передает Александре Васильевне, своей дочери.

Повисла пауза. Первым очнулся Николай:

– Как?! – подскочил он со стула. – Почему сестре? А как же я?!

– Не могу знать, – холодно ответил Кошкин и с поклоном подал конверт Саше.

А Саша… взгляды всех в этой гостиной тотчас обратились к ней. К ней одной. Такого внимания она никогда еще не получала – разве что в детстве, пойманная за шалостью. А потому тотчас ее изумление сменилось страхом. Ужасом! Ее как будто и сейчас все осуждали за неведомую шалость… И сколько их еще будет, таких взглядов! Зачем матушка ее на это обрекла? За что?!

Саша упрямо мотнула головой:

– Нет-нет-нет… это какая-то ошибка!

Из оцепенения вывело легкое прикосновение Лены к ее плечу:

– Да нет же, Саша, это как раз не ошибка, – без сил улыбнулась она. – Твоя матушка впервые за много лет поступила верно. Все так и должно быть. Только не бросай моего мальчика, прошу… и пускай его окрестят Александром – это хорошее имя.

Саша, глядя на ее слабую, но совершенно умиротворенную сейчас улыбку, кивнула, будто завороженная.

– Леночка… – подумала вдруг она, – наверное, мама хотела сказать тебе про завещание и про Александра в тот самый день… Тебе надо было еще совсем еще немного подождать.

А Елена только тихо покачала головой:

– У меня не осталось больше сил, чтобы ждать, Саша.

Эпилог

Несколько последующих дней слились для Саши в один – длинный, почти без перерывов на сон. Полиция в их доме будто поселилась, допрашивая каждого по многу раз об одном и том же, даже малых детей, даже дворника и соседей. И хорошо, что сама Саша сейчас дома практически не появлялась: она то пропадала в этой тюрьме «Кресты», куда определили Елену до суда; то беседовала с ее адвокатом (найти его, слава Богу, помог Степан Егорович); то пропадала у нотариуса, который занимался новым матушкиным завещанием.

Среди всей этой суматохи Саша умудрилась каким-то образом свидеться с той самой тетушкой, Анной Николаевной, которая оказалась дамой хоть и пожилой, но весьма бодрой, а главное добросердечной. Совершенно непохожей ни на отца Саши, ни на Дениса. Не удивительно, что все эти годы Анна Николаевна не очень-то стремилась сблизиться с их семьей. Зато к Сашиной истории проявила участие.

Правда теперь, с появлением этого завещания, у Саши вдруг объявилось столько новых родственников, неожиданных подруг и даже тайных поклонников, что у нее голова шла кругом от такого количества внимания! Все эти годы она была невидимкой: ее лица не запоминали, имя путали, голоса не слышали, чувств и мыслей не брали в расчет. А теперь все те же самые люди запросто и как будто даже без фальши улыбались ей, встретив на улице. Почтительно спрашивали ее о здоровье, обходительно помогали сойти с экипажа, а кто-то даже вдруг спросил, что она думает о рынке ценных бумаг!

Саша бледнела и бежала от них, как от чумных. Ее маленькая темная комнатка теперь виделась ей спасительным уголком, а не тюрьмой. И до чего же был велик соблазн притвориться, что никакого завещания вовсе нет.

Завещание…

Невесть как Денис прознал о нем уже к утру. И еще до завтрака послал лакея с просьбой явиться в его кабинет. Саша об этом узнала гораздо позже – в то утро она была не дома. Но, спустя сутки, разговор в кабинете Дениса все же состоялся.

– Я слышал, матушка оставила какие-то бумаги у своего духовника? – спросил он между делом. – Дай-ка мне взглянуть, Саша. Покажу своему поверенному, он разберется, что там за завещание.

Саша, сидя в кресле напротив него, сцепила руки в замок и глядела на своего брата исподлобья. В этот раз она почти не слушала, что он говорит, ибо ясно поняла, что большая часть его слов – это ложь и манипуляции. Она смотрела на него и представляла, как Денис забирает из люльки новорожденного Александра, пока Леночка спит, и быстро уходит, чтобы отдать его невесть кому. Саша даже допускала, что, глядя на ребенка, он некоторое время раздумывал, оставить ли его вовсе в живых…

И этот же самый Денис теперь небрежно протягивал руку, ожидая, что Саша сейчас же встанет, сбегает в свою комнату и принесет ему это треклятое завещание.

