Вадим Агарев

Совок-7

Глава 1

От начальника мы со Гриненко вышли с двойственным чувством. Вроде бы и добились, чего хотели, но в то же время, Дергачеву и Захарченко удалось нас достаточно сильно деморализовать. Особенно Стаса. Но я по-прежнему оптимизма не терял. В той своей лейтенантской жизни, я получил свою первую квартиру примерно таким же образом, но еще с большими нервическими издержками. И комбинацию тогда пришлось разыгрывать многоходовую.

По коридору в сторону лестницы опер шел, склонив голову. Мнение самых верхних начальников РОВД, во многом для него было определяющим.

— Дай сюда! — протянул я руку за подписанным ходатайством, — Поеду в горком, теперь от них надо будет письмо организовать. Ты мне для этого не нужен, так что иди, работай!

— Не смогу я сейчас работать, Серёга! — пробормотал поникший друг, — Можно я с тобой?

— Мне не жалко, поехали! — пожал я плечами, хорошо понимая, каково сейчас на душе у товарища, — Только сначала мне надо будет позвонить в горком и договориться о встрече. И еще у Зуевой отпроситься.

Вернувшись к себе в кабинет, я, не теряя времени, набрал горкомовский номер товарища Копылова. Трубку подняла та самая рыжая его секретарша со знатными округлыми коленками.

— Здравствуй, любимая! — доброжелательно поприветствовал я старую знакомую, — Соедини меня с Сергеем Степановичем!

— Простите, кто это? — настороженно ответила рыжая.

— Я тот, душа моя, кого ты ждала всю свою жизнь! — прояснил я ситуацию, — Корнеев моя фамилия, забыла, что ли?

— Занят Сергей Степанович! — вдруг озлилась рыжая в трубку, — И я не обязана помнить кого попало! Много тут таких ходят!

По тональности ответа копыловской секретарши, я понял, что она не только меня вспомнила, но и еще за что-то на меня сердится. Однако отступать от цели из-за надуманного недопонимания я не собирался.

— Таких, как я мало, ты сообщи Копылову, что я на проводе, а уж дальше он сам решит, говорить со мной или нет! — добавил я в голос металла, — Шевелись, рыжая! Не нарывайся на наказание!

На том конце на несколько секунд воцарилось молчание, а потом я услышал партийного начальника.

— Чего тебе, Корнеев? — испросил меня недовольный голос видного партийца.

— И вам, Сергей Степанович, здравствуйте! Мы же позавчера договорились, что я сегодня завезу вам документы. Я про ходатайство на завод имени Орджоникидзе. Запамятовали?

— Я, Корнеев, ничего не забываю! — недовольно пророкотала трубка, — Жду тебя через полчаса, не опаздывай!

— Есть не опаздывать, Сергей Степанович! Через полчаса буду! — по-военному отчеканил я и полез в сейф за проектом горкомовского письма.

В приёмной товарища Копылова я оказался на пять минут раньше назначенного срока. Кроме огненной девицы, там еще было трое посетителей. Все они выглядели солидно и тихо сидели вдоль стеночки, проявляя уважение к данному присутственному месту.

— Товарищ Копылов назначил мне встречу на через пять минут! — взглянув мельком на свои наручные часы, вполголоса сообщил я рыжей.

— Знаю! — оборвала меня она и, наклонившись к селектору, сообщила своему шефу о моём явлении здешнему народу.

— Заходите! — процедила секретарша, глядя сквозь меня, словно, через пустоту.

Когда я оказался в кабинете, то неожиданно для себя был удостоен рукопожатия.

— Времени мало, давай сюда свою бумажку! — протянул Копылов руку через стол.

Я сначала отдал ему ходатайство за подписью подполковника Дергачева. Быстро, по диагонали прочитав его, опытный партийный бюрократ вперился в меня взглядом, будто бы ожидая продолжения действа или, на худой конец, каких-то комментариев.

Я не стал разочаровывать горкомовца и достал из папки проект письма в поддержку первой бумаги. Но без указания внизу должности и фамилии подписанта.

Этот текст товарищ Копылов читал гораздо внимательнее. Следя за движением его глаз, я понял, что с содержанием он ознакомился дважды.

— Тебе бы художественные книжки про войну писать! — оторвав взгляд от документа, обратился ко мне хозяин кабинета, — Но с другой стороны так даже будет лучше! Немного сократим и я схожу к Первому. Чем черт не шутит, может, и подпишет!

— Не надо ничего сокращать, Сергей Степанович! Вы же профессиональный партработник и лучше меня понимаете в таких делах! Из Гриненко надо лепить героя! Это же в ваших интересах, Сергей Степанович!

— Поясни! — навалился он грудью на стол и уставился на меня немигающими глазами.

— Ну как же? — в недоумении откинулся я на спинку стула, — Мы же с вами это уже обсуждали!

— А ты еще раз повтори! — продолжал настаивать хитрый партаппаратчик, — Или твоему другу квартира уже не нужна?

— Квартира моему другу нужна! — вздохнув, подтвердил я свои корыстные мотивы, — Но дело уже не в ней. Насколько я понял с ваших же слов, второй секретарь из области настроен развалить расстрельное дело по госхищению. Так?

— Ну, положим, так! — нехотя согласился товарищ Копылов, — А при чем тут «лепить из Гриненко героя»? В чем тут связь? Где тот Матыцын? — он воздел глаза к потолку, — И где этот твой Гриненко⁈

— Совершенно верно! Вы, Сергей Степанович, безошибочно уловили самую суть! В яблочко, как говорится в таких случаях, попали! Пока сейчас коррупционер Матыцын очень тихо разваливает тяжкое государственное преступление, мы в то же самое время вылепим из старшего лейтенанта Гриненко образец советского офицера милиции. Который это преступление героически раскрыл! Но, тоже без высоких трибун и лозунгов. Чтобы не спугнуть Матыцына. Зато будем каждый свой шаг фиксировать железобетонно. От поощрения его квартирой за раскрытие преступления, которое тихо, по-мышиному, замазывает Матыцин, до высочайшего автографа под вот этим письмом, которое подпишет сам Первый секретарь горкома КПСС! А Первый секретарь горкома, он ведь мало чем Матыцыну уступает, он по своему статусу, такой же, как и Матыцын, член бюро обкома КПСС! Или я ошибаюсь? Тогда поправьте меня!

— Не ошибаешься! — на лице товарища Копылова читалось хмурое недовольство.

Но его выдавали собственные глаза, которые с каждым моим словом разгорались всё ярче дьявольским огнём матёрого интригана. То, что не досложилось в его пьяной голове позавчерашним вечером, сегодня улеглось в ёлочку.

— У товарища Матыцина его незаконные действия будут скреплены телефонным правом и построены из говна и палок, а наши с вами, уважаемый Сергей Степанович, будут насквозь официальными и обложенными легальными документами! Да еще, какими документами! Плюс реальная трёхкомнатная квартира! Которую никуда не спрячешь и которую можно потрогать руками! И, к слову, врученная трудовым коллективом завода имени Орджоникидзе в качестве поощрения герою-милиционеру!

Я с удовлетворением наблюдал, как приосанился, сидя в своём кресле товарищ Копылов.

— Вы же боец идеологического фронта, Сергей Степанович! — напомнил я сидящему напротив бюрократу, — И лучше меня знаете, что легче попасть под асфальтный каток, чем под партийную кампанейщину! Вот и давайте, потихоньку и без помпы запустим эту компанейщину против вашего недруга! Чтобы потом, чуть позже товарищ Матыцын неприятно удивился. Главное, чтобы он влез в это дерьмо по спасению пидарасов-расхитителей как можно глубже!

— Должно сработать! — Копылов, сбросив личину равнодушного безразличия, вскочил со стула и начал нервно расхаживать по кабинету. — Должно!! Достал меня уже этот говнюк! Я давно уже сидел бы в обкоме, если бы не этот Матыцын! Правильно ты говоришь, все они пидарасы! — непонятно, в чей адрес, неуважительно высказался товарищ Копылов.

— Вот я и говорю! — опять вклинился я со своим шкурным интересом в пылкий монолог партийца, — Официально помочь с квартирой оперу, это уже больше в ваших интересах, чем в его! Поэтому не надо из текста ничего убирать! Там потом каждое слово будет вашим козырным тузом в разговоре с Матыциным! Вы же его потом со всеми его потрохами в бараний рог свернёте! Имея на руках такой компромат! Пожизненный компромат! Документальный компромат!

— Жди здесь! Я к Первому! — товарищ Копылов подхватил со стола мои бумажки и двинулся к двери, — Ты прав, сейчас, главное, это не упустить время!

— Подождите, Сергей Степанович! — я тоже вскочил со своего стула, — Может, лучше сначала заготовить на бланке письмо, а уже потом к нему с ним зайти? Пусть вон рыжая отпечатает, а мы пока с вами чаю попьём?

— Умный ты, Корнеев, а всё же дурак! — незлобливо хохотнул партиец, — Это тебе не ваш околоток, тут всё серьёзно! И бланки у Первого номерные, твоим не чета! Сказал, жди, значит, жди! — повысил голос Копылов, уже выходя в приёмную. — Ира, налей товарищу Корнееву чаю! И к чаю чего-нибудь дай! — донеслось уже из-за двери глухо.

Вот он, момент истины! Если по уму, то ясность будет уже минут через тридцать. Или даже раньше. А, коль свезет и на руках у нас со Стасом будут обе бумаги, то вероятность того, что всё выгорит, будет не меньше восьмидесяти процентов. Это, если считать на самом скромном калькуляторе. А, если реальными категориями рассуждать, то ни один директор самого крутого предприятия, не посмеет отказать Первому секретарю городского комитета КПСС. Дурных среди их брата нэма. Понимают, что неспроста такие письма им спускают с партийного Олимпа.

— Тебе опять с лимоном? — прервала мои хаотичные мысли, неслышно подкравшаяся рыжая Ира. — И сахара два?

— Опять с лимоном и сахара два! — порадовался я крепкой памяти красотки, — И поцелуемся, давай, как в прошлый раз! — притянул я за талию копыловскую секретаршу.

— Да пошел ты! — вырвалась она, — Не ври, не целовались мы с тобой в тот раз!

— Тоже мне! Нашла, чем хвастаться! — немного расстроился я, — Ладно, иди сюда!

— Хам! — не очень сердито обозвала меня рыжая и удалилась, покачивая бёдрами, как неприличная женщина. — И как только Сергей Степанович не боится такую сомнительную личность в своем кабинете без присмотра оставлять! — фыркнула она, перед тем, как выйти.

Потом я долго пил вкусный чай, заедая его печеньем и бутербродами. Которые рыжая Ира по моему требованию принесла вместе со второй чашкой.

Товарищ Копылов вернулся ровно через сорок минут.

— Пляши, Корнеев! Согласился Николай Михайлович с нашими доводами! Подпишет он письмо от горкома в поддержку ходатайства! — похлопал меня по плечу партийный лоббист. — Вы теперь только с этим Гриненко радость свою попридержите! Сам понимаешь, Матыцыну об этом до времени знать не нужно! Ты понял меня, Сергей?

— Так точно, понял! — заверил я стасовского благодетеля, — Лично, своими ногами отнесём бумаги в соцкультбыт завода! И там предупрежу, чтобы все тихо было! Ну, насколько это возможно. Да им и нужды шуметь по этому поводу нет никакого!

— Вообще-то, от нас письма спецпочтой доставляют, — поморщился Копылов, — Ладно, посиди еще, всё равно пока что его в машбюро не напечатали. Ваше письмо бытового характера, так что ничего страшного не случится, если оно будет доставлено нарочным.

Следующие двадцать минут мы опять пили чай, который мне уже не казался таким вкусным. Из помещения мы вышли с моим новым партийным соратником вместе. Он пошел в сторону кабинета Первого секретаря, а я поспешил к другой двери. На которой была табличка, с нарисованной мужской фигурой вместо номера.

Еще через минут пятнадцать я был уже у машины, вокруг которой нервно нарезал круги оперуполномоченный Гриненко. На парня было жалко смотреть.

— Пока руки не вытрешь, бумагу я тебе не дам! — обоснованно подозревая, что пальцы и ладони друга мокрые от волнения, пригрозил я.

Стас и не думая обижаться, зашоркал пятернями по своей одежде. И только после этого по-сиротски, робко протянул ко мне руки.

Я отдал ему документ с гербом, на котором слово в слово был изложен текст нашей черновой писульки, которую мы сочинили в моём кабинете. С той лишь разницей, что бланк был городского комитета КПСС и внизу стояла подпись его Первого секретаря. С указанием его официальной должности.

— И что теперь? — просевшим голосом спросил Станислав, — Дальше что?

— А ничего, — устало ответил я, — Отвезём сейчас эти бумаги Боровиковой и будем ждать решения. — Мы с тобой всё, что смогли, сделали, теперь молчим как рыба об лёд! Меня сейчас официально предупредили, что, если от нас протечет раньше времени, жилья тебе не видать, как собственных ушей! Ты понял, Стас? Уверяю тебя, это не шутки!

— Никому! — прижал к груди свободную руку опер, — Ни жене, ни Захару!

— Вот и хорошо, — сразу поверил я другу, — Времени нет, поехали уже к Боровиковой! И дай сюда документ, помнёшь еще от волнения! — забрал я у Стаса горкомовское письмо и бережно спрятал его в свою папку.

— Сергей Егорович, вы не обижайтесь, пожалуйста, и поймите меня правильно!

В не первый уже раз, подливая в мою чашку кофе, молила Светлана Васильевна Боровикова.

— Это действительно настоящее письмо? И подпись самого Палагина? — всё никак не могла она поверить, — Вы же не более трёх часов назад мне звонили и спрашивали данные нашего генерального! — чуть ли не плакала хозяйка соцкультбыта громадного оборонного предприятия. — И вот такой документ у меня на столе!

— Два документа! — поправил я Боровикову, — Тут еще ходатайство от нашего начальника о выделении вот этому героическому милиционеру трёхкомнатной квартиры!

— Я вижу, Серёжа! — согласно закивала моя должница, — Ваше ходатайство, конечно же, тоже документ, но всё же… И в нём не указано, что квартира должна быть трёхкомнатной!

— Разумеется, не указано! — горячо согласился я, — Потому и не указано, что мы даже на двушку согласны! Ведь согласны же? Обернулся я к Стасу, так и не притронувшемуся к своей чашке, но каждые полминуты вытиравшему мокрое лицо платком.

— Согласны, согласны! — словно полудурок, мелко затряс он головой, неуверенно улыбаясь при этом.

— Не слушайте его, Светлана Васильевна! — я опять взял инициативу в свои мозолистые руки, — Это у него последствия контузии. Ранен был во время последнего задержания, когда в одиночку вооруженную банду брал! Нам, конечно же трёхкомнатная нужна, сами видите, какие инстанции и какие люди за нас хлопочут! А насчет подлинности данного документа, — я небрежно ткнул пальцем в послание ГК КПСС, — Я вам так скажу! У вас ведь есть телефонный справочник всех городских организаций? Дайте мне его пожалуйста!

Приняв из рук Боровиковой средних размеров книжку, я по оглавлению нашел сначала горком, а там и служебный номер товарища Копылова.

— Вам, дражайшая, Светлана Васильевна, наверняка известен вот этот товарищ? — подчеркнул я нужный номер взятым с её стола карандашом, — Набирайте его сами, а трубку мне пока дайте, я подержу!

Вернув справочник Боровиковой, я терпеливо наблюдал, как она в волнении накручивает диск телефона. После третьего гудка я услышал голос огненной Иры.

— Любимая, это снова я! — став рабом лампы, то есть, образа хамоватого мента, я теперь был вынужден ему соответствовать, — Дай мне еще раз шефа! Буквально, на полторы минуты!

Услышав копыловский голос, быстро пояснил ему суть и передал трубку хозяйке социального рая на отдельно взятом производстве.

Уважительно поздоровавшись, Светлана Васильевна с минуту внимала.

— Я вас хорошо поняла, Сергей Степанович, мы немедленно, прямо сейчас берём документы товарища Гриненко в работу! Думаю… Нет, я уверена, что вопрос будет решен положительно. Как только отпущу товарищей, сразу же пойду к руководителям парткома и профкома! Всего доброго вам, Сергей Степанович!

Положив на аппарат трубку, женщина достала из ящика стола зеркальце и, не обращая на нас со Стасом внимания, начала промокать платком испарину со лба.

— Страшный ты человек, Серёжа! — с интересом, но без благости во взгляде посмотрела она на меня.

Вот и пойми этих женщин. Н-да…

Глава 2

— Как ты считаешь? Получится у Боровиковой с профкомом договориться? — с ничего не видящими перед собой глазами, беспрестанно пытал меня Гриненко, пока я крутил рулём.

— Да откуда мне знать! — теряя остатки терпения, огрызнулся я, — Ты же всё время рядом был и слышал то же самое, что и я! И нахера ей с кем-то договариваться, если всё уже практически решено? Ты сам-то можешь представить, что какой-то профком попрёт против угнетающей партийной верхушки? Ведущей этот самый профком к светлому коммунистическому будущему! — раздраженно пытался я успокоить уже надоевшего мне своими причитаниями другана.

— Единственное, в чём этот прелестный профком может тебе подгадить, так это в том, что не трёшку дадут, а двушку. Тут к ним сложно будет придраться, просьбу горкома они удовлетворят, а количество комнат, это уже мелкие частности. Здесь уж такой принцип имеет место, что дарёному коню в зубы смотреть могут и не позволить!

— Серёга, ты чего⁈ — Стас развернулся ко мне и в его глазах появилась возбуждённая осмысленность, — Да я счастлив буду, если и вправду двухкомнатную квартиру выделят! Мы сейчас вчетвером, меньше, чем на пятнадцати метрах живём! Кухня и удобства в коридоре! Я на жену залазаю, только когда дети в коридоре, с соседскими спиногрызами играют или, когда уже совсем поздно и они надёжно спят!

Услышав эти сентенции, я испытал душевный дискомфорт, вспомнив о трофейной трёхкомнатной квартире, в которой я прописан один. Не имея ни жены, ни детей, ни плетей.

— Нет, дружище, это ты сейчас, будучи на безрыбье, готов на двушку согласиться, — отогнал я неудобные мысли о социальной справедливости, — А заселишься и уже через месяц будешь кусать собственный копчик от досады, что не извернулся и не выдрал трёхкомнатную! Уж ты мне поверь! — вспомнил я свои жилищные мытарства прошлой лейтенантской жизни.

— А посему, трёшка и только трёшка, друг Станислав! Завтра куплю шампанское и коробку конфет, и заеду к Боровиковой еще раз. Думается мне, что этот вопрос она для нас сможет решить. Баба она ушлая, да и мне некоторым образом обязана. Вот пусть и отрабатывает! — успокоив тем самым свою покладистую старушку-совесть, я подмигнул оперу.

— Ты, главное, в своём «углу» молчи и хмурь брови! Изображай безысходность, так партийцы из горкома велели. Ситуация на самом деле скользкая, район-то у нас совсем не Советский! Хоть и Октябрьский.

Стас клялся и божился, что и под пытками никому не расскажет о затеянной нами жилищной программе. Ни в семье, ни в родном подразделении. Даже верному и надёжному Боре Гусарову.

К РОВД мы подъехали вовремя. Служивый милицейский люд уже начал перемещаться в сторону столовой. Мы тоже решили не отрываться от масс и двинули в сторону точки общепита.

— Пристраивайтесь! — воровато покосившись на стоящую за ней очередь, предложила нам Тонечка.

Гриненко сочувственно посмотрел на меня и, видя, что я не спешу воспользоваться заманчивым предложением, вежливо отказался. Сразу за нас обоих. Антонина в ответ недобро сощурилась, глядя при этом почему-то не на Стаса, а на меня.

Стараясь не встречаться с гиперактивной девушкой глазами, я поспешил в хвост очереди. Есть-то, все равно хотелось.

Отстояв положенное и без помех пообедав, мы с Гриненко разошлись по своим службам.

— Давно вернулся? — зашедшая почти сразу, как только я разложил на столе дела, Зуева была настроена мирно.

— До обеда еще! — честно ответил я, — Чего нового в нашем следствии с утра? — закинул я удочку, подозревая какой-то подвох.

— Нового ничего, всё по-прежнему! — обнадёжила меня Лида, — Пошли ко мне, за дело распишешься! На ликеро-водочном заводе недостачу бэхи выявили, дело возбудили по факту, без личности. Теперь нам с ним возиться. Тебе, то есть! — поправилась начальница.

«Ликёрка» всегда была черной дырой и хищения там не прекращались ни на минуту. Но не в том была беда. Главной проблемой было то, что висящие там «баранки» никогда или почти никогда не раскрывались. Особенно, если дело касалось сырья. Спирта, другими словами. Который с мистическим постоянством пропадал между двумя складами. Между складом спиртзавода и складом этой самой «Ликёрки». Которым заведовал некий Борис Аскольдович Лашманов. И вот, настал тот момент, когда аскольдова могила разверзлась передо мной. Одним нераскрытым висяком в моём сейфе теперь будет больше. Оно, конечно, не смертельно, но неприятно.

Я с тоской и одновременно с укором заглянул в глаза Лидии Андреевны. Но от её виновато отведенного взгляда легче мне не стало. Покачав головой, выражая тем самым своё неудовольствие, я поднялся из-за стола.

— На меня можешь не обижаться! — не захотела быть виноватой Зуева, — Это Данилин велел тебе дело отписать. С ним и разбирайся, если хочешь!

— Я тебя хочу, душа моя! — вполне искренне заявил я барышне, — А Данилин и разборки с ним мне ни к чему! У тебя же кресло раскладывается? — кивнул я на важный элемент интерьера, скромно стоящий в углу кабинета.

— Ты с ума сошел! — запаниковала начальница, инстинктивно отодвинувшись от меня, — Даже и не думай!

Махнув рукой и забрав со стола дело, я покинул негостеприимный кабинет.

Оказавшись через полминуты за своим рабочим столом, я принялся разбираться с принесенными бумагами.

— Ты чего трубку не берёшь? — зашел в кабинет Гриненко с каким-то незнакомым мне парнем, — Звоним, звоним, а ты не отвечаешь! Знакомься, это Саня Гостев! — представил мне парня Стас, — Он опер, обслуживает землю, на которой Барсуков живёт. Виктор Барсуков.

Я вспомнил заочно знакомого лизаветиного отчима и с новым интересом посмотрел на опера Саню Гостева.

— Чай будешь? — отодвинул я в сторону, так и не начатую работу по «ликёрке», — Или кофе, ели хочешь?

— Богато живёте! — хмыкнул Гостев, — Давай кофе, он дефицитнее!

Пока я гоношился с кипятильником и посудой, Стас о чем-то вполголоса расспрашивал своего коллегу по сыску.

— Угощайся! — я придвинул к гостю Гостеву банку с кофе и сахарницу, — И печенье вот бери, не стесняйся!

Последние два слова я произнёс по инерции и совершенно напрасно. Так, как за все время службы в той и этой жизни, я ни разу так и не встретился со стеснительным опером. То ли мне не повезло, то ли стеснительных оперов не бывает в природе.

— Виктор Иванович Барсуков, сорока шести лет от роду, — начал излагать Гостев, осторожно отпивая из своей чашки, — Ранее не судим, но к уголовной ответственности привлекался. Статья восемьдесят девятая, прекращена за недоказанностью. Из-за неё его из армии и турнули. Служил он тут совсем рядом, на бобровском военном аэродроме. Прапором в автослужбе. На махинациях с ГСМ и погорел. В настоящее время общественно-полезным трудом не занят. Вроде бы из-за болезни.

Опер Гостев потянулся к плошке с печеньем и я не стал ему мешать уже навязшими на зубах вопросами. Дождавшись, когда коллега утолит свои гастрономические желания, я осторожно поинтересовался.

— С соседями как он? Конфликты были? — указал я глазами на банку с кофе и, заметив согласный кивок, налил в чашку гостя еще кипятку.

— Было не очень давно одно недоразумение, — подтвердил мою надежду Гостев, — Гражданин Барсуков цыплят с утятами каждый год в инкубаторе закупает. Откармливает их до поздней осени, а потом бошки им рубит и на базар. Так вот, в прошлом году соседская кошка вроде бы несколько штук у него сожрала. Он ту кошку потом поймал и ноги ей топором поотрубал. На том самом чурбаке, на котором он по осени кур и уток казнит. А после эту кошку соседям через забор бросил. Скандал был, соседи на него даже заявление нам в РОВД приносили. Но свидетелей не нашлось, а сам Барсуков признаваться не стал. Так, отказным все и закончилось.

— Кто они, эти соседи? — придвинул я к себе листок и взял в руки авторучку, — Справа, слева? Фамилии есть?

— И адрес есть, и фамилии! — успокоил меня Гостев, — доставая из кармана замусоленный блокнот, — Пиши! Коротченко Марья Николаевна и Коротченко Зоя Николаевна. Сёстры они. Живут по Северной сорок два. А Барсуков, тот у них через забор в сорок четвёртом доме.

— Что-нибудь знаешь про то, как он баб дурит со своим испытательным сроком? — задал я не менее значимый вопрос.

— Об этом вся улица знает, — к полному моему изумлению, спокойно ответил опер. — Закона он не нарушает, а, что бабы дуры, ну так на то они и бабы! — свой философский вывод Гостев закусил очередной печенюшкой.

— Бывало, что соседки этих бедолаг предупреждали, но те верили больше Барсукову, чем этим благодетельницам. Тот легко объяснял наветы завистью и тем, что когда-то отверг любовь этих соседок. Потом, конечно, те курицы обижались и одна даже окна Виктору поколотила. Но в милицию никто из них не пошел. Да и с чем идти, если сами дуры⁈ Только позориться! — рассудительно пожал плечами опер. — Закона Барсуков не нарушает! — снова повторил он.

— А вот ту, которая ему окошки побила, он сам к уголовной ответственности привлечь хотел! Так в заявлении и написал, чтобы посадили её, — ухмыльнулся Гостев, — Но она охолонула и ущерб ему возместила. Он и сжалился, и встречное заявление написал.

Моя душа всколыхнулась. Вот теперь было на чем и чем играть. Обиженные соседи, это, безусловно, хорошо! Это даже отлично! Но такая обида женщины, про которую только что поведал наш визитёр, она способна на самые масштабные тектонические сдвиги! Нужна только точка опоры и рычаг к такой обиде.

— Давно та тётка прапору окна била? Если был материал, то и данные её в райотделе сохранились? — задал я, наверно самый главный за сегодня вопрос.

— Точно не помню, но полагаю, что в феврале или в марте, — задумался Саня, — Помню, что морозы тогда крепкие стояли. А данные той бабы обязательно есть! Надо по КИ в дежурке посмотреть. Помню, тот вызов через ноль два пришел. Я на следующие сутки утром заступал, вот и запомнил.

Мы еще поговорили полчаса, но больше ничего интересного вынуть из Сани Гостева мне не удалось. Распрощались мы с опером довольными друг другом. С собой я ему отдал банку с кофе. И пусть, неполную, но больно уж Саня на неё смотрел с нескрываемым интересом.

— Что делать думаешь? — Стас откинулся на спинку стула.

— Делать будешь ты! Бабу эту, что стёкла Витьку побила, установишь. Срок — завтра к вечеру! Понял?

Гриненко тяжко вздохнул, но спорить не стал.

— Хорошо, сделаю! — покорно пообещал он, — Если Тютюнник куда-нибудь запряжет, Боре поручу.

— А я сегодня его соседок поспрашиваю после работы. Если они живут вдвоём, то кошка в их семье не последним человеком была. Вряд ли у них после такого зверства на Барсукова обида прошла.

В очередной раз зазвенел телефон. Подняв трубку, я услышал знакомый голос.

— Здравствуй, Серёжа! — поприветствовала меня Шевцова, — Ты не забыл, что тебе должны мебель привезти? — не стала она тратить ни своё, ни моё время. — Завтра в первой половине дня привезут и в квартиру поднимут, а в выходные придет мастер и соберёт. Надо, чтобы завтра кто-то в квартире был и принял. Ты сможешь?

— Постараюсь отпроситься, — начал перебирать я доступные варианты, — Может, Лиза справится? Там же всё будет в упаковке, я правильно понимаю?

— Конечно, в упаковке, Серёжа, гарнитур же импортный! — воскликнула торговая фея, — Но всё же, будь любезен, сам поприсутствуй! Слишком дорогая покупка, чтобы на несовершеннолетнюю девочку такую ответственность нагружать!

— Хорошо, Светлана Сергеевна! Конечно же вы правы, как-нибудь договорюсь с начальством, чтобы отпустили! Спасибо вам!

— Пустое, Серёжа, тебе я всегда рада помочь и ты помни об этом! Скоро кухня со спальней придут, ты будь готов насчет денег! — голос Шевцовой немного изменился, когда она упомянула про деньги.

— Отлично, Светлана Сергеевна! — я искренне обрадовался, что наконец-то в пустующей квартире появится необходимая для жизни мебель, — Если нужно, я готов хоть завтра внести предоплату! Причем, в полном объёме.

На том конце провода повисла мхатовская пауза. Шевцова молчала, а я это молчание счел бестактным прерывать.

— Знаешь, Серёжа, наверное, ты прав! Будет лучше, если деньги будут у меня наготове, — после раздумий согласилась с моим предложением королева городского управления торговли. — Ты ведь готов доверить мне такую сумму?

— Какую? — улыбнувшись телефонной трубке, спросил я.

— Разве я не сказала? — смутилась женщина, — Нужно еще двенадцать тысяч, Сережа!

— Хорошо, Светлана Сергеевна, завтра я привезу вам всю сумму!

Попрощавшись с Шевцовой, повернулся к Стасу и подмигнул ему.

— Скоро на новоселье тебя приглашу! Если раньше тебя в свою квартиру заеду, — уже с

меньшей уверенностью добавил я.

— Так ты, что, тоже квартиру получил? — у Гриненко глаза полезли на лоб, — А я слушаю и понять не могу, какая на хрен мебель! — простодушно удивлялся друг.

— Ты бы поосторожнее изъяснялся! — одёрнул я опера, — Что значит, тоже? У тебя, что, ордер на вселение уже в кармане лежит? Не боишься сглазить?

Сбить с толку и отвлечь Стаса от своей мутной трёшки, оказалось делом несложным.

— Ладно, дружище, пойду Данилина тиранить, чтобы завтра меня отпустил до обеда, — без усилий состроил я унылую гримасу, — Не хочу Зуеву подставлять, и без того она со мной натерпелась!

Выпроводив Стаса и заперев в сейф бумаги, я направился на правёж. Который наверняка состоится, стоит мне только попросить Данилина легализовать моё отсутствия на полдня.

В приёмной шефа меня встретили все те же две особы. Капитальная женщина с повадками королевы и настырная охотница за моей свободой Тонечка.

— Здравствуйте, девушки! — приветливо поздоровался я, глядя в глаза античной женщины, — К шефу пустите? По сугубо личному вопросу?

— Да какие у тебя могут быть личные вопросы к Алексею Константиновичу? Презрительно фыркнула Антонина, видимо, затаившая кровную обиду. После того, как мы со Стасом не пристроились к ней в кильватер во время столовского бдения.

Не испытывая веселости перед посещением товарища майора, я решил поделиться острыми переживаниями с его клевреткой.

— Не хотел говорить раньше времени, но уж если тебе так не терпится, — я со значением замолк, взяв паузу, — Хочу просить твоей руки у товарища майора, Антонина! Ты не против?

— Н-н-не против! Я не против! — не совсем четко, но очень быстро ответила мне Тонечка.

— Ну я тогда зайду? — глядя в глаза эталону для воспроизводства и тиражирования античных богинь, я указал пальцем на дверь начальника.

— Иди, Корнеев! Иди! — кусая губы, позволила мне капитальная женщина.

В кабинет своего главного следственного руководителя я зашел, выражая почтение и соблюдая все ритуалы субординации, которые знал. Импортная мебель в эпоху развитого социализма, была намного дороже гордыни, офицерской чести и человеческого достоинства. По крайней мере, я пытался себе это внушить в данный момент.

— Разрешите, Алексей Константинович? — замер я, переступив порог.

— Ты не пугай меня, пожалуйста, Корнеев! — на удивление очень спокойно попросил меня майор, — Всякий раз, когда ты вот так заходишь и притворяешься хорошим человеком, мне потом приходится пить валидол и водку! Помногу, Корнеев! Ты скажи, что тебе надо и уходи, я тебя очень прошу!

— На завтра отпроситься у вас хотел, Алексей Константинович! — не веря в неожиданное счастье, выдал я своё пожелание, — С утра и до обеда. Бытовые проблемы у меня. Я потом отработаю, товарищ майор!

— Хорошо, Корнеев! — на лице Данилина выступил почти незаметный и, как мне показалось, нездоровый румянец, — Но при условии, что дело по «ликёрке» ты приостанавливать не будешь. И продлять тоже не будешь! Ты его, Корнеев, как и положено, раскроешь в предусмотренные законом два месяца! Всё! Свободен! Пошел вон отсюда! — вдруг резко привстал над столом товарищ майор и я не стал искушать судьбу.

— Ну, что?!! — я очнулся в приёмной от того, что меня сильно дёргала за руку Тонечка.

— Чего? — я вырвал из её цепких лапок свою руку.

— Как, чего⁈ — взъярилась Антонина, выкатив глаза и притиснув меня к шкафу с карточками учета. — Отдал? Алексей Константинович тебе мою руку отдал?

— Сказал, что подумает. До пятницы! — вспомнил я причину таких вопросов со стороны буйной девушки, — И еще сказал, через тебя мне ответ передаст!

Смотреть на радостное лицо Антонины было волнительно, но все же лучше было бы поскорее уйти. И я вышел в коридор. От греха…

Глава 3

Вчера я, как и намеревался, после работы поехал к сёстрам Коротченко на улицу Северная. Чтобы преждевременно не тревожить куровода-общественника, машину я оставил за полтора квартала у продуктового магазина.

Долго стучать в калитку, за которой высился добротный бревенчатый пятистенок, не пришлось, мне её почти сразу отворила приветливая женщина глубоко пенсионного возраста. По моему пониманию, лет семидесяти или даже больше. Представилась она Марией Николаевной и поверила мне на слово, что я из милиции, так что за документами мне лезть не пришлось.

— Пойдёмте в дом! — пригласила меня гражданка Коротченко, — Чайник как раз вскипел!

Поднявшись на высоченное крыльцо и пройдя через веранду, я вслед за хозяйкой шагнул через порог.

— Зоя! — шумнула моя провожатая вглубь дома, — У нас гости, заваривай чай!

— Вы разувайтесь и проходите! — обернулась она ко мне, — Хотите, вот тапки надевайте, но так-то у нас полы тёплые, доска толстая и подпол у нас хороший!

Пройдя из прихожей через занавески в проём, я оказался в просторной комнате в три окна, с большим круглым столом посредине. Мебель здесь была знатная. Не деревоплита из прессованных опилок, обклеенная бумагой и покрытая лаком. Вдоль стен располагались даже на вид очень тяжелые предметы мебельной архитектуры. Выдержанные в одном стиле, цветовой гамме и, наверняка, сработанные одним искусным краснодеревщиком. Даже не будучи специалистом в этой области, я почему-то уверился, что к каждому предмету приложил руку один и тот же мастер.

— Это всё наш папа! — с тихой гордостью улыбнулась Мария Николаевна, — Всё своими руками! И буфет, и шифоньер, и трельяж! И всё остальное, — она провела рукой в сторону дивана и прочей матово-каштановой обстановки.

Я с пониманием такой её гордости и с лёгкой завистью, уже не таясь, обошел по периметру гостиную. Сколько себя помнил, всегда тяготел к мебели из массива. Хорошо осознавая, что за ней необходимо ухаживать.

— Мне тоже завтра мебель завезут! — моя зависть оказалась не такой уж и лёгкой, — Правда, вряд ли она будет такой шикарной! — вздохнув, сумел я взять себя в руки и последние слова у меня получились траурно-приглушенными.

Непосредственный юноша опять вынырнул из-под сознания и снова не ко времени.

— Зато вы молоды и вся ваша долгая жизнь у вас еще впереди! — раздался за спиной добродушный и весёлый голос.

Обернувшись, я увидел младшую копию встретившей меня женщины. Она держала в руках большой круглый поднос, заставленный множеством вазочек, розеток с вареньем и всякими разными предметами для проведения обстоятельной чайной церемонии.

Шагнув к бабке, я принял у неё из рук тяжелый поднос и, сделав два шага вправо, поставил его на стол.

— Зоенька, этот молодой человек из милиции! — поведала сестре Мария Николаевна, — Но вы уж простите, товарищ Корнеев, я запамятовала, как вас величать!

— Вы не могли забыть, Мария Николаевна! — невольно улыбнулся я тактичной женщине, — Я не называл вам еще своего имени. Сергеем меня зовут, я следователь из районного отдела милиции, вот мои документы! — я достал удостоверение из кармана.

— Да бог с ними, с документами! — отмахнулась старшая тётка и принялась расставлять чашки-ложки с подноса на стол. — Вы лучше скажите, Серёжа, что такого произошло, что к нам следователь пришел? — задав вопрос, она даже не обернулась, продолжая сервировку.

— Про соседа вашего, про Барсукова хочу вас расспросить! — пустил я пробный шар, — Говорят, что не шибко добрый он человек. Или наговаривают на него злые языки?

Женщины переглянулись и младшая даже покачала головой.

— Садитесь, Сергей, будем чай пить! — пригласила меня за стол Зоя Николаевна, — Не за горами уже новая ягода, а у нас с прошлого года почти всё варенье осталось!

Я попросился помыть руки и был сопровожден в полноценную ванную комнату.

Об их соседе я возобновил разговор после первой выпитой чашки.

— Плохой это человек, Серёжа! — накладывая мне новою порцию клубничного варенья, сказала младшая из сестёр, — Вы, наверное, знаете уже, что у нас с ним произошло?

— Так вот, я вам скажу, что этот Барсуков и с человеком способен такое же сотворить, если доведется! Злой он. Злой и жадный!

— А правду еще говорят, что он женщин обманывает? — начал я подводить разговор к главному, зачем и пришел, — Я слышал, что этот Барсуков им какие-то испытательные сроки устраивает, а потом их взашей гонит?

— Правда, Серёжа! — охотно откликнулась младшая сестра, — Всё так и есть! Этот прохвост их как через конвейер гонит, а эти дурочки всё никак не кончаются и всё идут к нему, и идут.

— Пользуется подлец женской предрасположенностью к семейной жизни, — подхватила, видимо, давно обсуждаемую за этим столом тему, старшая, — А они стараются, как каторжные. И дом, и огород его на себе тянут! Чтобы понравиться. И в койке его, прости господи, ублажают… — досадливо махнув рукой, возмутилась Мария Николаевна.

— Так он еще, ирод, и руку на них поднимает! — поддержала сестру вторая Коротченко, — Прошлым летом, не помню уже, как её звали, женщину эту… За кусок мыла отлупцевал бедняжку! За этим вот столом сидела, я её чаем отпаивала!

— Да ладно! — не поддержать разговор было бы верхом неблагодарности после такого количества съеденного варенья, — Что ж там за мыло такоё? Неужели и вправду он такой крохобор?

— Еще, какой крохобор! — горячо подтвердили моё предположение обе женщины в один голос, — Там и мыло-то совсем дрянное! Вроде бы хозяйственное, но только крошится и не мылится. Та несчастная стирку затеяла и взяла из ящика кусок. Начала стругать его в корыто, а тут этот живодёр. Еле вырвалась она от него. До ночи у нас тут сидела, пока он не успокоился и не пришел за ней.

— А вы сами это мыло видели? — что-то недоброе шевельнулось у меня в душе, приподняв шерсть во всех местах и в том числе на загривке. — Какое оно, это мыло?

— Нет, мы не видели, — покачала головой та, которая Зоя, — Но женщина та сказала, что обычное хозяйственное. У него его там, в подвале ящик или больше. Она от того и разобиделась, что он из-за одного куска никчемного мыла руку на неё поднял.

— А скажите, когда этого Барсукова на службе за воровство прихватили, у него обыск в доме был? Он тогда уже здесь жил? — продолжил я пытать сестёр, налегая на дармовое варенье, которое в этом доме дефицитом не считалось.

— Обыск у него был, нас даже понятыми тогда звали, но мы не пошли, — горестно вздохнула Мария Николаевна, — Знать бы тогда, что он такой паскудник, то обязательно пошли бы! — постепенно раскрасневшись от гнева, сверкнула она глазами.

— Этот Барсуков тогда только чуть больше года, как здесь дом купил, — пояснила мне младшая пенсионерка, — Раньше это всё наше было и где сейчас барсуковский дом стоит, там мастерская нашего отца была. А после революции отцу оставили вот этот дом, где мы сейчас чай пьём и земли семь соток под огород для прокорма. А мастерскую со всеми станками и второй половиной подворья, большевики национализировали.

— Да только недолго те артельщики на отцовских станках проработали! — усмехнулась Мария, подливая мне заварки, — В первый же год они всё, что не сломали, то пропили! И сгинули, кто куда. Так потом эта мастерская и стояла, пока не сгорела. Сначала окна и двери повыломали, и растащили. Местные забулдыги там после долго еще пьянствовали. Видать, кто-то из них и поджег.

— Мария Николаевна, а почему вы так расстроились, что отказались пойти понятыми на обыск к Барсукову? — терпеливо дослушав переживательские воспоминания двух древних пенсионерок, вернул я разговор в интересующее меня русло.

— Да потому что, если бы мы там были на этом самом обыске, то не отвертелся бы Витька от тюрьмы! — выпалила младшая. — Знать бы тогда, что он нашу Марфушу с таким зверством растерзает! Чтоб ему самому сдохнуть в таких муках, прости меня, господи! — истово перекрестилась не на шутку разошедшаяся бабка.

— Подойди сюда, сынок! — поманила меня пальцем к окну в боковой стене сестра Мария, — Посмотри, видишь, тут весь Витькин двор, как на ладони!

— Вижу и, что? — уже догадываясь, что мне хочет вложить в мозг бабка, продолжал я притворяться недоумком.

— А то! — задернула она занавеску, — Он перед этим обыском почти год на наших глазах свои железяки сюда свозил! И не только железяки! Не каждый день, но недели такой не было, чтобы он чего-то не припёр.

— И, что? — снова чистыми до пустоты глазами уставился я на возбуждённую бабку.

— У него дом на старом фундаменте отцовской мастерской стоит, — не вытерпев, встряла в разговор вторая Коротченко, — Там подвал в твой рост, а то и больше! Мы еще девчонками по тому подвалу бегали. Склад там у отца был, лес он там хранил. Хорошо, сухо там было. И он, этот подвал, в два с половиной раза длиннее дома, который над ним стоит. Понял теперь⁈

Я понял. Плюшкин Гобсек Скопидомович перевез в старорежимные закрома времён царизма всё, что смог уворовать в подведомственной ему армейской автослужбе ВВС. Нормальный прапорщик, службу понял и, как умел, так Родине и служил.

— Перегородка там у него, — подтвердила мои досужие домыслы старшая сестра. — Прежним соседям такой большой подвал был не нужен, а этому ироду, видишь, наоборот, пригодился! Всё, что он со своей воинской службы упёр, бог свят, всё там по сей день и лежит! Ты даже не сомневайся! А Витька подлюка, ходит, да посмеивается над вашим братом милиционером, — старшая Коротченко незлобливо уколола в моём лице все внутренние органы страны советов.

— Нее, Мария Николаевна, не над нашим братом милиционером Витька подлюка посмеивается. Он над военной прокуратурой посмеивается. Это они преступлениями военнослужащих занимаются. И тот обыск, наверняка тоже они проводили! — защитил я честь мундира, висящего в данный конкретный момент в шифоньере паниной квартиры.

— Так, что ж, сынок, выходит и ты этого поганца садить не будешь? — напряженно упёрлась в меня не по-старушечьи яркими синими глазами сестра Марья, — Боишься ты его, что ли?

— Я не его боюсь, уважаемая Мария Николаевна! — отодвинул я от себя уже третью опустошенную плошку из-под варенья, — Я должностное преступление совершить опасаюсь! Проведу незаконный обыск у этого кошкодава и кирдык мне будет! Тогда меня самого вместо Витьки на нары посадят! Знать бы точно, где вход-выход у этого секретного подземелья! И, что не пусто там.