Саша полагала, что она не склонна к жестокости… однако следующие слова произнесла удивительно легко:

– У меня его нет.

Денис поднял брови:

– А где же оно?

– У нотариуса.

Брови Дениса взлетели еще выше:

– Ты нашла другого нотариуса? Сама? – брат недоверчиво хмыкнул. – Сашенька, милая, мы Соболевы, мы не можем доверять свои дела абы кому. Где ты сыскала своего стряпчего? В газете, по объявлению? А как прикажешь мне добывать документы, когда он запьет или сбежит с твоим задатком?

И снова, снова он играл на чувствах Саши… столько слов – и все о том, какая она дурочка. Однако заходя в кабинет, Саша знала, что разговор именно так и пойдет. И дала себе зарок отвечать лишь строго по существу и только на прямые вопросы.

Так и поступила:

– Этого нотариуса нашла матушка и долго переписывалась с ним в апреле этого года. Оказывается, завещание было заверено по всем правилам еще тогда. Вот только окончательных распоряжений нотариус так и не получил – матушку убили. А действовать сам он не решился, да и бумаги матушка забрала. Что касается нотариуса Соболевых, Денис, то матушка отчего-то ему не верила. Возможно потому, что это был твой нотариус, и интересов остальных членов нашей семьи он не учитывал.

– Что за нелепые обвинения?! – Денис стал серьезным, даже отложил прочие дела, сосредоточившись на разговоре – Ты обижаешь меня, Саша! Я работал с малых лет, не покладая рук! С утра до ночи – лишь бы ты ни в чем не нуждалась и жила припеваючи! И как только у тебя совести хватило…

– Ты отдал своего родного племянника в приют, Денис.

Саша холодела изнутри от ужаса, но все-таки оборвала его взвинченный голос.

– Отдал как… как собачонку какую-то! Даже с животным так поступать жестоко – а это твой родной человек! Такой же Соболев, как и ты!

Денис не сразу нашелся, что ответить. То ли изумился, услышав подобные обвинения от тихой своей сестры, то ли настолько ему претила мысль, что этот ребенок – и впрямь его родная кровь. Но все-таки придумал, что сказать. Хоть и был в этот раз не оригинален:

– И ты веришь на слово этой дряни, которая убила нашу мать? – Денис надменно покачал головой, опять взывая к Сашиной неуверенности. – Погляди на факты, Саша: я воспитываю двоих детей Бернштейнов, как своих собственных! Я дал им свою фамилию! У меня бы рука не поднялась причинить зло этому малышу! Открой глаза, Саша!

А Саша подумала, что смертельно устала. И вдруг – осознала, что она вовсе не обязана сидеть здесь и выслушивать очередную порцию лжи. Что никто не накажет ее, если она просто встанет сейчас да и уйдет. С большим трудом она подавила этот порыв.

Вздохнула:

– Я как раз таки верю своим глазам, Деня. Точнее, учусь разрешать себе верить собственным глазам, а не чужим речам. Дети Бернштейнов, говоришь… А они ведь такие же наследники, как и наша матушка. Они, а не ты. И даже банк, который ныне носит твою фамилию, когда-то был банком Бернштейнов. Должно быть, поэтому ты и усыновил этих детей. Не отвечай, Денис, прошу! – остановила она его жестом, потому что брат явно хотел горячо возразить. – Право, я верю, что ты любишь Люсю и Петю, как родных – привык за столько лет. И Юлия в них души не чает. Однако наверняка ты предпочел бы, чтобы иных наследников, кроме нашей матери, у Бернштейнов не было. И чтобы нас с Николаем тоже не было.

Денис помолчал. Сверлил ее долгим тяжелым взглядом и, наконец, зло хмыкнул:

– Как ты заговорила, сестра… Даже голос изменился. Вижу, возомнила себя царицей морской? Вот уж воистину, дай человеку власть – и ты узнаешь, каков он… Что ж теперь, Александра Васильевна, и дом потребуете-с освободить? И кабинет управляющего в банке?