— Не пусто, сынок! — возбуждённо вскочила младшая сестрица и ровесница века, — Ей богу, не пусто! Если бы он, хоть малую часть вывез, мы бы знали! Как завозил краденное, видели! А, как вывозил, поверь, не было такого! — на этот раз старухи перекрестились обе.

— Хорошо, пойду домой, а по пути думать буду, как вашего обидчика прищучить! — встал я со стула ручной работы и пошел к своим ботинкам.

Пока я натягивал обувку и завязывал шнурки, сёстры стояли рядом и вздыхали, переживая видимо за то, что я могу передумать относительно наказания убийцы их Марфы. Выпрямившись и заглянув им в глаза, я задал последний и решительный вопрос.

— Адреса нужны. Адреса и фамилии с именами. Тех женщин, которые у Барсукова все эти годы тренировались. Будут адреса и фамилии, тогда смогу я его в лагерь пристроить. Лет на пять, а, может, и больше! Что скажете?

— Да где ж мы тебе их возьмём, сынок? Фамилии эти! — обескуражились сёстры, заморгав глазами, — Витька их в строгости держал и с соседями якшаться не разрешал! Опять, при чем тут эти дурынды, коли мы с тобой про его подвал и про краденное в нём, речь вели⁈ — забеспокоились ветеранки.

— Не мой каприз это! — строго нахмурил я брови, — Закон так велит! Слово даю, если будут данные этих барсуковских невест, то посажу эту гниду! А нет, так и не взыщите! Спасибо за чай и за варенье!

— Нет у нас их адресов! — закручинилась баба Зоя, — Всех нет. Не все они к нам заходили. А кто заходил, просили никому не рассказывать. Стыдно бабам, что он их попользовал, да и выставил за порог. Ну зачем тебе они тебе, сынок?

— Ладно, пошел я! — поворотившись, как и положено через левое плечо, я взялся за ручку двери.

— Погоди! — тормознула меня за локоть сестра Мария, — Зоя, принеси тетрадку! Она вместе с домовой книгой там, в столе лежит, — распорядилась старшая старуха Коротченко.

Минут десять я переносил из хозяйственной тетради данные конкурсанток. В основном это были просто фамилии с одним или двумя инициалами и адреса напротив них. Было даже два телефонных номера и пара иногородних координат. Среди этих данных, фамилии лизаветиной матери не было. Всего набралось восемь претенденток на счастливую семейную жизнь с экс-прапорщиком Барсуковым Витей.

— Они забегали иногда, письма забирали, — пояснила Мария Николаевна, — Витька им запрещал даже в магазин ходить, а уж с родней сноситься, тем более! Вот они через нас и посылали весточки.

Ай да прапор, ай да сукин сын! Всё рассчитал и даже общение с внешним миром пресёк, насколько смог! Справедливо опасаясь, что кто-то из родни или знакомых его конкурсанток бучу поднимут. У нормальных-то людей, не вступивших в соревнование с судьбой за семейное счастье с Барсуковым, мозги здравые и призовой гонкой не замутнённые.

— С одной еще девочка была, — заглянула мне в глаза сестра Зоя, — Мать у неё простудилась и от воспаления лёгких умерла. А через неделю и девочка куда-то пропала. Лизой её зовут, хорошая девочка. Ты же милиционер, попробовал бы её найти?

— Обязательно найду! — категорическим кивком заверил я сестёр, но, похоже, не убедил.

— Пойду я, устал сегодня, как собака, а завтра опять день непростой. Через день или два появлюсь. Вы не волнуйтесь, Витьку мы прищучим! — я вышел на крыльцо и потянулся.

— Ты погоди минутку, сынок, мы сейчас! — дёрнулась назад старшая бабка, — Ступай за мной, Зоя!

Даже не морща ум по поводу старушечьих бегов, я присел на крыльцо и вытянул ноги.

Раскладушку бы вот здесь во дворе поставить и до утра не вставать. Только еще бы к этой раскладушке два армейских тулупа, которые при заступлении в караул дают…

— Вот, держи! — прервал мою дрёму то ли Марьин, то ли Зоин голос, — Гостинец тебе!

В двух разноцветных авоськах угадывались завернутые в несколько слоёв газет трёхлитровые банки.

— Клубничное и малиновое, — пояснила сестрица Мария, — Сам чаю попьёшь и девушку свою угостишь! Мы с Зоей одни, родни нет, детей-внуков нет, — как-то растерянно улыбнулась она, — Каждый год зарекаемся и всё-равно потом всю ягоду из сада закатываем. Ты возьми, не отказывайся! — бабка виновато, словно прося о каком-то одолжении, заглядывала мне в глаза. За её спиной маячила Зоя.

— Я, что дурак, что ли, чтобы отказываться⁈ — бодро подхватил я авоськи из марьиных рук, — Тем более, что девушка у меня прожорливая, ей эта банка на три дня, да и то, не уверен! А Лизу я вам скоро найду, будете её вареньем угощать. Совсем скоро найду, честное милицейское!

По глазам бабок я понял, что они мне опять не очень поверили. Но всё же тактично промолчали.

Я развернулся и, сойдя с крыльца и миновав калитку, спорым шагом поспешил к машине, шепча заклинания, чтобы боковые зеркала и дворники, которые я так легкомысленно не прибрал в салон, встретили меня на своих штатных местах.

День был завтра хлопотным. И, если дообеденные хлопоты были приятными, то после наступала жопная жопа. Как ни старался я забыть на время представление, устроенное мне майором Данилиным, у меня это не получалось. Я не питал ни малейших иллюзий, что шеф забудет о своём условии. Но так и не мог представить, каким образом буду раскрывать спиртовую афёру. «Ликёрка» представлялась мне дремучим ночным лесом. Густо заминированным ночным лесом. Н-да…

Глава 4

Домой я заявился уже почти в девять. И дома меня вновь встретила не одна только Елизавета. И опять эта «не одна» была Лидией Андреевной Зуевой. Такое постоянство её визитов меня уже начинало напрягать. Переодевшись в домашнюю адидасовскую пижаму и помыв руки, я прошел на кухню. Чай чаем, но всё же хотелось и покушать. Комсомольский растущий организм старого переселенца настойчиво требовал белков, жиров и углеводов.

Едва я успел открыть дверцу холодильника, как из коридора заслышалось легкое, но нестроевое шарканье двух пар местных тапочек. А через пару секунд, вместе с теми тапками, на кухне появились два биологических и вполне разумных существа. Сконцентрировавших в себе всю красоту и, пусть порой вздорное, но обаяние. Те самые качества, коими обделил меня тот, которого верующие называют всевышним, а безбожники вроде меня, вселенной. Хорошо, хоть, что своим неоднократно контуженным разумом, я этим двум не сильно уступал. Даже, когда они внезапно собирались вместе в одной географической локации.

— Ты чего так поздно? — строго и без малейшего почтения нахально поинтересовалась несовершеннолетняя любительница ворованных пельменей, — Лида говорит, что ты с работы в шесть ушел! Где тебя носило?

— Вам за вареньем ездил! — ответил я, не вступая в ненужную полемику и доставая из холодильника кастрюльки с лизаветиной стряпнёй, которую она сгоношила в выходные.

Как-то так получилось, что попробовать её кулинарные самоделки у меня толком так и не получилось. Сначала именины мадемуазель Копыловой, потом жуткое похмелье, а следом за ним получилось так, что оказался я уже на довольствии у Зуевой. Но теперь, хошь не хошь, а придется рискнуть.

— И где оно, это варенье? — не скрывая скепсиса, хмыкнула нахальная приживалка.

— В коридоре оставил, — зажигая две конфорки и расставляя на них кастрюли, вспомнил я, — Не расколоти, там две больших банки!

— Кто это тебя вареньем подкармливает? — пытаясь выглядеть безразличной, криво улыбнулась Лидия Андреевна, когда сорвавшаяся с места Лиза, вихрем унеслась по коридору.

— Две, не в пример тебе, Лида, добрые женщины! Очень добрые! — заглядывая под крышки кастрюлек, с подковыркой ответил я чрезмерно любознательной начальнице, — Сёстры Зайцевы.

К величайшему моему удивлению, из эмалированных посудин все сильнее и сильнее начал источаться аромат вполне съедобной снеди. Я уже дважды сглотнул голодную слюну, когда из коридора показалась навьюченная авоськами Елизавета.

— Какое здесь варенье? — нетерпеливо поставила она обе банки рядом со столом.

— Клубничное и малиновое, — не стал скрывать я правды от ребёнка, преследуя при этом свой определённый корыстный интерес, — Только пока я не поем, ты эти банки не откроешь! Ну, чего ты вылупилась, Лизавета, хлеб, давай, порежь и тарелки поставь! Сам я, что ли на стол собирать буду, имея хозяйку в доме⁈ Лид, а ты ужинать будешь? — вспомнил я о законах гостеприимства и нарвался на отрицательное покачивание головой.

Лиза уже вполне в здешних стенах обжилась и освоилась, но, к моему счастью, окончательно пока еще не обнаглела. С сожалением взглянув на стоявшие на полу банки, она принялась за меня кормление.

— Что это еще за сёстры Зайцевы⁈ — вернул меня от предвкушения ужина в суровую советскую действительность напряженный голос начальницы Зуевой.

— Да никакие они не Зайцевы, успокойся! — я нетерпеливо придвинул к себе тарелку, в которой кроме предварительно обжаренного мяса, угадывались запеченные в духовке овощи. — Дались тебе эти шаболды Зайцевы! Чего тебе всё спокойно не живётся? Там совсем другие женщины. Гораздо более приличные! — не постеснявшись тавтологии, успокоил я начальницу и осторожно поместил в рот первую ложку.

Прожевал, проглотил и снова приятно удивился. Было очень вкусно. Оно и в тарелке выглядело красиво. Не такая уж и бесполезная нахлебница, оказывается, прижилась рядом со мной в этих стенах!

— Валяй, Лизка, открывай банки! — оттаяв сердцем, дал я отмашку рукодельной малолетке и принялся жадно поедать её стряпню.

— Что-то не верю я, что с тобой приличные женщины могут дружбу водить! — всё никак не могла успокоиться двинувшаяся умом на почве беспричинной ревности Зуева, — Кто они такие? Ты ведь ни одной юбки мимо себя не пропустишь! Ты ведь кобель, Корнеев!

— Лида, прекрати меня клеймить! Сама-то, ты чего со мной дружишь⁈ Выходит, и ты неприличная? — уже по-настоящему возмутился я набитым ртом и на дух не принимая её огульных претензий, — И потом, Лида! Я ем, а ты мне под руку пошлость за пошлостью вываливаешь! Да еще при ребёнке! Не стыдно тебе? И после всего этого ты еще будешь утверждать, что ты сама приличная женщина? Постыдилась бы, Лидия! Ты ведь в нашу родную партию кандидат!

— Я не ребёнок! — вставив свой пятачок, быстро поправила меня Елизавета из Урюпинска, щедро нагружая на горбушку белого хлеба клубничное варенье.

— А почему мне должно быть стыдно, Корнеев⁈ — вторила девчонке поперечная Зуева, — Может, это тебе должно быть стыдно? Не успел из райотдела выйти и сразу по девкам!

— Побойся бога, Лидия! — я оторвался от еды, — Этим «девкам» сто лет в обед! Они Ленина живьём видели!

Ревнивая начальница осеклась и с большой надеждой посмотрела на меня. Ей очень хотелось, чтобы мои слова оказались правдой. Мне стало жалко Лиду.

— Не лезь этой же ложкой в другую банку! — цикнул я на голодную сироту, которая, управившись с клубничной дозой, вознамерилась почерпнуть малиновой, — Возьми чистое весло!

— Какое еще весло? — отвлеклась от своих невесёлых дум Лидия Андреевна.

— Это он так ложку называет! — снисходительно пояснила ей уже продвинутая мной в тюремно-армейской терминологии Лизавета, возвращаясь к новой банке и уже с чистой ложкой.

— Знаешь, кто нас с тобой этим вареньем угостил? — только лишь ради душевного спокойствия Зуевой, задал я вопрос своей мнимой племяннице из далёкого и богом забытого Урюпинска.

— Кто? — с полным варенья ртом, она распахнула на меня любопытные глаза.

— Бабки Коротченки. Те, которые барсуковские соседки! — удивил я Лизету до того, что она, аж прекратила жевать, — Мария Николаевна и Зоя Николаевна. Помнишь таких?

— Помню! — с трудом дожевав и проглотив кусок малинового бутерброда, подтвердила Лиза. — Они хорошие! Добрые!

— Конечно хорошие, если меня двумя банками варенья угостили! Скоро с тобой в гости к ним съездим! Помнят они тебя!

— Что это за Мария Николаевна и Зоя Николаевна? — уже вполне спокойно спросила Лида, удостоверившись, что на мою плоть эти престарелые женщины посягать, скорее всего, не станут.

Я начал рассказывать ей всю историю по порядку. Заранее и точно осознавая, что эти лишние для Лиды знания окажутся моей, не менее лишней печалью. И, вероятнее всего, печалью немалой. Хорошо зная из богатого житейского опыта, что чем меньше расскажешь женщине, тем спокойнее будешь спать. И дольше будешь избегать бессонниц.

— И что ты собираешься делать с этим Барсуковым? — испытующе посмотрела на меня Зуева. — Ты ведь не просто так и не за вареньем этим сегодня туда ездил?

— Не за вареньем, Лида, — отодвинув от себя пустую тарелку, согласился я, — Хочу этого хмыря за мошенничество закрыть! И, чтобы обязательно с реальным лишением свободы. Без всяких там условных и отсрочек!

— А ущерб? Как ты нанесённый потерпевшим ущерб будешь прокурору доказывать? — услышал я вопрос уже не ревнивой курицы, но очень неплохо мыслящего профессионала в области уголовно-процессуальных отношений.

— Думаю, Лида, я думаю! — тяжко вздохнув, неопределённо изрёк я, — Пока еще я не знаю, как. Но ты уж мне поверь, я обязательно докажу ему ущерб! Главное, что у меня данные этих женщин теперь есть. Целых восемь голов потерпевших! А это, согласись, для состава мошеннической статьи уже не мало!

Я потянулся за чайником и только сейчас заметил закаменевшее лицо Лизы. Девчонка сидела, уставившись перед собой невидящими глазами. Наверное, вспомнила о матери. Слава богу, слёзы не капали из её глаз. Зато капало на стол малиновое варенье с её ложки, про которую она забыла, зажав в руке.

— Эй, Лизавета, ты чего? — тихонько потряс я её за плечо, — Всё нормально будет! Пристрою я в тюрьму этого Барсукова, ты даже не волнуйся! И Лида, если что, мне в этом поможет! Ты ведь поможешь? — не оборачиваясь к Зуевой, спросил я.

— Помогу! — ответила та, — Надо будет завтра в СХИ позвонить. Это наш местный институт сельского хозяйства. Там у меня один мой потерпевший работает. Он у меня по делу о квартирной краже проходил. Я ему тогда почти всё похищенное имущество вернула. На экономической кафедре кем-то подвизается и кандидат наук вроде бы. Его в качестве специалиста привлечь можно. Пусть рассчитает объем сельхозработ на огороде по действующим расценкам!

— Точно, Лида! — взорвался я радостью, даже не успев пожалеть, что сам не додумался до такого решения, — А по домовым хозработам, я привлеку городской комбинат бытового обслуживания! У них там бюро бытовых услуг «Заря» есть. Няньки для детей и уборщицы. У них тоже свои экономисты и расценки есть!

Мы с Зуевой еще с полчаса обсуждали правовые нюансы и мелочи, благодаря которым будет возможным надёжно обложить вороватого зверька по фамилии Барсуков.

Когда мы с Лидой затихли, оказалось, что Лизавета тем временем, своей щедрой рукой наделила мою начальницу двумя литровыми банками от мною принесённого.

Мы с Зуевой, не сговариваясь, переглянулись, оценив такой поступок.

Сегодня я не стал провожать Лиду до дома. Слишком хорошо зная, чем эти провожания для меня закончатся. А потому, будучи морально устойчивым офицером и примерным комсомольцем, просто довёл ее до остановки и посадил в автобус. Надо было, как следует выспаться, день завтра предстоял беспокойный.

На квартиру для приёмки мебели мы отправились на пару с квартиранткой. Елизавета изъявила желание присутствовать при этом знаменательном событии. Очевидно, она, по молодости своих невеликих лет думала, что заносить будут уже готовые предметы интерьера. И красиво расставлять их к стенам уже в собранном виде.

Но увы! Ящики были очень качественно оббиты блестящей тонкой металлической лентой. И мне приходилось внимательно следить, чтобы их не двигали по паркету.

Ломовые мужики, которым с некоторым запозданием было обещано по трояку, сразу же перестали изображать из себя варваров. И начали обращаться с оплаченными мною брутто-нетто, а так же с углами стен, намного бережнее.

В одну комнату всё доставленное не поместилось и ящиками с импортными письменами на боках, заставили вторую.

— Это что будет? — округлив глаза, полюбопытствовала моя юная захребетница, когда получившие от меня обещанную мзду грузчики, удалились за пределы квартиры.

— Это не будет, это уже есть мебельный гарнитур в эту вот самую комнату! — не стал утаивать я назначения доставленных ящиков, — Югославский гарнитур, если верить Светлане Сергеевне и этим вот заграничным надписям, — указал я носком туфли на расписной бок ближайшего монстра.

— Дорогой? — зачем-то шепотом спросила Лиза.

— Дорогой! — признаваясь, грустно покачал я головой, — Раз в пять дороже всех твоих тряпок. А ты с какой целью интересуешься? Спереть хочешь? Ты, если, что, учти, я вообще-то в милиции работаю!

Елизавета с минуту удивленно на меня смотрела и только потом звонко рассмеялась, перекликаясь с эхом пустых просторных комнат.

Отсмеявшись и вытерев глаза, она вернула серьёзный вид и снова принялась проявлять бабье любопытство.

— Ты здесь с Лидой будешь жить или с Наташкой? — простодушно начала она выведывать мои житейские планы.

— Ну, ты-то куда лезешь, пигалица сопливая! — неожиданно для самого себя вскипел я, — Зуева мне весь мозг выскребла, теперь еще и ты туда же! Один я тут жить буду! Поняла⁈ Один! Ты с Паной, а я здесь один! Поняла меня⁈

— Поняла! — неожиданно спокойно и даже не обидевшись на «сопливую пигалицу», ответила Лиза, — И правильно! Нечего их сюда приваживать! Рано тебе еще семью заводить, легкомысленный ты пока еще! — словно заматеревшая и ненавистная тёща, припечатала меня юная засранка.

— Домой иди, а мне на работу пора! — прекратил я неприятный для себя разговор, — Мне по делам ехать надо, а потом на работу еще! Деньги у тебя есть?

— Есть! — сразу ставшая серьёзной, кивнула урюпчанка, — Четыре рубля и семьдесят шесть копеек! — без запинки отчеканила хозяйственная Лиза, — Тебе деньги нужны? — она полезла в карман куртки-джинсовки.

— Нужны, конечно, но не такие большие! — успокоил девчонку, — Ты купи хлеба, молока и яиц. Они всегда должны быть в холодильнике! Вот, возьми еще на всякий случай! — протянул я ей трояк.

Расставшись с уже заметно упитанной племянницей, я поехал в промышленные еб#ня на пролетарскую окраину города. Не забыв посетить гастроном. Решив не мелочиться, я по блату прикупил не только шампанское с коробкой шоколадного ассорти, но и несколько банок растворимого кофе. На выходе увидел вывеску кулинарии. Из неё я вышел с картонной коробкой, в которой потел жирным кремом торт.

— Кто он тебе? — после того, как закрывшись на ключ в её кабинете, и уже употребили по одной чайной чашке шампанского, спросила меня Боровикова.

— Друг! — просто и коротко ответил я, — И товарищ по службе.

— Просто друг? — еще пристальнее посмотрела на меня, много, что понимающая в этой жизни женщина.

— Да, Светлана Васильевна! — я не стал отворачивать взгляда и даже прищурился, всмотревшись навстречу её глазам, — Друг! Такой же, как и вы! — добавил я, ненадолго задумавшись. Мы с ним, некоторым образом, однажды вместе жизнью рисковали. И, быть может, еще когда-то рискнём. И я имею все основания полагать, что он меня не предаст.

— Хорошо, Серёжа! Тогда давай, мы с тобой коньячка выпьем! Чего мы, как школьники шипучкой наливаемся! — Боровикова встала и, подойдя к стеклянному шкафу с какой-то документацией, достала оттуда почти полную бутылку «Белого аиста», — Будь по-твоему, Серёжа, получит твой друг трёхкомнатную! — вопреки этикету она сама набулькала коньяка в чашки и подняла свою.

Выпив молдавского, и надо признать, неплохого напитка, мы закусили конфетами из уже початой коробки. Подаренную мной, Боровикова спрятала в холодильник.

— Наливай еще по одной! — распорядилась командирша соцкультбыта оборонной махины союзного значения. — Раз пошла такая пьянка, Серёжа, заселим-ка мы твоего Гриненко в дом на Садовой! Там сейчас в основном коммуналки. Но мы через месяц, максимум, через два, дом сдаём в новостройках. И Садовую будем в него расселять. В отдельные квартиры. А в старом будет произведён капитальный ремонт и туда уважаемые люди постепенно заселяться будут. Тот же обком там себе две квартиры зарезервировал. Ну и наша дирекция там свои жилищные условия улучшит. Этот дом ещё пленные немцы строили. Там самые маленькие комнаты не меньше двадцати квадратов! И потолки в три с половиной метра. Как ты на это смотришь? — Боровикова звякнула своей чашкой о мою.

— Очень хорошо смотрю, Светлана Васильевна! — не стал я упорствовать, — Да только не кинули бы потом Стаса с этими хоромами! Лучше синица в руках, чем утка под кроватью!

— Весёлый ты парень, Серёжа! — улыбнулась многоквартирная хозяйка, — Я завтра зайду к генеральному и подпишу у него гарантийное письмо на конкретную квартиру. В ответ на исходящий от вашего Октябрьского РОВД. На ходатайство ваше. И на выдачу ордера по конкретному адресу. Но уж ты извини, на первом этаже, Серёжа! По-другому никак! Годится? Или в новом доме? Любую трёхкомнатную и на любом этаже!

— Еще как годится! Непременно на Садовой и, хрен с ним, на первом! — от посетившего меня чувства глубокого удовлетворения, я без понукания, проявил инициативу и плеснул по грамульке в чашки.

— Давай, Серёжа, выпьем за то, чтобы когда, не дай бог, если, что-то случится, ты помнил, что мы с тобой друзья! — очень серьезно глядя мне в глаза, протянула навстречу свою чашку Боровикова.

— Можете не сомневаться, Светлана Васильевна! — с таким же значением во взгляде ответил я ей, — Если доведётся, то и я, и Станислав, в беде вас не оставим! А, если понадобится, то мы и Вову Нагаева привлечем! Вы ведь помните такого?

— Помню, Серёжа, помню! — женщина кинула незаметный взгляд на часы, — Ну, что, на посошок? — потянулась она к бутылке.

— Всё, спасибо! Я ведь за рулём, Светлана Васильевна! — накрыл я свою посуду ладонью, — Мы хоть и наливали символически, но береженого бог бережет! Поеду я, работы много.

Глава 5

Распрощавшись с доброй женщиной, я из её приёмной набрал номер Шевцовой. И перенёс нашу с ней денежную встречу на послерабочее время. Объяснив всё катастрофической нехваткой времени. После чего со спокойной душой порулил влачить службу в райотдел.

— Бегом к Данилину! — прокричала мне Зуева, стоило мне войти в её кабинет, чтобы доложиться о прибытии на службу. — Он рвёт и мечет! Даже представить не могу, чем ты так перед ним провинился!

Перебирая в памяти, что же такого я мог натворить, из-за чего майор Данилин в данный момент мечет, то, что уже разорвал, я терялся в догадках. Ничего, достойного такого яркого поведения Алексея Константиновича, я так и не вспомнил в своей, надо признать, далеко не святой жизни. Так и прошагал весь коридор, находясь в неведении.

— Говорят, шеф меня хочет видеть? — вполголоса поинтересовался я у обитательниц приёмной Данилина, перешагнув порог. — Он там один? Я могу зайти?

— Можешь, Серёжа, — сочувственно посмотрела на меня Валентина Викторовна, — Войти ты можешь, а вот выйти у тебя вряд ли получится!

— Да что такое случилось-то⁈ — воскликнул я шепотом, уже проникшись всеобщим нездоровым ажиотажем, — В чем я так провинился?

— Тебе лучше знать, Корнеев! — не смогла смолчать Антонина со своего места, — Заходи быстрей, а то и нам из-за тебя достанется!

Не чувствуя за собой сколь-нибудь ощутимой вины, я постучав для приличия, толкнул дверь.

— Разрешите, товарищ майор? — пытаясь разглядеть и понять причину начальственного неудовольствия, шагнул я в кабинет, — Вызывали?

— Вызывал. Проходи. — Данилин был аномально спокоен и на рвущего-мечущего похож не был. — Скажи мне, лейтенант, чем ты сегодня, до того, как на службу явиться, занимался?

— Дома был, своими бытовыми вопросами занимался! — про визит на боровиковское предприятие я решил промолчать.

— Не надо мне врать, Корнеев! — покачал головой начальник, — Ты зря думаешь, что ты самый умный! Ты скажи лучше, кем ты в этом РОВД служишь?

— Следователем служу! — теряясь в догадках, честно ответил я шефу.

— Ну, так и служи следователем! — грохнув кулаком по своему столу, взвился майор. — Какого хера ты лезешь не в свои дела? Чего ты так озаботился жилищными условиями этого Гриненко⁈ Кто он тебе? Брат? Сват? Он даже к следственному отделению никакого отношения не имеет! Он в уголовном розыске числится, этот Гриненко!

— Виноват, товарищ майор! — приняв решение каяться, вытянулся я, — Больше такого не повторится!

— Конечно, виноват! — Данилин подскочил ко мне, — Но почему, Корнеев, если виноват ты, вместо тебя, Дергачев меня, как пса шелудивого и в хвост, и в гриву сегодня драл? При всех! Прямо на совещании! Я про некомплект следственного отделения заикнулся, а он кобеля на меня спустил! Говорит, на хера тебе люди, если те, которые есть, у тебя занимаются, чем попало, но только не выполнением своих обязанностей!

— У меня, товарищ майор, ни одного просроченного дела! — осторожно вставил я слово в свою защиту, — В среду вам на подпись два дела принесу и на утверждение в прокуратуру отдам! У меня все по графику и без волокиты. И ни одного дела мне еще не вернули, вы сами это знаете!

— Молчать! — перешел на ультразвук главный райотдельский следак, — Какого черта ты к Дергачеву таскаешься по посторонним вопросам? Тебе скучно? Дел не хватает? Ну, так я тебе добавлю!

Я сменил тактику и дальше вёл себя строго в соответствии с Первым Законом телёнка. Который трактуется незамысловато, но однозначно. Обосрался — стой, молчи!

Армейская мудрость, вбитая в душу и мозг еще при прохождении срочной службы в Советской Армии, сработала и на этот раз. Не встречая оправдательных аргументов и не подпитываясь ими, майор быстро выдохся. Он, может, хотел бы еще поорать на меня обидными словами, но не найдя в моих стерильно-прозрачных глазах и намёка на эмоцию, сдался и сдулся.

— Я тебе запрещаю, лейтенант, соваться к вышестоящему руководству через мою голову! По любым вопросам! Понял?

— Так точно, понял, товарищ майор! — поедая глазами портрет дорогого Леонида Ильича за спиной Данилина, четко ответил я. — Я понял!

— Изыди, Корнеев!

Я четко развернулся и почти строевым шагом вышел из кабинета. Считая, что мне еще повезло. Попадись я Данилину под горячую руку сразу же после совещания, я бы малой кровью не отделался.

В приёмной меня встретили две пары женских глаз. Смотрели они на меня с разной степенью сострадания. Но, всё равно, с сочувствием.

— За что он так на тебя? — заговорщицким шепотом спросила Тонечка.

— Сам не понял. Похоже, душа моя, что Алексей Константинович не считает, что я достоин тебя! Думаю, что рядом с тобой он видит более респектабельного офицера! Увы мне!

Заинтригованная Антонина попыталась меня задержать, но я быстро покинул приёмную. Стараясь не встречаться глазами с античной мадам Грицацуевой.

Вернувшись в свой кабинет, я набрал по внутреннему коммутатору Стаса и предупредил его, что сегодня мы обедаем вместе и, чтобы он никуда не свинтил.

Потом разложил перед собой два дела, которые я пообещал Данилину закончить до среды. Закрыв на замок дверь и сняв с аппарата трубку, я не разгибая спины, печатал обвинительные заключения. Потом нумеровал листы дел, сверлил их ручной дрелью и сшивал. Опись, карточки и прочую мелочевку оставил на вечер.

— Тютюнник злой с утра ходит, — хлебая борщ, делился со мной информацией Стас, — Косится на меня, как будто это я виноват, что дело топчут. Он себя в приказе наверное уже представлял, а тут такой облом! — ухмыльнулся опер.

— Вот видишь, как своевременно мы вчера подсуетились! — напомнил я другу, что сопливых надо целовать вовремя, — Сегодня Дергачев тебе ходатайство уже не подписал бы! Сегодня он разочарован и без особых на то причин, травит души подчинённым. Нашего Данилина с утра приструнил на ровном месте!

Для себя я отметил оперативность, с которой обкомовский товарищ Матыцын зачищает поляну. Надо будет известить об этом Копылова. Пусть будет в курсе.

— Это да! — Стас даже перестал есть и отодвинул от себя тарелку. — Не отзовут они бумагу назад? — на моих глазах вдруг посерев лицом, напрягся опер.

— Это с какого перепугу⁈ — удивился я, — Зачем Дергачеву дебилом себя выставлять? Кроме того, пусть он и расстроился за показатели, но он не дурак и не сволочь, а потому прекрасно понимает, что твоей вины нет в том паскудстве. Да и не успеют они, мне Боровикова обещала сегодня гарантийное письмо у своего генерального на квартиру подписать. А в нём конкретный адрес и твоя фамилия! На Садовой жить будешь! Но, правда, на первом этаже. Зато квартира большая! И потолки!

Стас сгорбился, нагнувшись над самыми тарелками, опустив руки между колен.

— Не шутишь? — жалобно прошептал он, — Только честно. Серёга, ты не шутишь?

— Ты чего, дружище? — пожалел я, что выдал эту новость в людном месте, — Разве такими вещами шутят⁈

— Там еще и ремонт сделают за счет завода! Так что придется тебе подождать немного! — добавил я, чтобы как-то вывести друга из ступора.

— Лишь бы ордер на квартиру дали, а я подожду! — Гриненко даже не вспомнил о недоеденном обеде, — Сколько надо, столько и подожду!

Стаса я оповестил о приятных перспективах вынужденно. Мне надо было его как-то простимулировать. Я весь день со всех сторон обкатывал в голове методы против Витьки Барсукова и пришел к выводу, что брать его надо по нахалке. Выстраивать многоступенчатую комбинацию и разводить турусы по торосам, было чревато.

— Я завтра по графику на сутки заступаю и очень хочу, чтобы и ты со мной опером дежурил! — озадачил я возбужденно-радостного товарища, — Сможешь подмениться?

— Смогу, наверное, — неуверенно пожал плечами Стас и тут же решительно поправился, — Смогу! Если надо, смогу! А зачем?

— Подозреваю, что завтра с барсуковского адреса звонок через ноль два в нашу дежурку поступит! — сделал я предположение, — Вот мы с тобой туда и съездим! Ты как?

— Я, как ты. Надо съездить, значит, съездим! — не стал менжеваться и задавать вопросы опер.

Была бы твоя земля, можно было бы реализацию разработки организовать! — вздохнул я с сожалением, — Но землю ту обслуживает твой кореш Саня Гостев. Так что Барсукова мы будем кошмарить в дежурные сутки!

— Это необязательно! — включился в процесс Станислав, — Если надо, я с Гостевым договорюсь, он парень нормальный. Там же по закону всё будет?

— По закону! — подтвердил я, — Но ты опер бывалый и понимаешь, что иногда всё меняется по ходу мероприятия. Поэтому не надо с Гостевым договариваться, сами всё сделаем. Ты еще и палку на этом срубишь!

Обсудив с сотрапезником некоторые детали нашего завтрашнего дежурства и, доев порядком остывшее содержимое своих тарелок, мы разошлись по служебным кабинетам.

Я снова погряз в подготовку к передаче дел в прокуратуру. Но уже в более щадящем режиме по отношению к себе. Дважды позволив своему организму оскоромиться чаем с зуевскими бутербродами. Попутно мы с начальницей обсудили, как будет отписываться мне барсуковское дело. Провести расследование я намеревался сам. Дабы исключить любые возможности и попытки упыря соскочить со сковородки на этапе предварительного расследования. Тем более, что я намеревался задействовать в данном проекте возмездия Елизавету.

На вечерней оперативке Алексей Константинович Данилин делал вид, что мы с ним не знакомы. Я тоже не стал навязываться руководству с общением. Покинув руководящий кабинет и, грустно улыбнувшись на прощание Антонине, я поспешил в свой закуток. Достав из сейфа мечту УСБэшника в виде газетного свёртка с шестью упаковками купюр достоинством в четвертной и десятку, я сунул его в портфель. На вопросительный взгляд Лиды я ответил примерно такой же грустью, как и Антонине. После чего быстро ссыпался по лестнице и поспешил на улицу к машине.

К городскому Управлению торговли я подъехал минут через пятнадцать. Отсутствие в этом времени эвакуаторов и камер, позволило мне оставить машину прямо под знаком, запрещающим стоянку. Гаишникам я со своей ксивой был неинтересен, а с собственным революционным правосознанием у меня уже давно был достигнут консенсус.

— Мадам, сделайте милость, расскажите, как вы в свои тридцать четыре умудряетесь выглядеть на двадцать шесть?!! — искря восхищенным взором, простодушно поинтересовался я у монументальной секретарши, которая уже в позапрошлом году была баба ягодка опять.

Пока та определялась, обидеться ей или возгордиться, я прошмыгнул в кабинет той, которую она охраняла от назойливых посетителей.

— Добрый вечер, Светлана Сергеевна! — прошел я к столу Шевцовой и без обиняков достал из портфеля «Известия», фаршированные банковскими упаковками.

Королевна городских универмагов и ларьков сняла очки, и помассировала пальцами переносицу.

— Здравствуй, Сережа! — устало улыбнулась она, — Деньги принёс? Сколько здесь?

— Как было велено, — пристроился я на ближайший к начальнице стул, — Ровно двенадцать!

Шевцова даже не делая вид, что смущается, как и в прошлый раз, взялась шелестеть купюрами. Поочерёдно, одну за другой, вскрывая пачки.

— Всё верно, ровно двенадцать тысяч! — подтвердила женщина. — Как будет приход мебели, я тебя извещу, Сергей! Придётся с недельку подождать. Хотя, может, и раньше привезут! Тебе сегодня гостиную доставили?

— В лучшем виде! — подтвердил я, — Теперь бы еще технику на кухню! Без плиты и холодильника я не проживу! Поможете, Светлана Сергеевна? Хорошо бы импортные и не из соцлагеря!

— Не из соцлагеря, как ты выразился, Сергей, техника будет намного дороже! Я сразу предупреждаю! — как обычно, когда разговор касался денег, изучающе посмотрела на меня Шевцова.

— Я понял и готов платить! — дружелюбной улыбкой отзеркалил я распорядительнице дефицитом. — Когда и сколько?

— Я позвоню тебе, Серёжа, — разглядывая меня через стол, пообещала она. — Ты готов подождать?

— Готов. Я всегда готов! — мне захотелось подмигнуть вполне еще женщине, но я сдержался.

— Вопрос у меня к вам, Светлана Сергеевна, — решился я на бестактность, — Но вопрос, касается моей службы. Консультация знающего специалиста нужна.

— Спрашивай, Серёжа, чем смогу, помогу! — улыбнулась добрая тётка, — Надеюсь, твой вопрос не про мое Управление?

— Не про ваше, — успокоил я начальницу ТОРГа, — Вопрос про ликёро-водочный завод и про спиртовой. Недоимки там обнаружились. ОБХСС собрали бумажки и мне передали. Так что теперь это мой рак головы, дорогая Светлана Сергеевна!

— Недоимки в деньгах или в продукции? — поморщилась Шевцова.

— В продукции. Спирт пропадает. Ежемесячно и уже давно, — решил я не замечать неудовольствия своей благодетельницы.

— И в каком объёме пропадает, если не секрет? — не стала обрывать разговор она.

— Тысяча литров. Плюс-минус двадцать-тридцать литров. Это ежемесячно! — уточнил я.

Шевцова облегченно выдохнула и напряженность с её лица ушла.

— Слава богу! Куб спирта, конечно, это немало! Даже в месяц. Но это всё же не уровень серьёзных людей, Серёжа! — уже почти спокойно улыбнулась бизнес-леди. — Но и они тебе спасибо не скажут, когда ты им доход порушишь, да еще и попытаешься у них свободу отнять! При объеме в куб, они зарабатывают в месяц, Серёжа, двое «Жигулей»! И никак не меньше! Если у них своя реализация, то больше.

— Так с чего мне начинать, Светлана Сергеевна? С какого конца? — не отставал я.

— Откуда же мне знать, Серёжа! Ты задаешь слишком некорректные вопросы. Тут очень много нюансов и нужно понимание деталей. Но я уже сейчас могу предположить, что первые руководители спиртзавода и «ликёрки» в этой схеме не участвуют. Думаю, что это персонал среднего уровня. Я попробую аккуратно поспрашивать у определённых людей, но не уверена, что получится. Сам понимаешь, о таких вещах стараются много не говорить. Но я бы на твоём месте обратила внимание на стеклотару и сбыт неучтённой водки. Самое неприятное во всём этом, что, скорее всего, реализация осуществляется через магазины моего ТОРГа, Серёжа! — нервно скривилась Шевцова.

Глава 6

Заступив на сутки, я с удовлетворением отметил, что опером в моей следственно-оперативной группе сегодня несёт службу старший лейтенант Гриненко.

— Следствию, наше вам! — приветственно дёрнул подбородком заступивший оперативный дежурный по Октябрьскому РОВД Аскер-заде. — Рад, дорогой, что ты сегодня в смене!

Я тоже был рад, что попал в одни сутки с этим азербайджанским старлеем. Несмотря на южную кровь, текущую в его жилах, дежурить в его смену было легче. Аскер не суетился сам, когда этого не требовалось в интересах службы и не задрачивал смену без особой на то надобности.

— Сергей, сегодня на ОВО и ППС кататься будете, наша дежурка встала, её в ремонт потащат, — обрадовал меня азербайджанский тёзка, — А вечером от предприятия будет машина дежурить.

— Опять говновозка от горкомхоза? — тоскливо прозвучал гриненковский голос из-за спины.

— Нет, сегодня ДРСУ по графику виноватое! — успокоил опера дежурный.

ДРСУ, это хорошо! От ДРСУ обычно ПАЗик присылают. Уже тепло по ночам и холодный ПАЗ своими щелями меня не пугал. Одно плохо, во дворы, чтобы на вызове подъехать к самому подъезду, на нём не сунешься. И прав Стас, дежурить на говновозке, наверное, очень унизительно. Слава богу, мне такого сомнительного удовольствия пока еще ни разу не перепало. Да и вряд ли когда перепадёт. Всё же, как ни крути, а я руководитель следственно-оперативной группы! В любом случае, на говновозке я никуда не поеду, хотя бы потому, что у меня есть свой личный автотранспорт.

Минут через пятнадцать, как я поднялся на свой этаж и зашел в кабинет, заверещал внутренний аппарат. Чертыхнулся я не зря, заподозрив, что сутки начались. Звонил дежурный.

— Я к тебе там двоих отправил, встречай! — хмыкнул Аскер с интонацией, которая осталась мною непонятой, — Ты там поговори с ними и квалифицируй ситуацию, как следователь, а я пока опера с криминалистом извещу.

Мне не понравилось, как неопределённо сформулировал свою команду оперативный дежурный. Как осталось не понятым и его слово «извещу» вместо «подниму». Которое он проронил, касательно членов группы. Но задать уточняющие вопросы я не успел, дверь без стука отворилась и помдеж завел в кабинет мужика и женщину.

— Сергей Егорович, дежурный к вам просил доставить! — кивнул он на вошедших с ним.

— Проходите! — указал я паре на расставленные у стены стулья и жестом отпустил сержанта. — Что у вас случилось? — спросил я, глядя, как рассаживаются посетители.

— Мы изнасилование хотим заявить! — вызывающе глядя на меня, выпалил довольно-таки крепкий на вид мужик.

Полноватый и даже несколько оплывший. Интеллигентного вида, годами далеко за тридцать и с бланшем под левым глазом. Это означало, что посетитель не поладил с правшой. А жаль! Левшей искать легче, их в пять раз меньше правшей.

Смирно сидящая по левую от него руку женщина, примерно того же возраста, спокойно молчала, с любопытством осматривая кабинет.

— Не понял! — не только удивился, но даже немного растерялся я, — Кого изнасиловали? Вас⁈ — уже более внимательно посмотрел я на мужика, который действительно, выглядел и вёл себя, как без должного согласования оттраханный.

— Прекратите издеваться, товарищ лейтенант! Я, между прочим, кандидат исторических наук! Я философию преподаю в ВУЗе! — взвизгнул гражданин, но, со стула при этом он не вскочил. — Вот её, мою супругу изнасиловали! Зинаиду Михайловну Толкунову! — он резко ткнул указательным пальцем в плечо рядом сидящей женщины, которая от этого тычка поморщилась. — А меня избили! — тем же пальцем он уже более осторожно прикоснулся к своему лиловому фингалу.

— Та-а-к! — с видом всё понявшего Шерлока, протянул я, не понимая на самом деле ни бельмеса из услышанного, — А поподробнее можно? Представьтесь для начала, пожалуйста! И документы, если они у вас с собой, будьте добры, предъявите!

Мужик представился. За себя и сразу за свою спутницу. И документы обоих, два паспорта, он достал из внутреннего кармана пиджака, и передал мне. Потом всё также возбуждённо начал своё душещипательное повествование.

Из изложенного гражданином Толкуновым Дмитрием Яковлевичем я усвоил следующее. Живёт семья Толкуновых в однокомнатной квартире обычной панельной девятиэтажки на улице Братьев Картаполовых. Живут вдвоём и бездетно. И к несчастью на самом первом этаже. Именно это роковое обстоятельство, вместе с теплой погодой, которой май-баловник радовал в последнюю неделю горожан, и привело к несчастью.

Сегодняшним ранним утром, часа за полтора до того, как будильник должен был поднять Толкуновых на сборы к трудовым свершениям, к ним в квартиру проник злоумышленник. Проник он, в аккурат, через незапертый балкон, дверь которого, ответственный квартиросъёмщик Толкунов, сам же и приоткрыл перед тем, как лечь спать. Воспользовавшись тем, что в текущем отрезке времени новейшей истории, советские граждане не имели привычки ставить на окна и балконы железные решетки. А на вход в квартиру, в свою очередь, они не ставили железные двери.

Неизвестный Толкуновым до поры злодей, проникнув в комнату, где спали супруги, вместо того, чтобы тихо ретироваться, вдруг возжелал интимной близости с гражданкой Толкуновой. Нимало не смутившись присутствием в широкой супружеской постели её законного мужа. А, возжелав, стал немедленно осуществлять свой не просто аморальный, а, безусловно, преступный умысел. Дмитрий Яковлевич, проснувшийся от возмущенных возгласов супруги и непонятной возни рядом с собой, последовать примеру жены Зинаиды и тоже возмутиться не успел. Поскольку подлец и подонок, как назвал он незваного утреннего визитёра, не вдаваясь в подробности, съездил ему кулаком по физиономии. Натурально по левому глазу. Подавив тем самым волю Толкунова не только к какому-либо сопротивлению, но и к выражению возмущения происходящим непотребством.

— Вы просто его не видели! — горячился разгневанный Дмитрий Яковлевич, — Это был громадный уголовник! Он меня чудом не убил! У меня, я это определённо чувствую, наверняка, сотрясение мозга!

Пора было разводить потерпевшую семью по разным помещениям и вызывать дежурного следователя прокуратуры. Изнасилование, это его подследственность, вот пусть он и мудохается. Осуществить сей логичный и, главное, законный алгоритм своих действий я не успел. В дверь моего кабинета без стука зашел заместитель начальника райотдела по оперативной работе.