Слова Дениса все еще кололи, били в самое сердце и заставляли Сашу сомневаться. Однако своего зарока – говорить лишь по существу – она держалась строго:

– Этот дом твой и Юлии. Достанься он мне в полную власть – я бы сожгла его, ей-Богу. А потому никоим образом на него не претендую. В банковских же делах я ничего не понимаю, и тебе прекрасно об этом известно. Надеюсь, ты не откажешься управлять банком, как и прежде. По крайней мере, пока что.

Вот теперь Саша встала, готовая уйти.

– Пока что… – Денис опять хмыкнул, но по тому, как глядел он на Сашу, было очевидно, что ему совсем не весело.

И Саше было невесело. Ей было настолько плохо, что она едва стояла на ногах. Но подумала, что уходить вот так – расставаться врагами – все же нельзя. Она приблизилась к столу Дениса и положила свою руку на его, как иногда делала прежде. Нашла его глаза:

– Ты мой брат, Деня. А кровь – не водица, и мы связаны, покуда живы, хочу я этого или нет. А потому мне от тебя никуда не деться. Впрочем, как и тебе от меня. Нотариус ознакомит тебя и Николая с деталями матушкиного завещания в ближайшие дни.

* * *

Нотариус действительно приехал вскоре и зачитал матушкино завещание. И Денис, разумеется, был в бешенстве, а Николай почти что в истерике. Юлия от них двоих ничуть не отставала. А хуже всего, Саша знала – это лишь начало.

Собственное будущее Саше виделось сумбурно, и эта матушкина воля ей представлялась, скорее, бременем, тяжкой ношей. И каждый раз, в перерывах меж новыми неожиданными делами, она оставалась один на один с размышлениями: зачем матушка на нее это взвалила?

Из книжного представления о справедливости?

Из мести Денису?

Из желания спасти маленького Александра, ибо Саша действительно была одной из немногих, кто искренне хотел заботиться об этом ребенке?

А потом – возможно, это случилось как раз после разговора с Денисом – на Сашу свалилось озарение, что матушка подарила ей не просто деньги. Она подарила то, чем сама владела только на бумаге и чем никогда не пользовалась.

Свободу.

Свободу жить, где и как вздумается, делать, что вздумается. И любить тоже, кого вздумается.

Великий дар… но непростой. Саша понимала, что следует распорядиться своей свободой мудро, однако ей всегда была свойственна некоторая порывистость – черта, передавшаяся от матушки. А свобода вскружила голову, не иначе.

Наверное, поэтому одним теплым сентябрьским утром Саша, вдруг собралась да и поехала по адресу, давно уже вызнанному на Фонтанке. Отправилась она к господину Воробьеву – одна и никого не предупредив.

Однако Кирилл Андреевич оказался не рад ей. Так Саша подумала, вызвав тем очередную порцию мыслей о собственной глупости и никчемности.

– Я… я искала вас на Фонтанке и не нашла, – стала оправдываться она. – Мне сказали, вы больше в полиции не служите. Неужто это правда?

– Правда. Я решил, что это не по мне… Моя лаборатория мне куда ближе, да и с людьми у меня совершенно не выходит ладить – а в сыщицком деле без этого никуда.

– Досадно… А впрочем, всякий человек волен заниматься тем, что ему нравится.

Саша чувствовала себя неловко и жалела, что пришла – а господин Воробьев хмурился и до сих пор не догадался предложить ей сесть. Потом и вовсе заявил:

– Я не ждал вас, Александра Васильевна. Откровенно говоря, вам не следовало приезжать вот так – мало ли кто что подумает… Вам нужно беречь вашу репутацию. Теперь – особенно! Ну а то, что я говорил вам когда-то… вам о том следует забыть. Напрасно я все это говорил.

Саша поникла совершенно. Так глупо она себя, пожалуй, никогда еще не чувствовала.

– Я приехала только чтобы поговорить о судьбе Елены, – снова стала оправдываться она. – Хотела поговорить со Степаном Егоровичем, но он вечно в делах и разъездах, его не застать…

– Степан Егорович, я слышал, как и адвокат, будет настаивать на суде присяжных для вашей подруги, – охотно отозвался на это Воробьев. – Это было бы большой удачей. В истории процессов известны случаи, когда присяжные, проникшись к подсудимому, признавали его невиновным, и счастливца отпускали тотчас, в зале суда! В любом случае, суд должен учесть, что Елена молодая мать, что муж практически бросил ее без поддержки, и что, хоть убийство ею и планировалось, оно совершено все же под влиянием эмоций. Она полагала, что ваша матушка повинна в смерти ее ребенка… право, я сочувствую ей, хоть она и причинила столько зла.

– Елена раскаивается, я знаю! – горячо согласилась Саша. Даже обрадовалась, что хоть в чем-то они с Кириллом Андреевичем сошлись. – На ней лица не было, когда я показала ей записку от матушки… ее последнюю записку, в которой она прощала Елену. Я была у нее два раза, приезжала с Александром…

И вдруг, поймав на своем лице долгий, совсем уже не хмурый взгляд Воробьева, Саша зачем-то сказала:

– Я решила перебраться к своей тетушке на время, вместе с малышом… могу оставить новый адрес на случай, если вам захочется написать мне.

– К тетушке? – Воробьев снова нахмурился. – Новая родственница? Александра Васильевна, вам следует быть осторожней: сейчас найдется немало людей, которые станут заверять вас в своей дружбе!

– Я и сама думаю об этом постоянно. Пока не было завещания, я, по крайней мере, была уверена, что те немногие теплые слова, которые я слышала, сказаны от сердца… а теперь совершенно запуталась, чему верить.

Кирилл Андреевич определенно не понимал намеков. Да что там – он и прямых слов как будто не понимал!

Но Саша теперь уж догадывалась о причине его холодности. Завещание. Завещание, от которого пока что больше вреда, чем пользы. Бог его знает, что Кирилл Андреевич выдумал, узнав, что бедная родственница, которую он уверял в своих чувствах, стала богатой наследницей – но, кажется, дело именно в этом.

А раз так, то Саша приехала совсем не зря. Она даже почувствовала себя уверенней, а ветер свободы снова закружил голову.

– Тетушка не похожа на прочих моих родственников… – сказала Саша, ловя на своем лице взгляд Кирилла Андреевича.

И, раз он совсем не понимает намеков, она сделала шаг к нему и осторожно коснулась обеих его рук. Кирилл Андреевич замер, словно к месту прирос. Как будто даже дышать перестал. И внимал каждому ее слову:

– Представьте себе, моя тетушка предрекла, что у меня теперь отбоя не будет от женихов! Но она сказала, что, если я хочу быть счастлива в браке, то разумней принять предложение того, кто сватался ко мне до всей этой истории с наследством… – Кирилл Андреевич через силу сглотнул и чуть-чуть сжал Сашины руки в своих. Саша продолжала: – и, хотя ко мне никто, кажется, не сватался, а вы только что попросили забыть о ваших прежних словах… Кирилл Андреевич, мне важно лишь одно – изменились ли ваши чувства с тех пор?

– Нет, ничуть не изменились… – как зачарованный, признался Воробьев. – Я по-прежнему считаю, что вы самое светлое и доброе создание в этом безумном мире…

Это было не совсем то, что Саша хотела услышать, но у нее отлегло от сердца. Она определенно приехала не зря. Саша позволила ему договорить – но больше Кирилл Андреевич ничего толкового не сказал. Да, говорить он тоже был не мастер.

Тогда сказала Саша, признавая очевидное:

– И все же вы до сих пор женаты.

– Я буду свободен! Вскоре! – неожиданно пылко заверил он. – Я уже написала жене, что хочу развода… не подумайте, что из-за вас… я в любом случае собирался это сделать!