— Здравствуй, Сергей Егорович! — впервые за всю мою службу в Октябрьском РОВД, он обратился ко мне по имени-отчеству и даже протянул руку, — Добрый день, товарищи! — не менее доброжелательно поприветствовал он и чету Толкуновых, уважительно повернувшись к ним фасадом.

Почему Захарченко посчитал сегодняшний день для Толкуновых добрым, я так и не понял. Не мог Захарченко не знать, кто они и по какой причине в данный момент времени находятся в кабинете дежурного следователя. Налицо была профессиональная деформация психики заслуженного работника внутренних органов Октябрьского района.

— Могу я вас попросить, товарищи, оставить нас со следователем ненадолго одних? — елейным голосом обратился зам по опер к терпилам. — Буквально на несколько минут!

Оказывается и капитан Захарченко умеет подобострастно улыбаться, и выдавать в эфир просительные интонации! Данное обстоятельство я с удивлением отметил в своём мозгу, наблюдая эту непривычную пантомиму.

Семейство Толкуновых послушно встало и удалилось в коридор. Захарченко подошел к двери и, прижав её плотнее к косяку, провернул торчащий в ней ключ.

— Что делать собираешься? — немигающими удавьими глазами уставился он на меня.

— Ничего не собираюсь делать! — честно ответил я, — Усматриваю в действиях неизвестного преступника состав сто семнадцатой УК. Соответственно, наш дежурный пусть посылает в прокуратуру машину за их следаком! Это их подследственность, вот пусть они и развлекаются! Виталий Николаевич, вы же всё это и без меня хорошо знаете!

— Я, лейтенант, не глупее тебя! — не повышая голоса, раздраженно согласился Захарченко, — И квалификацию преступным деяниям уже давно сам давать умею! Но я тебя прошу, разберись с этой делюгой без привлечения прокуратуры! Месяц заканчивается, а тут этот износ! И без того у нас в райотделе показатели ни к черту! На предпоследнем месте Октябрьский по городу в этом месяце будет! И ваша с Гриненко девяносто три прим, медным тазом накрылась, чтоб ты знал! — с неприкрытым укором и даже обиженно посмотрел он на меня, будто это я затоптал уже раскрытое расстрельное преступление.

Меня это напрягло. Таскаешь этим руководящим товарищам каштаны из огня, а они еще и рожу кривят! Да еще в заведомо чужих грехах беспричинно обвиняют.

— А в чем дело, товарищ капитан? — таким же немигающим взглядом, да еще с недобрым прищуром вгляделся я в глаза Захарченко, — С какого это переляку безупречно раскрытое хищение в особо крупных, да еще и тазом накрылось? Кто-то статью особой тяжести притоптать решил?

— Тихо ты, Корнеев! — оглянулся на дверь капитан, — Чего ты орёшь⁈ Не мы с Дергачевым так решили! Так решили на самом верхнем этаже. Обком партии так решил, Корнеев! — выбросив главный козырь, капитан очевидно полагал, что добил и заткнул меня.

— И что⁈ — включил я непримиримого Павлика Корчагина, переполненного юношеским максимализмом и верой в идеалы. — Вы, Виталий Николаевич, наверняка член партии? Ведь так? — я вылупил честные комсомольские глаза на приунывшего капитана.

Захарченко не стал отмежевываться от руководящей и направляющей КПСС. Он просто молча хлопал глазами. Не встретив возражений, я продолжил вслух развивать свою провокационную демагогию.

— Как честный коммунист, напишите подробное письмо в Центральный Комитет и нашему министру! — я с удовольствием наблюдал, как в панике заметались глаза Захарченко, — Раскройте вышестоящим товарищам глаза на коррупционеров из обкома! Я уверен, что вас услышат и поймут! — продолжал я юродствовать, не выходя из образа честного идиота.

— Блядь! Да, что ж сегодня за день-то такой! — уже с откровенной тоской выразил свою душевную неустроенность зам по опер, уныло глядя на меня. — Корнеев, ну её на х#й, эту твою принципиальность! Ну чего ты передо мной-то придурка разыгрываешь⁈ Ладно, хер с ним, скажу тебе, как есть! Мне через месяц майор подходит и Дергачев еще на прошлой неделе представление на меня отправил. А тут этот износ, сука! Показатели и без того полное говно, и теперь меня обязательно потянут на ковёр! И хер я в спину получу, а не майора! — Захарченко замолк, глядя куда-то в окно. Почти, как это делает Данилин в таких случаях, со мной общаясь.

— Я просто лично от себя прошу, сделай так, чтобы сто семнадцатой не было! Договорись с терпилами! Я знаю, Корнеев, что, если ты захочешь, то у тебя получится! Обязан буду я тебе, Сергей! Лично обязан!

Дальше измываться над капитаном было просто непродуктивно и даже опасно. Особенно, с учетом того, что он просёк мой стёб относительно идеологической святыни. Со святыней-то, хер с ней, а вот глумления над собой этот оперативный волк, точно, не простит.

— Хорошо, Виталий, Николаевич, я попробую! — перестал я изображать второгодника из школы для умственно отсталых, — Но только совсем в ноль затоптать не получится. Этот Толкунов потом всё равно обязательно закапризничает, взбрыкнёт и попрётся жаловаться. Он, паскуда, в каком-то институте философию преподаёт. Страшный экземпляр! Сто за сто, не удержится у него вода в жопе и он на нас жаловаться будет! А тогда уже, не только вы своего не получите, но и я загремлю в Тагил за укрывательство. Сами знаете, какие веяния нынче в прокуратуре преобладают!

— Что предлагаешь, лейтенант? — продолжая хмуриться, немного оживился капитан, страстно желающий стать майором.

— Предлагаю возбудить дело не по износу, а по краже, например. Что-нибудь у Толкуновых из квартиры, да когда-нибудь, но пропадало! И бог с ним, что не сегодня! А еще лучше, возбудиться по «хулиганке»! Насильник глаз супругу подбил? — задал я риторический вопрос и тут же сам на него ответил, — Подбил! Вот она и двести шестая УК! Да, это понятно, что она тоже, скорее всего, повиснет «баранкой», но всё равно это не изнасилование! Сколько их, этих «хулиганок»! Одной больше, одной меньше!

— Валяй, Корнеев! И ты, пожалуйста, повежливее с ними! Особенно, с этим философом, — капитан еще немного потоптался и, зачем-то пожав мне руку, отомкнул дверь, и вышел.

Я запустил Толкуновых и достал из стола нужные бланки. Теперь уже рассаживать их по разным углам смысла не было никакого. Для выполнения поставленной задачи это даже было вредным.

Теперь я уже расспрашивал под запись Зинаиду Михайловну. Женщину, надо сказать, приятную во всех отношениях. Зинаида удалась по всем статьям. Хороша она была и фигурой, и ликом. Чего-чего, но непонимания того, что подлец и подонок ею соблазнился обоснованно, у меня не было. Особенно после того, как Зина простодушно поведала, что спит она без ничего. В том смысле, что без лишних тряпочек. Потому что ей всегда жарко. Горячая женщина! Она вообще, много чего рассказала о сегодняшнем происшествии. Дмитрий Яковлевич досадливо морщился, недовольно гримасничал и даже пару раз пытался помешать супруге быть откровенной со следствием. Но я его быстро окоротил, пригрозив привлечь к уголовной ответственности за воспрепятствование следствию. К моему удивлению, философ в реальность моих угроз легко поверил, сразу притих и одёргивать супружницу более не пытался.

Со слов сексуально ограбленной гражданки Толкуновой, пока еще неизвестный следствию мерзавец, надругался над ней дважды. Первый раз, подбив глаз Дмитрию Яковлевичу и прямо в присутствии последнего. А второй насильственный акт был совершен, когда он, угрожая физической расправой, отправил побитого историка на кухню жарить себе яичницу.

— Гражданин Толкунов, скажите, а почему вы, находясь на кухне, не вооружились колюще-режущими предметами и не предприняли мер самообороны? — совершенно искренне удивился я.

— Зинаида Михайловна, на вашей кухне есть ножи, вилки? Топор какой-то, наконец? — задал я вопрос кустодиевского формата женщине.

— Есть. Ножи и вилки есть, — спокойно ответила жертва сексуального пиратства, — Топора нет, есть молоток для отбивных! — вспомнила она, улыбнувшись.

— Ответьте мне, Дмитрий Яковлевич, почему вы, имея возможность оказать помощь своей жене, не воспользовались предметами, которые вполне возможно было применить в качестве оружия? В том числе и оружие ударно-раздробляющего действия — молоток для отбивных? Вы отдаёте себе отчет, что вы своим бездействием совершили преступление, не оказав помощь гражданке Толкуновой?

— Что вы такое говорите, товарищ следователь! — проглатывая слова и покрываясь пятнами, заблеял исторический философ, — Я был оглушен и действовал практически в беспамятстве! Этот бандит своим нечеловеческим ударом чуть было меня не убил!

— Ну не знаю, не знаю! — с сомнением покачал я головой, — В любом случае, пусть теперь это решает прокурор! Неоказание помощи лицу, находящемуся в опасности, это серьезное преступление, гражданин Толкунов! Вы член партии? — посмотрел я на него со всей комсомольской строгостью, на которую только был способен.

— Разумеется! — голос члена сорвался и он, сам не желая того, перешел с солидного лекторского баритона на фальцет, — Но при чем тут это? К чему вы клоните? — философ с откровенной ненавистью сверлил меня подбитым глазом. И не подбитым тоже.

— Я клоню к тому, что надо будет запросить вашу партийную организацию, — бескомпромиссно пояснил я, — Чтобы ваши товарищи дали принципиальную партийную оценку вашему же преступному бездействию! В результате и благодаря которому было совершено тяжкое преступление. А именно, изнасилование вашей жены. С учетом того, что в то самое время, когда злодей подвергал вашу супругу сексуальному насилию, вы готовили ему завтрак, ваши действия могут быть расценены, как циничное пособничество ему! В надругательстве над вашей супругой!

Видя, что философ Толкунов загружен достаточно и вот-вот уже поплывёт, я переключился на его вторую половину. Которая с живым интересом слушала мои порицания в адрес её мужа.

— Зинаида Михайловна, голубушка, как вы себя чувствуете? — с мягкой улыбкой обратился я несчастной, но абсолютно спокойной женщине.

— Хорошо, — так же мягко ответила она, неопределённо пожав плечами, — Вы не хотите искать того человека? — не меняя голоса, спросила она меня.

От неожиданности я чуть было не растерялся. Но вовремя взял себя в руки. Не так уж и проста оказалась гражданка Толкунова.

— Искать мы его будем! И я не исключаю того, что даже найдем, — не стал я заниматься шапкозакидательством, — Но лучше будет, если искать мы его будем за нанесение вашему супругу телесных повреждений. Тогда сохранится ваша репутация, уважаемая Зинаида Михайловна! При вашей, не побоюсь сказать, ослепительной внешности и без того завистниц у вас, я уверен, не счесть, а если еще все эти пикантные детали вылезут наружу… На вас смотреть и молиться хочется, а тут вдруг вся эта грязь! Сами то, что вы думаете по этому поводу?

— Думаю, что вы правы! — мило улыбнулась мне Толкунова, — И еще думаю, что вы далеко пойдёте!

Глава 7

— Пойду, конечно, если милиция не остановит… — сам того не желая, скаламбурил я, но, к счастью, не очень громко. — Ну так что? — оглядел я уже обоих Толкуновых, — За что будем привлекать пока еще неизвестного подлеца-подонка? За изнасилование или за злостное хулиганство?

— За хулиганство!! — хором ответила одна сатана, которая муж и жена Толкуновы.

— Тогда чего сидим? — недоумённо сделал я брови домиком, — Быстро пишите заявление и наш милицейский гарнизон города, встав на дыбы, начнёт незамедлительно принимать меры к розыску преступника!

Я указал Дмитрию Яковлевичу на стул с торца своего стола и придвинул к нему лист бумаги. А его дражайшую и благоверную супругу вежливо выставил из кабинета в коридор.

В этот момент, в дверях появился Нагаев. Я молча встал и, подойдя к нему, передал ключи от машины и документы на неё. Удачно получилось, что я не на выезде, пришлось бы привлекать Зуеву в качестве передаста. Вова кивнул мне и молча удалился.

Надиктовав Толкунову текст его заявления о совершенном в отношении него преступления, я, не теряя времени, подробно допросил его, не проставляя в протоколе времени допроса. Чтобы потом без спешки синхронизировать временные данные с постановлениями о возбуждении уголовного дела и признании его потерпевшим.

После того, как оформил теоретику марксизма направление на судмедэкспертизу, я произвел рокировку супругов и рядом со мной, вместо жирного философа оказалась красавица Зинаида. Её я допрашивал немного дольше. И не только потому, что она была гораздо привлекательнее своего одноглазого мужа. Мне хотелось доподлинно выяснить, была ли ранее знакома Зинаида с подлецом-подонком прежде, чем он перешагнул порог их балкона сегодняшним утром. На прямые и вскользь задаваемые мной вопросы, мадам Толкунова спокойно и однозначно отвечала, что подлец в её жизни случился только сегодня и ранее она его не встречала.

Далее пошли вопросы более интимного свойства и на все я получил исчерпывающие ответы. Поинтересовавшись на всякий случай, принимала ли Зинаида душ после контакта с налётчиком, я получил утвердительный ответ. Теперь я уже со спокойной душой и чистой совестью отказался от намерения посылать её на «вертолёт» к эксперту, чтобы на всякий случай изъять из недр её души биологический материал злодея. Но, стало быть, не судьба сегодня лишний раз слазить Зинаиде на гинекологическое кресло. От сердца отлегло. Как бы я потом объяснял данное следственное действие и как бы привязывал его к уголовному делу о хулиганстве⁈ Н-да…

А лишними бы образцы бандитских выделений, как я предполагал, не были бы. После сообщенных мне Зиной индивидуальных отличий у похотливого мерзавца, шансы найти его существенно возросли.

Выписав супругам повестки на весь день, я велел им ждать в коридоре, а сам пошел к Захарченко, предупредив дежурного, где буду.

В приемной мне долго маяться не пришлось. Когда секретарша запустила меня в кабинет, там, кроме капитана я увидел начальника уголовного розыска Тютюнника.

— Что скажешь? — под любопытным взглядом начальника «угла» нетерпеливо спросил Захарченко.

— Возбужусь по «бакланке», товарищ капитан, — успокоил я его, — Толкуновы дали показания и там кроме двести шестой ничего не усматривается.

Зам по опер повеселел лицом и прошел за свой стол.

— Но тут такое дело… — замялся я, — Злодея того можно найти. Приметный он оказался!

— Продолжай, Корнеев! — еще больше оживился будущий майор.

— Две «шпалы» у него и слово «Клён» на левой кисти набито, — пояснил я, — По опыту своему могу предположить, что он на малолетке отбывал. На взросляке «Клён» уже редко набивают. Там дешевый понт не в цене, там авторитет по-другому зарабатывают.

— Это ты сейчас про какие шпалы, Корнеев упомянул? — усмехнувшись, встрял в разговор Тютюнник.

— Про те самые, которые сидельцы в елду себе вставляют, чтобы потом на женщин незабываемое впечатление производить, — не оборачиваясь, ответил я.

— Так ты, что, Корнеев, предлагаешь всем отбывавшим срок, штаны спускать и мудя их проверять на наличие инородных предметов⁈

— Не всем. Только тем, кто по возрасту подходит и кто через малолетку прошел! — теперь я, тем более, не захотел поворачиваться к начальнику угро. — И еще тем, кто живёт неподалёку от места преступления. В пятом часу утра мало кто вдали от лежбища шарахается. И да, я бы еще служивших в стройбате со счетов не сбрасывал. У них тоже принято «шары» со «шпалами» себе в свистки загонять. И прошедших через малолетку среди них тоже, кстати, хватает.

— Ты подожди! — прикрикнул Захарченко на своего подчинённого, — Продолжай, Сергей!

— Да я вроде бы всё уже сказал, Виталий Николаевич, — пожал я плечами, — Если принятыми мерами розыска злодей будет установлен, то гражданка Толкунова сразу же вспомнит об изнасиловании и тогда появится сто семнадцатая статья. По вновь открывшимся обстоятельствам. Надо только сейчас озаботиться её закреплением и предупредить потерпевшую, чтобы она постельное бельё прибрала и не стирала его пока. А потом изъять его, когда понадобится. И пальцы злодея надо снять. Думаю, что он их там много где по квартире оставил. Пока на балкон залазил, пока с гражданкой Толкуновой не торопясь в охотку тешился, ну и пока трапезничал.

— Так бери своего друга Гриненко и эксперта до полного комплекта, и езжай на место! — буркнул Тютюнник раздраженно. — Ты же сегодня сутки дежуришь, так что дерзай!

— Я-то дерзну! — вновь игнорируя районного главсыскаря, продолжал я разговор с Захарченко, — Но было бы лучше, чтобы у Толкуновых на квартире криминалист не спеша и обстоятельно поработал! Чтобы его не дергали. И расположенные рядом дворы надо отработать на предмет засветов злодея. Глядишь, кто-то опознает его по приметам. Да и потерпевшим надо все фотоальбомы ранее судимых и подучетников без суеты показать.

— Виталий Николаевич, не получится у нас с Гриненко такой объем работы провернуть в дежурные сутки! Нас сейчас дёргать на выезды начнут! Сами знаете, время урожайное наступает!

— Дело говоришь, Корнеев! — подумав, согласился зам по опер, — Где этот философ со своей дюймовочкой?

— Под дверями у меня стоят. Я им на весь сегодняшний день повестки выписал!

— Слышал, капитан? — повернулся Захарченко к Тютюннику, — Одного опера садишь с терпилами альбомы листать, а двоих, нет, троих! Троих посылаешь ноги бить по близлежащим дворам! И только не надо мне плакаться, что людей у тебя нет! — пресёк будущий майор попытавшегося возразить начальника уголовки.

— Ты иди, Корнеев, дежурь! — насколько смог, доброжелательно улыбнулся мне приближенный зам начальника РОВД.

Выйдя из приёмной, я отправился в дежурную часть. Обычно в это время уже страда. А сегодня только Толкуновы и пока всё. А это противоречило моим замыслам и планам. Мне бы сейчас лучше быть где-то на выезде. И совсем было бы хорошо, если это «где-то» будет в районе улицы Северной. Или хотя бы не слишком от неё далеко.

— Какой ты молодец, Серёжа-джан! — выходя из телетайпной с оторванной от барабана бумажной портянкой, воскликнул дежурный Аскер, — Сам пришел!

Я демонстративно сел на тоже дежурный, как и сам Аскер, топчан. Показывая тем самым, что вот прямо в сию секунду никуда не побегу. Даже, если за ближайшим углом грабят сберкассу. Очень хотелось просто посидеть. Если философ меня повеселил, то умник-Тютюнник нервы мне всё же потрепал.

Старлей, как человек восточного склада, понял моё настроение и давить на меня не стал. Он вернулся в закуток телетайпной и принес оттуда два кувшинообразных стеклянных стаканчика. А из сейфа достал кулёк с сушеным инжиром.

— Садись дорогой, чаю выпьем! — он расстелил между нами сложенную вполовину «Комсомольскую правду» и налил ароматного напитка.

— Индийский? — чтобы как-то снивелировать свой афронт, спросил я.

— Обижаешь! — делано возмутился Аскер, — Азербайджанский! Родственники прислали!

Попробовав напиток, я засомневался, что чай не индийский, вспомнив пачки азербайджанских чайных фабрик. Наполненных преимущественно безвкусными опилками.

— Куда ехать? — спросил я, с величайшим удовольствием отхлебнув еще раз.

— Кража из женской раздевалки на фабрике-кухне, — спокойно сообщил старлей, — На Юбилейной. Двенадцать рублей, маникюрный набор и проездной. Пока вроде бы всё, а там, на месте уточнишь! Прошло через УВД, так что надо бы поторопиться! — без эмоций добавил мудрый Аскер и я поднялся.

— Группу известил? — чтобы что-то сказать, задал я вопрос.

— Конечно, дорогой! В машине тебя ждут!

Мне стало стыдно за свой каприз и, поставив недопитый чай на газету, я стремительно вышел из дежурки за папкой в кабинет.

Кражу личного имущества у гражданки Кузенковой, работающей в овощном цеху Фабрики-кухни, я отработал. Хоть и по шаблону, но добросовестно. Эксперт-криминалист колдовал над шкафчиком, то и дело, что-то доставая из своего чемоданчика. Опер Гриненко тиранил всех, кого счел потенциально причастными к краже или возможными её свидетелями.

Когда все постановления и протоколы были вынесены и составлены, следственно-оперативная группа потянулась на выход. Уаз-канарейка, на котором мы приехали, стоял напротив проходной. Телефон-автомат мне искать не пришлось. Он висел на стене по внешнюю сторону от вертушек, через которые время от времени туда-сюда сновали работницы.

В левом кармане тихо позвякивали при ходьбе заранее приготовленные несколько двушек. Одну из них я и приспособил в прорезь прибора.

— Пора! — произнёс я всего одно слово на солидное вовино «Милиция! Нагаев слушает!».

Теперь надо ждать. Минут через двадцать нам передадут по рации сообщение о разбитом окне в доме за номером сорок четыре. По улице Северной. И еще, то ли о взрывах хлопушек, то ли о стрельбе всё по тому же адресу. И мы, всей нашей группой будем обязаны ехать туда. Потому что мы будем там рядом и я сам об этом доложу по рации дежурному. Не сейчас, когда группа отработала и освободилась, а через пятнадцать минут. Если за эти пятнадцать минут еще чего-нибудь не случится и нас не пнут в сторону того случая. Тогда на Северную Аскер пошлет уже экипаж ОВО или ГАИ. И это не есть хорошо.

Милицейско-попаданческий бог был сегодня за меня. И преступные элементы города тоже не подвели. Никто нас за последующие пятнадцать минут никуда не дернул.

Помдеж начал нас вызывать по рации минуты через три-четыре после того, как я доложился Аскеру, что свободен и возвращаюсь на базу. Сержант без лишнего ажиотажа выдал мне по радиостанции текст, который я вчера заставил Елизавету заучить наизусть слово в слово. На улице Северной вроде бы стреляли, а вроде бы и нет. Но окно сорок четвертого дома разбили, это точно. Сообщение на телефон дежурки, а не на ноль два. И ровно такое, чтобы оперативный дежурный не затревожился по-взрослому и не объявил общий сбор всем экипажам ОВО, ППС и ГАИ по проблемному адресу. Но это я зря, вряд ли бы кто-то забеспокоится всерьёз. На дворе пока еще та эпоха, когда огнестрел, это чрезвычайная редкость. А мелькнувший где-то ПМ или, упаси бог, АК-47, это есть железный повод для всесоюзной тревоги. От Бреста до Владивостока.

Смесь обычной, купленной в аптеке марганцовки и магниевой пудры, одолженной Вовой у эксперта-криминалиста Советского РОВД, сработала, как надо. Заряженные ею три спичечных коробка были снабжены обрезками обычных шнурков разной длины. Пропитанными разведенной в воде селитрой из хозмага. А потом просушенными. Потому и рванули эти коробкИ секунд через сорок после того, как пустая бутылка влетела в окно барсуковского дома. И рванули не одновременно.

Подтвердив приём сообщения, я велел сержанту водителю включить люстру и энергичную музыку. К дому экс-прапорщика мы подъехали пафосно, но вполне обоснованно и легально. По команде оперативного дежурного Октябрьского РОВД.

В адрес мы со Стасом ввалились со стволами в руках, по-колхозному и совсем неправильно в тактическом смысле. Но об этом я сейчас думал меньше всего. Водителя и эксперта я оставил на улице, приказав им двоим «оцепить» двор со стороны улицы.

Пинать калитку не пришлось, она была открыта. Во дворе озабоченно суетился рослый упитанный мужик. Даже, если бы Елизавета мне его подробно не описала раньше, я и так понял бы, что это прапорщик. Без обязательной привязки к фамилии Барсуков. Прапорщик, он и есть прапорщик.

— Руки за голову! На колени! — прогавкал я, моментально вспомнив свои командировки на южные окраины родины. — На колени, сука, я сказал! — заметив, что удивлённый до крайности Виктор, не спешит выполнить команду.

Но уже через секунду он послушно рухнул и обхватил затылок ладонями. Для этого мне всего-то и понадобилось большим пальцем придавить затворную задержку и передёрнуть затвор наведённого на него ПээМа. Дабы не пристрелить при бутафории клиента, патроны у меня так и остались в полученной из оружейки колодке. Играться стволом и передёргивать его затвор, можно было, не опасаясь беды.

— Кто такой⁈ Кто стрелял⁈ Документы!! — продолжал я в полную глотку отрывисто гавкать, против всяких правил, тыкая срезом ствола в лоб затейника прапора.

— Я живу здесь! Я Барсуков! Виктор Иванович. Прописан я тут! — не будучи философом, неожиданно тонким для своей комплекции голосом заблажил Витёк. — Это мой дом! Окна мне вот побили и убежали, а я вышел посмотреть! Можно я встану? — бывший прапор пытался держать фасон и не хотел стоять на коленях перед милицией.

— Я те встану, сука! — в стиле колоритных девяностых, шуганул я любителя бабьих турниров, — Только дёрнись, завалю паскуду!

— Нельзя мне коленями на холодной земле! — заскулил военный, — У меня артрит!

— Пох#й твой артрит! — ради достоверности приходилось быть безжалостным к барсуковской падагре. — Только пошевелись, падла, имею приказ стрелять! Где оружие⁈

Услышав, что есть какой-то приказ стрелять и полоумный сопляк с лейтенантскими погонами готов его тупо и бездумно исполнить, Витя обмяк, и безвольно опустил жопу на пятки.

Пока я держал прапорщика под стволом и нагнетал духоту, Стас за его спиной положил у ящика с газовыми баллонами прикупленную совсем недавно топографическую продукцию. Как он бросил рядом с бумажками два пээмовских патрона я не заметил, но точно знал, что он это сделал. Патроны я позаимствовал из доставшегося мне по наследству арсенала Толи Воронецкого. Какая там маркировка, я не знал, да и знать не хотел.

— Встал медленно! — не понижая нервического градуса и децибел, пролаял я, — Если дёрнется, вали его! — велел я Гриненко и от этого веления Виктор, вместо того, чтобы выполнить мою команду, начал клониться вбок.

Это же какой-то позор! Подумал я. Представитель золотого фонда министра обороны СССР, лучший из корпуса прапорщиков, оказался не только не боеготов! Он, вдобавок еще и в обморок падает по малейшему поводу и даже без оного! При том, что сказать, что я переборщил, было бы тоже неправильно. В пресловутые 90-е происходящее сейчас, считалось бы самой щадящей формой потрошения злодея средней степени паршивости. Но делать нечего и Витька надо было приводить в соответствие с проводимым оперативным мероприятием.

Помня о глазастых соседях, чтобы прилюдно не бить прапора по яйцам, я, примерившись, изо всех сил, да еще и с замахом, щелкнул его по кончику носа. Это срабатывало всегда. Сработало и сейчас. Из глаз сомлевшего прапора фонтаном брызнули слёзы. Витёк моментально проснулся и завизжал, как смертельно раненная неумелым кольщиком свинья, мелко суча ногами.

Он по-прежнему еще мало чего понимал, но, пусть и к неосмысленному движению, он уже был готов.

— Встал, сука! — продолжал давить я на него голосом, не давая времени для понимания происходящего, — Это что там у тебя такое, Барсуков? — я помог ему развернуться к ящику.

— Я не знаю! Я, правда, не знаю! — оживая, начал оправдываться боевой прапорщик из автослужбы, — Бумажки какие-то! — он обрадовался, что появился повод для общения и от него чего-то хотят, а, значит, вот прямо сейчас не застрелят.

— Ну-ка, подай их сюда, я сам посмотрю! — уже тише и с ярко выраженным интересом протянул я руку.

Витёк, поняв, что с этого момента мы с ним делаем одно дело, кинулся вперёд и быстро подхватив разобщенную пачку непонятных бумажек, понёс мне. За два шага успев сложить их в более или менее аккуратную стопку.

— И патроны сюда давай! — скомандовал я, указывая пальцем на два тускло блестящих латунью цилиндрика, которые я уже разглядел на земле.

Прапорщик Барсуков беспрекословно выполнил и эту команду. Когда он положил патроны на покрывающий мою ладонь носовой платок, он еще ничего не понял.

Глава 8

Подозревать неладное прапор начал, глядя, как я упаковываю и опечатываю патроны. Стопку бумаг я пока не трогал. Дав расписаться в акте и на конверте с изъятыми патронами приглашенным Стасом в качестве понятых гражданкам Коротченко, я подозвал Барсукова.

— Это не мои патроны! — стараясь выглядеть уверенно, бодро заявил он, настороженно косясь на сестёр.

— Теперь не твои, согласен с тобой! — пошел я на поводу у постепенно приходящего в себя мужика, — Распишись в акте! — протянул я ему акт изъятия.

— Не буду я нигде расписываться, не мои это патроны! — озлобленным зверьком исподлобья смотрел на меня вороватый аферист и любимец женщин.

— Ну и ладно! — снова со спокойным пониманием отнёсся я к непокорности Барсукова. — Гражданки Коротченко, еще раз удостоверьте в акте, что гражданин Барсуков от подписи отказался!

Дождавшись, когда бабки со степенным удовольствием поставят на бумажке свои очередные автографы, я вновь обратил своё внимание на главного бенефициара нашего спектакля.

— Ну, если не хочешь заниматься писаниной, тогда веди в свои воровские закрома! — шагнул я еще ближе к домохозяину. — Надень этому умнику браслеты! — велел я оперу. — Пусть привыкает!

Стас, достав из-за спины кандалы, охотно защелкнул их на запястьях экс-военного фармазона. А тот, ощутив себя в железе, сильно расстроился. Я и раньше замечал, что некоторые люди сильно падают духом, когда на них надевают наручники.

— Веди ко входу в подвал, Барсуков! — повторил я хмуря лицо, — В ту его половину, где у тебя твой уворованный шахер-махер хранится!

Красивый здоровенный сдаваться нипочем не хотел. Он снова затянул прежнюю волынку, ссылаясь на то, что не так уж и давно его уже обыскивала военная прокуратура. По ложному навету подлых людей. И, поскольку он, Барсуков, человек порядочный и честный, то она, эта самая прокуратура, ничего у него не нашла.

— Это она, ваша военная прокуратура ничего не нашла, потому что искать не умеет! — бросил я камень в огород милитаристов, — А мы, заметь, из МВД! И эти обыски почти каждый день проводим! А то и не единожды за день! Ты лучше не зли меня, Барсуков, не то я всех собак на тебя повешу! Веди к краденному!

Но, как и ожидалось, отставной козы барабанщик словам моим не внял и к консенсусу со мной не устремился. Однажды уже обведя вокруг пальца своё ведомственное военное правосудие, он поверил в себя, как в опытного подпольщика. В самом прямом смысле этого слова. Если принять во внимание рассказ единоутробных бабок Коротченко о тайных подпольях в его владениях. А старухи топтались неподалёку и с неподдельным любопытством наблюдали за происходящим.

Махнув рукой на такт и вежливость, я точно так же призывно махнул ею престарелым сёстрам, подзывая их к себе. Мария Николаевна и Зоя Николаевна послушно засеменили в нашу сторону.

— Слушай сюда, Барсуков! — обратился я к военному жулику, когда бабки приблизились, — Ты совершил ряд непростительных ошибок в своей никчемной и подлючей жизни! Я это сейчас не про твою страсть к воровству и стяжательству. Я про то, что женщин обижать грех! За это рано или поздно, но всегда неизбежно воздаётся таким, как ты! И вот я здесь, Барсуков! Я послан свыше! Час расплаты настал!

Уточнять, что в этот адрес меня свыше послал оперативный дежурный Октябрьского РОВД Аскер-заде, я не счел нужным. Это смазало бы специфический эффект.

Прапор играл бровями и лицом, растерянно обводя глазами присутствующих. Было видно, что он ничего не понимает. И даже надеется, что милицейский лейтенант поехал умом. Что очень скоро всё происходящее утратит какие-либо правовые последствия. В том числе и для него, для Барсукова. Утратит сразу, как только психически нормальные коллеги ополоумевшего летёхи вызовут своё и его начальство. Или, не теряя времени, прямо сей же момент телефонируют в неотложную психиатрическую помощь.

Гриненко, уже немного пообвыкнув рядом со мной, на подобного рода мои кунштюки внимания уже не обращал и, стоя рядом, ждал дальнейших указаний.

Стас и сам давно уже пользовался моими способами, и методами для того, чтобы побыстрее раскачать психику таких вот разрабатываемых объектов.

— Уважаемая Марья Николаевна! — вежливо обратился я к барсуковской соседке, — Повторите пожалуйста свой рассказ об истории вашей семьи и окружающего нас пространства. Главное, вы предание о мастерской вашего папеньки не забудьте! И про фундамент соседского дома обязательно упомяните!

Старшая Коротченко охотно пошла навстречу органам следствия и начала толковый пересказ того, что я уже от неё слышал.

— Ну что, Барсуков, в закрома поведёшь или дальше ваньку валять будешь? — поинтересовался я у анкилона из автомобильных войск, — Давай, решай уже!

— Врет она всё! — опять потончавшим от волнения голосом огрызнулся он, — Дура старая! Она из ума выжила, вот и мелет, что ни попадя!

— Это ты дурак, Барсуков! — успокоил я взглядом возмущенную Марию Николаевну, — Я ведь тебя только что предупреждал, что женщин обижать нельзя! И особенно, когда они понятые и свидетели по твоему уголовному делу!

— Нету никакого уголовного дела! — никак не унимался военный биоробот устаревшей конструкции, — Давно уже прекратили это уголовное дело! — он победно сверкнул глазами, но на всякий случай сразу же благоразумно их отвёл.

— А вот за это ты не волнуйся, Виктор Иванович, я это дело возобновлю! — успокоил я ожившего прапора, — Вот сейчас в присутствии понятых я еще раз предложу тебе добровольно указать вход во вторую половину подвала, где ты хранишь краденное. А когда ты по тупости своей снова откажешься, я вызову экскаватор и мы тогда уже безо всякой жалости угандошим всё твоё красивое подворье! Или, того лучше, приглашу военных прокуроров, которых ты так нахально дураками выставил. То-то они обрадуются! А как обрадуются, так роту солдат из стройбата с отбойными молотками сюда пригонят. И тогда твоему особняку уже точно, кирдык наступит! Разметают они твой семейный очаг по кирпичику и по брёвнышку, Барсуков! И сделают они это в строгом соответствии с законом!

Окончательно упавший духом нижний чин сдулся и вроде бы даже стал ниже ростом. Растерянно моргал глазами, сипло дышал, но по-прежнему стоически хранил молчание.

— И ты сам знаешь, Барсуков, что схрон твой мы всё равно найдём! — вынужден был продолжить я бутафорию, — Только уже ни на какое снисхождение ты рассчитывать не сможешь! Срок по максимуму и никакого УДО! Сам в лагерь уедешь, а здесь одни руины останутся. Ни сохранить, ни продать ничего из нажитого не получится. И патроны опять же эти… На которых твои отпечатки! Короче, три минуты тебе даю. Время пошло!

Устроитель женских конкурсов истечения означенных минут ждать не стал.

— Хер с тобой, лейтенант! — видимо от стресса и непереносимых переживаний он позволил себе фамильярность, — Ломать-копать ничего не надо! С вас станется, вы и в самом деле камня на камне здесь не оставите. Пошли в дом, покажу дорогу!

Так всей компанией мы и вошли в просторный дом почти раскаявшегося фармазона.

В сенях я увидел женщину, которая, очевидно, наблюдала через занавески переплетного остекления за происходящим во дворе. Она попыталась скрыться в доме, но Стас её притормозил.

Пока он с пристрастием расспрашивал незнакомку, хозяин дома молча кривился куда-то в сторону.

Как и предполагалось, неизвестная оказалась очередной соискательницей семейного счастья. Претендующей на любящее сердце и крепкую руку отставного военнослужащего Советской Армии. Не упуская ничего из вопросов и ответов, я отметил, что срок испытания данной гражданки вплотную приблизился к финалу.

Следовательно, пробег данной конкурсантки составляет без самого малого три месяца. Что в свою очередь означает уже созревший или назревающий конфликт интересов. Между ею и председателем жюри Барсуковым. И не воспользоваться этим обстоятельством было бы очень неразумно.

— Паспорт ваш будьте добры, гражданочка! — уважительно обратился я к той, которую уже воспринимал, как девятую потерпевшую.

— У него мой паспорт! — без излишней симпатии кивнула она на своего потенциального суженного, — Давно уже забрал! И отдавать не хочет, как ни просила!

— Ничего я у тебя не забирал, не ври! — вяло отбрехнулся военный Витёк, — Сама мне его отдала на сохранение!

Пришлось пресечь шумное возмущение конкурсантки. И пригласив с улицы ей для компании эксперта, мы отправились втроём в барсуковские катакомбы.

Подвал распатроненного большевиками кустаря, был знатным! Сёстры были правы, до здешних арочных кирпичных сводов голова моя сильно не доставала. Барсуков ли обустраивал этот бункер или прежние хозяева, но всё здесь было, как на армейском складе. Капитальные стеллажи и яркое освещение, на которое тоже здесь не поскупились.

Тоскливо оглядев свои подпольные владения, прапор двинулся к дальней стене подвала. Подойдя к громадному платяному шкафу, стоявшему у кирпичной стены, он скованными руками распахнул его дверцы. И начал вываливать из него барахло. Бэушное и новое обмундирование, несколько пар яловых и хромовых сапог, всяко-разную гражданку. Всё это там было навалено в совершеннейшем беспорядке. Освободив объёмный шифоньер от скарба, Барсуков принялся ковыряться внутри. Потом сдвинул в сторону фанеру задней стенки и шагнул в образовавшийся проём.

Заопасавшись, что проныра Витёк сделает еще пару шагов в неизвестное и Митькой его звали, я поспешил шагнуть вовнутрь мебели вслед за ним.

А в шкафу уже не было темноты. Из проёма, куда провалился подпольщик Барсуков, уже светило люминесцентным светом. Не задумываясь, я перешагнул задний борт шкафа и оказался в таком же подвале, как и тот, из которого мы пришли. С той разницей, что полки стеллажей были завалены автозапчастями и не только ими. В дальнем углу, на досках расположились два двигателя и около десятка передних и задних мостов. На нижних полках стеллажей хранились ящики разных калибров. Вдоль левой стены стояли по самый свод потолка стопки покрышек. Разного диаметра. Даже на первый взгляд, их было больше сотни. Запасливый мужик, этот барсук Барсуков!

Велев Гриненко приглядывать, чтобы прапор не схватил какую-нибудь железяку для чего-то непотребного, я, один за другим принялся отщелкивать петли зелёных армейских ящиков.

То, что я хотел найти, оказалось в четвертом. Толовые двухсотграммовые шашки тускло отсвечивали парафином упаковки. В ящике не хватало трёх брикетов взрывчатки.

Тормознувшись на обнаруженном тротиловом эквиваленте, я аккуратно вытащил из своей папки бумажки. Те самые, которые пометил пото-жировыми выделениями своих загребущих рук прапор. И положил эту небесполезную в достижении справедливости макулатуру в ящик. Поверх его взрывного содержимого.

— Подведи его! — попросил я Стаса и он коленом подтолкнул бабьего мошенника ко мне.

— Вот, оказывается, Виктор, откуда эти бумажки! — обрадовано показал я военному автомобилисту на открытый ящик. — А мы с тобой еще удивлялись, что это за фигня такая!

— Какая фигня! Ничего я не знаю! И знать не хочу! — по инерции, как заведённый, забубнил Гобсек автомобильной авиации.

— А мы сейчас посмотрим, Виктор Иванович! — за краешки взяв бумажный ворох, я осторожно его развернул на откинутой крышке.

Это были разномастные топографические карты. Разного назначения и разного масштаба. Все, какие нашлись в канцелярском магазине. Для начала я раскрыл в полный разворот первую карту области. На ней хорошо были заметны карандашные пометки. Как раз в тех местах, где были обозначены железнодорожные и автомобильные мосты.

— Так ты, стало быть, диверсант, Барсуков⁈ — присвистнув, понимающе удивился я, — Теперь понятно, куда тебе столько тола! Я еще с самого начала подумал, что для того, чтобы глушить рыбу, этого добра слишком уж много.

Любитель тырить армейское добро застыл на минуту, потом посерел лицом и привалился к кирпичной кладке спиной и затылком. И не удержавшись на ногах, сполз на пол, хватая ртом воздух.

— Зачем тебе это всё? Чего тебе от меня надо⁈ — с перерывами просипел прапор.

Его голос осел и едва был слышен. Глаза смотрели вперёд, но мыслей в них не читалось. Барсуков сразу постарел лет на десять.

— Знаешь, что я думаю, Виктор Иваныч? — оставив без внимания вопрос внезапно, но очень отчетливо, нарисовавшегося диверсанта, — Я думаю… Да, что там! Я уверен, что карандаш, которым на этих картах помечены объекты стратегического значения, найдется где-то у тебя в доме! Может быть, даже в твоей одежде! И тогда уже никто и никогда не усомнится в твоём злодейском умысле! Скажи честно, Барсуков, ты на кого работаешь? На Пентагон?

У сидящего на полу продюсера женских турниров мелко тряслись плечи. Плакал он беззвучно, но слёзы по его щекам текли обильно. Он настолько погрузился в свои страдания, что даже не пытался их вытирать скованными руками.

— Отстань от меня! — услышал я чуть различимый шелест его серых губ, — Забирай всё, что есть, только отпусти!! Дом, деньги, машину! Христом-богом молю, отпусти меня!!

Я присел рядом с ним на корточки и тоже прислонился затылком к прохладным кирпичам. Какое-то время мы с Барсуковым сидели и молчали. Он, всхлипывая, а я просто молча молчал.

— Не возьму я у тебя ничего, Витя, — потеряв всякий азарт, а вместе с ним и кураж, тихо произнёс я, — Деньги, что украл у умершей женщины, вернёшь её дочери! Лизе. Если, что, то имей в виду, она слышала, как ты осенью с каким-то мужиком обсуждал что-то про мосты и железнодорожные станции. Она почти полгода по твоей милости на улице прожила, Витя! После того, как ты домогаться до неё затеялся. В голоде и холоде жила. И каждый день, каждую ночь она тебя, подлую тварь, вспоминала. Так что ты будь уверен, если Лиза даст показания, то уже от них никогда не откажется! Не простит она тебе свою мать, Барсуков! И себя не простит. Сколько у тебя денег?

— Без малого девять тысяч, — бесцветным равнодушным голосом ответил страдалец, — Здесь, в подвале спрятаны.

— Вот ей и отдашь Витя! Всё отдашь! — жестко велел я, не давая ему надежды на торговлю. — А, если обманул меня сейчас, то крепко пожалеешь!

— Не обманул, — со слабой улыбкой покачал головой прапорщик Витя, — Не обманул. Отдам я ей деньги! Все отдам! Ты только скажи, с толом меня не сдашь, лейтенант?

— Если всё сделаешь правильно и вести себя правильно будешь, не сдам! — так же безразлично пообещал я. — Только ты не надейся Витя на полную скощуху! За баб тебе ответить всё равно придется! Давай, вставай, Барсуков, признание оформлять будем. Ты, Витя, сейчас мне в мошенничестве признаваться станешь! Чисто и сердечно!

Сам встать он не смог. Пришлось помогать. Подведя утырка под лампу и освободив место на полке, я разложил на своей папке лист бумаги и протянул ему авторучку.

— Может не надо, лейтенант? — тихо забормотал сгорбленный мужик, еще совсем недавно выглядевший богатырём, — Не выживу я в лагере! Суставы у меня больные!

— Выживешь, Барсуков, выживешь! — твёрдо произнёс я, злобно оскалившись, — Мужик ты вёрткий и оборотистый! Пробьёшься в лагерные придурки и будешь шнырём в отряде. Или, если повезёт, книжки в зоновской библиотеке выдавать станешь. Выживешь!

Стас, стоявший поодаль и до того в процесс расколки и вербовки не встревавший, придвинулся ближе.