Совсем-совсем не мастер говорить…

Но в этот раз Саша не дослушала, перебила:

– Я уезжаю, Кирилл Андреевич. С тетушкой и Александром. Поездом в Ревель, а после морем в Европу. Если получится, хотелось бы добраться до Венеции или Корсики. Матушка всегда хотела увидеть море… не наше, а теплое. Хотела поглядеть на мир. Пожалуй, это была ее мечта. Вот я и решила исполнить ее мечту – потому как собственной у меня пока что нет…

Кирилл Андреевич ошарашенно молчал. Совсем не этого он ждал от нее. Наверное, сказанное было жестоким, но Саша вовсе не то хотела донести, поэтому поспешила продолжить:

– А это… – она качнулась к нему, – залог того, что, когда я вернусь, в мае будущего года, то буду ждать вашего предложения о сватовстве…

И Саша, сама не веря, что делает это, приблизила свое лицо к лицу Кирилла Андреевича и мягко коснулась его губ.

Первый поцелуй в жизни Саши мгновенно вскружил ей голову и заставил раствориться в тепле и нежности. Тем более что Кирилл Андреевич наконец-то очнулся и даже осмелился обнять ее за плечи. Он целовал ее осторожно, боясь испугать, и все же Саша млела от удовольствия и боролась с собой, чтобы не придвинуться ближе и не закинуть руки ему на плечи. Это было бы неприлично, наверное – они даже не обручены. А когда Саша чуть отстранилась, чтобы перевести дыхание, у нее мелькнула мысль, что его жена – полная дура, и что мужчине, оказывается, вовсе не обязательно уметь говорить красивые слова…

Ну а потом утро преобразилось по-настоящему. Няня привела с прогулки дочку Кирилла Андреевича, Дашеньку, и Саша немедленно захотела познакомиться с девочкой. Совсем потеряв счет времени, они сидели втроем, прямо на ковре в гостиной, и играли с малышкой, как самая настоящая семья.

Саша даже усомнилась тогда, стоит ли ей уезжать… но на этом настаивал нотариус: мол, пока завещание не вступит в силу, ей лучше покинуть столицу, иначе родственники сведут ее с ума. Да и Кирилл Андреевич действительно до сих пор женат, а развод – дело не быстрое, что бы он ни говорил. Даст Бог, к маю следующего года все изменится!

Таким уютным и домашним день бы и остался в памяти Саши… да только позвонили в дверь.

Кирилл Андреевич сам отправился открывать, а Саша, услышав знакомый голос, не удержалась. Оставила Дашеньку и подошла к двери из гостиной, приоткрыла ее.

Приехал Степан Егорович, что не удивительно – они с Воробьевым ведь дружат, кажется. Решив не смущать мужчин, Саша так и не вышла, лишь тихонько подсматривала, как они разговаривают в передней. Степан Егорович был не весел и хмур сегодня даже больше обычного. Хмурый взгляд, впрочем, шел ему гораздо больше, чем товарищу – делал его лицо строгим и мужественным. Невероятно красивым. Степан Егорович, пожалуй, и правда похож на Ганса… только еще лучше него. Лучше во всем!

Саша знала, что это неправильно, вот так стоять и подслушивать, нужно выйти и поздороваться – однако разговор был слишком личным. Перебивать его своим вторжением Саша посчитала невежливым. Говорил Степан Егорович что-то о своей жене… которая, как сказал однажды Денис, совсем ему не жена – и это не укладывалось у Саши в голове. И все же взять себя в руки и закрыть дверь она тоже не могла. Что-то не позволяло.

– …она ушла… – услышала Саша, и почему-то сердце ее забилось так, что она невольно прижала руку к груди, боясь, что оно выскочит. – Обещала не делать этого… клялась… но нынче я вернулся домой, а ее нет. Только записка. Она боится за мужа, а потому возвращается к нему. Черт возьми, да я же знал, что тем все и кончится! Право, напрасно я приехал к вам, но мне и пойти больше не к кому…

– Нет-нет, вам не следует оставаться одному, правильно сделали, что приехали! Проходите, – Кирилл Андреевич радушно пригласил его в комнату – и только теперь мужчины обнаружили Сашу, бесстыдно стоявшую в дверях.

– Да, у меня Александра Васильевна с визитом… – запоздало опомнился хозяин дома.