— А вот, если я сейчас не напрямую, а через областных комитетчиков тебя гарнизонным особистам сдам, вот тогда ты, Витя, окажешься прав! Тогда ты, Витя, точно, не выживешь. Потому что контрразведчики тебя раскрутят по-полной, до самой жопы они тебя расколят, Витя! И, что бы ты там не верещал и мамой им не клялся, что тебя коварно подставили, особисты тебе ни в жисть не поверят! Потому, что не захотят они тебе поверить, Витя! Ты у них, как подарок небес вдруг окажешься. Один на всю их особистскую жизнь дармовой диверсант! Который им так удачно и совсем нежданно попался. Ты же служил и знаешь, что особисты готовы отдать за внеочередную звёздочку и за боевой орден! И в какое самое сокровенное отверстие своего организма дать за всё это счастье они готовы! Как думаешь, захотят они тебе поверить, Витя, разожмут ли они свои челюсти? Правильно, Витя, уже к завтрашнему вечеру они в Москву копию твоих признаний отправят. И, что характерно, Витя, тобою же собственноручно написанных!

Глава 9

— Хватит, лейтенант! Понял я всё! — лицо Барсукова выражало плаксивую гримасу, — Вон в том углу деньги! В железном зиповском ящике от КШМки.

Я на секунду задумался. А вдруг у военного там снаряженный ТТ? Или ПМ, как у меня? Ровно вот на такой случай приготовленный? А еще смешнее, если растяжка с одной из трёх толовых шашек. Из тех трёх, которых как раз и не хватает в ящике? Даже, коли в том углу она рванёт, то ящик не сдетонирует, потому что он достаточно далеко и он ящик. И прапор Витя, спокойно добив оглушенного и ничего не понимающего Гриненко, возьмёт своё бабло и свалит, куда глядят его бесстыжие глаза.

— Пошли, Витя, вместе посмотрим! — взяв за браслеты пленника, потянул я его в указанную им сторону подвала, к ящику с запасными изделиями прилагаемыми к командно-штабной машине, — Стас, ты пока отойди к выходу!

Ничего не понимающий Гриненко удивленно посмотрел на меня, но ничего не переспрашивая, выполнил мою просьбу.

Счастливые они, эти менты, которые об нынешнюю пору. При всём моём к ним уважении, наивные они, как пионеры-очкарики из краеведческого кружка. Не прошли они еще первую и вторую Чечню. Да и весь последующий Кауказ, понятное дело, тоже не расцведали. И весёлых девяностых еще не вкусили…

Подойдя вместе с Витюшей к зелёному, без единой ржавчинки кейсу, я, придержав его спаренные руки, достал свой ствол и поднял его на уровень его груди. Надо признать, что и Барсуков мои демонстративные потуги с пустым ПМом, тоже не оценил. А лишь выразил глазами удивление. Значит, вероятность того, что вместо обещанных «дрожжей» в ЗИПе находится неприятный для меня сюрприз, невелика. Во всяком случае, мне очень хотелось в это верить.

Я ободряюще кивнул и прапор под моим напряженным взглядом отстегнул защелки и открыл крышку.

Внутри железки лежали деньги, две тетрадки и документы, среди которых я заметил два паспорта.

— Закрывай ящик, с собой его наверх возьмём! — скомандовал я военному, пряча ствол, — И пошли, Виктор! Душно тут у тебя, резиной и смазкой воняет!

Прапор послушно застегнул ящик и взялся за него двумя руками. Я решил не рисковать, оставив в его руках эту увесистую железяку. Сработала природная и далеко не благоприобретённая в милиции трусость. И еще богатое воображение.

— Стас! — шумнул я оперу, озирающемуся на богатства пещеры Али-Барсукова, — Сюда ходи!

— Помоги гражданину, прими у него ящик! — указал я ему глазами на кейс. — А я пока свои бумажки соберу! — попросил я друга, когда он быстрым шагом переместился к нам.

Поднявшись в дом, мы прошли за Барсуковым-Сусаниным в просторный зал, густо заставленный современной полированной мебелью. Перед тем, как рассесться за прямоугольным большим столом, застеленным скатертью, я отпустил сестёр домой. Предварительно предупредив, что их услуги в качестве понятых, мне еще понадобятся. Потом я послал Стаса за Лизой, которая вместе с Нагаевым должны были ждать в машине у местного продмага.

Велев скучающему эксперту приглядывать за Барсуковым и его конкурсанткой, я пошел к машине ОВО. Надо было связаться по радиостанции с дежурным. Наверняка Аскер уже криком изошел, потеряв следственно-оперативную группу. Я был удивлён, что сержант-водитель ни разу еще не прибежал на подворье прапора за мной.

— Дежурный меня не вызывал? — спросил я, с книжкой в руках скучающего водителя, — Два раза вызывал, спокойно ответил мне он. — Я сказал ему, что вы в адресе работаете.

Взяв в руки микрофон и нажав тангенту, я запросил «Волгу». «Волга» ответила почти сразу, повторить пришлось только единожды. Радиостанция, это не телефон, её слышат все. Включая дежурные части УВД города и области. Поэтому вызываемые абоненты, как правило, отвечают незамедлительно.

— На связи «Волга»! — раздался из динамика искаженный голос Аскер-заде.

Сообщив ему об установленных мной в адресе признаках преступления, предусмотренных статьёй сто сорок седьмой УК РСФСР, предусматривающей уголовную ответственность за мошенничество, я с содроганием в душе поинтересовался обстановкой в районе.

— Тихо пока! — успокоила меня «Волга», — Надолго ты там? — поинтересовался Аскер.

— За час управлюсь! — самонадеянно обнадёжил я дежурного, — Клиент активно сотрудничает со следствием!

Дав отбой «Волге», я успокоенным вернулся в дом. Меня встретило всё то же и те же.

Эксперт-криминалист, как ему и было велено, следил за сожителями. А те, не глядя друг на друга, молча скучали.

Я уселся за стол напротив хозяина дома, открыл зиповский ящик и, придвинув его к себе, начал изучать его содержимое.

Быстро пролистав оба паспорта, я удостоверился в том, что один из них барсуковский, а второй принадлежит сидящей на диване даме. В нём было указано, что передо мной Аникина Ольга Маратовна. Тридцати семи лет от роду, разведённая и прописанная в Ленинском районе. Отложив обе ксивы в сторону, я продолжил свои исследования.

Следующей моей находкой оказалось свидетельство о рождении Филатовой Елизаветы Владимировны. Урождённой в недалёком пригороде пятнадцать с небольшим лет назад. Значит, не обманула меня Филатова Лиза из Урюпинска насчет своего возраста.

Оставив деньги на потом, я приступил к тетрадям. Наблюдавший за моими действиями военный, заёрзал.

— Это личное, лейтенант! — подал он голос, — Очень личное. Отдай, пожалуйста!

— Рот закрой, Витя! — цыкнул я на взбодрившегося прапора, — В этом доме теперь ничего твоего личного нет! Во всяком случае, пока я обыск не закончу!

И начал листать общую тетрадь в клеёнчатой обложке. Исписана она была почти полностью. От первого лица. Лицо это, судя по проявленной только что реакции, сидело напротив меня. И если манера изложения ни стилем, ни почерком не привлекала и не радовала, то содержание было достаточно колоритным. С описанием множества подробностей и процессов. И с упоминанием имён и, что самое приятное, фамилий.

Оценив первый том, я взялся за следующую тетрадь-близняшку. В ней не было пикантных отвлечений. Зато было отображено, быть может, единственное, но по-настоящему положительное качество прапорщика Барсукова.

Его склонность к скрупулезному учету товарно-материальных ценностей. Не только касаемо того, что мне пришлось сегодня лицезреть в его замечательном капонире. Но и всех тринадцати Изаур, которые прошли через его огород и панцирную кровать.

Теперь я был счастлив, как бывает счастлива русская борзая. Удачно распутавшая все петли убегающего от неё зайца и уже догоняющая его по финишной прямой.

Здесь было всё! Фамилии, имена и отчества. Адреса и паспортные данные. И сроки заездов. Которые в трёхмесячной цикличности осуществлял на этих несчастных Барсуков. По своему огороду и экзаменационной койке.

— Ты член ленинской партии, Барсуков? — вполне серьёзно задал я тому вопрос, — Состоишь в КПСС? Есть у тебя партбилет?

Всмотревшись на несколько минут в моё лицо, военный Виктор решился ответить.

— Нету у меня никакого партбилета! И не было никогда! — отрёкся от святого он, немного насторожившись.

— Странно! — удивился я, — А учёт ведёшь по-ленински, в строгом соответствии с его заповедями! Социализм, говаривал он, это прежде всего строгий учёт и распределение! — наизусть выдал я ильичевское наследие.

— Хотя да, какой ты нахер ленинец! У тебя только учёт правильный, а распределяешь ты всё в одну харю! В свою.

Витя угрюмо молчал и тихо позвякивал тремя звеньями короткой цепочки на наручниках.

— Изымаю я у тебя эти тетради, Барсуков! — официально объявил я прапору, — Как вещественные доказательства, изымаю!

— Там личные записи! — снова, но как-то неуверенно заблажил было тайный эротоман, но я его оборвал.

— Заткнись, Витя! Считай, что и я теперь от этого твоего «личного» пострадавший! Ладно, то, что там по делу, так ведь мне теперь, Витя, всю твою порнуху перечитать придётся! Я теперь просто обязан это сделать!

— Какую такую еще порнуху⁈ — запаниковал боевой прапор, — Вы на меня никакую порнуху не повесите! Нет её у меня! И никогда не было! Запчасти, да, признаю! Дуры эти, — он мотнул головой в сторону гражданки Аникиной, — Тоже было! А эту порнуху ты мне не шей, лейтенант!

Только сейчас до меня дошло, что слова такого Витёк просто не знает. Нет тут пока ни задорного «Плэйбоя» в широком доступе, ни видиков-шмидиков с немецкими фильмами про людей. С их фашистскими «дастиш фантастиш».

— Не бзди, прапор, порнуха, это не антисоветчина какая-то! Это то, что приятно и немного стыдно. Так что, не бзди, Витя! — как мог, попытался успокоить я сексуального мошенника.

— Вячеслав! — обратился я к засидевшемуся эксперту-криминалисту, — Будь добр, прогуляйся до соседок, пригласи их еще раз поприсутствовать в качестве понятых? Изымем вот эти бумажки, опечатаем строение, да и будем на базу выдвигаться! А обстоятельный обыск я уже после проведу.

Эксперт Слава радостно вскочил.

— Не спеши! — осадил я его, — Гражданочка Аникина, — повернулся я к испытуемой, — Не в службу, а в дружбу, составьте, пожалуйста, компанию офицеру, не всё ж вам с прапорщиками дружбу водить!

Аникина послушно встала и тронулась на выход. Что ни говори, а умеет прапорщик Барсуков дисциплину наладить!

В дверях они столкнулись с Елизаветой и Нагаевым. Боязливо выглядывая из-за Вовы, Лиза робко шествовала за борцовской фигурой моего друга.

Увидев Барсукова, она взвизгнула и попыталась пуститься наутёк. Но впечаталась в эксперта, а там её уже подхватил Вова. Ручищами добрыми, но крепкими.

— Ты чего, как угорелая кошка мечешься, Лизавета? — подал я голос из своего угла.

Услышав и увидев меня, гражданка Филатова перестала биться и вырываться из рук Нагаева.

— Иди сюда, садись рядом! — позвал я Елизавету к себе, выдвигая стул. — И ничего не бойся! Сейчас мы тут кой-какие дела закончим и вот этот добрый дядя тебя домой отвезёт! Ты поняла меня?

— Поняла! — косясь на Барсукова, неуверенно сказала она.

— Ну вот и отлично! Есть для тебя работа, гражданка Филатова, поможешь? — строго посмотрел я на Лизу и она немного собралась, — Садись и считай вот эти деньги! Сможешь?

Девчонка молча кивнула и придвинув стул ближе ко мне, уселась. Коситься время от времени на Барсукова она не переставала.

— Ты, Лиза, на дядю Витю так не смотри, он теперь до ужаса добрый! Самый добрый на этой улице теперь дядя Витя! Видишь, наручники на нём? — девочка кивнула,. — Вот и не бойся! А, если он дернется, то дядя Вова ему шею свернёт! Или я сам его застрелю! Категорически и без всякой жалости!

Для окончательного успокоения Лизаветы, я достал всё еще незаряженный свой пистоль и положил его перед собой на стол.

Лиза опасливо посмотрела, но уже не на Барсукова, а на мой ПМ и начала медленно, но очень аккуратно пересчитывать деньги.

Похотливый педофил не соврал. В разложенных на столе кучках оказалось восемь тысяч восемьсот сорок рублей. У гражданки Филатовой глаза были по монете, достоинством в пять копеек. Сумма её не оставила равнодушной.

Я сдвинул по скатерти деньги в сторону и положил перед ней лист бумаги и самописку.

— Бери ручку, Лизавета! Сейчас мы вот этому дяде расписку писать будем! Я её потом к делу приобщу!

— Какую еще расписку⁈ Не надо ничего в дело подшивать! — плаксиво заблажил бывший военнослужащий, а ныне признанный мною мошенником гражданин Барсуков. — Не надо мне никакой расписки!

— Надо, Витя! Надо! — прервал я плач ратной Ярославны, — Чего ты так отчаянно не хочешь? Чтобы я эту бумажку в дело подшивал?

— Не хочу! — как китайский болванчик закивал головой педофил-мошенник-жулик, — Чтобы подшивал, не хочу!

— Ладно! — согласился я с нежеланием Витька и с его панической атакой, — Не хочешь, не приобщу я к делу эту бумажку! Мы тогда по-другому всё это оформим!

— Пиши, гражданка Филатова Елизавета Владимировна! Пиши, пока бабки не пришли!

И я начал диктовать Лизе её расписку. В которой она удостоверяла передачу ей денег Барсуковым В. И. в сумме восьми тысяч восьмисот сорока рублей, которые ранее принадлежали её, ныне покойной, матери. И которые та ранее передала Барсукову на хранение.

— Укажи внизу номер и серию своего свидетельства о рождении и распишись. Дату пока не ставь! — я придвинул к ней её свидетельство о рождении. — Поторопись!

— А ты, Барсуков, ниже её расписки напишешь, что деньги передал и данный документ подтверждаешь! И данные паспорта своего так же укажи. А вот дату можешь поставить любым числом прошлого месяца. И она тогда тоже эту дату укажет! После этого ты, Барсуков, будешь по этому эпизоду неподсуден. Уразумел, Барсуков?

— Уразумел! Уразумел, лейтенант! — воспрял счастливый уё#ок, — Давай бумагу, я всё напишу, как надо, как ты сказал!

Я развернул лизину расписку и вместе с прапорским паспортом и авторучкой придвинул к нему.

— Сразу под её текстом пиши! Без пробела, одним документом, чтобы было! — глядя, как неуклюже, скованными руками поправляет перед собой листок Витя.

— Да понял я, лейтенант, понял! — огрызнулся бывший аэродромный автомобилист.

Несмотря на кандалы, справился Барсуков намного быстрее свободной Лизаветы. А справившись, протянул листок и ручку назад.

— Ты, Виктор Иванович, паспорт свой тоже возверни! — протянул я руку, — Ты за эту иллюзию не цепляйся, я тебя все равно до суда арестую! Поставь дату, которую он указал! — отдал я Лизе бумажку.

Забрав у поскучневшего Барсукова его серпасто-молоткастый, я вместе с возвращенной мне распиской сунул его в свою папку.

— А чего ты, Витя, рожу-то кривишь⁈ Чего тебе не нравится? — повысил я голос, — Еще не поздно, давай всё переиграем! Загружу я тебя тогда кроме твоих шалостей с бабами всем твоим уворованным богатством из подвала! Ящиком тола и умыслами твоими диверсионными, которые на тех картах указаны! И прямо при тебе из дежурки гарнизонным особистам позвоню. Но сначала я, Витя, в областное КГБ позвоню! Пусть они между собой разбираются и рекламу промеж себя тебе делают!

— Не надо, лейтенант! — стремительно сдал назад пятками Барсуков, — Я же ничего! Тебе показалось! — перепуганный Витёк даже попытался изобразить улыбку, но у него это получалось плохо.

— Ну, показалось, так показалось! — я тоже успокоился и не стал лезть в амбицию.

— Так чьи это деньги, Барсуков? — указал я пальцем на кучу старых и новых бумажек разного достоинства, среди которых виднелись аптечные резинки, которыми они были стянуты.

Вопрос я задал, глядя в трельяж. А в нём я видел входящих сестёр. То обстоятельство, что до их прихода мы не успели завершить денежные расчеты, я решил использовать в своих интересах. Если уж не успели, то пусть будут свидетели.

— Её деньги! Лизы деньги! Как в бумажке той написано, так и есть! Мать её мне их давала, я и сохранил! Верят мне люди за мою честность! — в отличие от меня Витьку в зеркало смотреть было не нужно, вошедших сестёр Коротченко он заметил сразу.

Пришлось объяснять гражданкам Марии Николаевне и Зое Николаевне происходящее за столом. Про кучу денег, с которой они не сводили распахнутых до предела глаз.

— Чего застыла, забирай своё приданное! — кивнул я гражданке Филатовой на кучу денежных знаков, лежащей на столе большой небрежной кучей.

— Ну, Виктор! — перевела изумлённые глаза на соседа старшая сестра, — В жизни бы не поверила, что ты способен на такое! — с неменьшей оторопью смотрела она на своего соседа-кошкодава.

Прапорщик Барсуков, насколько позволяли ему наручники, расправил плечи и даже сумел пару раз горделиво зыркнуть на присутствующих. Поверив в собственное благородство по отношению к сироте.

Пришлось ждать, пока конкурсантка Аникина соберёт свои вещи. И тюремную котомку для своего несостоявшегося супруга. А тем временем с помощью старух и аптекарских резинок, гражданка Филатова слепила несколько пачек.

Только после этого мы вышли во двор и задержанный закрыл на три солидных замка свой кулацкий особняк. Третий замок, которым он замкнул дверь веранды, был в два моих кулака.

Я забрал у прапора связку ключей, и опечатал дверь.

В это время за моей спиной бабки тискали Елизавету. Это был их праздник.

— Сынок, а ведь мы не верили! Был такой грех, уж ты извини нас! Ты обещал, а мы, дуры старые сомневались! — со слезами на глазах каялись бабки в своём постыдном неверии в родную советскую милицию.

— Да ладно! Ну чего вы⁈ — не зная, как успокоить старух, немного растерялся я, — Я же следователь! Преступников нахожу, а тут девчонка! И вареньем вы меня угостили, как после этого было не найти Лизавету⁈

Лучше бы уж я про варенье не упоминал. Пришлось еще минут пятнадцать ждать. Зато в ногах у Лизы, когда она уселась к Нагаеву в машину, опять стояли две банки.

Глава 10

В райотдел наша следственно-оперативная группа вернулась с довольно достойной ничьей. Досадную «баранку», которую судьба-злодейка ниспослала на Октябрьский РОВД со стороны фабрики-кухни, мы уравновесили раскрытым мошенничеством отставного козы барабанщика-прапорщика Барсукова. Баш на баш, так сказать. Разбавить кражу личного имущества поднятым мошенничеством, это очень даже неплохо.

Дежурный Аскер-заде, лично удостоверившись, что я вынес постановление о возбуждении уголовного дела с личностью, облегченно обрадовался. Еще бы! Полдня его дежурства уже прошло, а он всё еще не в минусах по раскрываемости!

— Да, слушай, тебе Толкунова просила передать, что она еще какую-то отличительную деталь по своему обидчику вспомнила! — крикнул мне вдогонку Аскер, когда я направился к себе, — Нам она ничего говорить не пожелала. Упрямая баба. Заявила, что только тебе скажет! Ты заедь к ней, может, там что-то на самом деле толковое у неё вспомнилось.

Встречаться с мужем-философом Зинаиды мне совсем не хотелось. Да и чего еще супруга этого специалиста по блудливым яичницам могла вспомнить? Скорее всего, просто хочет с кем-то кроме своего мужа пообщаться. Вот и ищет свободные уши для послестрессового релакса.

— И к Захарченко тоже зайди! — не унимался дежурный, крича мне вслед, — Он велел тебя к нему направить, как только ты в райотдел вернёшься.

Делать нечего и таки придётся посетить оперативного зама начальника РОВД. С одной стороны, его прямым подчинённым я не являюсь и по присущему мне вольнодумству, запросто могу приглашение проигнорировать. Однако субординация и здравый смысл ясно указывают на то, что пускать по бороде его просьбу не стоит. Особенно, если принять во внимание, что капитан вроде бы мне благоволит.

— Проходи, присаживайся! — указал рукой на ближайший к себе стул зам по опер.

Я прошел и присел.

— Аскер доложил, что ты по мошенничеству возбудился после повисшей кражи, это так? Вроде бы еще и с личностью?

— Точно так, возбудился. С личностью. Личность в камере сидит, я ей рубль двадцать две выписал на семьдесят два часа, — в очередной раз проявил я соглашательство с руководством.

— Ты тогда поясни мне фабулу, Корнеев, а то я со слов дежурного так ни хрена и не понял. Из чего ты там мошенничество высосал? — с любопытством принялся разглядывать меня капитан, — Исходя из того, что знаю, готов поспорить, что отменит прокуратура твоё постановление! Даже без жалобы фигуранта отменит! Ну не может не отменить!

— Отменит! — опять безропотно кивнул я, — Если дело не мне отпишут, а кому другому, то непременно отменит!

— А, если тебе отпишут, то что, лейтенант, ты это дело до суда доведёшь? — недоверчиво хмыкнул Захарченко.

— Если мне отпишут, то я его не только до суда доведу, но загружу этого фармазона так, что он реальный срок получит! — с нахальным апломбом ответил я главному предводителю районных оперов. — Уж очень мне обидно за наших советских женщин! — честно и твёрдо уставился я в глаза капитана.

— Наглец ты, лейтенант! — без особого осуждения констатировал капитан Захарченко в общем-то объективную реальность, — И причем, наглец ты редкостный! Ко мне служить пойдёшь? — без какой-либо логичной экстериоризации зам по опер перешел от огульных оскорблений к приглашению служить под своим началом.

Я вскинул брови, притворно изображая тем самым крайнюю степень обиды и изумления. Хотя, если уж на то пошло, на месте капитана я давно бы уже приложил все усилия, чтобы перетащить слишком шустрого следака на оперативную работу.

— Чего смотришь, Корнеев⁈ Я тебе дело предлагаю! — уже в полный рост приступил к вербовке зам по опер, — Через три месяца встанешь на старшего опера. Даже без учебы! Это я тебе обещаю! А еще через год-полтора заместителем начальника розыска будешь! Если, конечно, без залётов у тебя служить получится.

— Серьёзное предложение, товарищ капитан! — напустил я на лицо сосредоточенности, — Очень серьёзное и заманчивое! Я обдумаю его и дам вам ответ. Но чуть позже, — стараясь сохранять на физиономии радостную неуверенность, встал я со стула.

— Разрешите быть свободным, Виталий Николаевич? — не отводя простодушного и преданного взгляда от пытливых глаз Захарченко, попросился я на волю, — Сейчас в дежурную часть вызовы посыпятся, а мне бы еще собранные материалы до ума довести!

— Иди, лейтенант, доводи свои материалы, — с некой долей обиды отпустил меня главный опер, — Только ты не затягивай с решением, такие предложения не часто делают! А дело по мошенничеству тебе отпишут, я этот вопрос решу!

Войдя в кабинет, я только и успел, что разложить на столе собранные за день бумаги. Противно, как школьный звонок, ничего хорошего не предвещая, зазвенел аппарат внутренней связи. Понимая, что ничего доброго я сейчас не услышу и, подавив раздражение, я поднял трубку. Из которой тут же почерпнул очередную информационную мерзость. В виде сообщения о новом правонарушении на территории Октябрьского района.

Рассовав бумажки, какие в сейф, а какие в дежурную папку, я направился в дежурку. Предстоял очередной выезд. По предварительной информации, полученной от дежурного, ехать предстояло в сторону детского парка. Где компания нетрезвой молодёжи надавала оплеух некому гражданину Трякину. Попутно вытащив из его «жигуля» одиннадцатой серии магнитофонную кассету. Или кассеты.

— Я ОВОшников и ППэСников уже сориентировал, чтобы они двор напротив парка прошерстили! Там через дорогу только один дом на полквартала. Если злодеи и сдёрнули, то только в ту сторону, — проинформировал меня Аскер, — Терпила этот, он там где-то неподалёку от машины своей шхерится. Ты там посмотри, сильно ему досталось? И насчёт ущерба с ним провентилируй. Если он не сильно дерьмом плюётся, может, получится «баранку» затоптать? И вот, что еще, этот Трякин по ноль два отзвонился, имей в виду!

Оперативный дежурный Октябрьского РОВД смотрел на меня с робкой надеждой. Как студентка-первокурсница пединститута, еще не перевалившая через первую сессию, смотрит на только что обоссанный ею тест на беременность.

Ничего не ответила дежурному золотая рыбка. Лишь крепче сжав подмышкой дежурную папку, вышла она из районного органа внутренних дел на улицу.

До места происшествия ехать было недалеко. Настолько недалеко, что можно было бы и пешком дойти. Потерпевшего Трякина Василия Бажановича мы обнаружили рядом с принадлежащим ему автомобилем. На широкой физиономии мужика под правым глазом темнел солидный синяк. Мужик был всё еще неспокоен. Тревожно озираться он с нашим появлением перестал, но возбуждения своего не утратил.

Со слов гражданина Трякина я понял следующее. Занимаясь сегодняшним вечером частным извозом, трудолюбивый сын народности мокша, посадил в свою «одиннадцатую» две молодые пары. По его словам, лет двадцати пяти, не старше. Молодёжь, то есть, все четверо, включая и девиц, были изрядно навеселе. Как понял Трякин, набирались радости его пассажиры в пивном заведении «Огонёк», от дверей которого он их и принял. И намеревались они ехать к кинотеатру «Дружба», рядом с которым вроде бы проживала одна из пар. По пути, нетрезвые джентльмены словили кураж и принялись глумиться над извозчиком. Один решительно требовал прибавить громкости звучавшему из магнитолы мордовскому фольклору. А второй, напротив, настаивал на полном выключении девайса. Спутницы привередливых бузотёров, внимая происходящему, лишь поощрительно хихикали и своих ухажеров никак не окорачивали.

До места высадки беспокойных пассажиров Трякин доехать не успел. Дебилоиды, войдя в раж, окончательно охамели и один из них, тот, что сидел на переднем пассажирском сиденье, звезданул автовладельца в рыло. А потом еще и злосчастную кассету выдрал из магнитолы.

Отважный мордвин мгновенно оценил серьёзность ситуации и, остановив машину, с мужественной стремительностью сквозанул из неё. Не забыв перед тем выдернуть ключи из замка зажигания.

Скандальозная молодёжь также, но неспеша выбралась наружу и принялась подманивать Трякина назад в автомобиль. С тем, чтобы продолжить движение по ранее оговорённому маршруту. Но ни на какие посулы, включая двойной тариф, Василий Бажанович не польстился. Потому как обоснованно опасался неискренности со стороны не признающих мордовского искусства дебоширов. Он стоял в сотне шагов от своего движимого имущества и терпеливо выслушивал всё, что неслось в его сторону.

За щедрыми обещаниями денег, дружбы и неприкосновенности последовали угрозы и оскорбления. Причем, следует отметить, что хмельные дамочки в хуле и в поношениях в адрес Трякина, от своих хулиганствующих спутников не отставали.

— Это ж такие бесстыжие хабалки! — водя из стороны в сторону заплывшим глазом, кипятился нелегальный таксист, — Такими нехорошими словами меня даже в родной деревне ни разу не называли!

— Из машины пропало что-нибудь? — попытался я вернуть гражданина Трякина из лирических отступлений в суровую прозу жизни.

— Пропало! — от переполнявшего его возбуждения и обиды, Василий даже начал пританцовывать, суча ногами, словно хронический зассанец с увеличенной простатой, — Четыре кассеты забрали и набалдашник плексигласовый с ручки переключения скоростей скрутили. Суки!

В салоне стоящего неподалеку дежурного УАЗа захрипел голос дежурного. Искаженным радиопомехами голосом Аскер доводил до сведения, что принятыми мерами розыска только что экипажем ППС были задержаны четверо молодых людей. Своим внешним видом и приметами, соответствующих описаниям Трякина.

— «Волга», «Волга», досмотрите их на предмет наличия магнитофонных кассет и хреновины из плекса. С глухим резьбовым отверстием в центре, — запросил я дежурного.

Через три минуты ОДЧ снова вышла на связь. Всё мною запрошенное у задержанных было при себе. О чем мне и сообщил оперативный дежурный. Теперь бы еще всё это богатство процессуально привязать к злодеям!

Но вот беда! Против слова потерпевшего Трякина четыре голоса отлупивших и ограбивших его мерзавцев и мерзавок. Хрен ты им, что докажешь! Свидетелей нет, а сами они, со слов того же Трякина, людишки напрочь циничные и бессовестные. Стало быть, на их раскаяние и чистосердечное признание рассчитывать не стоит.

Если терпила удовлетворится тем, что ему вернут кассеты с его мордовскими напевами и плексовую балду с ручки переключения скоростей, то заявы от него, может, и не будет. В любом случае, если даже и будет, то уже никак не «баранка», а отказной. И это обстоятельство наши внутренние органы очень радует!

Когда мы приехали в РОВД, там было шумно. Из обеих камер громко и с огоньком шумели.

— Серёга, я их долго не продержу, принимай решение! — обеспокоенно хмурился Аскер. — Ну посидят они по рапорту ППС, а дальше что? Ты же, извини меня, не идиот и закрывать их не будешь?

— Посмотрим еще, может и идиот, — неопределённо ответил я старлею, — Мужиков по одному ко мне тащите, Попробую поработать с ними. И Трякина пока не отпускай, пусть сидит и ждёт!

Развернувшись, я пошел к лестнице на свой этаж.

Первым помдеж мне доставил длинного прыщавого парня. Персонаж, развалясь на стуле, смотрел на меня наглыми глазами и было отчетливо видно, что ничего этот сучонок не боится.

— Горшенин Вячеслав Савельевич, слесарь-сборщик шестого цеха моторо-строительного завода, — вслух считал я с заводского пропуска данные угрястого злодея. — Правильно? — поднял я глаза на сидящего у стены типа.

— Правильно! — весело огрызнулся задержанный, — А, что сижу я тут, вот это неправильно! На каком основании нас задержали? — прыщавый слесарь рассматривал меня с нескрываемым ехидством, — Я, между прочим, на третьем курсе юридического учусь на заочном! — сообщил мне не без гордости будущий юрист.

— И это даёт тебе право совершать преступления?

Сохраняя беспристрастность на лице, я перебирал варианты, чтобы максимально огорчить наглеца. И желательно, не выходя за рамки действующего законодательства. Кои я и без того уже многократно переступил.

— Какие еще преступления, товарищ лейтенант⁈ — глумливо скривился прыщавый переросток. — Это мы можем предъявить претензии тому уроду, который нас вёз, вёз и не довёз! Нас четверо, а он один! Свидетелей не было, так что надо нас отпускать! А, чтобы мы на вас коллективную жалобу в прокуратуру не отправили, вы нас до дома лучше довезите! Тогда жаловаться мы на вас, может, и не будем!

Гадёныш сидел и смотрел на меня бесстыжими глазами, и наслаждался своей заочной юридической арифметикой. И ведь прав, паскуда! Терпила один, а их, если считать вместе с хамоватыми самками, аж четверо. И пока их компанию везли в РОВД, заочник наверняка своих друзей-подельников уже проинструктировал. На предмет того, что нужно говорить, а о чем следует промолчать.

— Ты, Горшенин, совершенно напрасно уверенностью в своей безнаказанности брызжешь, — скрывая нарастающую неприязнь, попенял я слесарю-сборщику, — Эти две красавицы-матершинницы, кто они вам?

— Жены они нам, товарищ милиционер! — Горшенин, не вняв моему посылу, продолжал нахально щериться, — Законные жены! А Люська моя, так она еще и на втором месяце! Беременная она! А вы её в камере держите! Всё-таки придётся мне на вас жалобу в прокуратуру написать! — прыщавый расплылся в гнусной улыбке.

— Так это же хорошо, что вы все четверо отбракованные! — оживился я, — Раз семейные вы, то, пожалуй, и я вам свою арифметику продемонстрирую. И постараюсь, чтобы ты со своим другом на время сменили профессию. Со слесаря-сборщика на сучкоруба. Ненадолго. Лет, этак, на пять. И, чтобы непременно в лесах солнечной Мордовии! Я даже терпилу вашего попрошу, чтобы он вам кассету с мордовскими песнями подарил. За пять лет как раз все песни заучите. Вернётесь в родной город через пятилетку и все девки ваши будут! Ну, это, если, конечно, ваши супружницы-матершинницы вас не дождутся. Или дождутся? Ты как думаешь, Горшенин, дождутся вас ваши законные?

В глазах слесаря появилось беспокойство. Он впервые засомневался в своей неуязвимости. Но потом он быстро справился со своими сомнениями и спустя минуту на меня опять зыркал бесстрашный наглец.

Отправив в камеру Горшенина, я принялся за его друга и коллегу по сборке двигателей. Соснин Валерий Макарович отличался от своего подельника чистым ликом и отсутствием избытка роста. Он тоже работал слесарем-сборщиком в шестом цеху моторо-строительного завода. Но в отличие от своего другана, был на голову ниже и не имел прыщей.

Зато обладал такой же дебильной наглостью, как и его друг. На контакт и на сотрудничество со следствием моторостроитель Соснин не пошел, развязав мне тем самым руки. Что ж, сами напросились! Мордовского песенника Трякина ни за что, ни про что отмудохали, да еще и его отдушину в количестве четырёх кассет отобрали. Нехорошо!

Приняв решение об упаковке слесарей, я всё же решил отлучиться из РОВД и посетить Зинаиду Толкунову. Пока криминогенная обстановка в районе это позволяет. И пока еще не позднее время. Предупредив по телефону Аскера о своих намерениях относительно визита к Зинаиде, я пошел на улицу к ОВОшному УАЗу.

Дверь мне открыла сама гражданка Толкунова. И открыла, легкомысленно не спросив, кто пришел.

— Я же в глазок посмотрела! — делая круглые глаза, оправдывалась Зина, выслушав мою отповедь относительно её неосторожности, граничащей с самоубийственным разгильдяйством.

— Эх, Зинаида Михайловна! — укоризненно покачал я головой, — Не бережете вы себя! Такая красавица! Такими шикарными данными вас природа наградила, а вы так наплевательски к своей божественной красоте относитесь! Заходи, кто хочешь, бери, что хочешь… Разве так можно⁈

— Какой вы к вечеру сердитый стали, Сергей Егорович! — улыбнулась гражданка Толкунова томной улыбкой Джоконды и прикрыла дверь в комнату, — Проходите на кухню, Дмитрий Яковлевич рано сегодня уснул. От того, что перенервничал, наверное.

Нарушив держимордовский этикет суточного милицейского дежурства, я снял обувь. Зинаида Михайловна проворно наклонилась за тапками и я еще раз убедился в её безупречной искренности. В распахнувшемся декольте пеньюара кроме полновесных, но пыром торчащих сисек ничего не было. Заметив мой заинтересованный взгляд, гражданка Толкунова не стала изображать смущение. Она просто сменила взор Джоконды на едва заметную улыбку кающейся Марии Магдалины Тициана. И от этого только выиграла. Особенно, когда пошла впереди меня на кухню, где был включен свет. И её прозрачный пеньюар с еще большей достоверностью убедил меня в честности этой женщины.

Отворачиваться я даже не пытался. В голове билась лишь одна мысль. Я никак не мог понять, как можно безоглядно и, не побоюсь этого слова, бессмысленно спать, когда в квартире находится такая женщина⁈ Настолько малосодержательно и да, что там! С преступной оголтелостью спать! Пусть даже и будучи практикующим философом?!!

— Чаю хотите? — наконец-то повернулась ко мне лицом Зинаида, по-прежнему улыбаясь своей загадочной улыбкой.

— Конечно, хочу! — хрипло ответил я, думая совсем не про чай.

Мадам Толкунова подпалила конфорку и поставила на плиту чайник. На кухне было гораздо светлее, чем в коридоре, а чертов пеньюар не перестал быть прозрачным.

— Как же я понимаю того висельника! — всё с той же невнятной хрипотой проворчал я, с величайшим трудом отводя глаза в сторону.

— Что? — переспросила Зина, — Я не расслышала!

— Вы что-то хотели мне сказать, Зинаида Михайловна? Мне дежурный передал, что вы о чем-то вспомнили.

Задавать вопросы женщине, глядя при этом на закипающий чайник, это тоже надо уметь. Н-да…

Глава 12

Минут десять я не вмешивался в сопливые переживания супруги будущего каторжанина Валеры. То, что моей квалификации хватит на то, чтобы упаковать двух мерзавцев в исправительно-трудовые учреждения, я не сомневался. Сейчас я лениво размышлял о целесообразности привлечения за «хулиганку» самих баб. И дело было не в моей врожденной ментовской кровожадности. И даже не в желании сделать задел на текущие сутки в виде впрок раскрытой «палки». Я совершенно добросовестно полагал, что надо наказать двух шалав, которые потешались, глядя, как их мужья измываются над ни в чем неповинным терпилой. Посадить их, понятное дело, никто не посадит. А вот висящий над их головами дамоклов меч в виде условной судимости или отсрочки, будет очень даже кстати. С таким «тормозом» они неизбежно поубавят гордыню и станут на порядок скромнее. Судя по поведению двух товарок, они управляются не совестью, а в лучшем случае, страхом. Стало быть, ярмо и гремушки условного срока и есть их удел на ближайшие год-два. Глядишь, и станут вполне себе приличными домохозяйками.

— Помоги, а? — донеслось сбоку, прервав мои мысли, касательно купирования женского хамства у двух отдельно взятых быдло-самок.

— Чем же я, милая, могу тебе помочь? — сделав над собой усилие, вернулся я в художественную самодеятельность, — Я же не суд и даже не прокурор Октябрьского района!

— Помоги мне этого суку Горшенина на нары усадить! — понизив голос, жарко зашептала немилосердная Лариса, — С хера ли мой Валерка один за него отдуваться будет⁈ Он этого долбанного Трякина всего-то раза два и стукнул. А кассеты из машины Валера забрал, потому что Славка ему велел! Ты помоги, пожалуйста, а я отработаю! Я девушка ласковая! — гражданка Соснина ткнула пальцем в разложенное в углу кабинета кресло.

Такого поворота от и без того непредсказуемой следственно-дежурной судьбы я никак не предвидел. Совсем недавно удержавшись от соблазна и мужественно не оскоромившись жутко притягательной Зинаидой, чтобы употребить сейчас Ларису⁈ Это было бы верхом неуважения к себе. Даже, если забыть, что мздоимство мне принципиально чуждо.

Однако и отталкивать Соснину покамест было никак нельзя. Не отыграла она еще своей партии в моём оперативно-психологическом этюде. Мне с ней еще предстоит тесное сотрудничество. И насколько оно будет конструктивным, зависит от наших с ней доверительных отношений. Отношений, почти интимных. В оперативном смысле этого слова.

— Ты не думай, я на всех подряд не вешаюсь! — занервничала от взятой мною паузы самоотверженная жертвенница, — Я своему мужу еще ни с кем не изменяла!

Неизменная супруга непримиримого врага мордовских песен напряженно смотрела мне в лицо. Безусловно, ожидая от меня реакции. Реакции, единственно верной и потому однозначно положительной. Поскольку предложено мне было настолько много, что отказаться было бы никак нельзя, смертельно не оскорбив тем самым мадам Соснину.

Ну, то есть, теоретически отвергнуть предложенное было можно, но тогда вся моя оперативно-следственная комбинация полетит коту под хвост.

— Эх, Лариса! — собравши ум в кучу, начал я свой очередной футбол на минном поле, — Кабы неделю назад ты мне такое предложила! — сделал я грустные глаза.

— А чего такого у тебя за неделю случилось? — глаза верной жены мелкого грабителя обрели почти нормальную размерность, — Глазную болезнь подхватил, что ли? — скабрезно ухмыльнулась она.

— Хуже! — небрежно отмахнулся я от обидного подозрения в наличии в милицейском организме острой гонореи. — Женился я в прошлые выходные, Лариса!

— Ну и что? — еще больше распахнула зрительные органы искусительница, затеявшая месть, — Не бойся, она не узнает!

— Э, нет! — помотал я головой, — Я ведь на цыганке женился! Мне её бабка сказала, что, если изменю её внучке, то свисток у меня на третий день отсохнет! Безвозвратно! Не имею права я так рисковать, Лариса! Но твоё самоотверженное предложение исключительно ценю и потому готов тебе помочь бескорыстно! Двигайся к столу, бери авторучку.

— Что писать? — усевшись удобнее, подняла на меня глаза луноликая мстительница.

— А пиши, что сама нужным посчитаешь! — не стал я загонять в нравственные рамки декабристку майского разлива. — Всё, что мне только что рассказала, то и пиши! Чаю хочешь?

— Хочу! — не поднимая головы от бумаги, произнесла верная жена, — На чьё имя писать?

— Пиши на майора Данилина Алексея Константиновича!

Разрешил я Ларе, не к ночи вспомнив своего начальника и уже почти сразу поняв, что погорячился. Но слово не воробей.

Надругательство над бумагой длилось минут двадцать. Еще минуты две я потратил на чтение ларискиного пасквиля. Из изложенного ею выходило, что во всем, понятное дело, виноват Горшенин. И потерпевшего Трякина бил только он, и гоп-стоп тоже он исполнил. Если верить тексту, то Валера Соснин просидел на заднем сиденье от начала и до конца белым пушистым зайчиком.

— Бери печенье! — подвинул я тарелку с зуевскими запасами ближе к Сосниной, насыпающей сахар в свой стакан. — Ниже потом допишешь, что Людмила Горшенина, в машине потерпевшего, а потом и, выйдя из неё, длительное время выражалась грубой нецензурной бранью. Что на замечания граждан она не реагировала, вела себя нагло и вызывающе. Поняла?

— Угу! — хрумкая лидиным печеньем, кивнула мужнина заступница. — Оно примерно так всё и было. Замечаний только никто ей не делал

— Тут ты ошибаешься, Трякин делал! — поправил я Ларису, — И жители дома делали. Того, что через дорогу, напротив парка. Завтра участковый обойдет два-три подъезда и будь уверена, с полдесятка жильцов дадут правильные показания. Дрозда вы им сегодня дали! А окна почти у всех открыты, погода сейчас к тому располагает.

В дверь без стука ввалился Стас Гриненко. Теперь можно было отпускать сержанта в дежурку исполнять свои прямые обязанности помощника оперативного дежурного по РОВД.

— Домой меня отпустишь? — не обращая внимания на опера, задала вопрос Соснина.

— Отпущу! — не стал я без нужды трепать нервы раскаявшейся хулиганке, — Сейчас допрошу тебя, потом две очные ставки проведём и сразу отпущу! — пообещал я Ларисе. — Ты ведь сама просила Горшенина покрепче присадить⁈

— Просила! — не переча мне, ответила законная мужняя жена, вступившая на тропу войны. И тяжко вздохнула.

Барышня явно уже тяготилась своим пребыванием в узилище и было очевидно, что ей очень хочется домой. Мне тоже хотелось домой. А еще хотелось лечь на мягкую постель и уснуть. Однако впереди была дежурная ночь и много-много процессуальной писанины. И это еще в самом лучшем случае. К упомянутому неудобству запросто могли добавиться нескончаемые вызовы и покатушки по адресам до самого утра.

Отправив с сержантом Горшенина в камеру, я истребовал к себе его супругу Люську. Которая сходу внесла оживление в процесс предварительного следствия. Сначала не поверив, но затем доподлинно убедившись в том, что её подруга взялась закапывать ейного мужика, Людмила категорически расстроилась. И стала доходчиво объяснять Сосниной Ларисе, какая она есть мразь и паскуда. Прибегая преимущественно к нецензурным оборотам речи.

Тут следует отметить, что подруги стоили друг друга. Это было заметно по тому, что оперировали они примерно одинаковой лексикой. Дождавшись, когда градус их общения достигнет апогея, я счел, что обе барышни созрели для устранения противоречий, имевших место в их показаниях. И начал очную ставку между ними.

Коррида длилась больше часа. Даже будучи в роли арбитра, я чуть было не сдался и не развёл дам по камерам. Однако стерпел и сдюжил. Наградой мне были безукоризненно оформленные процессуальные документы. Убедительно доказывающие вину граждан Горшенина Вячеслава Савельевича и Соснина Валерия Макаровича в преступлениях, предусмотренными статьями двести шестой и сто сорок пятой УК РСФСР. И их жены тоже не оказались праздными, подняв по первой части всё той же «бакланки».

— Всё, девушки, расписываемся за меру пресечения и свободны! — широким жестом перед каждой из хулиганок расположил я бланки.

— На чем нам добираться? — недобро посмотрела на меня Людмила Горшенина, — транспорт давно уже не ходит!

— Ждите! — предложил я им, — Сейчас ОВОшники или ПеПСы очередных задержанных привезут и я попрошу, чтобы они вас подкинули. Советская милиция граждан в беде не бросает! — подмигнул я вздорным барышням, только что закопавшим своих не менее скандальных мужиков по самую маковку. А заодно и самих себя. Правда, не на такую глубину.

Я спустился вместе с объезженными дамами к дежурке и рассадив их на стоявшие в холле киношные кресла, пошел к Аскеру.

Тот, поняв, с чем я к нему пришел, сначала суетливо заёрзал, а потом вскочил на ноги и побежал заваривать чай из своих личных запасов. Потом, окончательно решив быть беспредельно расточительным, достал из сейфа сушеные фрукты.

— Баб надо бы по домам отправить! — кивнул я на сидящих за стеклом гражданок, — Не дай бог, нам еще пару изнасилований сегодня повесят! Тем более, что Гришанина вроде бы беременная.

— Отправлю! — разливая по стеклянным кувшинчикам янтарную заварку, пообещал Аскер-заде, — Сейчас кто-нибудь появится и отправлю! Похоже, что мы сегодня в минуса не уйдём, Серёга! — старлей был счастлив и не считал нужным скрывать это.

— Сплюнь! — посоветовал я ему, блаженно смакуя горячий напиток, так и не веря до конца, что он азербайджанского происхождения.

Именно в этот момент на пульте зазуммерил красный глазок, под которым был указан один из двух городских номеров дежурной части Октябрьского РОВД. Аскер запоздало сплюнул и поднял с пульта трубку. Одна радость, что звонок пришел не из УВД города или области. Значит, хоть какой-то временной люфт у нас есть.

— Милиция, старший лейтенант Аскер–заде слушает! — по упрощенному ночному варианту представился дежурный.

Дальше последовал разговор с неравнодушным, но неизвестным гражданином. Который своим неурочным звонком из телефона-автомата принёс нам недобрую и до крайности обременительную весть. Мужик, категорически не желая называться и вдаваться в какие-либо подробности, сообщил о трупе, который лежит на улице Революционной. Напротив Дома быта с одной стороны и жилого дома с другой.

— Езжайте! — распорядился оперативный дежурный, — И повнимательней там посмотрите, может еще и не наш этот труп! Там как раз по разделительной граница районов проходит.

Дождавшись сонного эксперта-криминалиста и Стаса, мы всё тем же ОВОшным УАЗом устремились на улицу Революционную. Каждый, включая и водителя, надеялся, что приехав на место, мы обнаружим жмура на территории Ленинского района.

Но надеждам нашим сбыться было не суждено. Мужик примерно сорока лет и со следами насильственной смерти, лежал на земле Октябрьского РОВД. Что это труп дорожный, было понятно по характеру повреждений. А то обстоятельство, что был он без обуви, не оставляло никаких сомнений в том, что смерть наступила сразу.

— Иди сюда! — подозвал меня Станислав, пока замешкавшийся эксперт вылазил из машины, — Смотри! — указал он мне на асфальт под телом.

Приглядевшись, я заметил неясные следы волочения. Вследствие быстрой смерти обильное кровотечение отсутствовало и потому, следов крови на асфальте не было.

Следы волочения тоже были едва заметны. Видимо, тело перенесли на руках и только последние сантиметров двадцать его протащили.

— Опять ленинские жмура нам подкинули! — зло чертыхнулся Стас, — Осторожно осмотрелись! — сделав голос тише, скомандовал он.

Не вращая головой, я, кося глазами, просмотрел свой сектор и никого не заметил.

— Нет никого! — подтвердил Гриненко, — Вот ведь наглецы! Даже не остались проконтролировать! Бери его аккуратно! — велел он водителю-овошнику.

Подняв смятое тело под колени и за плечи, они осторожно перенесли его через затёртую сплошную линию.

А я в это же самое время тревожно озирался по сторонам, в любой момент ожидая возмущенных криков коллег из Ленинского РОВД. Однако обошлось, никто ниоткуда не выскочил и не уличил нас в контрабанде трупа.

— Убери машину во двор и рацию не трогай! — распорядился Стас, обращаясь к нашему водителю, — Аскеру я сам через автомат позвоню!

Опер даже не стал оглядываться, а сразу направился к Дому быта. У входа на стене висел телефон-автомат. Стас вернулся через несколько минут.

— Я нашему дежурному дал расклад и по ноль два отзвонился! — зевая, сообщил опер.

— Тогда чего мы тут стоим? — забеспокоился криминалист, — Сейчас сюда ленинские заявятся!

— Вот потому и стоим, что они заявятся! — оборвал его Стас, — Ты думаешь, что если они жмура один раз уже нам принесли, то во второй раз поленятся? Впрочем, давай до поры спрячемся и посмотрим, как они это делают! — опер огляделся и зашагал в сторону стоящего неподалеку киоска «Союзпечать». Мы послушно потянулись за ним.

В засаде мы простояли недолго. Со стороны сопредельного района без проблесковых маячков подкатил канареечного раскраса «Москвич». Из него, озираясь, вылезли трое в милицейской форме и начали что-то возмущенно обсуждать. Потом один из них коротко скомандовал и они все трое вцепились в покойника. Дотащить подкидыша до разделительной полосы мы им не позволили. Громче всех форменных мерзавцев стыдил Гриненко. Оно и понятно, если сапиенс не упокоился штатно, то он есть крест уголовного розыска. Который опер будет нести, пока не уронит. То есть весь год. Да и позже криминального жмура ему не забудут.

— Ты ох#ел, Витя?!! — сжимая кулаки, надвигался Стас на мелкого мужичка с капитанскими погонами, — Я тебя за порядочного опера держал, а ты, сука, что делаешь⁈

Я шел за возмущенным сверх всякой крайности Гриненко, не отставая от него ни на шаг. Не для того, чтобы поддержать его напором и натиском, но для того, чтобы удержать от вульгарного мордобоя. Изрядно перетрухнувший капитан, поначалу пытавшийся всё обратить в шутку, теперь изо всех сил старался скрыть ужас и сохранить лицо. Но получалось у него это плохо. Его коллеги вступаться за своего сослуживца не спешили. Видимо, осознавая, что дело их неправое и победа будет не за ними.

— Ты чего, Стас⁈ — решил включить дурака опер из Ленинского райотдела, — Это не наш жмур! Я точно знаю, что это вы его нам принесли со своей земли!

— Ты потому и знаешь точно, что сам его на нашу территорию притащил, паскуда! А давай, мы сейчас ответственного по УВД города сюда пригласим? И дежурного криминалиста из области? А потом они твоих ушлёпков с пристрастием попытают? — Гриненко пренебрежительно кивнул на таких же мелких спутников капитана.

Ушлёпки с погонами летёхи и старлея смотрели на происходящее без энтузиазма. Судя по их унылой реакции на предложение Стаса, к огласке они не стремились и вовлекать в происходящее ответственного они тоже категорически не хотели.

— Стас, ты чего⁈ — возопил ленинский опер, — Мне до пенсии три года осталось! Бес попутал! Не губи! Это третий за неполный месяц! — не оборачиваясь, ткнул он пальцем за спину в лежащий на асфальте труп. — И как назло, всё на моей территории! Хоть вешайся!

— Литр коньяка! — вынес приговор Гриненко, — Литр и через час! И своему дежурному докладывай по рации при мне!

— Доложу! — смирился хмурый капитан, — Но где я тебе среди ночи коньяк найду?

— А мне пох#й твои половые трудности! — Гриненко, как янычар, был свиреп и не знал жалости к мелкому капитану, — Час тебе, Чудинов, время пошло!

Дождавшись, когда ленинские контрабандисты доложатся во всеуслышание об обнаружении на своей земле жмура, мы с величайшим облегчением начали загружаться в свой УАЗ.

— Не первый раз уже такое! — повернувшись ко мне, пожаловался Станислав. — Давят почему-то всегда на их стороне, вот жаба их и душит. Так-то Витька мужик хороший и, как опер сильный. А три покойника за месяц, это и впрямь беда! Такого и врагу не пожелаешь!

Глава 11

Традиционно честная женщина Зинаида не обманула и на этот раз. Она была в неглиже.

ОВОшный УАЗ с милицейской бескомпромиссностью реагировал своими, отнюдь не деликатными рессорами, на все неровности развитого социализма. А я, подпрыгивая на сиденье, добросовестно гнал из головы одолевающие меня греховные мысли. Пытаясь заместить их размышлениями о том, что совсем недавно услышал от супруги измордованного сегодняшним утром философа.

— Я вам это со всей ответственностью говорю, товарищ Корнеев!

Убеждала меня Зинаида в то время, когда я, не ощущая чайного вкуса, отпивал из чашки мелкими глотками кипяток. И заворожено рассматривал её торчащие через прозрачную ткань, словно крупные черешни, соски.

— Я вспомнила! От него пахло, как от железнодорожных путей! Мы, когда с электрички на дачу к свекрови идем, то там также пахнет. Резко и неприятно. На том пути совсем недавно шпалы меняли и теперь там какой-то гадостью воняет! И от него такой же запах был. Не такой сильный, конечно, но очень похожий! Находясь в волнении, я сразу не придала значения этому обстоятельству, а потом вы уже куда-то уехали. Он, этот человек, наверное, железнодорожник? Как вы думаете?

Зинаида вопросительно смотрела, наивно ожидая от меня всё разъясняющего откровения. Или откровений. А я восхищенно созерцал её. От бровей и до самого сникерса. Который через прозрачную ткань тёмным треугольником отвращал меня от стойкого противостояния тяготам и лишениям милицейской службы. Я смотрел и слушал, почти не осознавая услышанного. Думая лишь о том, что через минуту после моего ухода, она и эту невесомо-прозрачную тряпочку с себя снимет. Наверное. Обмолвилась же она утром, что ей всё время жарко и поэтому спит она без ничего. Черт возьми, а ведь это же несправедливо, что самые жаркие женщины достаются философам… Тем более, таким беспробудно сонным. Жаль, что в этой квартире всего один балкон и лишь одна комната. Можно было бы еще раз переопросить Зину. Не тревожа её философский камень, занявший полкровати… Н-да…

— Сергей Егорович! — прорвался в моё сознание голос Зинаиды, — Вы меня слышите?

— И даже вижу! — решительно помотав головой, успокоил я гражданку Толкунову, — Простите, задумался! Не ту профессию я себе, уважаемая Зинаида Михайловна, выбрал! — вздохнув, пожаловался я знойной женщине, — Мне бы дураку на философа пойти учиться, а я в юристы подался! — досадливо поморщился я, — Так чем, вы говорите, смердел этот мерзкий подонок?

А всё-таки не зря я посетил гражданку Толкунову. Постепенно флёр возвышенной похоти в моей голове развеялся, уступив место логике и профессиональному мышлению. Выходит, что резкий и неприятный запах Зинаида напрямую связывает с заменой шпал неподалёку от свекрухиной дачи. Значит, трепетные ноздри сисястой лани уловили там ничто иное, как канцерогенный креозот. Именно этой ядовитой и вонючей гадостью пропитывают шпалы, чтобы они гнили медленнее. И ничто так противно не воняет на только что уложенных железнодорожных путях, как креозот. Ни пролитый на них купорос, ни дёготь, ни солярка. Ни т. п., ни т. д. Только креозот!

Соответственно, предположение красивой, но неглупой женщины вполне можно было бы принять, как полноценную версию. Принять и с завтрашнего дня начать методично просеивать личный состав ремонтников-путейцев данного участка железной дороги. Начав с личных карточек кадрового учета, которые часа за три внимательно просмотрят супруги Толкуновы.

Однако, не в моём случае. Я на землю Октябрьского РОВД прибыл из Советского района. А потому хорошо был осведомлён о наличии на советской территории креозотного завода. Надо сказать, что данное производство расположено на самой дальней окраине и заводом его можно было назвать с большой натяжкой. Народа на этой вонючей каторге работает совсем немного, от силы сотни две с половиной. И людишки там трудятся специфические, преимущественно, сиженные. Мало того, почти половина из них числится в спецкомендатурах Советского и Октябрьского райотделов. Как условно-досрочно освобождённые. Отсюда и инородное тело в срамном отростке у ночного налётчика.

Вот эти логические цепочки и вытолкали окончательно из моего мыслительного аппарата светлый образ мадам Толкуновой. Ибо, когда пушки стреляют, музы молчат. Молчат, даже, если эти пушки милицейские и, более того, виртуальные. Опять же, первым делом самолёты…

В любом случае, поиском охальника, подбившего глаз кулинару-философу, я буду искать уже после того, как отдежурю. И только в том случае, если возбужденное мной по «бакланке» дело отпишут мне. А сегодня я буду разбираться с преступно-семейной группировкой, учинившей вечерний геноцид уроженцу солнечной Мордовии. Опять таки, если оперативная обстановка в Октябрьском районе мне это позволит.

Через каких-то десять минут мы подъехали к райотделу. Я пошел в дежурку докладываться о прибытии и, чтобы почерпнуть текущей информации. Время краж отступило, зато пора уличных безобразий была уже в самом разгаре. Мысленно перекрестившись, я постучал костяшками пальцев по стеклу двери ОДЧ. Помдеж, мазнув по мне взглядом, нажал на кнопку и соленоид отщелкнул язычок замка.

— Что по району? — полюбопытствовал я у сержанта, по стрекоту из телетайпной конуры поняв, что Аскер занят.

— Пока тихо, — суеверно сплюнув трижды в мою сторону, ответил помдеж, — Челюсть телефонограммой из больнички передали, но туда опер уехал. Отзвонился недавно, пообещал, что затопчет.

— Ключ мне дай от зуевского кабинета! — потребовал я от аскеровского помощника.

— Не положено! — заманерничал тот.

— Не положено форму одежды нарушать во время несения службы! — кивнул я на мягкие цивильные туфли, которые сержант уже надел по причине наступившего вечера и отсутствия в райотделе начальства, — Мне для работы второй кабинет нужен! И непременно, чтобы рядом с моим. Давай ключ сюда, быстро! — протянул я руку и нетерпеливо пошевелил пальцами.

Помдеж, поняв, что таки придется оторвать жопу от стула, кряхтя поднялся. Пройдя в угол дежурки, где на стене висел ящик с запасными ключами от кабинетов, он дернул за нитку, проходящую через пластилиновую печать, отомкнул ящик.

— Придётся рапорт теперь писать! — озадаченно пробурчал он, чтобы я услышал, — Вдруг, пропадёт что у Зуевой…

— Обязательно, что-нибудь пропадёт! Пиши! — заверил я его и пошел к двери. — Да! — вспомнил я, — Ты ко мне минут через десять прыщавого подними, я с ним поработаю, пока тихо в районе. А потом, еще минут через пятнадцать девку. Не его, а вторую. И в кабинет не заводи! Мне надо, чтобы он её не видел!

Помдеж пододвинул к себе стопку бумаг и начал в ней рыться, перекладывая сцепленные скрепкой материалы из одной кучки в другую.

— Прыщавый, это вроде, Горшенин? Который длинный? — обернулся он ко мне.

— Горшенин! — подтвердил я. — А баба, это которая Соснина. Через пятнадцать минут после него. И в кабинет, повторяю, её не заводи! Дежурного предупреди, что у меня задержишься! Будем с тобой грабёж раскрывать! В рапорте о раскрытии тебя я укажу! — последней фразой я заткнул сержанта, опередив уже готовые слететь с его языка мотивированные возражения.

Не тратя время на дальнейшее непродуктивное общение, я вышел из дежурки и, начиная борьбу с сытой сонливостью, поплёлся по длинному коридору к лестнице. Честная и приветливая Зинаида не пожалела для меня не только оперативной информации, но и котлет, а так же дефицитного сыра под вторую чашку чая.

Безремённого и бесшнурочного моторостроителя мне доставили, когда я разложил на столе небогатое его приданое. Всего несколько бумажек. Из которых я имел твёрдое намерение сшить ему реальный срок лишения свободы. Так, как искренне полагал, что просто так, исходя из скудоумия и спеси, бить неповинных людей непозволительно никому. Даже пролетариям-моторостроителям.

— Уже больше трёх часов нас в камере держите! — едва переступив порог, начал возмущаться юрист-заочник, — Не имеете права!

Серое прыщавое лицо люмпена побагровело в праведном гневе. Он абсолютно искренне негодовал. А отливающие лиловым цветом засколупины на его наглой харе, еще совсем недавно серовато-бледные, подтверждали высшую степень его раздраженности.

— Завтра же к прокурору на личный приём пойду! — кипятился слесарь, — Больше трёх часов не имеешь права держать! Или возбуждай дело, или отпускай!

Кивнув сержанту, я выдвинул из стола второй ящик, где хранились бланки и достал постановление о возбуждении уголовного дела. Положив его перед собой, начал заполнять «установил-постановил».

— Присаживайся! — указал я гонителю мордовского этноса на стул рядом с торцом своего стола. — Что ж, как скажешь! Уговорил ты меня, буду на тебя дело возбуждать! Тем более, что гражданин, которого вы избили, заявление на тебя написал. И к прокурору, как и ты, завтра собрался. Точно с такими же требованиями. Он, до кровавого поноса хочет, чтобы я на тебя дело возбудил.

Задержанный Горшенин слегка охолонул и настороженно глядя в мою сторону, уселся на предложенный стул.

— Только на меня? — хмуро спросил он, с живым интересом рассматривая заполняемый мною бланк.

— Ага! Ко всем остальным у него почему-то претензий нет, — подтвердил я недоумение подозреваемого, — Видно, сумел ты, гражданин Горшенин, затронуть его ранимую душу. Через его широкое лицо. Обижается он, что слишком уж больно ты ему по обличию съездил своей рабочей мозолистой рукой! И, как я уже отметил, непрерывно грозится завтра к прокурору пойти. Чтобы ни при каких обстоятельствах не уклонился ты от уголовной ответственности за совершенное зверство.

Слесарь-юрист, выгнув шею, читал выходящий из-под моего пера текст, а я ему не препятствовал. Багрянец, разрумянивший его ущербный лик, начал потихоньку сходить на нет. Прочитав главное, он поднял на меня глаза и скривился в ухмылке.

— Да пусть он хоть что в своём заявлении пишет! Он один, а нас четверо! — наполняясь уверенностью от произносимых слов, хулиганистый гегемон опять воспрял духом, — А других свидетелей там не было! Хрен вы до суда эту шнягу доведёте! Нам в универе уголовное право бывший прокурор читает! И, как вас, ментов, прокурорские работники за нарушения дрючат, он тоже постоянно рассказывает! Жалобу на тебя завтра отнесу прокурору! Он тебе холку намылит, а ты передо мной еще извиняться будешь!

Вячеслав Савельевич поймал волну и опять смотрел на меня с непревзойдённым нахальством. Ровно таким, чтобы я окончательно созрел для решения не пропустить его выше третьего курса юрфака. И вложить в его пролетарские руки пилу «Дружба» или кайло.

— Ладно, гражданин Горшенин, как юрист ты должен понимать, что в твоём случае, обстоятельства, характеризующие личность, имеют определяющее значение! — начал я туманить мозг моторостроителя, — Или ты еще этого не проходил? Понимаешь, о чем я?

— Я всё понимаю! — солидно сказал, как отрезал гражданин Горшенин, — Характеристика, что ли нужна? Будет тебе характеристика!

— Характеристика обязательно нужна! — согласно кивнул я, — Но чуть позже. А сейчас ты пока изложи собственноручно версию данного происшествия. Вот тебе бумага, ручка и, давай-ка, опиши всё подробно. Может, и впрямь потерпевший сам вас спровоцировал.

Довольно ухмыльнувшись, скандальный мастеровой придвинул к себе листок и взялся за авторучку. А я встал из-за стола, с хрустом потянулся и пошел к двери. Надо было вовремя и правильно встретить сержанта с приконвоированной им хабалкой Сосниной.

Долго ждать не пришлось. Помдеж, воодушевлённый обещанным упоминанием его имени в победной реляции, был пунктуален. Как только он и хулиганка появились из-за поворота, я шагнул им на встречу.

— Иди, посторожи свидетеля, пока он свои показания пишет, а мы с гражданкой побеседуем в соседнем кабинете! — приказал я сержанту и дождался, когда он зайдёт в кабинет и притворит за собой дверь.

— Пойдёмте, гражданка Соснина, побеседуем о совершенном вами преступлении! — подтолкнул я уже немного пропахшую камерой барышню к зуевским апартаментам.

— Никаких преступлений мы не совершали! — неуверенно забубнила протрезвевшая матершинница. — Он сам ругался и к нам драться лез! А потом убежал!

— Вот и хорошо! — похвалил я Соснину, — Всё правильно! И на суде говори тоже самое! Слово в слово!

— На каком еще суде? — удивлённо нахохлилась до появления второго подбородка любительница нецензурных оборотов речи, — Нас же четверо, а он один! Кому веры больше⁈ Он же один! — удивлённая до крайности наглая баба смотрела на меня, пытаясь понять непонятное.

— Нет, Лариса Павловна, считалка здесь совсем другая! — печально вздохнув, опроверг я расчеты Сосниной, — Это час назад так было. А теперь всё изменилось. Теперь гражданин Горшенин Вячеслав Савельевич сидит в соседнем кабинете и подробные показания даёт. Как ваш супруг гражданину Трякину телесные повреждения наносил и, как принадлежащее ему имущество открыто похитил! Совершив тем самым грабёж личного имущества! Пять лет, Лариса Павловна, вашему мужу придётся дома поотсутствовать! Зато потом вернётся честным человеком! Искупит вину и вернётся. Теперь их всех вместе с потерпевшим трое, а вас с твоим супружником двое! Если ты не поняла, то я про Горшенииных и Трякина.

Упитанное лицо гражданки Сосниной перекосилось и стало еще шире.

— Врёте вы всё, товарищ милиционер! — выдохнула она с агрессивным отчаяньем в голосе, — Славка предупреждал, что вы крутить-вертеть будете, чтобы с толку нас сбить! Ничего у вас не выйдет! Он, этот Трякин, один, а нас четверо! Так-то!

— Так –то так, да не так, гражданка Соснина! — без торжества покачал я головой,. — Он, ваш знакомец Горшенин, сволочь, конечно же! Но сволочь, надо признать, юридически подкованная! И как только понял, что придётся отвечать, сразу решил из обвиняемых в свидетели податься. Теперь вон сидит и показания на твоего мужа строчит! Пошли, сама убедишься!

Взяв под локоток матершинницу Ларису, я потянул её в коридор. Начисто утратившая апломб хабалка послушно засеменила за мной.

Подведя её к своему кабинету, я приоткрыл на два пальца дверь и указал Сосниной на слесаря Горшенина, который увлечено изливался понапраслиной на потерпевшего Трякина. Морда злодея светилась радостью. Скучающий сержант сидел на моём месте.

Дабы растерянная, но набухающая возмущением Лариса не смазала постановку, я торопливо оттеснил её обратно в зуевский кабинет. Соснина, пораженная коварным предательством лучшего мужниного друга, шмыгала носом и тихо обкладывала последнего по матушке. Вызывая невольное уважение её богатым запасом специфических слов.

Теперь, её округлое и даже из-за молодости лет миловидное лицо, привлекательным не выглядело. Передо мной была рассопливившаяся, но очень злобная и свиноподобная фурия. Готовая ради праведной мести пуститься во все тяжкие. И ни минуты не дожидаясь, когда эта месть охладится, чтобы стать тем самым блюдом.

— Он же, пидор рябой, сам велел всем нам стоять на своём! И ни в коем случае, вам, ментам, не поддаваться! Как же так, товарищ следователь? — напрочь потерявшая ориентацию во взаимоотношениях с МВД, искала у меня сочувствия Лара.

Оторопевшая от невообразимого вероломства со стороны без пяти минут юриста Горшенина, она растерянно топталась на месте. Злобно искря спрятавшимися в толстом лице глазёнками. — Вот же сука! Он же сам велел нам молчать!

Не вмешиваясь в переживания гражданки Сосниной, я стоял, привалившись плечом к стене и сочувственно кивал головой в такт её проклятиям в адрес Горшенина.

— Он ведь козёл, у нас свидетелем на свадьбе был! — привела еще один неоспоримый аргумент, доказывающий наивысшую глубину нравственного падения слесаря Вячеслава. — И говорил, что мой Валерка крестным у их с Люськой выблядка будет! — пошла в разнос расстроенная барышня.

— Нет, это теперь уж вряд ли! — с сомнением помотал я головой, — Твоему Валерке до суда в тюрьме безвылазно придется сидеть. И после суда еще лет пять, как минимум. Горшенины, скорее всего, столько ждать не будут, они, наверное, другого крёстного своему первенцу найдут!

— Как это, лет пять?!! — охнула, оседая на стул Лариса, — Ты чего такое говоришь⁈ За что пять лет?

— За грабёж, милая! — жестко ответил я, — За грабёж и за нанесение телесных повреждений! А ты думала, что поглумились вы над безвинным мужиком, набили ему морду, забрали барахло и это вам просто так с рук сойдёт? Матом во всю улицу орали? Орали! Это вам дести шестая статья! Кассету отобрали? Отобрали! Это уже грабёж!

Гражданка Соснина смотрела на меня с ужасом. Она начала понимать, что деяния, которые она до недавнего времени воспринимала, как почти безобидные шалости, оказывается, имеют свою юридическую цену. И цена эта, вот же какая неожиданная оказия, имеет тяжесть до ужаса непреподъёмную.

— И-и-и-и… — из толстоликой физиономии раздался протяжный и до непереносимости тоскливый звук.

Глава 13

В РОВД мы вернулись, окончательно утратив все надежды на возможность хоть немного подремать этой обыденной и всё же такой неспокойной дежурной ночью. Но зато мы вернулись без подкидыша. Без трупа, то бишь. Висяк в виде жмура, да еще под самый конец дежурства, это в любом случае, ни разу не подарок.

Объективная реальность не оставляла мне никаких шансов даже на полчаса праздного бытия. До конца дежурных суток оставалось всего-то три с половиной часа, а мне еще надо было завершать мероприятие по разобщению подельников.

Начать завершающий этап закрепления доказательной базы я решил с гражданина Соснина. Его, как мне обоснованно представлялось, ломать будет гораздо проще, чем обнаглевшего от излишних знаний юриста-заочника Горшенина.

Сонный сержант доставил в мой кабинет задержанного, в виде пусть и моторостроительного, но чрезвычайно скандального гегемона. Почти со стерильной беспристрастностью и вполне объективно подозреваемого мною в совершении сразу двух уголовно-наказуемых деяний. По ныне действующим, опять же, уголовно-процессуальным понятиям страны советов. То есть, той самой власти рабочих и крестьян. Таки да, одно из противоправных злодейств слесаря Соснина было социально близким к учению Ленина и свершилось оно вполне в стиле революционно-экспроприаторского гоп-стопа. Но вот второе расставило всё по местам, поскольку выразилось в обычной и до боли вульгарной бакланке.

Доставив в мой кабинет внучатого потомка революционных матросов, помдеж, позёвывая, удалился в свою дежурку.

Валерий Макарович Соснин, в отличие от своего нахального соучастника-недоюриста, предсказуемо вёл себя скромнее своего прыщавого коллеги. Я бы даже сказал, намного уважительнее по отношению ко мне. Как к представителю советского закона и предварительного следствия. Оно и неудивительно, если учесть, насколько быстро его томный летний вечер, моими процессуальными стараниями трансформировался в унылую камерную ночь. Его хмельная лихость уже благополучно улетучилась, уступив место тоскливому предвкушению. Пока еще не в полной мере, но уже достаточно отчетливо осознаваемой беды.

— Ты, чего, Соснин, грустный такой? — участливо поинтересовался я, наливая из алюминиевого ковшика в свой стакан черной и, кажется, такой же тягучей, как дёготь заварки, — Ты же и суток еще не отсидел, а уже в такую меланхолию впал! Ты, Соснин, в армии-то служил? — выключив из розетки зашумевший чайник, я добавил кипятка в самый настоящий и по всем канонам поднятый на электроплитке чифир. — Ну или хотя бы в тюрьме сидел? — перевёл я взгляд с опорочившего высокое звание советского пролетария на свой стакан с первостатейным «купчиком».

Квалифицированно заваривать настоящую «блатную кашу» я научился еще в далёкие и пока не наступившие девяностые. Во время такой интересной, но до крайности беспокойной и опасной службы в ГУБОП МВД. В те самые приснопамятные времена, когда я пребывал там в должности старшего опера по ОВД. По особо-важным делам, то есть. Именно тогда мне пришлось два с половиной года прослужить в Управлении оперативного внедрения. И, в соответствии с занимаемой должностью, помимо активного участия в различных ОПГ, четырежды пройти отсидки в московских и не только, СИЗО. Под личинами беспредельщика-рэкетира, а так же разбойного и наёмного мокрушника. Разумеется, каждый раз квартировал в «черных» хатах. И надо сказать, что далеко не все законом инкриминируемые мне прегрешения, по причине которых меня «командировали» в казематы, были надуманными. Но правдой было и то, что почти всё, на мне висящее, как и предусмотрено соответствующими приказами за двумя нулями, было документально оформлено и санкционировано на самом верху. Санкционировались такие радикальные спецмероприятия всегда подписью первого заместителя министра. И высшая их цель в ту пору, когда оргпреступность захлестнула страну, оправдывала самые жесткие средства. Во всяком случае, я и сейчас в это верю. Особенно, если учесть, насколько чище после их реализаций стала территория нескольких республик и областей, закреплённых за нашим отделом. Но сколько коллег по Управлению бесследно сгинуло в процессе тех внедрений…

Одна из таких «командировок» протянулась почти два с половиной месяца. Там-то, на прикладной практике я и познал практически все правила бытия в приличном камерном обществе. И в том числе, как на «дровах», смастыренных из туго скрученной в полиэтилене небольшой газетки, поднять в жестяной кружке достойный чифирёк. Деревянные шконки в ту пору были уже не во всех камерах, а душевной бодрости хотелось. Многому мне тогда пришлось научиться. Сначала факультативно у каторжан-инструкторов в теории, а потом уже и по ту сторону решки, в кругу, так сказать, «честных арестантов».

Ну и дурак же я тогда был! Молодой и безумно отчаянный идиот. В то время еще веривший в идеалы и вышестоящему руководству. Сейчас бы я в такие «командировки» даже и не сунулся. И на Кавказ ни в одну, из пройденных шести, тоже не поехал бы. И дело вовсе не в желании уцелеть любой ценой. Просто я стал умнее и, не побоюсь этого слова, мудрее. Настолько, что приоритеты сами собой расставились в соответствии с исторической и настоящей реальностями. Н-да…

— Не служил! — настороженно глядя на меня, после паузы ответил уклонист, — Плоскостопие у меня. Не взяли в армию. — И в тюрьме я не был! Я комсомолец, вообще-то!

— Ну это в корне меняет дело! Тогда всё понятно! Раз комсомолец, тогда, конечно! — бросив в стакан два куска рафинада, продолжил я диалог, подготавливаясь к загонной охоте на правоверного, но такого бандитствующего комсюка, — Понял я тебя, Соснин. По всему выходит, что не привык ты к тяготам и лишениям, потому и впал в уныние! — подумав немного, я опустил в посудину и третий кусок белой, но такой, сука, сладкой смерти. — Но ты, Соснин, не ссы и не горюй, это только в армию с плоскостопием не берут, а в зону попасть оно тебе никак не помешает! Но, правда, уже без комсомольского билета, ты меня извини! Исключат тебя, Валера, из нашего ленинского Союза молодёжи! Всенепременно и в самое ближайшее время. Но ты считай, что это не в зону твоя ходка. Счтитай, что это ты, как бы в морфлот отправишься! С той разницей, что не на море поедешь, а в тайгу на лесосеку. Морфлот, это в том смысле, что года три корячиться тебе предстоит. И это еще, Соснин, заметь, в лучшем случае и как минимум! Уж ты не обессудь, я ради тебя, паскудника, обязательно расстараюсь!

— Врёте вы! — с робкой надеждой пытаясь высмотреть на моём лице фуфлыжный блеф, заявил плосконогий скандалист и мелкий грабитель извозчиков, — Чтобы меня, то есть, нас со Славкой посадить, вам обязательно доказательства и свидетели нужны. А их у вас нет и быть не может! — последнюю фразу Валерий Макарович выкрикнул уже не просто с уверенностью, но и почти с торжеством.

— Полностью согласен с тобой! — закончив веслить ложкой в стакане, с удовольствием отхлебнул я сладкого уже не чифиря, но «купчика». — Без свидетелей, которые против вас с Горшениным дали добротные показания, я бы с тобой сейчас даже и не разговаривал. Я бы тебя домой отпустил давно и даже времени своего не тратил! Вместе с твоим прыщавым подельником тебя отпустил бы, друг ты мой Соснин! И уж, тем более, баб ваших не стал бы в камерах содержать под свою личную процессуальную ответственность. Сам понимаешь, я же не дурак в отличие от вас, дегенератов, чтобы на ровном месте себе неприятности с прокуратурой наживать!

Щурясь от немудрёного, но всё же очень приятственного удовольствия, я запивал чаем давно и на совесть подсохший пряник. С хладнокровным эгоизмом не обращая внимания на завистливый взгляд узника отсутствующей совести. И заботясь душой лишь о том, чтобы не поломать зубы о затвердевшее лакомство.

— Я же не просто так тебе, Соснин, про три года сказал, — с опаской взял я из кулька следующий сталактит, тускло отливающий закаменевшей глазурью, — Три года, Валера, это в том случае, если ты со следствием сотрудничать будешь. Со мной, то есть. И опять же, это только, если ты первым на своего прыщавого подельника показания дашь.

Соснин, меняя на своём лице ярко выраженное презрение к моим словам на насупленную задумчивость, тем не менее, внимал. Он всё более цепко и заинтересованно прислушивался к моему, совращающему его пацанское сознание, монологу.

— А вот, если он на тебя первым керосина нальёт, то тогда, извиняй, друг Соснин, но меньше пяти лет ты никак не получишь! И ведь он на тебя обязательно нальёт, Валера! Ты даже не сомневайся в этом! Тогда, точно, пятерик! Потому, как имеет место хулиганка и грабёж! Да еще в группе лиц! Два преступления на тебе висят, гражданин Соснин!

Парень с растерянным упрямством молчал и я продолжил свои угрожающе-искусительные речи. По моим расчетам он не должен был продержаться больше десяти минут. К тому же я ничуть не лукавил, описывая его, до слёз прозаические перспективы.

— Оно, казалось бы и ерунда мелкая. Ты же так, Соснин, рассуждаешь? Подумаешь, какому-то мужику по рылу пару раз съездили и разок-другой-пятый по матушке обругали! Ну и какие-то сраные кассеты еще у него отобрали. Делов-то! Так, шалости детские, никого же не убили! Ты же примерно так мыслишь, а, Соснин? — прикрыв ладонью зевок и не скрывая ленивой насмешки, чуть громче обратился я к клиенту Октябрьского РОВД.

— Так! — с вызовом подтвердил моё предположение проводник правового нигилизма. — Всё правильно вы говорите! За такую ерунду никто нас не посадит! Не могут нас посадить! Мы со Славкой рабочий класс! Мы комсомольцы! Мы в бригаде Коммунистического труда состоим! И свидетелей у вас нет! — как заученную мантру повторил криминогенный комсомолец свою завершающую фразу.

— На! Читай, бригадный комсомолец! — не выпуская из рук листок с показаниями его жены, сунул я бумагу с обличающим текстом ближе к глазам гордого, но со вчерашнего вечера необратимо люмпенизированного пролетария. — Узнаёшь почерк своей супруги?

Шевеля губами и щурясь, проштрафившийся моторостроитель медленно, слово за словом, постигал глубину глубин. Той самой бездонной афроамериканской задницы, в которой он оказался. Судя по тому, как по мере прочтения менялось его лицо, гражданин Соснин, даже не будучи заочником юрфака, начал осознавать, как порой безжалостно обходится судьба с базисом страны развитого социализма. С рабочим классом, то есть. Злоупотребившим алкоголем и окунувшимся в пучину пошлейшей бытовой уголовщины.

— Она, что, ё#нулась? — с искренним недоумением туповато вылупился на меня Валерий Макарович,– Она же не настолько бухая была! Чтобы такую херню, да еще своей рукой написать!!

На жертву антиармейского плоскостопия и чрезмерно употреблённого алкоголя было жалко смотреть. Однако доставшуюся от судьбы и от оперативного дежурного работу, надо было работать дальше. Да и побитую физиономию потерпевшего Трякина моя сонная память услужливо и очень вовремя вытащила из своих запасников. Я даже представил на секунду, что запросто мог, сжалившись, подсадить к себе в машину этих четверых. Просто, чтобы подвезти. Попутно и, разумеется, бесплатно. Как иногда я и делаю. Представил и отринул все сомнения. Вместе с жалостью к так некстати оступившимся передовикам моторостроительного производства.

— А теперь вот это еще почитай! — я сунул под нос грабителю всех времён и народов показания гражданки Горшениной, — Тут тоже всё собственноручно! И заметь, как красочно она тебя здесь выводит на чистую воду! А ты мне после всего этого еще говоришь, что свидетелей у меня нет! И заметь, Соснин, я тебе еще заявление с показаниями потерпевшего не предъявил! К тому же завтра, то есть, уже сегодня ваш терпила к судмедэксперту сходит и телесные повреждения зафиксирует! И тогда молитесь вместе с Горшениным, чтобы он меньше двадцати одного дня пробюллетенил! В противном случае, пятериком вы точно не отделаетесь!

Подозреваемый дозрел и больше уже не кичился своей пролетарской сущностью. И на отсутствие у меня свидетельской базы он тоже уже не ссылался. Он тупо, как бычок перед закланием, незрячими глазами смотрел перед собой и упивался тоскливой безысходностью.

— Что теперь со мной будет? — не вспоминая про сидящих в камере жену и друга, всерьёз озаботился своими близкими, но такими нерадостными перспективами плоскопятый злодей.

— Да откуда мне знать, Соснин, что с тобой будет⁈ — равнодушно пожал я плечами, — Тут теперь всё от тебя самого зависит! Если хватит у тебя мозгов повести себя правильно, то через час домой пойдёшь. Под подписку. О невыезде. Вместе со своей хулиганкой-женой. А не хватит, то домой она пойдёт одна. Без тебя. Потому что тебя, гражданин Соснин, я арестую и ты до суда будешь в тюрьме сидеть! А это очень плохо, Соснин! Для закона и для судьи с его народными заседателями это будет означать, что ты социально опасен. Одно дело, когда ты до суда на работу ходишь и занимаешься общественно-полезным трудом, и совсем другое, если ты всё это время в СИЗО просидел! Суд на это смотрит очень внимательно, Соснин! И учитывает при назначении меры наказания.

Зёрна искушения были брошены и теперь пришло время сеять ядовитые семена раздора. Гражданину Соснину следовало помочь с доводами его обоснованной неприязни к его же подельнику. Чтобы облегчить морально-нравственные терзания относительно предательства моторостроительного приятеля. Или, быть может, даже друга.

— Ты задумайся, Соснин! Этот твой прыщавый почти юрист втравил тебя в блудняк, да еще и умничает, следствие против вас четверых настраивает! Он, троечник бестолковый, возгордился, надрочил вас своими наставлениями и вот тебе результат! — начал я процесс разобщения, — Тебе, Валера, из-за этого придурка теперь в лагере сидеть придётся! И хорошо, если только три года дадут! А, если судья и «кивалы» от щедрот своих пятерик тебе отвалят⁈ Или того больше⁈ Оно тебе надо? При такой-то красавице жене⁈ — вспомнил я чрезмерно упитанную мадам Соснину, готовую ради мужниной свободы возлечь со мной на жертвенный камень правосудия. — По-твоему, это дружба, Соснин⁈ Когда из-за амбициозного полудурка Горшенина у вас с женой судимости на всю жизнь повиснут? Ты мне скажи, нужен тебе такой друг⁈ При котором тебе и врагов не надо?

— А жена, Лариска-то моя здесь при чем? — вяло возмутился потерянный Валерий Макарович, — Ей-то судимость за что?

— За красивые глаза, Соснин! — жестко рыкнул я, отодвинув от себя пустой стакан, — Ты чего здесь взялся придурка изображать⁈ Ты же читал показания ваших баб! Там черным по русскому изложено, что и та, и другая матом во всю Ивановскую лаялись! В машине потерпевшего. И тем же матом потерпевшего Трякина на всю улицу громогласно поливали! А это, Соснин, как ни крути, а двести шестая статья! Слушай, а может твой друг Горшенин специально вас подучил при задержании заведомую чушь молоть? — я пытливо всмотрелся в лицо хулигана, изображая искреннюю заинтересованность.

— Не знаю! — неуверенно выдохнул расстроенный передовик-дебошир, — Козёл он! — уже более определённо добавил выкрестившийся из пролетарского сословия слесарь.

— Ты, давай уже, определяйся, Соснин! Некогда мне! — опять зевнул я, глядя на золотеющий за окном рассвет, — Куда ты сейчас поедешь? В тюрьму или домой?

— Домой! — незамедлительно принял судьбоносное решение тяготеющий к свободе комсомолец, — Мне нельзя в тюрьму!

— Из-за плоскостопия? — не удержался я, взглянув на передовика производства, сохраняя на лице грустное безразличие.

— И из-за него тоже, — угрюмо глядя в пол, подтвердил Валера.

— Правильное решение, гражданин Соснин! — тем же бесцветным голосом одобрил я услышанное.

Придвинув к себе бланк протокола допроса, я начал заполнять его шапку. С обличающими показаниями Соснина нужды в признании Горшенина у меня уже не было. Коли раскается и сознается, то хорошо. А, если нет, то ему же и хуже. И прокурор, и суд обязательно учтут, что противоправного своего поведения гражданин Горшенин не осознал и в содеянном не раскаялся. А стало быть, будет тянуть он эту делюгу в качестве «паровоза» и по максимально-допустимым расценкам.

— Я слово сдержу, Соснин, и отпущу тебя под подписку, но ты имей в виду, что прокурор запросто может со мной не согласиться. И тогда он моё постановление с этой мерой пресечения отменит. Поэтому, Валера, бери жопу в горсть и прямо с раннего утра беги в свой рабочий коллектив! Пусть ходатайство заради тебя напишут. Чтобы подписку тебе не отменили. Пусть даже укажут, что на поруки тебя готовы взять. И не беда, что с этими порукаками ни хера не получится, потому что статья весомая. Зато эта бумажка в деле будет! Ты понял меня, комсомолец?

— Я понял, товарищ лейтенант! — Соснин не верил своему счастью и уже нетерпеливо топтался, вскочив со стула.

Он, как все, подобные ему придурки, почему-то думал, что выйдя из стен РОВД на улицу, обретёт вожделенную свободу. Надёжно и навсегда. Его сознание, до того самого мгновения, когда после зачитанного приговора, ему защелкнут на запястьях браслеты, будет надеяться на условку.

Дежурство я сдал без привычных, уже ставшими ритуалом, мытарств. Все материалы, собранные мной за истекшие сутки, были кондиционными и нареканий ни у кого не вызвали. Ни у принимающего смену следака, ни у дежурного, ни у руководства. Я уже начал потихоньку и расслабленно размышлять, как доберусь до дома, и перед тем, как завалиться спать, приму горячую ванну.

— Всё, Корнеев, свободен! Но сначала к Капитоновой зайди! — прикуривая сигарету и морщась, как от зубной боли, распорядился майор Данилин. — Ни хера не знаю, что ей от тебя надо! — предвосхитив мой вопрос, огрызнулся он авансом, — Всё, свободен!

Пожав плечами, я молча покинул кабинет начальника следственного отделения. К исполняющей обязанности заместителя начальника РОВД по политчасти Евдокии Леонтьевне Капитоновой мне идти не хотелось. В райотделе она появилась не так давно, спустившись к нам на повышение с должности старшего инструктора политотдела городского УВД. Но уже все и даже я, знали, что эта не очень молодая, но очень некрасивая баба, является редкостной сволочью. Злые языки болтали, что даже подполковник Дергачев по возможности избегает общения с подчиненным ему замполитом Капитоновой.