И Саша непременно испытала бы неловкость, если бы ею не владели сейчас совсем другие чувства. Но Степан Егорович бросил на нее быстрый взгляд – небрежный и вскользь – а она почувствовала, как подкашиваются ее ноги. Глядела на господина Кошкина, задыхаясь от волнения, а в голове билась единственная мысль – он свободен.

Он теперь свободен, а она… кажется, уже нет.

май 2023 года

Примечания

1

Здание Департамента полиции в Санкт-Петербурге

2

«Карл Цейс» – компания, в то время ведущий производитель микроскопов (прим.)

3

Г.О. Гинцбург. В 1880-е годы один из богатейших людей Российской империи, действительный статский советник, купец первой гильдии, глава финансовой династии Гинцбургов. Фактический руководитель еврейской общины Петербурга

4

Сербское тайное общество второй половины 19 века, имеющее целью объединение и независимость всех частей сербского народа. Боролись за народное объединение, распространение образования и свободных политических идей.

5

Малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, сами принадлежавшие к военному званию, то есть к военному ведомству, и в силу своего происхождения обязанные к военной службе. Законные и незаконные дети солдат были обязаны поступать в школы кантонистов в возрасте от 10 до 14 лет и получать там своё образование. Обучаться же в каких бы то ни было гражданских школах и училищах им строго запрещалось. Кроме солдатских детей, в школы кантонистов направлялись сыновья бедных жителей Финляндии, цыган, польских мятежников, шляхтичей, не доказавших своё дворянство, раскольников, а также беспризорные дети и малолетние евреи-рекруты

6

Еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь). С этого дня начинается отсчёт дней нового еврейского года

7

Боже мой, горе мне, горе… (идиш)

8

Я люблю тебя / Я умираю по тебе! (иврит)

9

Мой милый (иврит)

10

Гет – религиозная бракоразводная процедура в иудаизме, а также особый документ («разводное письмо»), выписываемый бывшим мужем бывшей жене при таком разводе. «Если кто возьмет жену и войдет к ней, то если не понравится она ему, потому что он нашел в ней какой-нибудь ущерб, то пусть напишет ей разводное письмо и даст ей в руку» (Тора)

11

Курсивом – примечания и переводы Александры Соболевой

12

"Аркадия" (1881-1914) – увеселительный сад в Петербурге, основанный купцами Д. Поляковым и Г. Александровым на берегу реки Большая Невка (тогда – Ново-Деревенская набережная) на месте сгоревшего сада Заведения минеральных вод И. И. Излера

13

Кому выгодно? (латынь)

14

Терийоки – дачный поселок в Выборгской губернии, с 1948 – город Зеленогорск

15

Дмитрий Каракозов – русский революционер-террорист. 4(16) апреля 1866 года совершил покушение на императора Александра II

16

Какэр – ничтожество (иврит)

17

«Гороховое пальто» – устойчивое выражение, используемое для обозначения полицейских осведомителей. Считается, что осведомители царской «охранки», чтобы слиться с толпой, носили одежду неприметного серо-зеленого, горохового цвета; по другой версии выражение пошло от названия Гороховой улицы, где располагалось Охранное отделение в Петербурге (прим.)

18

«Ничтожество» (идиш)

19

Шлафрок – домашний халат (прим.)

20

Ветошь из старой льняной ткани, часто использовалась, как перевязочный материал

21

30 апреля по Григорианскому календарю

Content

Анастасия Логинова
Саван алой розы

Пролог

Глава 1. Кошкин

Глава 2. Роза

Глава 3. Кошкин

Глава 4. Саша

Глава 5. Кошкин

Глава 6. Роза

Глава 7. Кошкин

Глава 8. Саша

Глава 9. Кошкин

Глава 10. Роза

Глава 11. Кошкин

Глава 12. Саша

Глава 13. Кошкин

Глава 14. Роза

Глава 15. Кошкин

Глава 16. Саша

Глава 17. Кошкин

Глава 18. Роза

Глава 19. Кошкин

Глава 20. Саша

Глава 21. Кошкин

Глава 22. Роза

Глава 23. Кошкин

Глава 24. Кошкин

Глава 25. Саша

Эпилог

Примечания