Однако делать нечего и нарываться на неприятности по столь зряшному поводу не хотелось. Закрыв сейф и кабинет, я направился к Дуньке. Именно так за глаза сотрудники Октябрьского РОВД звали капитана Капитонову.

— Разрешите? — не обращая внимания на секретаршу и пользуясь тем, что дверь из приёмной в кабинет оказалась широко открытой, спросил я и. о. замполита. — Лейтенант Корнеев! Вызывали?

— Заходите! — сухо позволила Капитонова. — И дверь прикройте!

Я закрыл за собой дверь и, пройдя до её стола, встал, свято соблюдая субординацию. В голове всё настойчивее роились мечты о горячей ванне и мягкой постели.

— Вы коммунист, Корнеев? — не предложив мне присесть, задала бестактный вопрос Дунька.

Вот же сука! Либо она ленивая дура и просто поленилась расспросить мое непосредственное руководство, либо незамысловато издевается.

— Комсомолец я, — не скрывая хмурой усталости и сдерживаясь, ответил я.

— Скажите, комсомолец Корнеев, у вас совесть есть? — сняв с переносицы очки и протирая их носовым платком, близоруко уставилась на меня Капитонова.

Такого вопроса я не ожидал. Даже с учетом того, что беседу я веду с начальником политчасти. А потому счел его риторическим и отвечать не стал.

— Скажите, Корнеев, это правда, что вы один прописаны в трёхкомнатной квартире? — Дунька водрузила протертые очки на нос и с более пристальным вниманием уставилась на меня.

— Правда, — не стал я отпираться, и, приглядевшись, увидел у руках и. о. свою картонную форму номер шестнадцать.

Ту самую, которая должна сейчас находиться не у Капитоновой в руках, а этажом ниже, в паспортном отделении. Ни хрена себе! Это что еще за фортеля⁈

— В нашем райотделе, лейтенант, шестьдесят четыре сотрудника стоят в очереди на получение жилья и на улучшение жилищных условий! И все они имеют детей! А вы, комсомолец Корнеев, один проживаете в трёхкомнатной квартире! Это нормально, Корнеев⁈ Как вы сами-то считаете?

Дунька смотрела на меня с каким-то брезгливым выражением своего одуловато-лошадиного лица. Буд-то бы застала меня за рукоблудием во время первомайской демонстрации. Прямо за трибуной, на которой стоят руководящие партийные товарищи и лучшие люди города. Я пока еще не понимал, куда клонит эта дура, но уже осознавал, что добра от разговора с политработником ждать не стоит.

— Я посоветовалась с товарищами из жилбыт-комиссии нашего РОВД и вот что предлагаю тебе, Корнеев! — Капитонова со строгой торжественностью сверкнула свежепротёртыми очками, — Поскольку ты неоправданно и сверх всяких нормативов единолично занимаешь избыточную площадь, тебе следует сдать свою квартиру! В пользу остронуждающихся очередников. А райотдел тебе взамен выделит однокомнатную! Хотя, по моему мнению, тебе и комнаты будет достаточно! Ты ведь не женат и детей у тебя нет? Я не ошибаюсь? Ты чего молчишь, Корнеев⁈ — Дунька снова сняла очки и опять недобро сощурилась в мою сторону.

Про ванную и про застеленную свежим бельём постель я уже не думал. Я думал, как бы мне сейчас сдержаться и не охерачить эту суку рядом стоящим стулом по её лошадиной харе. Если в самое ближайшее время я обоснованно не пропишу в свою трёшку двух, а еще лучше, трёх человек, то не хер делать, меня запросто уплотнят! Всё жильё в совдепии государственное. Есть, конечно, и кооперативное, и частный сектор есть, но это ни разу не мой случай! Какого хера всем этим замполитам от меня надо⁈ За что мне всё это?!! Ох, не убить бы мне прямо сейчас эту тварь!

Я молча развернулся и, отрешенно шепча себе под нос таблицу умножения, пошел в сторону выхода. Изо всех сил стараясь абстрагироваться от возмущенных воплей, острыми углами бьющих мне в затылок и спину.

Глава 14

До машины я добирался, стиснув зубы и сдерживаясь изо всех своих милицейско-юношеских сил. Меня одолевало жгучее желание вернуться в просторный кабинет райотдельской политработницы. Голова которой переполненна гуманистическими ленинскими принципами. Которые Ильич, как я подозреваю, гнусно глумясь над своими фанатами в рваных треухах и бескозырках, проповедовал со своего броневика. И непременно на тему всеобщего равенства и братства проповедовал. Причем, в самом скором и обозримом времени. А также, бытового счастья для всех и социальной справедливости для каждого. Которой нет ни сейчас, так и в третьем тысячелетии. ни хера не будет. Уж я-то это знаю точно. В отличие от бегущих за коммунистической морковкой нынешних моих современников.

Я отдавал себе отчет, здраво понимая, что это во мне бушуют младенческие гормоны взбешенного и крайне несознательного двадцатитрёхлетнего недоросля. Плюс циничное послезнание. Поэтому я, как мог, из последних сил якорился умом за сознание ветерана-мента. И только лишь благодаря тому сознанию матёрого циника, с его обострённым инстинктом самосохранения, я благополучно дошел до своей «шестёрки». А дойдя, запихнул в неё свою, до крайнего предела возмущенную тушку.

У меня даже хватило ума не рвануть с места сразу же, да еще и с пробуксовкой. Как можно дальше от, вдруг ставшего мне таким ненавистным, Октябрьского РОВД. Разум зрелого опера победил и с парковки я тронулся после того, как откинувшись на подголовник сиденья, прослушал две умиротворяющие битловские композиции. Такого уровня релакс не сработать не мог по определению. Наверное, потому мне уже и не так сильно хотелось убить кобылообразную Дуньку. И еще кого-нибудь из знакомых, а так же из ранее не встречавшихся на жизненном пути замполитов…

Хорошо, что транспортные потоки нынешнего времени кратно уступают тем, к которым я привык. Привык, пока проживал в суетном двадцать первом веке, густо переполненном не только отечественными средствами передвижения. Зато сейчас я рулил, нисколько не напрягаясь и, управляя «жигулём» практически на автопилоте. Попутно размышляя о надвигающейся на меня беде. Которая алчно и безжалостно, как бульдозер над беззащитной фиалкой, нависла над моей шикарной трёшкой. Взятой с боем и не за просто так.

Именно, что как взбесившийся и абсолютно неумолимый бульдозер. Потому как в данный момент я со всей очевидностью понимал, что Дунька-коммисарша в этой ситуации закусила удила. Как лошадь Чапаева в лихой сабельной атаке. Я это, стоя перед ней нынешним утром, не только почувствовал, но и зримо разглядел. Поскольку совершенно точно успел заметить в её глазах, что азартная идея Ильича экспроприировать экспроприированное, ей самой очень нравится. И что она решительно настроена на победу в своём разбойничьем порыве. Я нисколько не сомневался, что монструозная полит-мерзавка в своём маниакальным упрямстве обязательно пойдет до финишного конца. Который ей, с её замполитовской колокольни, бесспорно, видится не иначе, как победным. В её святой и наскрозь справедливой борьбе с кулачеством. Позорным жилищным кулачеством, чуждым политике партии и омрачающем советскую действительность. Пока что в масштабах Октябрьского РОВД. Мадам Дуня на окормляемой ею территории столкнулась с мелкой, но уродливой социальной язвой в лице напрочь охеревшего лейтенанта Корнеева. И теперь явно настроена выжечь её калёным железом. Я для неё, бесспорно, самый настоящий классовый враг. Противопоставивший себя советскому обществу своей пропиской на чудовищном и ничем неоправданном изобилии квадратных метров.

Вдобавок, моя, визуально, но ошибочно воспринимаемая юношеская сущность в очередной раз сыграла злую шутку. И опять не только со мной. Но, как водится, еще и с очередной номенклатурно-советской сволочью. Самым роковым для неё образом ошибшейся в выборе объекта для своих шуток. И снова, и в очередной раз мне придётся доказывать, что мальчик для битья, и прочих обидных извращений, из меня никакой. Сказать, чтобы я от этого устал, так нет. Но с другой стороны, я слишком хорошо понимал, что до сей поры щадившая меня теория вероятности, уже давно вправе взбрыкнуть. И приложить хитрожопого ветерана, с относительным комфортом прижившегося в шкурке неуёмного юноши, фэйсом к тэйблу.

Доехав до дома, я почти окончательно пришел в себя и успокоился. Вплоть до состояния приветливой улыбчивости. На, хоть и ментовской, но от природы незлобливой физиономии. С которой я и вошел в квартиру, где встретил выскочившую в коридор Елизавету.

Если у меня отберут мою трофейную фатеру, да еще с опрометчиво завезённой в неё мебелью, то мне будет обидно. Обидно и некомфортно. Поскольку тогда придется втроём ютиться в этой просторной, но всё же двушке. Так как я сам настоял, чтобы Левенштейны перед отъездом продали софьин кооператив и обменяли вырученные деньги на валюту.

Жить в общаге или на съемной квартире? Но, твою мать, с какой радости⁈ Только лишь по той причине, что какая-то мадам Капитонова так решила? Убью суку!

Я оглядел стены прихожей и уходящий в сторону кухни коридор. А оглядев, выматерился. Про себя. Или, сказать точнее, на себя. Знал же, что неумолимая советская действительность в любой момент может подложить мне свинью. Коварно отомстив за моё отвоёванное у Гудошникова жилищное изобилие. Знал, но так ничего и не предпринял. Всё правильно, ибо каждый русский человек думает, что он не каждый. И я тому мудрому афоризму лучшее подтверждение.

— Мой руки и есть пошли! — уверенная команда внештатной племянницы прервала мои тягостные мелкобуржуазные размышления, — Ты чего такой задумчивый, у тебя неприятности? — обеспокоенно заглядывая в глаза, Лиза подошла и прижалась к плечу.

Надо же! Несмотря на бдительно неотпускаемую с лица беззаботную улыбку, я всё же был сходу разоблачен. Юной, но так стремительно подрастающей недюжинным женским умом волчицей. Впрочем, не только умом. Я внимательно и не торопясь оглядел округлившуюся от регулярной и обильной еды Лизавету. Так и есть. Еще год-другой и этот, и без того уже недурственный подросток, превратится в нечто. В неподвластное человеческому разуму существо. В, не по возрасту проницательную, и в очень неглупую стерву. И тогда меня постигнет уже совсем нешутейная грусть-печаль. Потому что именно на мне это гормонально-неустойчивое младо-существо женского пола будет отрабатывать свои изощрённые сучьи навыки. Самой природой и непознанным космосом ей даденные. И это непременно так будет. Себя-то обманывать, какой смысл? Или я недостаточно долго живу? Но иного течения событий в существующей действительности быть не может.

Это, конечно, если я внезапно не поумнею. И не сдам Елизавету в самый гуманный в мире советский приют. В любой. Потому что они все беспредельно гуманные. Или не выдам её в экстренном режиме замуж. По достижении шестнадцати, как минимум, лет.

Но вот тут я совершенно напрасно прячу голову в песок и тешу себя несбыточными иллюзиями. Знамо дело, что не сдам и не выдам.

— Ты не забыл, что в пятницу придут собирать мебель? — неосознанно ковырнула ржавым гвоздём мою жилищную болячку Лиза. — Хочешь, я с тобой там побуду?

Девчонка была заметно живее, чем до того, как практически на её глазах мосье Барсуков был помещен в камеру. Она смотрела, говорила и двигалась, будто бы вырвавшись из липкой паутины. Наверное, чувствует свою мать отомщенной.

— Нет, не забыл, — рассеянно покачал я головой, неотрывно думая над диким капризом еще совсем недавно неведомой мне и такой безумной полит-тётки. — Если тебе интересно смотреть, как мужики вкручивают шурупы в деревяшки, то я не против.

Судя по тому, как Елизавета заулыбалась, ей было интересно. А я невольно вернулся к своим невесёлым мыслям.

Оно понятно, что сама и. о. Капитонова своей властью у меня квартиру забрать не сможет. Равно, как и принудить меня добровольно сдать излишние метры ей тоже не по зубам. Но вот организовать обращение охочих до благоустроенного жилья очередников из числа сотрудников Октябрьского РОВД, ей вполне по плечу. Стоит ей только бросить спичку в это парящее бензином ведро и тогда не закипит, а запылает их разум возмущенный. Непременно и незамедлительно последует грамотно оформленное коллективное обращение в районный исполком! С просьбой навести порядок и восстановить социальную справедливость. Да еще с приложением официальной выписки из протокола жилбыт-комиссии райотдела, заверенной печатью и подписью начальника.

В том, каким будет решение исполкомовских чиновников, я ни секунды не сомневался. Кинут они меня без малейших угрызений совести. И совсем не факт, что взамен мне дадут однушку. Комната в коммуналке или даже в общаге. Уж я-то эти «справедливые» за чужой счет времена помню хорошо!

Исполкомовские сразу же возбудятся. Так как непроходящая головная боль их отдела по учету жилья одномоментно уменьшится на одну трёхкомнатную квартиру. Которой они заткнут чей-то скулящий рот в вечно голодной очереди Октябрьского РОВД. Да еще на халяву для себя, то есть, без ущерба для районного жилфонда. Тем более, что на другой чаше весов кроме двадцатилетнего пацана, непонятным образом недавно прописавшимся в «сталинскую» трёшку, никого и ничего не наблюдается. Исправят по просьбе возмущенных трудящихся досадное недоразумение и коллегиальным решением оформят сей акт. Решением исполкома Совета народных депутатов. И точка!

Обжаловать в суде их решение я не смогу. Потому что законы данного времени этого не позволяют. Сейчас я смогу обратиться только в надзирающую за соблюдением законов прокуратуру и в вышестоящие организации. А именно, в городское УВД и в горисполком. И не более того! А там меня пошлют лесом, официально сославшись на действующие нормативные акты, регламентирующие сакральные двенадцать метров на человека. Да и какая советская прокуратура посмеет поднять хвост на Совет народных депутатов? Чьим управляющим органом и является райисполком⁈ Советская прокуратура против советской власти? Ради меня? Ей богу, грустно, девушки…

Я ел из подаваемых Лизой тарелок и изображал удовольствие от этой еды. Ощущения вкуса поглощаемых блюд у меня не было. Но обидеть расстаравшуюся с завтраком домохозяйку мне не хотелось. Поэтому я ел, блаженно улыбался и морщил ум, уже напрочь утратив совсем еще недавно одолевавшую меня сонливость.

Я достаточно хорошо понимал затеянное полит-замшей паскудство и мог детально просчитать его дальнейшее развитие. Но уже на данном этапе было понятно, что главная проблема заключается в самой Евдокии. И примитивная схема «нет Дуньки — нет проблемы» была сейчас актуальна на все сто процентов. Но не убивать же эту дуру из-за квадратных метров! Хотя, почему и нет? Сколько крови эта упырица еще выпьет до своей пенсии у людей? После того, как безжалостно распатронит меня. Стал бы я жалеть жулика, если бы он был на месте Дуньки? И чем она лучше того жулика в данной ситуации и по отношению ко мне?

Контрастный душ не вымыл из моей головы кровожадных мыслей. Но направил их по вегетарианской стезе. Если в сознании присутствует отторжение летального варианта, то почему бы не угандошить политрука Капитонову морально? Или, того лучше, аморально!

Ок, всё хорошо и даже механизатор Василий согласен жениться! Осталась сущая безделица — уговорить выйти за него внучку Рокфеллера. Где он, этот убийственный компромат на гадскую замполитшу⁈

И да, я же не глупый мент. Я мент умный. Поэтому пойду не от преступления к человеку, а от человека к преступлению. Значит, надо, не теряя драгоценного времени, изучить личность моей оппонентки. Чтобы знать и видеть те самые клавиши, на которых я смогу сыграть. Поставив нужные мне аккорды там, где они зазвучат эффектнее.

Пока что мой потасканный за прошедшие сутки мозг выдал немного. Кровь из носа, но мне нужен компромат на мою новую подругу. И этот компромат я могу найти, добыть или изготовить, только пообщавшись с кем-то из хорошо знающих Капитонову людей. Знать бы еще, кто они, эти люди.

Натянув цивильное и рассовав по карманам документы, я вышел из квартиры. Путь мой лежал в сторону Советского РОВД. Я не придумал ничего лучшего, как проконсультироваться со своим бывшим старшим инспектором. С майором Локтионовым. Можно и нужно было бы посоветоваться с Каретниковым, но после того, как я зачистил Воронецкого, он ко мне как-то охладел. Поэтому, Локтионов.

Искать компру на Капитонову я решил, прибегнув к помощи ментов её поколения. Рассудив, что это только на первый взгляд областной город-миллионник кажется громадным муравейником. Но, если из него вычленить внутренние органы, то сектор поиска сузится в сотни раз. А, если этим не ограничиться и выделить конкретную возрастную категорию, и только офицерского состава, то у меня появятся неплохие шансы.

Верная «шестёрка» опять сэкономила мне время. В Советский я успел до того, как участковые после оперативки и получения материалов, рассосались по району. Михалыча я поймал на выходе из кабинета Щекаева.

Увидев меня, майор напрягся. Видимо, он еще не совсем оправился от переживаний. Связанных с хирургическим изъятием из действительности троих членов колбасной мафии.

— Привет, Михалыч! — бодро улыбаясь, протянул я руку бывшему шефу, — Консультация нужна, поможешь?

— Пошли на улицу, там воздух свежее! — ответив крепким рукопожатием, предложил он, облегченно вздохнув.

Мы вышли и, не прибавляя шага, пошли в сторону парка.

— Михалыч, ты знаешь милицейскую женщину Капитонову? — не стал я заходить совсем уж издалека, — Капитан и до недавнего времени в городском УВД числилась. В политотделе.

— Знаю, — ухмыльнувшись, порадовал меня Локтионов, — Это где тебе Дуся дорогу умудрилась перейти?

— Она теперь у нас в Октябрьском обязанности замполита исполняет, — ответил я уклончиво, — И по какой-то неизвестной мне причине взялась мне холку грызть.

Информацию о беспредельном наезде на меня замполитши я решил выдавать частями и постепенно.

— Раз взялась, значит, перегрызёт! — успокоил меня Валерий Михалыч, — Дуня сволочь редкая, но исключительно последовательная, этого у неё не отнять! — то ли похвалил, то ли охаял свою давнюю знакомую майор.

— Михалыч, расскажи мне про неё. Мне знать надо, как против неё оборону лучше строить. Она, сука, сегодняшним утром объявила мне, что я не по чину в хорошей квартире живу. И предложила сдать её в пользу бедных. В порядке, так сказать, самодисциплины и комсомольской сознательности. В обмен на более скромное жильё.

Я всё же решил не таиться в данном вопросе и, насколько можно, быть с Локтионовым откровеннее. В конце концов, нас с ним связывают куда более крамольные тайны.

— Ай да Дуня! — восхитился, гыгыкнув, мой бывший старшой, — За бедных, значит, порадеть решила! Ну, Капитонова! Ну, сукина дочь! — продолжал радоваться мой консультант.

— Ты, Серёжа, раз и на всё оставшееся время запомни! — остановившийся Михалыч, став серьёзным, взял он меня за пуговицу рубахи. — Дуня не тот человек, чтобы переживать за сирых и убогих! Попомни мои слова! Как только она у тебя отожмёт твои хоромы, так тут же сама в них и окажется!

Теперь уже я сам нервно заухмылялся. Меня до изжоги развеселило это очень странное дежавю. До невозможности и точка в точку повторяющее совсем недавнее прошлое. Не шибко приятное и так же связанное с жильём и замполитом. Но только в мужском исполнении и по фамилии Мухортов. Но такого просто не может быть! Мне не верилось в сказанное Михалычем, а, следовательно, и в происходящее. Даже при всем моём патологическом неуважении к данному виду грызунов-паразитов. Призванных Родиной воспитывать во мне патриотизм и честность в служении Отечеству. Так не бывает! Чтобы один и тот же крысиный подвид, в столь короткий отрезок времени, да еще с теми же самыми колбасными обрезками! Или я очень и даже чрезвычайно «счастливый» человек! Избыточно «счастливый»…

— Был бы ты на колёсах, съездили бы мы с тобой в одно место, — перестав лыбиться, вздохнул Локтионов, — Познакомил бы я тебя с бывшим дунькиным хахалем, которого она схарчила. Ты не поверишь, Серёга! Я не шучу! Натурально, как самка богомола, сгрызла!

— Я на колёсах, Михалыч. Поехали!

Глава 15

— Слушай, а разве Ирка Алдарова не в Октябрьском у вас служит? — обратился ко мне Локтионов, когда мы подошли к машине.

— В Октябрьском, — согласно кивнул я, — Она первый зам начальника следствия у нас. Недавно назначили.

— Вот с ней тебе и надо поговорить! — неожиданно, но убеждённо выдал майор, — Она больше, чем я про Дусю всего разного знает! Они с ней на пару три года в паспортном отделении Ленинского райотдела проработали. В одном кабинете сидели. И учились мы все вместе заочно. Только Ира еще на четвертом курсе юрфака в следствие ушла, а Капитонова комсомольской активисткой заделалась. Так дальше по общественной линии и пёрла, как танк. Дороги не разбирая. Теперь, как ты говоришь, до замполита доросла. Кстати, как у тебя отношения с Алдаровой?

— Нормальные отношения! — оживился я, — Вроде бы… — уже менее уверенно добавил я, вспомнив, что женская душа женщины и особенно, когда ей под сорок, это непроглядно-туманные потёмки.

— Ира баба хорошая! — почуяв мои сомнения, успокоил меня Михалыч и грустно улыбнулся, не менее грустно вздохнув, — И с Дунькой у них, насколько я помню, дружбы особой не было. Ты обязательно переговори с Алдаровой, хуже от этого, точно, не будет. Но от меня приветов ей не передавай, не надо. У нас с ней свои и давние заморочки.

— Я понял, Михалыч! — заверил я майора, почуяв еще не до конца истлевший скелет, спрятавшийся в его шкафу, — Куда едем?

— На металлобазу едем! Это здесь, в Советском. Дорогу знаешь?

Я кивнул и потянулся под панель, чтобы выключить «секретку».

Как и все нормальные люди текущего времени, а, тем более менты, Локтионов проигнорировал ремень безопасности и с удивлением покосился на меня.

А я, как собачка незабвенного академика Павлова, живущая условными и безусловными рефлексами, невозмутимо пристегнулся. Не обращая внимания на насмешливый взгляд коллеги. Когда-то, лет двадцать тому, такой же ремешок, но только уже с инерционным механизмом, спас мне жизнь. Теперь, в этой новой реальности я регулярно веселил окружающих, и, в особенности, милицейских сотоварищей. Таким вот вызывающим фетишем. Надо сказать, что все без исключения временные аборигены, не скрывая своих эмоций, радовались, когда лицезрели меня, пристёгнутым в авто. И особенно, если при этом я был в казённом облачении.

Не стал исключением из общего ряда и Валерий Михалыч Локтионов. Мало того, развеселившись, он пошел дальше.

— У меня дома, где-то на антресолях мотоциклетная каска валяется. Всё, как положено, с кокардой и даже почти новая! — весело косясь на мои манипуляции с ремнём безопасности, сообщил он. — Хочешь, подарю? С ремнем и в каске, оно надёжнее будет!

— Хочу. Подари, Михалыч! — не стал я отказываться от халявы, — Мне на днях дело по хищению спирта на ликёрке отписали, так что твоя каска лишней не будет.

— Тебе, Серёга, что, «мясухи» мало показалось⁈ — после недолгой паузы, отрешенно глядя через лобовое стекло вдаль, пластмассовым голосом задал вопрос Локтионов, забыв про свою удачную хохму с подарочным головным убором, — Извини, но на следующее душегубство я больше с тобой не подпишусь! До сих пор мне эти двое снятся! Вместе с расстрельным приговором. Хорошо еще, что не так часто они снятся!

— О чем ты, Михалыч⁈ — вполне натурально возмутился я, — Все свои следственные действия я осуществляю непременно и строго в рамках советского уголовно-процессуального законодательства! — как мог, успокоил я старшего товарища. — А наши татарские дус-иш тебе скоро сниться перестанут. Через месяц примерно. Или, через два, самое много. Так всегда бывает.

— Какие еще нахер, «дусыши»? — далёкий от интернационализма старшой покосился в мою сторону.

— Это друзья по-татарски, Михалыч, — терпеливо пояснил я, — В таких случаях, первые жмуры дольше полугода не снятся. — Стало быть, скоро и тебе перестанут. Тем более, что ты у нас мент взрослый и, я бы даже сказал, матёрый. В отличие от меня.

— Ну-ну! Знаток… — скептически помотал головой майор, — Ты бы о себе лучше подумал! У тебя ведь и баба опять под боком, наверное, есть? Не боишься, что и её хоронить вскорости придётся? Себя, понятное дело, тебе ни хера не жалко, ну ты её хотя бы пожалей!

Меня словно током ударило от услышанных слов. От сырой и затхлой могильной прохлады, которой от них повеяло. Так пахло тогда из той ямы, в которую я прикопал Хасаныча и Дамира. От могилы Соньки дух был другой. Как от лесной поляны утром. Из-за множества принесённых цветов, наверное…

И тут же в сознании одним рядом промелькнули лица Лиды, Паны и Лизаветы с Наташкой. Однако прибавилось за полгода живых и близких сердцу обременений на мою грешную душу. И прав Михалыч. Крепко прав! Никого из упомянутых мне хоронить не хотелось. Очень не хотелось! И тех, кто вспомнился не сразу, так же страшно было потерять.

Самому в землю ложиться мне так же никак не блазнилось. Раньше было пофиг, а теперь, поди ж ты, оказывается, прижился я в этой суетной реальности. Ну, Данилин, ну майор! Удружил падла! Впрочем, всё правильно, как рачительный руководитель, он решил рискнуть самым неудобным и непонятным бойцом своего подразделения. А, чего бы и не рискнуть таким расходным материалом⁈ Отряд не заметит потери бойца. И свою песню допоёт до конца. Которая у них стоном зовётся. Но, сука, я же даже к делу еще и не притронулся, а мне уже соболезнуют. И, следует отметить, далеко не самый глупый мент соболезнует. Что ж, буду иметь в виду. Хотя и в прошлый раз на рожон я вроде бы не лез. И в виду тоже имел… Н-да…

Ехать было не так уж далеко. Свернув после эстакады направо и проехав еще полкилометра, я уперся в шлагбаум.

Вышедший из своей будки вратарь в гражданском кургузом пиджачке и в казённой фуражке с черным вохровским околышем, важно двинулся к машине. Но узрев Локтионова, одетого по форме, важность свою утратил напрочь и метнулся назад, к корневищу полосатой преграды.

— Уважают тебя здесь, Михалыч! — обоснованно польстил я бывшему шефу, — Куда дальше рулить?

— А прямо к конторе и рули! Нам с тобой к директору, — степенно распорядился майор, — Мы с Юрой Мещеряковым вместе еще в патрульной службе начинали. Сразу, как после армии в милицию устроились. Это уже потом, когда его из ментовки попёрли, я его сюда мастером пристроил. Теперь он здесь директор. Вырос Юра! И пусть шарашка небольшая, и в основном здесь алкаши трудятся, но директор, есть директор! Как ты тут ни крути!

Мы вылезли из машины и пошли к утлому двухэтажному зданию из силикатного кирпича.

— Чтоб ты понимал, лет около десяти назад, еще работая в милиции, Юрка твою Дусю потрахивал. Какое-то время и, кажется, не очень долго. Но потом что-то у них не заладилось и она взялась его со свету сживать.

— Сжила? — с затеплившейся в глубине души надеждой, спросил я, забыв про ехидное локтионовское «твою».

— А то! Сжила, тварь! — не разочаровал меня Локтионов. — Да так сжила, что старший опер Мещеряков был уволен из МВД по отрицательным мотивам! И с таким треском был уволен, что несколько месяцев его брать никуда не хотели на нормальную работу. Он даже бухать от безнадёги начал. Еле пристроил его сюда!

Пресловутая утренняя фиалка, безжалостно раздавленная бульдозером на высокогорном альпийском лугу, начала робко расправлять свои помятые лепестки. Забрезжил шанс. И мне было боязно этот призрачный шанс спугнуть или сглазить.

— Но всё это между нами, понял? — строго придержал меня за локоть майор перед самым входом в здание, когда я уже потянулся к дверной ручке, — Это я тебе для общего понимания рассказал. Остальное пусть Юра сам тебе изложит. Если сочтёт нужным, понятное дело, — добавил он. — Но я думаю, что он сочтёт! Потому что Капитониха тогда к его жене заявилась и сцену устроила. Да такую безобразную, что у него в семье до развода дошло. Почти. Чудом он тогда свою Людку уговорил в Калугу к матери не съехать. С детьми и с вещами. Чудом! Мы в те времена еще семьями дружили, потому я и в курсе тех дрязг.

Вона как! А этот Юра, персонаж, оказывается, далеко не заурядный! Эстет, так сказать, в своём роде! Вряд ли даже в свои самые цветущие времена Евдокия Леонтьевна радикально отличалась от себя нынешней. Этакий-то мордоворот! Ну не поверю я, что нынешняя Квазимодо, это на самом деле бывшая Софи Лорен! Ай да Мещеряков! Вот это глыба! Вот это человечище!

Ну да на вкус и цвет… Каждый, как говорят в Чебоксарах, дрочит, как хочет. Оно, быть может, даже и к лучшему, что железный Юрий любитель всего ужасно необычного. Для меня-то, точно, лучше.

Кабинет отставного дунькиного бойфренда находился на втором этаже. Поднявшись по затоптанному и давно некрашеному лестничному маршу, мы двинулись по коридору направо. Локтионов уверенно толкнул филёнчатую дверь из натуральной сосны и мы оказались в оббитой лакированной вагонкой приёмной. Просторной и переполненной цветами. Два самых крупных из которых в общей вегетации не участвовали, но зато они сразу же заулыбались в ответ на комплиментарные приветствия майора.

— Занят? — продолжая приветливо гримасничать, кивнул на черный дермантин директорской двери Михалыч.

Насколько мне помнилось, территория металлобазы входила в юрисдикцию старшего участкового инспектора Советского РОВД Локтионова и, по всему судя, он здесь появлялся часто. Что ж, это обстоятельство характеризовало его, как участкового исключительно с положительной стороны.

— Он всегда занят! Проходите, Валерий Михайлович! — легкомысленно махнула рукой та, что была красивее и моложе.

Она окинула меня оценивающим взглядом и, видимо, не найдя во мне никакого подвоха, придвинула к себе «Работницу», которую выпустила из рук при нашем появлении.

— Не отставай! — бросил мне провожатый и, раскрыв дверь, широко шагнул в проём.

Еще раз улыбнувшись дамам, я поспешно выполнил команду своего бывшего старшого и вошел вслед за ним в кабинет товарища Мещерякова.

— О, Валера! — легко приподнялся из-за стола поджарый мужик в пиджаке, но без галстука, — Алла, зайди! — выкрикнул он в сторону почти закрывшейся двери, которую я потянул за собой.

— Сообрази нам чайку и всего прочего! — велел хозяин кабинета той самой молодой и красивой, когда она появилась.

Барышня, бесцеремонно отодвинув меня бедром и грудью, уверенно продефилировала к стенному шкафу, расположенному справа и за спиной шефа. Дойдя и открыв дверцу, она смело шагнула в него. Пропав из виду на несколько минут.

А тем временем я был представлен местному феодалу. Имеющему потаённую комнату отдыха и прилагающуюся к ней Аллу. Представлен был подробно, но без изложения причины нашего визита.

— Юрий! — не стал бычиться и мериться чинами железный директор Мещеряков, — Алла, ты там скоро? — полуобернувшись, шумнул он себе за спину после того, как я ответно назвался по имени, а потом они с Михалычем обменялись дежурными фразами о текущей жизни.

— Иду я! — без чрезмерного подобострастия ответствовала барышня, показавшись из встроенной мебели с подносом в руках.

Расставив чашки с уже налитым чаем на стол для совещаний, она проворно нырнула назад в шифоньер. И вернулась с тем же подносом, на котором была початая бутылка «Старки». А так же какая-то разнообразная, но вполне достойная закусь.

Мещеряков отмахнувшись, отпустил свою одалиску и, сдвинув три стопки, взялся за бутылку.

— Не, Юра, я пас! — накрыл ладонью одну из рюмок Локтионов, — Ты же знаешь, что я не пью после больнички.

— И я не буду, — покачал я головой на вопросительный взгляд Мещерякова, — Так-то я пью, но сейчас я за рулём, — пояснил я свой подозрительный отказ от нормального мужского общения.

— Ну и молодец, что за рулём! — похвалил он меня, наполняя две рюмки, — У тебя, что, удостоверения с собой нет?

— Удостоверение есть, но за рулём я не пью! — на голубом глазу соврал я Мещерякову решительно и твёрдо.

После прошедших бессонных суток алкоголь мог сыграть с малотренированным юношеским организмом любую злую шутку. А при новом замполите Октябрьского РОВД мне хватит и любой самой незлой. Мигом окажусь в народном хозяйстве.

— Юр, он правильный. Не поверишь, но он даже ремнём в своей машине пристёгивается, прежде, чем с места тронуться! — поддержал меня Локтионов, — Ей богу, не вру! — майор, не сдержавшись, хмыкнул, — Но кроме этого, во всём остальном Сергей вполне нормальный парень! Наш человек!

— Ну, тогда и я не буду! — поставив свою рюмку на стол, Мещеряков взялся за вкусно парящую чашку, — Что я, алкаш, что ли, чтобы один пить⁈ — он с сожалением бросил взгляд на отставленную стопку.

Так, за вкусно заваренным Аллой чаем, мы и начали разговор по существу и о самом главном. То есть, о бабах. Вернее, об одной бабе. Но зато, о какой!

— Мужики, ну вот на хрена вы с этим приехали! — в одночасье утратив имидж гостеприимного хозяина, с тоской оглядел нас красный директор.

Поставив чай на стол и, видимо, забыв, что он не алкаш, Юрий с беспринципной решимостью намахнул стопку «Старки». А потом, не шибко тормозясь, следом за ней и ту, которую он налил для меня. После чего, он не закусив и даже, хотя бы для приличия не крякнув, слепо уставился на перекидной календарь. Надолго и тягостно замолчав.

Эк, разобрало мужика! А ведь он давно уже не юноша бледный со взором горящим. И ни разу не Филипп Киркоров! Напротив, Михалыч охарактеризовал его, как жесткого и толкового опера. А Михалычу я склонен верить в его оценочных суждениях относительно человеческого материала. Мне стало до неуютности зябко. Может, я переоцениваю себя и свою квалификацию? Кто же она такая, эта замполит Дуся?

Чтобы вернуть в реальность впавшего в анабиоз Мещерякова, я налил ему третий лафитник и сунул его прямо ему в руку. Его дунькин фаворит тоже опрокинул не поморщившись. А я, вместо закуски, начал излагать свою печаль. В красках описывая сегодняшний рэкетирский наезд Капитоновой на мою недвижимость.

Прервался я только раз. Когда Юрий протянул руку к бутылке. Отодвинув её на край стола, я в протокольном режиме завершил своё унылое повествование.

— Вот ведь животное! — непонятно кому адресовал обидный эпитет Мещеряков.

Двусмысленность заключалась в том, что в эту секунду его взор был обращен на меня. На всякий случай, я совсем убрал со стола бутылку. Поставив её на пол.

— Ты чего? — встрепенулся руководитель металлического предприятия, — Это я про Евдокию! — заверил он меня, правильно поняв мои сомнения, — Она мне жизнь поломала! Ты-то пацан еще и ничего не понимаешь! Спроси Валеру, какие я дела раскрывал! Я бы сейчас подполковником уже был! А эта тварь…

— Юр, ты расскажи парню про Дуню, — очень вовремя вступил в разговор Локтионов, пытаясь удержать разговор в нужной колее, — Ты не смотри, что он лейтенант и совсем молодой! Сергей очень толковый опер! Я тебе со всей ответственностью это говорю! Поделись с ним информацией, какая есть, а уж он придумает, как этой ведьме небо в алмазах продемонстрировать!

— Ему расскажу! — подумав, согласился Мещеряков, — А ты иди пока к девкам, чаю с ними попей!

Майор, не прекословя, встал и направился на выход. Проводив его до двери, Юрий плотно закрыл за ним дверь и вернулся за стол. Взглядом поискав на столе бутылку и не найдя её, он залпом выпил полуостывший чай.

— Вроде бы и давно было, а помню, как сейчас, — начал свою повесть хозяин кабинета, — Мы тогда сессию сдали, ну и забухали в общаге с приезжими заочниками. В общем, всё, как полагается. Почти вся группа. И бабы тоже.

Встав из-за стола, Мещеряков подошел к открытому окну и закурил. Чтобы не рвать контакт, я тоже встал и подошел ближе. И попросил сигарету.

— Короче, когда народ начал парами расползаться по комнатам, я оказался наедине с Дуськой, — рисковый герой-любовник глубоко затянулся, — Я тогда очень крепко выпил, ну и пропустил, как это получилось. Ну, как в паре с ней остался. Помню только дунькину голую жопу перед собой. Сначала вроде всё хорошо было, но эта дура взяла и обернулась! Не должны, говорит, коммунисты в такой позе отношения строить, давай, как-то по-другому! Я, как увидел её рожу, так всё у меня и повисло. Я и так, и сяк! А стручок спрятался за яйцо и появляться не хочет. Боится! В общем, надел я штаны, обматерил эту еб#нутую лошадь и ушел! И какие, к херам собачьим коммунисты, если мы в ту пору еще и коммунистами-то не были⁈ — с недоумённым раздражением взглянул на меня Мещеряков. — Вот же тварь тупая!

Глубоко затянувшись и еще раз пристально вглядевшись в моё лицо, и не заметив там признаков веселья, покоритель самозванного пика коммунизма продолжил свой рассказ.

— Ты не поверишь, но я теперь ни одну бабу раком трахнуть не могу! Даже жену и даже Алку! Поначалу всё нормально, но, как представлю, что она дунькиной рожей обернётся…

Еще больше загрустив, раковый экстремал-любовник достал из пачки новую сигарету вместо уже выкуренной.

— А с Капитоновой что у вас дальше было? — постарался я вернуть романтичную, но до слёз печальную историю в нужную мне колею

— А ничего хорошего! — прикуривая, ответил Мещеряков, — Обиделась она на меня. Зверски обиделась! И начала меня уничтожать. Безжалостно и методично. Она у нас комсоргом в райотделе была. Сначала по комсомольской линии, а потом и по службе на меня выговоры посыпались. Я поначалу перевестись хотел, но она и здесь всё перекрыла. Потом неполное соответствие вкатили, а там и аттестация. Уволили!

— Есть у неё слабые места? На чем её прихватить можно? — задал я свой главный вопрос.

— Жадная она. Жадная и до халявы очень охочая! Но это и так все знают, — оживился Юрий, — Если представится случай, что-то прибрать к рукам, то она его не упустит. Ты вот что, ты найди Ирку Алдарову и с ней поговори. Если ты с ней общий язык найдёшь и её разговоришь, то она тебе даст нужную фактуру. Было там у них что-то тухлое в паспортном, когда они рядом работали. И ты это, ты про то, что я тебе рассказал не трепись! — мой источник требовательно посмотрел мне в глаза, — Лады?

— Лады! — протянул я руку, как бы гарантируя своё немногословие относительно услышанного. — Слово даю!

Потом встал и направился в сторону приёмной.

Глава 16

— Что у тебя по ликёро-водочному? — в порядке живой очереди дошел до меня Данилин. — Эй! Проснись, Корнеев, я к тебе обращаюсь! — недовольно повысил он голос.

Я поднялся со стула и принялся обстоятельно развешивать на уши майора изделия из твёрдых сортов пшеницы. С содержанием в ней клейковины, как и полагается для качественной лапши, не менее двадцати восьми процентов.

Майор смотрел на меня вроде бы даже без злости во взоре. И потому я с уверенной воодушевлённостью продолжал вещать. Про то, что досконально изучаю материалы столь непростого уголовного дела и, про то, как я тщательно готовлю отдельные поручения операм отделения БХСС, и даже постановления о назначении экспертиз в ЭКО.

— Всё понятно! Короче говоря, конь у тебя там еще не валялся и ни хера ты по этому делу работать не начал! — не купился на мои пространные россказни опытный шеф.

— Алексей Константинович! — решил я перестать валять ваньку, — А когда мне было работать по этому делу⁈ Сами знаете, что я позавчера на дежурных сутках был! Потом отсыпной. И дело это, вы тоже знаете, не шибко уж оно и простое! Не моего уровня и не моей квалификации!

Я намеренно упомянул о несоответствии сложности поставленной мне задачи с моим статусом молодого следака первого года службы в следствии.

И судя по тому, как Данилин, смутившись, закашлялся дымом сигареты и отвёл глаза в сторону, я понял, что выбрал для него правильные слова. И с тоном, которым я эти слова произнёс, я, кажется, тоже не ошибся.

— Вот чего у тебя не отнять, Корнеев, так это наглости и умения оправдать своё разгильдяйство и безобразную волокиту! — откашлявшись, махнул на меня рукой начальник отделения, — Лидия Андреевна! — повернулся он к Зуевой, — В пятницу после обеда жду вас вместе с лейтенантом в этом кабинете. Доложите мне о проделанной работе по данному материалу!

— Слушаюсь, Алексей Константинович! Доложим! — вскочила мигом покрасневшая Лида, которая до того с трогательным вниманием прислушивалась к руководящим упрёкам в мой адрес. То, что что она покраснела, я понял по её порозовевшим ушкам. Сегодня зуевская прическа была такова, что шея и уши у неё были открыты.

Данилин жестом позволил ей опуститься на стул и перенёс своё внимание на очередную жертву. Поняв, что свою порцию пряников я на сегодня уже получил, я тоже с чувством глубокого удовлетворения уселся на свой стул. И продолжил прерванные начальством размышления. О том, что сейчас для меня было гораздо важнее хищений огненной воды на ликёрке.

Вчера, после посещения металлобазы, я подбросил Локтионова до клятого мясокомбината и сразу же отправился домой. Даже новому молодому организму требовался отдых после напрочь бессонных и суетно-беспокойных суток.

Машинально управляя автомобилем, я спинным мозгом чувствовал, что чего-то упускаю своим усталым мозгом. Причем, именно из того, что совсем недавно услышал от наказанного за прелюбодейство Мещерякова. На мой взгляд, слишком жестоко наказанным кармой. Бескомпромиссным изъятием из его интимной жизни столь завлекательной коленно-локтевой позиции. В позитивном общении с прекрасной половиной прогрессивного человечества. Меня даже передёрнуло от такой превратности судьбы, которая оказалась гораздо безжалостней любой обструкции от самой суровой партийной организации. Но тут же вспомнил, что он, как и Локтионов, посоветовал мне попытать Алдарову. Её, кстати, надо будет прямо сейчас, после оперативки взять в оборот. Если у них с Капитоновой не всё ровно в отношениях, то неглупая Ирина Анатольевна не может не понимать, что новая замполитша Октябрьского РОВД рано или поздно прищемит хвост и ей. И корыстный мотив ей при этом совсем не понадобится. Задрочит она Иру за просто так. Из любви, так сказать, к искусству. Или я совсем ничего не понимаю в женщинах!

Дождавшись, когда Данилин даст отбой и следственный аппарат райотдела, облегченно выдохнув, вывалится в коридор, я пристроился к туго обтянутой казенной юбкой корме первой замши. Проигнорировав удивление Зуевой и, даже не оглядываясь на неё, я удалился, не отрываясь от интересующего меня объекта. Дойдя до кабинета Алдаровой, я без спросу протиснулся вслед за ней, когда она, открыв ключом дверь, зашла в свои владения.

Ирина Анатольевна, если и удивилась, то вида не показала, сохранив на лице безмятежность. На меня она смотрела, немного сузив глаза, но как и всегда, доброжелательно.

— Тебе чего, Серёжа? — отдалившись от двери, она раскрыла створку окна, а потом, шагнув в сторону, включила в розетку электрочайник, — Насчет ликёро-водочного дела хочешь посоветоваться? Кофе будешь?

— Кофе буду, спасибо! — не стал я беспричинно кокетничать и скромничать, — А посоветоваться я хочу не насчет ликёрки, а насчет Капитоновой. Ликёрка, хер с ней, мне пока не до неё! Уделишь минут двадцать?

Мудрить и играть с Алдаровой втёмную, было бы, мягко говоря, неправильно. Ирина баба умная и ушлая, а потому мою попытку поводить её за нос, вытягивая из неё компромат на Евдокию, она не оценила бы. Не любят умные женщины, когда их недалёкими курицами считают. Особливо, такие малолетние юнцы, как я. Я даже подозреваю, что и те тётки, которые не шибко умные, они тоже этого не любят.

— Двадцать минут, так и быть, уделю! — улыбнулась Алдарова, — Ты присаживайся, Серёжа!

Я придвинул стул поближе и уселся. Ирина поставила передо мной керамическую чашку, на две трети наполненную кипятком и щедро сыпанула в неё с ложки растворимого кофе. И замерла, глядя на меня вопросительно. Я молча кивнул на банку, которую она держала в руке и еще одна ложка ссыпалась в мою чашку.

— Сахар сам себе клади, — распорядилась хозяйка, творя себе питьё, так же, не скупясь на бодрящий порошок. — И спрашивай, чего ты там хотел?

В том же формате, как и Локтионову, я изложил свою проблему. В деталях описав предъявленные мне Капитоновой её бессовестные требования. Кривляться, до мелочей повторяя интонации Дуни я не стал, но сказанное ею я постарался передать с максимальной точностью. Мой многолетний опыт однозначно и настоятельно утверждал, что в таких ситуациях следует быть максимально объективным и честным. Как при повествовании о симптомах и прочих интимных нюансах на личном приёме у венеролога. Иначе результат так же, как и у писькиного доктора, будет далёк от желаемого.

— Ай да Евдокия! — покачала головой, как мне показалось с невесёлым восхищением, Алдарова, — Впрочем, чего это я, всё тобой сейчас описанное, вполне в её стиле. Узнаю брата Колю! Надо же, какая она молодец, эта наша Дуня!

Ирина в странно-улыбчивой задумчивости сделала еще пару глотков и подняла на меня глаза. А я, тоже глядя на неё, молчал и ждал продолжения нашей доверительной беседы.

— Уж ты извини меня, Корнеев, но должна тебе сказать, что ты меня не удивил. И даже не знаю, чем я тебе здесь могу помочь. Не буду тебя успокаивать, Серёжа. Если она в тебя вцепилась, то вырваться без потерь тебе будет сложно. И к общественности взывать в этой ситуации я бы тебе так же не советовала. Ни к чему тебе гусей дразнить своей трёхкомнатной сталинкой, в которой ты единолично барствуешь. Заклюют! В этом ты даже не сомневайся! Половина райотдела с жильём бедствует. Некоторые семьи с двумя детьми на четырнадцати метрах в общаге горе мыкают. С удобствами и с кухней в коридоре. А тут такая роскошь и вся в одну харю! Да еще в харю, извини меня, сопливого лейтенанта! Так что сочувствия от сослуживцев ты в этом вопросе не жди! Как раз тут все поймут не тебя, а Евдокию. И поверь, сразу же на твои хоромы слюну выделят. А после всеобщей ненависти очередников, которая неизбежно воспылает, Капитоновой будет еще проще тебя сломать. Тебе даже увольнение не поможет, потому что это долгая история. Да и толку тебе от увольнения никакого, если она уже запустит процедуру восстановления справедливости!

Первая заместительница начальника СО задумалась, забыв про свой недопитый кофе.

— Да уж, что ни говори, а рассчитала Евдокия Леонтьевна свою партию безошибочно. Ну это, если только ты срочно не женишься на женщине с двумя детьми! — подмигнув, не к месту заливисто хохотнула «хорошая баба» Ирина Анатольевна.

Я вдруг разозлился. И на беспредельную гиену Дуньку, и на разбитную веселушку Алдарову.

— Да иди ты! — не стал я изображать благовоспитанного джентльмена на приёме у английской королевы, — Ирина Анатольевна, вообще-то я к вам не за подъё#ками сюда пришел, а за помощью! — тут я всё же сосредоточился и постарался успокоиться, — Ир, ну чего ты изощряешься, мне и без твоего глумления тошно!

Я укоризненно и очень пристально всмотрелся в глаза Алдаровой. Вслух напоминать ей, благодаря кому она заняла своё нынешнее руководящее кресло, нужды я не видел. Баба она, действительно, неглупая и с памятью у неё до сегодняшнего дня тоже всё было в полном порядке.

— От меня-то чего ты хочешь? И кто тебе на меня указал? — она уже спокойно и без неуместного сейчас веселья задала свой вопрос. — Стоп! Ты вроде бы к нам из Советского перевёлся? Локтионов? — Ирина опять насмешливо посмотрела, как я торопливо прячу нос в кружку.

— Мещеряков, — не стал я нарушать данного Михалычу обещания и палить его первичную наводку. — Юрий посоветовал к тебе подойти. Сказал, что, если найду с тобой общий язык, то ты мне обязательно поможешь.

— Да чем же я тебе могу помочь, Сергей⁈ Даже при всём моём желании? — уже совсем серьёзно воскликнула Алдарова, — Тебе ведь, как я понимаю, компра на Капитонову нужна? А откуда она у меня? То, что было, так это всё уже давным-давно быльём поросло! И вспоминать её прошлые шалости, так это только людей смешить и самим подставляться! А нового у меня на неё ничего нет, да и быть не может. Мы же с ней почти десять лет никак не пересекались.

Я видел, что Ирина изъясняется со мной, не прибегая к лукавству. Мало того, это понималось и умом. Но отступать я не собирался. То, что вчера после бесед с Локтионовым и Мещеряковым мелькало в моей голове несочленяемыми обрывками, сейчас постепенно начинало состыковываться. Я снова вспомнил постулат незабвенного дедушки Мичурина. Агрономический старик умел не только скрещивать пестики с тычинками. Он и мысли формулировал на зависть античным мудрецам. И таки да, он был прав! В священной борьбе с Евдокией Леонтьевной Капитоновой за отдельную жилплощадь мы не можем ждать милостей от природы. Взять их, наша задача!

— Ир! Ну, ты же у нас не только очень красивая дама! Ты же намного круче просто симпатичной женщины! Красивых баб, Ирина Анатольевна, их и без тебя хватает! — пошел я к своей цели многократно проторённым путем бесстыдной и примитивной лести, — Ты же вдобавок еще и незаурядная умница, Ира! Ну, не даром же, про тебя все говорят, что ты самая умная женщина нашего Октябрьского РОВД!

— Ты, Серёжа, давай уже, прекращай! Ты лучше скажи, чего тебе от меня надо? — оборвала меня, всё же довольно зарумянившаяся от комплимента Алдарова, — И сказки свои ты при себе придержи, я женщина уже в том возрасте, когда таких, как ты насмешников, насквозь вижу.

— Эх, Ирина! — грустно покачал я головой, — Самые чистые, моей души порывы, ты прямо сразу и безжалостно на взлёте бьёшь! Ну, какой у тебя возраст⁈ К тебе же руки сами собой тянутся! Чтобы хотя бы притронуться и восхититься! — я изобразил взглядом томную экзальтацию, внутренне опасаясь, что нарвусь сейчас на благосклонную реакцию фемины с прокуренными зубами.

Женщина снова мило покраснела, но контроля, слава богу, над собой не утратила. Всё же я угадал, минуту назад одаривая её цветистыми дифирамбами. Она и в самом деле оказалась умницей.

— Серёжа, сынок, прекрати уже! — в её глазах снова появились насмешливые искорки, — Ты чего добиваешься? Чтобы Лида мне космы повыдирала⁈ Нет? Ну тогда уймись! Скажи лучше, чего ты там против Капитоновой задумал? Если смогу, то я тебе обязательно поспособствую, ты в этом даже не сомневайся!

Отринув казарменное веселье и поняв, что нужного градуса доверительности от Алдаровой удалось добиться, я придвинулся к ней еще ближе. И начал излагать свои мысли по существу, и более конкретно.

— Расскажи мне в подробностях, что она за человек? И о тех известных тебе паскудствах, которые за ней числятся, тоже расскажи. Кстати, Мещеряков мельком обмолвился, что у вас там, в Ленинском, что-то произошло. И вроде бы Евдокия тогда как-то нехорошо засветилась. Было такое или он перепутал всё?

— Не перепутал, — помотала головой Алдарова, — Давно это было, мы тогда с Дусей еще в Ленинском работали. В паспортном отделении инспекторами. — Ирина задумалась.

— Ну! — поторопил я её.

— Должна была приехать московская проверка, а в Комсомольском и еще в двух городских райотделах обнаружился полный бардак в паспортном учете. Со всех РОВД, где все было в порядке, собрали по два-три инспектора и аврально бросили на усиление, чтобы косячным паспортным отделениям «хвосты» быстро подчистить. Мы, то есть, я, Капитонова и Шура Мальцева попали в Комсомольский. Дуня у нас старшей была. Тамошний начальник РОВД нам пообещал, что, если успеем порядок навести, то он нас премирует талонами в Дворец бракосочетаний. Этот Дворец и сейчас на их территории расположен. Сам понимаешь, импортная обувь по доступной цене, это тогда был самый лучший стимул для нас. Особенно, при окладах простых паспортисток. Хоть и аттестованных.

Ирина поднялась и, пройдя к подоконнику, снова включила чайник. Вернувшись за стол, она достала из верхнего ящика сигареты и закурила.

— И? — не дождавшись продолжения, я её нетерпеливо поторопил.

— И ничего! — развела руками женщина, — Работу мы выполнили, а талонов так и не получили. Мы с Мальцевой к Дуне с вопросами, а она нам отвечает, что ничего ей не дали. А месяца через три, уж не помню как, но выяснилось, что не обманул нас тогда начальник Комсы и, что все обещанные талоны он нашей старшей Дуне добросовестно вручил.

Алдарова снова поднялась к закипевшему чайнику.

— Будешь еще кофе? — обернулась она ко мне.

Я отрицательно помотал головой и выжидающе уставился на хозяйку кабинета.

— Ну, мы с Мальцевой, все из себя такие возмущенные, бегом к Капитоновой. С нехорошими вопросами насчет нашей импортной обуви, — правильно поняв мой взгляд, продолжила жертва вульгарного кидняка, — Где наши талоны, спрашиваем её. А она нам в ответ без всякого смущения отвечает, что отдала нам их! Представляешь?

Я кивнул, давая понять, что представляю.

— Я тогда молодая была и очень уж переживала по поводу той её подлости. До сих пор помню, какие классные югославские туфли в салоне на витрине стояли! — наливая себе в чашку кипяток, улыбнулась Ирина, — И вот, что я тебе еще скажу, Сережа! — тряхнув головой, будто отгоняя наваждение, вдруг повернулась ко мне она, — Дуня, насколько я помню, жила со своей свекровью. Муж у неё, кажется, от прободной язвы умер. И жили они со свекрухой обе в одной комнате. Я даже раза два у неё там была. Капитонова все время жаловалась, что бабка живучая и помрёт нескоро. Это я к тому, что она, скорее всего, сама на твои хоромы нацелилась! Ты не поленись, спустись в дежурку и загляни в книгу адресов! Если там указан её старый адрес по Первомайской, то тогда совсем плохо твоё дело, Корнеев!

— Да ну! — засомневался я, — Быть такого не может, чтобы она за десять лет себе квартиру не получила!

— Это почему же не может? — усмехнулась Алдарова, — Еще как может! У них большая комната была. То ли двадцать пять, то ли двадцать шесть метров. Это даже на двоих выше нормы. С такой жилплощадью никто Дуню на учет не поставит. Ни тогда, ни даже сейчас! Это я тебе, Корнеев, как бывший работник паспортной службы, ответственно заявляю! Она по этому поводу, помню, как раз частенько скулила. Так что, если она по-прежнему всё в той же коммуналке тоскует, то тебе, Корнеев, сейчас самое время разведёнку с двумя детьми искать! — вновь взялась потешаться надо мной мадам Алдарова.

— Типун тебе на язык! — опять расстроился я, всерьёз засомневавшись в разумности Ирины Анатольевны, — Как у тебя язык-то поворачивается мне такое предлагать⁈ Ты лучше еще что-нибудь мне про эту добрую женщину расскажи!

— Я, Серёжа, плохое стараюсь не запоминать! — вздохнув, назидательно сообщила мне эта желтозубая и все-таки очень неглупая женщина, — Евдокия постоянно с кем-то конфликтовала, но сам понимаешь, сколько с тех времён воды утекло! Помню, что когда она продуктовые наборы в райотделе распределяла, то постоянно кому-то чего-то не хватало. То палки колбасы, то коробки конфет. А до неё, заметь, такого никогда не было. Наоборот, каждый раз оставалось лишнее, поскольку всегда с запасом брали. Излишки потом все желающие выкупали или многодетные.

В не единожды контуженных мозгах засверкал салют. Как у богатых нефтяников на день их города. В моей голове наконец-то всё сложилось. Но, правда, опять осталось еще уговорить дочку Рокфеллера. Хотя, это уже незначительные мелочи, которыми можно пренебречь…

— Ира, какая же ты молодец! Душа моя, ну вот почему у тебя нет двоих чумазых ребятишек⁈ — вскочил я со стула, — Я бы прямо сейчас на тебе женился! И не менее двух раз!

Плечи Алдаровой моментально поникли, а со щек сошел уже прижившийся на них румянец. И глаза её подёрнулись блёклой поволокой.

— Ты, Корнеев, давай-ка иди отсюда! — полностью утратив с лица благожелательность, сквозь зубы глухо предложила мне Ирина Анатольевна. — Пошел вон, я сказала!

До меня двумя секундами раньше уже дошло, что в щенячьем радостном запале я совершил непозволительную глупость. Походя и без какого-либо злого умысла причинив Ирине боль. Была бы она мужиком, то крайнюю мою фразу можно было бы сравнить с ударом по яйцам во время дружеской беседы. Я царапнул ржавым гвоздём по, возможно, самой её воспалённой ране. Несдержанность юного полудурка снова вылезла именно там, где ей не было места и где её не ждали.

— Ира, ты, ради бога, прости меня! Я идиот и у меня слова порой опережают разум. Извини, пожалуйста!

Я развернулся и, поминая непечатными словами юного олигофрена в себе, вышел из алдаровского кабинета.

Глава 17

Выйдя из кабинета незаслуженно обиженной мною женщины, я, досадуя на себя и утопая в чувстве вины, двинулся по коридору в сторону своего «аппендикса». Свернув за угол, неожиданно уткнулся в Зуеву. Которая, будучи в смятенных чувствах стояла за поворотом и кусала губы, сжимая кулачки на уровне условно предполагаемой груди.

Увидев меня, она резко развернулась на каблуках и кинулась к двери своего кабинета.

— Лид, а у тебя где-нибудь под Саратовом тётки случайно нет? — само собой вырвалось у меня.

Зуева затормозила и так же резко обернулась. Её, уже стеклянные от слёз глаза, с непониманием и тревогой уставились на меня.

— Нет! — не переставая смотреть на меня с удивлением и жгучей обидой, покачала головой моя начальница, — А при чем тут Саратов и причем моя тётка? — её взгляд уже явственно становился ледяным и колючим.

— Жаль! — искренне огорчился я, — Если бы где-нибудь под Саратовом у твоей тётки воспитывались пара твоих малюток, прижитых во грехе и блуде, я бы прямо сейчас сделал тебе предложение! Подвела ты меня, Лида! Ох, как сильно ты меня подвела!

Тяжело вздохнув, я обошел застывшую от удивления и растерянности посреди коридора Лидию Андреевну. И отомкнув ключом дверь, скрылся в своём кабинете, где меня ждали тоска и тягомотная рутина. Вместе с уймой скучных бумаг и неотложных следственных действий.

Я снова ошибся. Безмерно заинтригованная Зуева не заскочила в мой офис через пять минут, как я предполагал. Не заскочила она и через десять. Она проявилась, когда я уже достал и разложил на столе пока что неподшитое уголовное дело. То самое, которое спиртовое. Лида позвонила по внутренней линии и официальным голосом потребовала меня в свой кабинет. Вместе с материалами по ликёро-водочному заводу.

Пока она листала дело и задавала вопросы, я, отвлекаясь на пояснения, продолжал выстраивать в голове комбинацию по защите своих рубежей от беспредельного наезда Капитоновой.

— Лида, а кто у нас в РОВД заказами занимается? — бесцеремонно прервал я очередной приступ служебного любопытства Зуевой.

— Мухортов раньше этим занимался. Бывший наш замполит, с которым ты не поладил! — недовольная тем, что я её перебил, раздраженно ответила начальница, — Из-за тебя, Корнеев, третий месяц уже нет продуктовых наборов у наших сотрудников!

— Любимая, да я-то здесь каким боком? — мягко возразил я рассерженной барышне, — Разве это я заставлял этого, прости господи, Мухортова афёры с книжками крутить и жуликов от уголовной ответственности отмазывать? Лида, ты ведь, какой-никакой, а всё же следователь и должна видеть причинно-следственные связи между событиями! Хотя бы самые очевидные! — снова, сам того не желая, я немного перегнул палку в своей полемике с руководством.

— Я? Это я-то какой-никакой следователь⁈ — задохнулась от праведного возмущения Лидия Андреевна, — Да кто ты такой, чтобы мне это говорить⁈ Сопляк! Недоучка!

Вскочив со стула и схватив со стола первое, что ей попалось под руку, она швырнула в меня, целясь в самое уязвимое моё место. В голову. Хорошо еще, что это не был подарочный вариант мини-бюста Владимира Ильича Ульянова-Ленина-Бланка. Он, пусть и был не велик, как тот, что в ленкомнате, но, сука, всё равно чугунный! Хотелось все же думать, что, даже находясь в запальчивости, Лида меня таки пожалела. Знать, потому и швырнула в меня не идолом краснопузых язычников, и не каменным письменным прибором, а всего лишь ополовиненной пачкой печенья, лежавшей перед ней еще до моего прихода.

Настала пора воспользоваться достигнутым эффектом и тоже слегка обидеться. Зря что ли я драконил любимую девушку⁈

— Теперь, Лидия Андреевна, даже если вы мне своих внебрачных деток явите, то жениться на вас я поостерегусь! — стряхивая с себя крошки, сурово пригрозил я, — Так-то я и раньше знал, что вы девушка темпераментная, но никак не думал, что настолько. Теперь я, пожалуй, и от оральных ласк с вашей стороны воздерживаться стану! Мало ли, что вам в голову взбредёт, уж больно злая вы женщина, как оказалось!

— Сволочь ты, Корнеев! — только что выплеснув на меня свои пылающие эмоции, обессилено выдохнула Зуева, — Нет у меня никаких детей. Ни брачных, ни внебрачных! А хоть бы и были, ты всё равно никогда на мне не женишься! — выпалив последнюю фразу, Лида замерла, напряженно косясь в мою сторону. Полагаю, надеясь на мои горячие опровержения её слов.

— Как скажешь, душа моя, как скажешь! — отряхнувшись, как следует, я послушно согласился с её, наполненным пессимизмом предположением. — Думаю, ты права и нам не следует спешить с брачными ритуалами! Но, давай, хотя бы поцелуемся?

Не давая руководству опомниться, я шагнул ближе и, притянув к себе начальницу за тугие ягодицы, продолжительно и с чувством глубокого удовлетворения её поцеловал. Поскольку сопротивление Лидии Андреевны показалось мне неискренним и даже символическим, я произвёл контрольный поцелуй, который продлился вдвое дольше.

— Чего ты у Алдаровой делал? — отдышавшись и поправляя прическу с юбкой, начала пытать меня Зуева, — Зачем ты к ней попёрся? Чего тебе еще не хватает?

— Знаний, Лидия Андреевна. Мне чертовски не хватает знаний! — с предельной честностью ответил я начальственной ревнивице. — Сама же меня только что недоучкой обозвала. Обидно мне Лида!

Перемалывая языком словесную шелуху, я торопливо размышлял, стоит ли посвящать Зуеву в суть задуманного. Решил, что хуже уже не будет, если сам расскажу ей о наличии квартиры и о посягательстве на неё Дуни-комиссарши. Да и ни разу не дура моя начальница, чтобы в затеянной мной оперативной игре, позволить использовать себя втёмную. Чего доброго, еще взбрыкнёт в самый ответственный момент!

Сходив к двери и заперев её на защелку, я вернулся к Лиде и усадил её к себе на колени. После чего ознакомил её с фактом бесчинства Капитоновой по отношению ко мне.

Прежде, чем возмутиться вопиющей подлостью Евдокии Леонтьевны, Лида продолжительное время охала и ахала, переживая новость о наличии у меня трёшки.

Наблюдая её ажитации, я по-другому начал осмысливать слова Алдаровой о том, как воспримут наличие у меня данной роскоши, обделённые жильём сослуживцы. Похоже, что Ира была права на все сто процентов.

— А причем тут Саратов, тётка и дети? — вернулась к прежним вопросам Зуева, — Тебе срочно нужно кого-то прописать в эту квартиру? — мигом сообразила она, подтвердив мою высокую оценку её недюжинного интеллекта. — А продуктовые наборы тебе зачем? У тебя же связи в торговле и с продуктами тоже все хорошо?

Нет, с пониманием и вычленением причинно-следственных связей у Лидии Андреевны всё очень даже прекрасно. Следователь она на все пять баллов!

— Об этом я тебе тоже расскажу, но немного позже, — пообещал я подруге, поглаживая её по заднице, — Я тебе сейчас одну бумажку продиктую и ты с ней к Дергачеву сходишь. Ты не волнуйся, бумажка хорошая и Дергачев тебе её обязательно подпишет!

Согнав Лиду с колен, на которых она пригрелась, я придвинул к ней машинку и начал надиктовывать текст. Скептически поджав губы и поглядывая с недоверием в мою сторону, женщина, тем не менее, послушно стучала по клавишам.

— Ты, душа моя, не коси лиловым глазом! Ты, главное, у начальника РОВД эту бумажку подпиши, а положительное решение по ней я обеспечу, даже не сомневайся!

Закончив, Зуева воззрилась на меня.

— Насколько я знаю, Мухортов всегда одной подписью начальника обходился, зачем тут еще Капитонова? — всё же не удержалась от лишних вопросов любопытная мадам.

Я молча приподнялся со стула и выкрутил из машинки отпечатанный лист.

— Теперь иди к Дергачеву, пока он не свалил куда-нибудь! А уже потом к Капитоновой, пусть тоже свою закорючку поставит. Так надо, Лида, иди уже! — похлопал я посыльную по ярко выраженному крупу. — И скажи, если будут спрашивать, что ты уже договорилась насчет харчей!

Пожав плечами и недовольно поджав губы, моя строгая начальница удалилась к вышестоящему руководству. А я, не удержавшись от печального вздоха, снова принялся изучать лежащие на столе материалы уголовного дела, находящегося в моём производстве. Время, как песок сквозь пальцы утекает, а понимания, что делать, куда бежать и кого хватать, у меня, как не было, так и нет. И пятница совсем не за горами.

Мне показалось, что прошло минут пять, не больше, когда вернулась Зуева. Но взглянув на часы, я с удивлением отметил, что отсутствовала она почти полчаса.

— Подписали! — сообщила мне довольная своим успехом Лида, — Дергачев подписал и Капитонова. Только Евдокия Леонтьевна потом еще минут пятнадцать выспрашивала, с кем у меня договорённость насчет продуктов.

— Нахер Дуню! — без малейшего чинопочитания отмахнулся я, — Тоже мне дознатчица! Будет приставать, скажи, что всё на личных контактах. И, что свои связи ты сдавать не намерена! Поняла? — я строго оглядел с ног до головы жопастую, но к сожалению, не шибко сисястую Лиду.

Ответом мне послужил не очень уверенный кивок.

— Дверь закрой на защелку и сюда иди! — я похлопал себя по коленям, — Ты мне нужна, как женщина!

Послушно тронувшаяся было к двери Зуева, замерла и, округлив глаза, отчаянно замотала головой. Поняв, видимо, меня превратно. Ох уж эти женщины, вечно у них только об одном все мысли!

— Экая ты бесстыдница! Ты о чем подумала-то⁈ Эх, Лида, Лида! — осуждающе покачал я головой, — Мне с тобой проконсультироваться необходимо и только!

Немного успокоившись, моя командирша выполнила все мои указания и начала делиться со мной специфической информацией.

— Только ничего у тебя не получится! Слишком жирно будет! — поёрзав выпуклой задницей по моим чреслам, попыталась поделиться со мной своим пессимизмом Зуева, — Вот посмотришь!

— Посмотрим-посмотрим… — задумавшись о своём, вторил я ей, не пускаясь в возражения, — Я на час отлучусь по этому поводу? — вопросительно ткнул пальцем я в бумажку.

— Езжай! — милостиво согласилась Лидия Андреевна, — Но я всё-таки не понимаю, как всё это между собой связано. Твоя квартира, Капитонова и эти заказы! Мне кажется, Серёжа, что ты заигрался со своими интригами! Смотри, как бы всё это для тебя еще большей бедой не обернулось! Вот скажи мне, откуда у тебя такая уверенность, что тебе столько дефицита отвалят? — начальница с сожалением заглянула мне в глаза.

— Интуиция, Лида! — с твёрдой решимостью, заверил я её, — А интуиция, это тебе не менструация, она подводит гораздо реже!

— Да ну тебя! — соскочила с моих колен руководительница, — Всё, езжай, мне тоже работать надо!

— Сергей, ну имей же совесть! — тонкие ноздри Шевцовой раздувались, как у пробежавшей два круга призовой лошади, — Ну ладно эти, указанные в письме позиции! Но ты же совсем меры не знаешь! Ты, что, ты в спекуляцию решил удариться? — Светлана Сергеевна смотрела на меня с нескрываемым укором, — Я всё понимаю, такие траты с мебелью, но, Серёжа, ты же милиционер! Вот чего я от тебя не ожидала, так именно этого!

Я молча сносил оскорбительные инсинуации царицы прилавков и дефицита. И ждал, когда она выдохнется. Вступать в пререкания с женщиной до того, как она выскажется, я не хотел. Пусть наговорит мне обидных слов побольше, ей же потом стыднее будет.

— Если для вас, уважаемая Светлана Сергеевна, моё честное слово чего-нибудь значит, то я вам обещаю, что никакого гешефта я не собираюсь поиметь! Ни рубля! — вступил я в разговор, когда пауза стала густеть.

— Про продукты я даже не говорю! — я отвечал честным взглядом недоверчивым глазам Шевцовой, — И потом, вы всё очень легко сможете проверить! Я вам обязательно дам такую возможность. Чуть позже я объясню, в чем смысл этих, на первый взгляд, сомнительных нюансов. Да, это нужно лично мне и мой интерес в этой операции присутствует. Но никакой наживы с целью дальнейшей перепродажи, я не планирую! В этом вы можете быть уверены, Светлана Сергеевна!

Начальник городского Управления торговли немного успокоилась и смотрела на меня чуть добрее.

— Серёжа, но в любом случае, триста пар, это абсолютно нереально! — я чувствовал, что торговая фея уперлась явно не из-за жадности, — Пойми, я не хочу скандала! А скандал обязательно будет, если я тебе отдам столько дефицита. Ты сам понимаешь, что такую информацию не скроешь. И номенклатура, которую ты просишь, никак не входит в привычный ассортимент продуктового заказа! — продолжала призывать меня к порядку и здравому смыслу Шевцова.

— Я понял вас, Светлана Сергеевна! — поднял я руки, сдаваясь под напором столь убедительной женщины, — Я понял, что триста никак нельзя, а двести можно? Если нужно, то я готов прибавить к номиналу стоимости процентов пятьдесят!

— И двести нельзя, Сергей, и сто тоже нельзя! — устало, но решительно подрубила мои аппетиты женщина, — Только ради нашей дружбы, Серёжа, отдам тебе семьдесят единиц! И, разумеется, по госцене!

Мы торговались с Шевцовой, как цыгане-барышники уже около часа. И вот наконец-то пришли к знаменателю. Если с продуктами питания, указанными в письме, подписанным начальником Октябрьского РОВД и его заместителем по политработе, проблем почти не было, то с дефицитными женскими колготками из фашистского капрона случился затык.

Даже при немалой цене в семь рублей, капроновые колготки производства ГДР были страшным дефицитом. И я хорошо понимал свою торговую благодетельницу. Ей было, чего опасаться. Даже с учетом того, что указанный непродовольственный товар вполне официально и по полной стоимости достанется милицейским дамам или женам милиционеров. Потому что отпуск товаров со склада, предназначенных для розницы, на данном отрезке советской эволюции был предусмотрен статьёй уголовного кодекса РСФСР. И пусть там всего-то год ИТР, то есть, исправительно-трудовых работ, но это полноценная судимость!

— У меня к вам просьба, Светлана Сергеевна! — приступил я к главному, — Весь смысл в том, чтобы накладные на продуктовые наборы и на эти колготки были оформлены по отдельности! Это для меня очень важно! Можно будет так сделать? — я склонил набок голову и смотрел на Шевцову, как бездомный пёс на рубщика мяса.

— Хорошо, их оформят по отдельности! — пообещала золотая женщина всех времён и народов. — Это всё?

— Почти всё, Светлана Сергеевна! Почти! — продолжал я грузить своими проблемами Шевцову.

— У меня есть основания предполагать, что завтра или послезавтра, с этой бумагой к вам явится добрейшая женщина по фамилии Капитонова. Чтобы познакомиться и подружиться с вами. Так вот, пусть для неё будет приятным и неожиданным сюрпризом те самые семьдесят пар чудесных и таких супердефицитных немецких колготок. Это можно будет сделать?

Уже давно переставшая удивляться при общении со мной Шевцова, молча кивнула головой.

— А кто она эта женщина по фамилии Капитонова? — задала мне вопрос начальница торговли города, делая какие-то пометки в лежащем перед ней на столе блокноте.

— Она новый заместитель начальника нашего Октябрьского РОВД. По политработе. Евдокией Леонтьевной её зовут, — услужливо разъяснил я тёмную Дунькину сущность.

— И было бы совсем хорошо, если бы она не знала о моём участии наших с вами переговорах!

Для пущей убедительности я даже приложил правую ладонь к груди. К тому месту, где у нормальных людей расположено сердце. Впрочем, я подозревал, что и у ментов оно где-то там же.

— Мне кажется, я тебя поняла, Серёжа, — грустно улыбнулась мне Шевцова, наверняка заблуждаясь относительно затеянной мною авантюры. — Хорошо, эта твоя Капитонова не узнает, что ты участвуешь в добыче продуктов для вашего РОВД.

— Тебе, кстати, мебель уже собрали? — оживилась моя благодетельница, — Пригласишь посмотреть, как выглядит по-настоящему шикарная квартира, обставленная не менее шикарной мебелью?

Мне очень нравилось, что Шевцова искренне радуется за меня, за мой комфорт и за моё благосостояние. А то, что она радуется искренне, было видно невооруженным глазом.

— Конечно, приглашу! — от души заулыбавшись, пообещал я, — Вот в эти выходные соберут и приглашу! И вас, и Марину с Викой! Но, Светлана Сергеевна, вы же помните, что одна спальня у меня так и осталась без мебели? — решил наглеть я до упора. — Готов внести предоплату!

Глава 18

Отступление. Лида и Дуня.

Замначальника следственного отделения Октябрьского РОВД Зуева шла по коридору в сторону кабинета замполита. Вернее сказать, и. о. замполита Капитоновой. Но всё того же доблестного Октябрьского райотдела. Шла и, едва шевеля губами, неслышно упражнялась в нецензурной словесности. Всё произошло именно так, как и предрёк её шебутной подчинённый лейтенант Корнеев. Её такой неудобный и несговорчивый, но от этого не менее желанный и, очень хочется верить, потенциальный жених. Это пока. А потом, когда-нибудь и муж. В этой счастливой перспективе Лида была почти уверена. В плане создания с Корнеевым ячейки общества, то есть. И думать иначе она не хотела.

Вот, если бы еще Сергей не был таким хитро-мудрым и чудовищно упрямым! Правильно говорят, что от лишнего ума всегда случается всяческие беды и трудности. Большие или маленькие, но всегда. Эту непреложную истину отметил даже школьно-программный Грибоедов. Который так же, как утверждает Большая советская энциклопедия, был большим умником. Может, потому и кончил очень уж плохо. Впрочем, теперь-то понятно, почему Корнеев привередничает и не переселяется к ней. Имея трёхкомнатную квартиру, было бы глупо перебраться в однушку. А Серёжа далеко не дурак. Ох, не дурак этот Корнеев…

И вот опять, в очередной раз он всё безошибочно просчитал. Часа через три после того, как Лида зашла за подписью к Евдокии Леонтьевне, оная перезвонила ей по внутренней линии и пригласила к себе. Дабы уточнить мелкие организационные подробности насчет продуктовых заказов. Во всяком случае, именно эту версию ей по телефону озвучила Капитонова. Надо сказать, что к этому времени Корнеев уже давно вернулся из городского Управления торговли и вручил Лиде райотдельскую челобитную с положительной визой руководителя ТОРГа. Санкционирующей выдачу представителю Октябрьского РОВД трёхсот продуктовых наборов. За наличный расчет и в полном соответствии с указанным в письме дефицитным ассортиментом.

— Проходите, Лидия Андреевна! Проходите и присаживайтесь! — и. о. любезно указала Зуевой на стул. — Хочу сразу вас поблагодарить за вашу активность! И отдельно отметить, что вы очень вовремя проявили инициативу с продуктовыми заказами для наших сотрудников! Я узнавала, говорят, что личный состав РОВД не получал их уже более двух месяцев. Это так, меня не ввели в заблуждение? — неудачно изобразив приветливую улыбку, Капитонова поверх очков уставилась на Лиду.

— Почти три месяца ничего не было. — Зуева осторожно кивнула, отводя взгляд от очков сидящей напротив кобры. Так совсем недавно Дусю назвал Корнеев.

А еще Сергей её предупредил, чтобы она не слишком распахивала душу перед Капитоновой. Да, есть у Лиды связи в городском ТОРГе. А, значит, и есть возможность помочь сослуживцам с харчами, которых в свободном доступе практически не бывает. И ТОРГовские персоналии пофамильно лучше не называть. Тем более, что Зуевой они и неизвестны. А когда комиссарша потянет одеяло на себя, а она его, как заверил Сергей, обязательно потянет, и начнёт настаивать на передаче «вкусного» письма ей для дальнейшей работы по нему, особо упираться не стоит. И после недолгого сопротивления это письмо следует Евдокии Леонтьевне уступить.

— Даже таким женщинам следует изредка уступать и иногда доставлять глубочайшее удовлетворение! — подмигнув Лиде, выдал странную фразу её нахальный подчинённый.

Но Зуевой отчего-то уступать не хотелось. И дело даже не в сверхлимитных палках полукопченой колбасы и банках зелёного горошка. Просто ей не хотелось уступать Капитоновой. Наверное, это и называется той самой вожжой, которая, так уж случается, иногда попадает под хвост. В том числе и таким дисциплинированным сотрудникам, как Лида.

— У вас, Лидия Андреевна, я знаю, должность хлопотная и времени на возню с продовольственными заказами вряд ли хватает, — и. о. замполита сделала постное лицо, — Я готова помочь в этом вопросе и все рабочие моменты по распределению заказов могу взять на себя. Думаю, вы понимаете, что руководителям подразделений РОВД со мной спорить будет труднее. Наверняка при распределении ассортимента дефицитных продуктов возникнут разногласия между службами.

Капитонова, крутя в пальцах авторучку, пыталась придавить Зуеву взглядом.

— Не возникнут разногласия! — Лида умела выдерживать и не такие «дуэли» в подобного рода гляделках. — Не будет между службами скандалов! И споров тоже никаких не будет!

— Это еще почему? — не сочла нужным скрывать своего раздражения и. о. начальника политчасти. — Сотрудники Октябрьского РОВД настолько равнодушны к дефицитным продуктам? — Евдокия Леонтьевна насмешливо скривилась в ухмылке.

— Я не знаю, равнодушны они к тем продуктам или нет, но мне точно известно, что по каждой позиции заказов предусмотрен запас с превышением от списочного состава РОВД. А с учетом отпускников, больных и так далее, этот резерв еще больше увеличится. Не будет разногласий, товарищ капитан! Еще и лишнее останется! — Зуева с едва заметным торжеством спокойно смотрела в стёкла очков замполитши и без усилий держала покер-фейс не понимающего подвоха, но добросовестного исполнителя.

Недоназначенная пока еще главным политруком районной милиции мадам Капитонова раздраженно поморщилась. При помощи намёков и полутонов прибрать к рукам процедуру раздачи слонов коллективу у неё не получалось. Но и остаться за скобками этого увлекательного процесса она тоже никак не могла. Чисто по партийным соображениям. Потому что сам незабвенный Ленин в своих трудах поучал своих соучастников, заявляя, что социализм, это прежде всего учет и контроль за трудом и распределением продуктов. И как раз здесь, в части, касающейся распределения дефицитных продуктов, коммунист Капитонова была самым верным ленинцем в конкретном Октябрьском РОВД. Или ленинкой. Не суть, главное, чтобы были продукты. И чем они дефицитнее, тем вернее, и незыблемей ей виделось учение Ильича.

— Товарищ Зуева, поверьте мне, я лучше знаю, как лучше! — вместе с тавтологией добавила металла в голос почти замполит Капитонова, — И потому, я вас попрошу безотлагательно передать мне письмо относительно продуктовых заказов! В конце концов, это моя подпись стоит под этим документом!

Квартира, женщины и курицы.

Лида молча встала из-за стола и вышла в приёмную. А ведь Сергей её предупреждал, что примерно так и будет. Он именно так и сказал — «Дунька у тебя это письмо отберёт, но ты с ней не спорь!». И потому, в принципе, она была готова к такому результату общения с товарищем Капитоновой. Однако неприятный осадок от нехорошего разговора с политической начальницей у неё остался. И, несмотря на хорошее воспитание, и неприятие нецензурной лексики, материться ей, почему-то хотелось еще сильнее, чем прежде.

Перед тем, как зайти в свой кабинет за продуктовым прошением, неспокойная Зуева ворвалась в кабинет своего будущего супруга. Супруга будущего, но уже сегодняшнего манипулятора её чувствами и поведением.

— Знаешь, что, Корнеев⁈ — с порога и, совсем не сдерживаясь, возопила она, — Не смей меня больше использовать в своих мерзких интригах! У меня и без того нервы не железные! Эта твоя Капитонова и вправду форменная нахалка! Надо же! Она, гадина такая, пальцем не шевельнула, а почему-то решила снять все пенки! Требует, чтобы я подписанное письмо, которое ты из ТОРГа привёз, ей отдала! Вот скажи, зачем ты меня к ней посылал за подписью? Там бы одной дергачевской хватило!

Я с облегчением разогнулся и откинулся от стола с бумагами на спинку стула. От пыльной следственной «бухгалтерии» уже давно тошнило, а тут такой, вполне себе легитимный повод отвлечься.

— Ты о чем так переживаешь, душа моя? — я с удовольствием рассматривал возмущенную фурию, втиснутую в мундир милицейской капитанши, — Надо полагать, это ты с Дуняшей Капитоновой конструктивно пообщалась? Я правильно понимаю?

— Да пошел ты! Вместе со своей Дуняшей! — Зуева по-собачьи оскалилась и не дойдя до моего стола, дёрнулась на выход, — Зайди и забери два дела! Данилин тебе отписал! — не оборачиваясь, со злорадством выкрикнула она.

Память услужливо достала из информационного чулана прошлой жизни понимание ситуации. Так было всегда в эпоху чрезвычайно развитого, но такого, сука, голодного социализма. Тот, кто занимается в РОВД распределением продуктовых заказов, почти всегда имеет возможность дополнительно обогреть сослуживцев своего подразделения. Или тех, у кого спиногрызов в семье было с избытком.

Вот и вскипел зуевский разум возмущенный. Правильно оценивший морально-деловые качества мадам Капитоновой. Видимо, что-то Лида разглядела в Дуньке-комиссарше, чтобы разувериться в том, что та что-то выпустит из своих загребущих лап. Из того, что останется после справедливого дележа харчей среди районных ментов голодного Поволжья. Если по-хорошему, то надо бы, конечно, Зуеву успокоить. Чтобы сердце не рвала за обделённых доппайком подруг. Но никак нельзя. Лишняя информация для женщины, это всегда риск срыва комбинации. И её дополнительные умственно-душевные метания. Что, в свою очередь, никак с моим представлением о гуманности не согласуется. А потому, исходя из принципов человеколюбия и гуманизма, я встал из-за стола, с хрустом потянулся и пошел к Зуевой за двойной порцией макулатуры. И за тем, чтобы погладить её по голове. Или по заднице. Тут уж как фишка ляжет.

Фишка не легла никак, кабинет начальницы встретил меня закрытым замком двери и безответной тишиной.

Посмотрев на наручные часы, я двинулся в сторону кормораздачи. В столовой мне удалось присоседиться к Гусарову и Гриненко, стоявшими в посредине голодной очереди. В последнее время мы частенько вкушали обеденных яств за одним столом, может, поэтому народ поверил, что я изначально был с ними и сегодня.

— Вы в своём «углу» деньги уже сдали? — безмятежно поинтересовался я, двигаясь с подносом вдоль раздачи.

— Какие деньги? — подозрительно и по-семитски ответствовал мне Гусаров вопросом на вопрос.

— Деньги на продуктовые наборы, — без выражения произнёс я и поставил на поднос салат, а затем скромно умолк.

Очередь спереди и сзади заволновалась. Всем захотелось знать, что в этих наборах и когда состоится выдача. Про стоимость не спросил ни один. Даже женщины.

Чувствуя себя чтецом сводки Совинформбюро, я начал голосом почти Левитана выдавать на гора информацию.

— Палка полукопченой колбасы, большая бройлерная курица, банка майонеза, банка зеленого горошка и что-то еще! — продекламировал я то, что помнил из списка, забыв всего один или два пункта.

Курицу я в этот перечень включил умышленно и еще на стадии планирования данного активного мероприятия. Чтобы как можно жестче сократить время раздачи гастрономических благ. Куриный скоропорт не позволит Дуне погрязнуть в осторожных сомнениях. Равно, как и её психология гиены-сквалыжницы не позволит ей отказаться от столь жирной приманки. Я не поленился и навел некоторые справки в бухгалтерии и в кадрах. Разница между находящимся в строю личным составом и запрошенным мной у Шевцовой провиантом, составляла по моим грубым прикидкам более тридцати заказов. По нынешним скудным диетическим временам, это неплохой продовольственный актив. Почти золотой запас.

Услышав оглашенный список, народ в очереди заволновался и взроптал. Всё громче и громче удивляясь, что почему-то никто никому ничего не объявляет. По столь животрепещущему поводу. А ведь прежде заранее вывешивали объявление и предупреждали! Чтобы подогреть настроение масс, я ненавязчиво упомянул традиционно отсутствующую в столовой Зуеву. Мысленно и в очередной раз, попросив у неё прощения. Хорошо понимая, что вот прямо сейчас, торопливо поглотив первое-второе и компот, народ ринется к ней за хлебом насущным. Чтобы как можно быстрее и непременно сегодня принести в семью дохлую бройлерную курицу. А не тощий и синюшный трупик умершвлённого цыплёнка с посмертно когтистыми лапами и желтым клювом в полголовы. И стоимостью в девяносто две копейки за кило означенных когтей.

Воспользовавшись волнениями масс и реализовав свой статус благовеста, я протиснулся к кассе и оплатил стоимость своих белков, жиров и углеводов. Оглянувшись на застрявших в массах оперов и решив их не дожидаться, пошел к столику у окна, чтобы уже начать питаться.

— Скажи, это правда? — раздалось сверху. Подняв глаза от борща, я упёрся ими в стоящую надо мной Тонечку.

— Всё врут, никому не верь! — быстро, но решительно отрёкся я от всего сразу, что бы Антонину ни интересовало в этой жизни и вернулся к поглощению борща.

— Это ты сейчас врёшь! — не поверив мне, девушка села напротив, — Девчонки из паспортного говорят, что у тебя трёхкомнатная квартира! — уличающим тоном начала она разоблачение меня, — И еще они говорят, что ты в ней прописан один!

Ну, Капитониха, ну сука! Своими хищническими потугами спровоцировала волнения в умах. И эти курицы из паспортного отделения тоже хороши! Исправно сдетонировали и понесли завистливое веселье в стройные шеренги личного состава. Как всё-таки права оказалась Алдарова! Ну какое им всем дело до того, какая у меня квартира! Будь она из трёх, четырёх или даже из восьми комнат⁈ Это ж насколько вдаль выпал я из менталитета нынешних нравов и воззрений! И не дай мне бог в них вернуться!

— Эй! — дёрнула меня за рукав Тонечка, — Ты уснул что ли? Чего молчишь?

— Антонина, что ты хочешь от меня услышать? — попытался я вернуться из задумчивости к прерванной трапезе.

— Я тебя спросила, в гости пригласишь? — барышня настойчиво заглядывала мне в глаза, не давая опустить их в тарелку, — Чего ты молчишь?

Аппетит у меня начисто пропал в одну секунду. Надо было срочно спасаться. А еще мне жутко захотелось с особой жестокостью задушить Евдокию Леонтьевну Капитонову. И еще кого-нибудь. Из паспортного отделения, например. Но это всё потом, это всё позже…

— Экая ты меркантильная, Антонина! — повысил я голос, — Пока был бездомным, то был тебе не нужен! Никакой взаимности не было с твоей стороны! А теперь сразу понадобился, как только жильё появилось! Разве же это по-комсомольски, Тоня⁈ — отодвинув тарелки и стакан с компотом, и выражая опущенными плечами полное расстройство, я встал, и пошел к выходу.

— Серёжа, стой! Ты меня не так понял! — обескуражено, но звонко донеслось из-за спины. — Ты всё перепутал, Серёжа!

Не оглядываясь, я прибавил шагу и покинул питательный зал столовки. Теперь бы еще не нарваться на Зуеву. Ей обязательно и не единожды скажут, что это именно я сослался на неё, поминая в очереди злосчастных кур и колбасу.

Если не считать небольшого столпотворения у двери Лидии Андреевны, то до своего рабочего места я добрался без происшествий. Но ровно на этом этапе моё везение закончилось. И причиной тому, как я предполагаю, была моя же неосторожность. Не надо мне было хлопать дверью своего кабинета так громко.

Ворвавшаяся в мой офис начальница, была подобна американскому смерчу с чудесным женским именем Катрина. Такая же шумная и смертельно слепая.

— Ты что мне устроил, мерзавец⁈ — сжав кулачишки и потрясая ими перед моим носом, зоновской пилорамой визжала Лида, — На хрена ты их всех ко мне послал? Почему они у меня этих кур и эту колбасу требуют? Ты же, скотина, прекрасно знаешь, что я Капитоновой письмо отдала и, что она заказы раздавать будет!

Молчком и бочком я протиснулся между бушующей Зуевой и стенкой. Защелкнув замок, я уже не опасаясь нездоровых толков, схватил Лидию Андреевну в охапку. И вовсе не от непреодолимого желания пообниматься. А токмо из опасения, что она меня чем-то острым ткнёт или чем-то твёрдым и тяжелым ударит. Да еще, не дай бог, по голове…

— Душа моя! — не разжимая объятий, начал я нашептывать ей на ухо, — Я же для тебя старался! Ты ведь отдала Дуне бумажку с визой?

— Отдала! — не переставая биться в моих руках, как пойманная сетью птица, взвизгнула Зуева. — Пусть подавится!

— Вот и умница! — продолжал нашептывать я, — Вот пусть теперь все страждущие Октябрьского РОВД ей ад и устраивают! Пусть она им объясняет, почему никого не известила, что продукты выделены, а она затаилась и молчит, как рыба об лёд! Или ты считаешь, что мадам Капитонова не достойна ада?

— Достойна! — вдруг обмякла Лида, а потом слабо, но коварно улыбнулась.

Эх, милая, это только начало! Это только первый акт Марлезонского действа! Разумеется, не вслух произнёс я, продолжая, находясь в легкой задумчивости, тискать Лидию Андреевну…

Глава 19

С большим трудом мне удалось отстоять «облико-морале» советского следователя. Сразу, как только получилось более или менее успокоить Лидию Андреевну, она ожила и с методичной женской дотошностью начала тянуть из меня жилы. В качестве компенсации за причинённые ей душевные страдания Лида требовала, чтобы я её сегодня проводил после работы домой. И, чтобы непременно остался у неё ночевать. Дабы снова не повергать руководство в уныние, однозначным и категорически отказом я отвечать не стал. Но и совместной ночевки до самого утра тоже не пообещал. Изобразил на лице грусть и сослался на наличие у меня обременения в виде несовершеннолетней девицы Елизаветы. Волей судьбы находящейся на моём попечении. Лида недовольно поджала губы, однако данный спекулятивный аргумент крыть ей было нечем. Воспользовавшись её коротким замешательством, я поспешно удалился на своё рабочее место. Которое меня встретило отнюдь не пряниками и фейерверками.

Плюсом к проблемному спиртовому делу, на моём столе лежали еще два новых материала. Но пенять на судьбу в этом конкретном случае было бы, мягко говоря, некорректно. Потому что не кто-то, а именно я самолично предпринял все меры, чтобы эти замысловатые кунштюки достались мне, а не какому-то иному следователю нашего доблестного отделения.

Одним из этих материалов был мною же усмотренный состав мошенничества в действиях экс-прапорщика Барсукова. Отдавать его в чьё-либо производство, кроме, как в собственное, было бы более, чем рискованно. Как минимум, его не доведут до суда. А про максимум, мне даже и думать не хотелось.

Ну и таким же неоднозначным по перспективам было дело, возбужденное мной в дежурные сутки по заявлению жестоко избитого преподавателя истории. И по совместительству филолога. А так же непревзойденного ночного кулинара Дмитрия Яковлевича Толкунова.

Поймав себя на том, что вспомнив мадам Толкунову, сам того не желая, сразу же впал в мечтательность, я решил начать правовое осмысление текущей действительности с дела побитого философа.

Исходя из озвученных мне воспоминаний Зинаиды о резком и неприятном амбре, исходившим от её и мужниного обидчика, я взялся размышлять, в какую сторону целесообразнее ориентировать оперов. У меня крепло предчувствие, что, несмотря на открыто источаемую неприязнь Тютюнника, понимание у оперативной службы РОВД я все же найду. Надо только с максимальной четкостью сформулировать отдельные поручения. И пообщаться с Захарченко на предмет целевого выделения мне Гриненко и Гусарова. Пусть даже ненадолго.

Уцепившись за мелькнувшую в голове мысль, я встал и, позакрывав замки на сейфе и кабинетной двери, направился в дежурку. Где помимо большой и подробной схемы Октябрьского района во всю стену, была еще и карта города. С указанием всех сколь-нибудь значимых объектов. А уж в том, что там были обозначены все спецкомендатуры города, включая Советский и Октябрьский районы, я ничуть не сомневался.

Не дойдя до дежурки, я развернулся и кляня себя и свою многократно контуженную голову за тупизну и отсутствие памяти, двинулся в обратную сторону. Пройдя мимо лестничной площадки, толкнул дверь с табличкой «ЭКО». Она не поддалась. Однако, по непонятному жужжанию какого-то прибора, было явственно слышно, что кто-то из экспертов-криминалистов там присутствует. Никакой предостерегающей таблички, гласящей о проведении сложной экспертизы, на двери вывешено не было и потому я без стеснения начал ломиться вовнутрь.

Пришлось несколько раз применить правый ботинок, прежде, чем мне открыли.

— Чего надо? — не шибко вежливо поинтересовались у меня через не полностью отворённую дверь, — Ты же следователь, Корнеев! Ты же интеллигентный, вроде бы, человек! Чего ты в эту несчастную дверь, как какой-нибудь дикий опер, ножищей тычешь?

Узнав в говорившем из полумрака человеке старшего эксперта-криминалиста Михаила Борисовича Сытникова, я смущенно опустил занесённую для очередного пинка ногу на пол и вежливо поздоровался.

— Михал Борисыч, шумно тут у вас было, вот я и постучался! — кратко пояснил я свою бестактность, — Я позавчера сутки дежурил, ну и кроме всего прочего по телесным возбудился. Фамилия терпилы, если что, Толкунов. Там пальцы предполагаемого злодея из квартиры должны были изъять, вы не в курсе, их уже обработали?

— Заходи! — свирепость в очках эксперта поблекла и он отступил в сторону, пропуская меня. — Садись сюда и руками ничего не трогай! — распорядился он, а сам пошел к одному из письменных столов.

— Как, говоришь, фамилия? — стоя ко мне спиной и что-то перебирая на столе, спросил эксперт.

— Толкунов. Дмитрий Яковлевич, — на всякий случай уточнил я, — На Королёва двадцать четыре. Позавчера это было.

— Есть! — подтвердил Сытников, — Но, если возбудился ты, то почему актом изъято, и где постановление? И почему предметы с пото-жировыми опер изъял? — эксперт повернулся ко мне с непониманием на лице, — Корнеев, ну ты же не опер, ты же следователь! У тебя-то должно быть какое-то понимание! И, что, по-твоему эксперты, они сплошь, и рядом все Хоттабычи⁈ Ты бы, Корнеев, хоть какие-то вопросы сформулировал, что ли! Или ты думаешь, что в ЭКО телепаты? Толку-то тебе с того, что эти пальцы здесь у нас лежат!

Следовало признать, что Борисыч был прав на все двести процентов. И от этого мне было сейчас стыдно. За себя и за Стаса. Впрочем, Стас-то, как раз, был не при делах. Так как формально дело мной уже было возбуждено, то кроме меня никто не имел права в него лезть и задавать экспертам вопросы. Если уж на то пошло, то опер даже изымать без моего поручения ничего не имел права. Хоть актом, хоть распиской.

— Михал Борисыч, с меня бутылка «Столичной»! — мужественно решил я убить сразу двух зайцев. Загладить свой косяк и заодно простимулировать эксперта в плане идентификации пальцев. — Через полчаса занесу постановление на проведение исследования, а завтра к вечеру зайду за результатом. С презентом зайду, разумеется! — подавил я щедрым обещанием уже готового возмутиться криминалиста.

Сытников молча покачал головой, давая понять, насколько трудно приходится службе экспертов-криминалистов. С насквозь пропитанным махновщиной менталитетом оперов и даже некоторых беспринципных следователей.

— Ладно, я всё равно завтра с утра в области буду! — махнул рукой старший эксперт, — Посмотрю по учетам.

— Корнеев! — окликнул он меня, когда я уже взялся за ручку двери, — Что там с наборами? Где, когда и сколько денег отдавать? Говорят, что ты владеешь информацией.

Я с готовностью обернулся, чтобы дать, скорее интригующие, нежели исчерпывающие пояснения. Надо же, времени прошло всего ничего с того момента, как искра попала в благодатную пожароопасную среду, а обратная связь с коллективом уже начала работать.

— Я, Михал Борисыч, и сам толком ничего про это не знаю, — затянул я тоскливую цыганскую песню «Сами мы не местные…», — Но среди личного состава поговаривают, что это наша Лида Зуева через свои личные связи в ТОРГе харчи пробила. Для всего РОВД. Горошек, вроде бы, зелёный. Куриц бройлерных на всех сотрудников выпросила и колбасу копченую достала. Болтают даже, что там и кофе растворимый присутствует! — безжалостно выдал я заведомую дезу в наивное экспертно-криминалистическое сообщество. — Импортный!

После последней произнесённой мною фразы старший эксперт Сытников хищно сверкнул очками. И мне опять стало стыдно. А с другой стороны, ну вот откуда у тутошнего народонаселения такая плебейская тяга к растворимой эрзац-сублимации? В ближайшем от дома гастрономе я постоянно вижу практически никем не востребованный, но полноценный кофе в зернах. Который, кроме меня и еще пары древних пенсионеров, похоже, никто не покупает. А пошлейший растворимый эрзац, ты его только покажи советскому народу! Друг дружку передавят!

— Кофе⁈ — поперхнувшись на коротком слове всего в четыре буквы, нервно выдохнул Борисыч, — Банка-то хоть большая? — с возрастающей надеждой на скорую счастливую жизнь, заискивающе посмотрел он в мои глаза.

— Большая! — легкомысленно подтвердил я хрустальную мечту заслуженного криминалиста, — Но это неточно. Зуева обиделась и ничего никому не говорит. Даже нам в следствии не рассказывает. Она старалась, не жалея сил этот дефицит добывала, а новая замполитша Капитонова её отодвинула и всё под себя подмяла. Нехорошо, конечно получилось… Даже не знаю теперь, кому, чего и сколько из прежнего списка достанется…

Утративший присущую ему флегматичную степенность, Сытников начал что-то выражать по поводу мною сказанного. Но я уже вышел в коридор и плотно затворил за собой дверь.

Районный люд еще массово не хлынул со своих фабрик, заводов и пароходов в сторону жилищ, пивнух и магазинов. Потому и дежурка встретила меня без лишней суеты и смятения. Там я сначала внимательно ознакомился с картой Октябрьского района.

Оказалось, что ближе всего к дому под номером двадцать четыре по улице Королёва находилась седьмая спецкомендатура Октябрьского РОВД. Вроде бы не близко, но и не так, чтобы непреодолимо далеко. В голове уже сложилась примерная картинка. Но мне хотелось более конкретного представления о логистике преступных маршрутов и троп креозотного сластолюбца.

— Анатолий Александрович! — обернулся я к оперативному дежурному Костюкову, — Ты не против, если я карту города посмотрю?

Городская карта секретов в себе никаких не содержала. Но проблема была в том, что располагалась она за железной дверью на внутренней стене оружейной комнаты. По самой банальнейшей причине. Из-за нехватки места в самой дежурке.

Дежурный капитан, оглядев меня поверх очков, как назойливую муху, молча выдвинул ящик стола и протянул мне тяжелую связку крупных ключей. Щелкнув тумблером на пульте и отключив сигнализацию, он кивнул на стальную дверь.

В очередной раз подивившись простоте нравов нынешнего времени, я пошел примерять ключи к скважинам дверных замков.

Городская карта была не намного меньше, но было на ней девять районов с кусками прилегающих территорий. Пришлось всматриваться. Подставив армейскую табуретку и взобравшись на неё, я начал выглядывать нужные мне квадратики, прямоугольники, номера и буквы.

Инстинкты сыскаря на получаемую визуально информацию реагировали исправно. Увиденное меня не разочаровало. Да, я по-прежнему все еще недостаточно хорошо разбирался в маршрутах общественного транспорта. Но в примерной схеме передвижения «Креозотный завод — двадцать четвёртый дом по Королёва — седьмая спецкомендатура», ничего из ряда вон я не узрел! Путь был извилист, но вполне логичен и последователен. В том, что не сегодня, так завтра я изловлю зинаидиного обидчика, я уже не сомневался. Слишком уж большую фору мне дала теория вероятности.

— Ты тут вешаться, что ли собрался? — не утерпев, в оружейку заглянул капитан Костюков.

— Хотел, но теперь передумал! — спрыгнув с табуретки, я поставил её на место, — Ты мне лучше посоветуй, Анатолий Александрович, к кому из оперов или из отрядных можно обратиться в седьмой спецухе? Мне там злодея по-тихому опознать надо.

— Ни к кому! — сказал, как отрезал оперативный дежурный. — Хер кого из своего контингента они тебе сдадут. Они себе не враги. Зачем им взыскание в личное дело за халатность⁈ Если жулик на нашей земле набедокурил, то иди сразу к Дергачеву или к Захарченко!

Ничего в этом мире не меняется. И в моей оперской молодости прежнего бытия было нечто подобное. Дебильная система соцсоревнований между райотделами за процент раскрываемости точно так же доводила жизнь до абсурда. Помню, как еще, будучи таким же юным лейтенантом, я получил от надежного агента информацию о нескольких квартирных кражах. Точно знал, кто обнёс хаты. Пофамильно и с указанием подробностей. Проверил по регистрации и убедился, что время преступлений совпадает с отсутствием алиби у подозреваемых. Да и какое там нафиг алиби, если один из жуликов напился до чертей и распустил язык вплоть до изложения самых существенных подробностей! Да еще в компании. Воспользовавшись этим обстоятельством и обставив всё правильным образом я качественно обезопасил своего человека. Потом единовременно рассадил по камерам обоих квартирных робингудов. И вместе с напарником начал с ними работать. Мучился с ними два дня, но всё же результата добился. Сознались жулики и даже дали развёрнутые показания. Совпало всё. И исполнители, и кражи. Не совпало лишь одно. Обнесённые ими квартиры, находились на земле соседнего района.

Мы с напарником, таким же молодым и рьяным, как и я сам, расстроились, конечно же. Но глубочайшее удовлетворение от безупречно выполненной работы, тем не менее, мы испытали. И, переполненные гордостью за свой высокий профессионализм, проявленный в защите от криминалитета обворованных советских граждан, пошли к начальнику розыска. Чтобы доложить о своём успехе в оперативной работе. И чтобы получить хотя бы устную, но благодарность и признание.

За начальником «угла» не заржавело. Всё, что он нам выдал, было в самой, что ни на есть, устной форме. Орал он на нас благим матом. Правда, блага в его словах было мало, зато мата нам досталось в избытке. Минут двадцать он нам подробно объяснял все тонкости и нюансы нашей пешей прогулки. Обязательно лесом, но при этом непременно, чтобы в сторону моря. Вдохновлял он нас с горячим чувством, используя весь обширный перечень мужских и женских гениталий. И каждый раз, в неформальной их транскрипции.

Из всего услышанного мы поняли и на всю жизнь запомнили, что раскрытые нами кражи, совершенные на территории чужого района, нашему РОВД в зачет не пойдут. А вот конкурирующему в процессе соцсоревнования с нашим райотделом соседнему РОВД они процент раскрываемости неизбежно поднимут. А, следовательно, никакие мы не молодцы, а самые настоящие м#даки, презренные педерасты и подлые предатели. Далее нам было велено расколотых до жопы жуликов по-тихому отпустить. А про серию раскрытых квартирных краж забыть навсегда. И пусть эти кражи навеки останутся «висяками» в регистрационных учетах соперничающего с нами РОВД.

Так что, прав старый служака Костюков, отрядники и опера из седьмой спецкомендатуры до последнего будут выгораживать своих «химарей». Если понадобится, то могут и алиби им обеспечить. Только, чтобы по башке не получить за недосмотр.

Мы тогда с моим напарником по младости лет рискнули и добытой инфой поделились с операми-конкурентами. Но как поведут себя менты из седьмой спецухи в данной ситуации, хрен его знает. Так что мне надо будет еще подумать, как следует реализовывать свою версию.

— Не спи, Корнеев, замёрзнешь! — хлопнул меня по плечу оперативный дежурный Костюков, — О чем задумался?

— О том, что прав ты, Саныч! Не имеет смысла соваться к коллегам в спецкомендатуру. Вместо помощи в изобличении злодея, они начнут собственные задницы спасать и палки в колёса мне ставить. Ладно, спасибо тебе за совет и за карту, пойду я к себе.

— Тебя там Капитонова обыскалась, ты сначала к ней зайди! — напоследок сообщил мне Костюков недобрую весть. — Ты с ней будь повнимательней, Корнеев, а то какой-то голос у неё был нервный!

Кивнув дежурному, я вышел из ОДЧ и зашагал в сторону политчасти.

— Проходите, лейтенант! — голос Евдокии Леонтьевны сегодня к душевному общению не располагал и присесть она мне, как и в прошлый раз, также не предложила, — Ну что, Корнеев, вы подумали над достойным решением сложившейся ситуации? Ситуации, я бы даже сказала, нездоровой!

Что ж, хуже, чем есть уже не будет, это я знал наверняка. Знал я и то, что время сейчас работает не на Капитониху, а на меня. Поэтому единственно верная для меня стратегия сейчас, это изо всех сил тянуть время.

— Какой ситуации, товарищ капитан? — воспроизвел я на своём лице кроткое удивление идейно выдержанного комсомольца.

— Ты, что, Корнеев, забыл или придуриваешься? — Дунька даже не сочла нужным продолжать со мной диалог в режиме вежливости и общепринятого этикета, — Речь, Корнеев, идёт о твоей необоснованно излишней жилплощади! Чего ты тут дурака передо мной валяешь⁈ Может быть, ты забыл где находишься и с кем разговариваешь?

— Никак нет, не забыл! — для пущей убедительности я даже вытянулся во фрунт, — Я просто никак не могу понять, товарищ капитан, что не так с моей жилплощадью?

И. о. начальника политчасти Октябрьского РОВД смотрела на меня так, как наверное, Адольф Михалыч Шикльгрубер не смотрел ни на одну из синагог в своем дойчланде во времена своего правления. Мне даже показалось, что такой испепеляющей ненавистью меня не одаривала ни одна из женщин этой или прошлой жизни.

— Всё не так с твоей жилплощадью! Которой ты, Корнеев, завладел в обход действующих нормативов и советского жилищного законодательства! — водянисто-серые глаза идеологически безупречной полит-суки светились неприкрытым желанием незамедлительно экспроприировать все мои жилищные излишки.

— И, если у тебя, как у сознательного комсомольца, не хватает ни ума, ни совести для того, чтобы добровольно устранить социальную несправедливость и переселиться на меньшую жилплощадь, мы тебе охотно поможем это сделать!

И без того, не будучи Бриджит Бордо, мадам Капитонова стала еще безобразнее в своём неправедном гневе.

— Сроку тебе, чтобы одуматься, Корнеев, даю до послезавтра! И имей в виду, если ты сам не принесешь мне заявление об обмене своей квартиры на меньшую жилплощадь, то сразу же после окончания политзанятий, при всём личном составе я поставлю вопрос об обращении в райисполком об изъятии у тебя излишков площади! В пользу нуждающихся!

— А как же дети? — прибавив к уже имеющейся на лице кротости еще и толику благонравного чадолюбия, тихим голосом поинтересовался я у подлюки, — Неужели вам, Евдокия Леонтьевна, деток не жалко?

— Какие еще детки⁈ — звериным чутьём почувствовав в моих словах какой-то подвох, так же негромко и немного растерянно удивилась Дунька.

— Мы вчера с моей Клавой заявление в ЗАГС подали! Законным браком хотим сочетаться! — доверительно глядя в глаза политруку Дуне, всё так же тихо и с благостной улыбкой сообщил я свой экспромт, — Я после нашего с вами позавчерашнего душевного разговора, находясь под впечатлением, сразу же в племянницу своей соседки влюбился. Вы не поверите, но с первого взгляда и на всю жизнь! А у неё как раз трое деток, мал-мала меньше. И так совпало, что Клава опять одинокая и живёт она с ними в общаге. Вы, Евдокия Леонтьевна, это радостное для меня обстоятельство тоже в том обращении в райисполком укажите! Очень вас прошу!

Дуська с равными промежутками времени хватала ротом атмосферу, а я не дожидаясь, когда она продышится, вышел на волю. Пару дней я у неё отыграл, а там уже будет видно. Н-да…

Глава 20

После непродолжительного, но столь эмоционального психологического этюда, разыгранного в политчасти, моё настроение немного улучшилось. Созерцание злобной и при этом такой растерянной акулы социализма, меня порадовало. И добавило в истерзанную комсомольскую душу некую долю оптимизма. Вероятно поэтому от и. о. комиссара Октябрьского РОВД я шел, напрочь отрешившись от прежних переживаний. По поводу своих мелко-собственнических проблем. Направляясь к своему кабинету, я витал и путался в неясных и оттого тягостных мыслях о ликёроводочном производстве.

С любителем предрассветной яичницы и плотских утех в присутствии мужа-историка, я так же, как и с прапорщиком Барсуковым, практически уже определился. И даже придумал, как в обход УПК и социалистической законности, можно будет провести негласное опознание похотливого злодея. Даже не прибегая к сомнительной помощи коллег из седьмой спецкомендатуры. Да, стопроцентной уверенности в раскрытии у меня пока еще не было. Но мне очень хотелось думать, что в поисках креозотного шпалоносца я двигаюсь в правильном направлении.

Усевшись за свой стол, я с той же тупостью во взгляде, как и при передвижении по коридору райотдела, уставился на лежащий перед собой почти чистый лист. На бумаге было всего-то и начертано: «План следственно-оперативных действий». А в голове и вовсе была пустота.

По-хорошему, мне бы сейчас следовало обратиться за советом к кому-то из опытных следаков. И, желательно, ранее уже имевших дело с обокраденной «ликёркой». Или с расследованием преступлений, близко с ней соприкасавшихся. Когда-либо. Можно еще было бы пообщаться на эту тему с операми ОБХСС, обслуживающими это доблестное спиртосодержащее предприятие.

Но делать всё это мне почему-то не хотелось. Знамо дело, что без дальнейшего сотрудничества с бэхами мне в этом деле никак не обойтись. Но в данный момент я чувствовал, что делать это преждевременно. Весь мой предыдущий опыт мне подсказывал, что доверять борцам с хищением социалистической собственности следует очень осторожно и только в самом крайнем случае. Перед тем, как задействовать их в качестве оперативного сопровождения в рамках уголовного дела, неплохо было бы составить для себя хоть какое-то понимание ситуации. Хотя бы для того, чтобы без ущерба для себя и для дела формулировать им вопросы, и поручения.

И, если уж Данилин отписал это мутно-хмельное дело мне, такому молодому, но не по годам зубастому, то это так же было сделано неспроста. Стало быть, ежели я к кому и пойду за первичным разумением, касательно криминального этила, то уж точно, не к местным бэхам, и не к здешним следакам.

Я успел вывести после единички со скобкой фамилию Каретникова с вопросительным знаком после его инициалов, когда без спроса и без стука отворилась дверь. В кабинете материализовался старший лейтенант Гриненко. Держался он вроде бы бодро, но в глазах его металось беспокойство, граничившее с паникой.

— Меня Тютюнник за тобой послал. Пошли! — передав непонятное приглашение, Стас замер в распахнутой им двери.

— Пошел он на хер, твой Тютюнник! — с облегчением приоткрыл я шлюзы для слива давно уже назревшего раздражения и накопившегося в душе дерьма, — Кто он такой, этот Тютюнник, чтобы мной командовать⁈

— Ты не понял, он не к себе, он на ковёр к Дергачеву зовёт! Нас обоих! — прикрыв всё же дверь, опер прошел к подоконнику и прямо из чайника начал жадно выхлёбывать воду.

Такого бестактного поведения в этих стенах я не позволял никому. Кроме себя, разумеется. Хапнув в самом финале предыдущей жизни ковидно-стрессовых эмоций, я по привычке всё еще дул на воду в плане соблюдения санитарных норм.

— Станислав, а вы не офигели случаем⁈ — громко возмутился я, — Вы на какой помойке воспитывались, любезный? Там рядом с чайником вообще-то стаканы стоят!

— Да ладно! — озабоченно отмахнулся опер, — Я в отличие от тебя, человек женатый и по девкам не бегаю! Так что не ссы, я не заразный!

Однако сразу после своих слов, словно бы вдруг засомневавшись в собственной супружеской верности и в отсутствии у себя постыдных болезней, зачем-то протёр носик чайника рукой. Надо полагать, чтобы продезинфицировать его таким образом.

— Пошли уже, Дергачев ждёт! — попытался строгим голосом противостоять моему насмешливому взгляду Гриненко.

— Зачем зовёт, как думаешь? — отринув веселье, начал я убирать бумажки в сейф.

— А чего тут думать, из-за моей новой квартиры! — расстроено, но нимало не колеблясь предположил Стас, — Тютюнник сука, этого и не скрывает. Хохол хитрожопый!

— Ну, если уж на то пошло, так и ты тоже хохол, — как смог, успокоил я сослуживца, — И по хитрожопости, дружище, ты Тютюннику вряд ли уступишь! Напротив, я так полагаю, что ты ему еще и форы дашь!

— Это еще почему? — подозрительно зыркнул на меня укрофобствующий коллега со стерильно-русской фамилией «Гриненко».

— Что «почему»? — включил я еврея, — Почему ты хохол? Или почему ты хитрожопый хохол?

— Я не хитрожопый! — с высокомерной уверенностью заявил мне оперуполномоченный Гриненко, — И еще, чтоб ты знал, у меня бабка по линии матери русская! — уже менее уверенно добавил он.

Поразмыслив секунду, перед тем, как замкнуть сейф, я достал из него тощие картонные корки, в которые была вложена всего одна бумажка.

— Ладно, русский, твой череп мы тебе потом обязательно циркулем измерим! — прервал я своего разошедшегося чистокровного русского друга, — Пошли к руководству! Неправильно это, заставлять подполковника ждать двух лейтенантов.

— Я, так-то, если ты забыл, старший лейтенант! — продолжал горделиво хорохориться неуёмный опер. — Ты как думаешь, Серёга, что будет? Чего они хотят?

Ну вот откуда же мне знать, чего хотят от нас товарищи начальники⁈ Хотя, это не бином Ньютона ни разу. Если уж товарищ Дуся, при наличии у меня легитимного ордера, в котором черным по белому указано, что я ответственный квартиросъёмщик, ничуть не стесняясь, решила распатронить меня на квадратные метры! То чего ж тут говорить про элитную трёху какого-то рядового опера на начальной стадии её выделения⁈ Да еще так неосторожно расположенную в самом центровом месте нашего славного города? Видимо, квартирный вопрос испортил не только москвичей…

— П#здеть надо было меньше! — не стал я скрывать своего нарастающего младо-старческого неудовольствия, — Я же тебя русским языком предупреждал, чтобы ты язык в жопу засунул и молчал, как еврейский пионер в немецком гестапо! Скажи мне, вот как ты на себя в зеркало смотреть будешь, если вдруг всё сорвётся? Эта квартира, практически уже твоя! Почти твоя! Ты повесишься, как болтливый п#здабол или застрелишься, как настоящий офицер, если тебя сейчас кинут?

— Ей богу, никому ничего не говорил! — оскорблённый и до жути обеспокоенный Стас резко затормозил посреди коридора, и даже не потрудившись оглянуться по сторонам, совершенно не по-комсомольски перекрестился, — Серёга, я даже жене до сих пор ничего не сказал! Она меня пилит, а я молчу! Молчу и жду, когда ты разрешишь рот открыть про хату на Садовой! Ну хочешь, я тебе детьми прямо сейчас поклянусь⁈

После такого произнесено-услышанного святотатства мы умолкли оба. Похоже, что и впрямь, это не Стас протёк. Тогда откуда у Тютюнника излишние познания? Хотя, какая теперь разница⁈ А, может, всё-таки, это не из-за стасовской новой хаты нас призывает к себе руководство?

Юношеские надежды не сбылись. Причиной нашего приглашения были, неведомо как просочившиеся к руководству РОВД и так тщательно скрываемые нами сведения. Сведения о положительном решении Производственного объединения имени Орджоникидзе относительно удовлетворения ходатайства Октябрьского РОВД. Того самого ходатайства, которое вот этот, с зоологическим интересом рассматривающий нас со Стасом подполковник, сам же нам и подписал.

Кроме Дергачева и нас с окончательно поникшим Гриненко, в кабинете начальника райотдела присутствовали его зам по опер Захарченко и начальник уголовного розыска Тютюнник.

— Чего встали, проходите, присаживайтесь! — предложил нам подполковник, из всех присутствующих начальников, выглядевший самым доброжелательным.

Подтолкнув робеющего Стаса к столу для совещаний, я и сам двинулся ближе к угнетающей верхушке.

— Как служба, товарищи офицеры? — издалека и бодро начал Дергачев, очевидно еще не сформулировав окончательно к нам свои претензии.

— Нормально, — без выражения выдавил из себя тусклый опер Гриненко.

— Отлично! — вторя, перебил я его и одарил жизнерадостным взглядом Тютюнника. — Мы, товарищ полковник, сами хотели к вам зайти сегодня. С устной благодарностью и с бутылкой хорошего коньяка! За подписанное вами ходатайство. И таки да, правы вы оказались насчет непреодолимых трудностей!

— Чего ты тут херню порешь, Корнеев⁈ — с перекошенным от злобы лицом, неожиданно зашипел начальник розыска, — Чего ты нам тут горбатого лепишь? Мне из Советского достоверную информацию слили, что заводчане моему оперу трёхкомнатную квартиру на Садовой утвердили! По ходатайству из нашего РОВД, Корнеев! У них в Советском до сих пор понять ничего не могут! Они там, чтоб ты знал, рвут и мечут! Им такие ходатайства не подписывают, а нам, вдруг раз и, как добрый вечер!

Вона как! Выходит, озаботился товарищ Тютюнник жилищным благосостоянием милиционеров из соседнего района! Переживает, родимый! Вот только интересно, чего ж он раньше-то молчал и, как пингвин на случке, не хлопал себя по ляжкам крыльями, как сейчас?

— Вы так сильно за коллег из Советского РОВД переживаете, товарищ майор?

Я с искренней доброжелательностью всмотрелся я в искрящиеся классовой ненавистью глаза Тютюнника. Неужто, прознав про редкую стасовскую удачу, он в одночасье возжелал поселиться на улице Садовой, да еще в сталинке с трёхметровыми потолками? Я отогнал нехорошее предположение и постарался сосредоточиться на присходящем. В корпоративный альтруизм майора Тютюнника я почему-то не верил.

— Если они хотят внеочередных квартир, то вы им от нас с Гриненко добрый совет передайте! Пусть настойчивее ищут и тогда, может быть, чего-то обрящут! И еще, товарищ майор, поясните пожалуйста, с какой стати нам со старшим лейтенантом надобно переживать за ментов из Советского, если мы вместе с вами служим в Октябрьском? И нам наш начальник РОВД уже подписал ходатайство? Тем более, что заводские профсоюзники и партком тоже, в свою очередь, отнеслись по-человечески и его удовлетворили! Что не так-то? — я перевёл донельзя удивлённый взгляд на Дергачева. — Товарищ полковник, Стас же свои жилищные условия улучшает не в ущерб очередникам! Или я чего-то не понимаю? Он же кому-то в РОВД свою очередь тем самым уступит!

— Сергей, ты прав, конечно, — вступил в разговор, ранее сидевший безмолвно Захарченко, — Никто тут и не спорит, что Станислав никого не ущемляет в данном конкретном случае! Однако во всём должен быть порядок! Или ты против порядка?

— Да чего с ним-то разговаривать, Василий Петрович? — снова вскипел начальник «угла», обращаясь к Дергачеву, — И вообще, причем тут следствие, и, тем более, причем тут этот Корнеев? Со своим опером я уж как-нибудь и сам разберусь! То есть, мы разберёмся… — поняв, что его порядком и не по чину занесло, уже гораздо тише поправился Тютюнник.

— Ты успокойся, майор! Не мельтеши и не шуми! — досадливо поморщился подполковник, — Есть тонкости, о которых ты наверняка не в курсе! — он повернулся к Стасу, — Корнеев, я так понимаю, самое деятельное участие принимал в улучшении твоих жилищных условий? Так? Или не так? Что скажешь, Станислав?

— Так! — затравленно выдавил из себя опер, по-прежнему не понимая, в чем его беда, но безошибочно чувствуя, что она непременно есть и где-то совсем рядом.

— Тут такое дело, Сергей, — неохотно продолжил Захарченко, — Ты тоже пойми нас правильно! Кроме всего прочего, есть еще справедливость и выслуга лет! А еще есть субординация и заслуги перед родиной…

— Короче так, Корнеев! — очевидно подполковнику Дергачеву надоело нерешительное соплежуйство своего зама и он решил рубануть по гордиеву переплетению одним махом, — У товарища Тютюнника выслуги в два с лишним раза больше, чем у твоего друга Гриненко! А еще у него ранение, которое он еще опером получил при задержании особо опасного рецидивиста! В общем, есть предложение заселить Гриненко в двухкомнатную квартиру майора. Заметь, вне очереди! А ту, что вы со Стасом выкружили у заводчан, надо будет уступить товарищу Тютюннику! Так будет честно! Как ты на это смотришь?

Ай да Тютюнник! Ай да сучий сын и её же сучий потрох! Всё-таки моё паскудное предположение подтверждается. Советские опера, неизвестно как, но надыбав информацию об выделенной Стасу трёшке, закудахтали и, не понимая сути данного процесса, вместе с обидой слили инфу нашему майору. А он решил восстановить социальную справедливость! И, что характерно, поощрив по-царски себя любимого. Даже про своё стародавнее ранение вспомнил! А, между прочим, незабвенный товарищ Чапай в таких случаях говорил, что, если тебя ранили, то сам ты и есть дурак! И я с тем Чапаем в этом его утверждении отчасти согласен. Совсем не факт, что тот, задержанный Тютюнником ООР, был намного опаснее нашего приснопамятного Толика Воронецкого! Я даже полагаю, что наоборот. Упыря Воронецкого, который целенаправленно шел убивать меня, мы с тем же Стасом и Борей Гусаровым задержали гораздо профессиональнее. То есть, без никому не нужных ранений. Пусть, и с летальной зачисткой этого самого Воронецкого.

Четыре пары глаз смотрели на меня, искромётно светясь разными чувствами. Самые выразительные глаза были у Тютюнника и у Стаса.

— Корнеев, я понимаю, что всё далеко не так просто с этой квартирой! — устало провел рукой по лицу подполковник Дергачев, — Помню я твои слова о личных договорённостях. Потому и позвал тебя сюда. И разговариваю с тобой сейчас по той же причине! Пойми и ты нас! У твоего друга Гриненко еще вся жизнь впереди! Ему еще служить, как медному котелку! Он еще, может быть, генералом станет и тогда квартира у него пятикомнатная будет! А майору через три года на пенсию выходить! Если уж на то пошло, Корнеев, то и мы с Виталием Николаевичем таких квартир не имеем!

Последний довод Дергачев очевидно считал убийственно-неотразимым. Он и произнёс-то его с некоторой обидой в голосе. Дав понять, что не по чину мы оскоромиться с этой роскошной квартирой умыслили.

И всё бы ничего, но надо было как-то выкручиваться. И выкрутиться хотелось бы по-еврейски. Или, хотя бы по-оперски. Что, в общем-то, по совести сказать, практически одно и то же. Главное, чтобы в живых остались не только овцы с волками, но и самому уйти из этого кабинета подобру-поздорову. И хорошо, чтобы, без больших обид со стороны Дергачева. Непонимание Тютюнника и даже Захарченко я уж как-нибудь, да переживу.

— Я только «за», товарищ полковник! Я со всем удовольствием! — стараясь не перебарщивать, я преданно оглядел весь присутствующий в помещении начальствующий состав, — Если у товарища Тютюнника ранение, да еще и выслуга, то кто ж спорит! Тогда, конечно, ему сподручнее будет на Садовую заселиться! Я так полагаю, что и Станислав войдёт в положение и уступит товарищу майору!

На Стаса Гриненко в эти секунды я старался не смотреть. Потому что смотреть на него было невозможно. По лицу друга вразнобой медленно текли две едва заметные слёзинки. Но сам он этого, судя по его безучастному виду, не замечал. Он просто сидел, глядя в никуда перед собой блестящими стеклянными глазами.

Тютюнник же, наоборот, постепенно расплывался в улыбке. Из его спины будто бы, как из детской пирамиды с круглыми деревянными блинами, выдернули центральный штырь и он расслабленно растекся на стуле. Наконец-то физиономия начальника розыска стала непривычно доброй и беспредельно довольной.

— Но тут вот какое дело! — протянул я Дергачеву картонные корки из-под уголовного дела с листочком внутри, — Беда в том, что все исходящие документы, включая подписанное лично вами ходатайство, именные. И во всех них указаны данные не майора Тютюнника, а старшего лейтенанта Гриненко, товарищ полковник! Так-то оно и ничего бы, переделать ходатайство для РОВД никакая не проблема, бумага всё стерпит! Как, собственно, и заводской ответ. Им ведь без разницы, кому квартиру отдавать! Всё равно у них она уже не останется. Но вот это письмо горкома партии, подписанное не абы кем, а лично Первым секретарём, поправить вряд ли у кого-то получится! Скандал большой может случиться! Хотя, быть может, я и ошибаюсь…

Теперь уже мне самому не хотелось смотреть в глаза, как при жутком запоре напрягшихся начальников. И тогда я перевёл взгляд на Стаса. Но, видимо поторопился, так как друг еще не отморозился и без понимания происходящего, таращился в мою сторону без доброты в колючих зрачках. Пришлось снова вернуться простецким взором к начальствующему составу.

— Это чья подпись? — тупо глядя на лилово-синюшную светокопию горкомовского письма, испросил начальник Октябрьского РОВД, тыкая толстым пальцем в документ.

— Палагина там подпись! — заверил я недоверчивого подполковника, — Николая Михайловича. Первого секретаря городского комитета нашей руководящей партии.

Мельком глянув на Гриненко, я с удовлетворением отметил, что старлей покидает стылое состояние глубокозамороженного судака. Он немного ожил и уже посматривал на окружающих не без торжества. Как бы маятник не качнулся в противоположную сторону и Стас, накрытый эйфорией, не покрыл херами своего непосредственного начальника. В присутствии начальника РОВД это будет выглядеть не очень скромно.

— Это точно, настоящая подпись? — всё еще не доверял мне главный районный милиционер, переводя взгляд то на бумагу, то на меня.

— Никак нет, товарищ полковник, не настоящая! — подтвердил я самые удручающие его сомнения, — Это всего лишь копия! Оригинал находится в Производственном объединении имени Орджоникидзе! — глядя на моментально ожившего майора Тютюнника. — Но, если вы сомневаетесь, то я прямо сейчас могу набрать Сергея Степановича Копылова и он вам всё подтвердит!

Я сделал вид, что тянусь через стол к телефонному аппарату, но Дергачев грубо оттолкнул мою руку.

— Не надо, лейтенант! Иди, работай! И ты, Гриненко, тоже иди!

Стас сиял, как бляха душары-новобранца перед строевым смотром. А я стремительно погружался в пучину тоски и тревожной апатии. Послезавтра мне предстоит отстаивать еще одну спорную жилплощадь. Больше всего мне сейчас хотелось проснуться и с облегчением выдохнуть, забыв про многосерийный квартирный кошмар…

Глава 21

Кабинет начальника Октябрьского РОВД мы с Гриненко покидали под тяжелыми взглядами руководящего состава. Я успел отметить, что из всех троих, самые недобрые глаза были у начальника уголовного розыска. Майор Тютюнник смотрел на нас со Стасом так, будто мы на пару с опером только что обоссали обе его штанины.

— Паскуда! — сквозь зубы процедил всё еще нервно вибрирующий опер, когда мы, быстро пройдя через приёмную, оказались в коридоре. Но шагов через десять его хмурое лицо неожиданно разгладилось и на него вернулось счастливое выражение.

— Как думаешь, Серёга, отстанет от меня Тютя? — уже через следующую секунду снова забеспокоился Станислав, схватив меня за руку. — Ну какого хера он прицепился? Это же мы сами… То есть, это же ты мне хату пробил! Чего он на чужой кусок свою пасть разевает? И еще эти суки! Они же нормальные мужики всегда были! Что Дергачев, что Захар! Как же так, Серёга?

На моей памяти, не боявшийся прежде ни бандитских ножиков, ни пуль опер, попав в алчущие зубы самых справедливых в мире чиновных хищников, вдруг растерялся. Причем растерялся он до какой-то детской наивности школьника из младших классов. Парень родился и вырос в стране, где всегда так вольно дышит человек. И потому как-то еще верил в честных командиров. Но вдруг настал момент, когда пришло прозрение.

Мне стало жалко друга. Объяснять что-либо ему бессмысленно. Не сможет он, и особенно сейчас, понять, что так было, есть и всегда будет. Учение Дарвина, в отличие от теории Ленина, действительно верно. Но что с ним и ему подобными будет, когда в двухтысячных к власти придут еще более честные люди⁈ Намного принципиальнее, чем святой апостол Тютюнник. СССР 2.0, в образе еще более справедливой государственной формации, сознание Стаса уже не переживёт. Сломается. Как сломалось оно почти у всех совграждан. Придётся таким, как он либо беспросветно бухать, либо, обретая скрепы, плыть по течению. Постепенно вставая с колен. На дно…

— Не бзди, дружище! — аккуратно отодрал я его цепкие пальцы от своего предплечья, — Оно, может, и к лучшему всё. Представляется мне, что на этом теперь мутные и досадные недосказанности по поводу твоих шикарных хором прояснились. А прояснившись, тут же и закончились. Так что не переживай и считай, что твой босс Тютюнник пять минут назад с обретением хаты на Садовой улице, враз и навсегда обломался! Теперь пусть хоть кипятком до волдырей себе ляжки обварит, но дальше он уже против тебя не попрёт. Сам забоится, да и Дергачев ему этого не позволит. Не посмеют они поперёк подписи Первого секретаря горкома пальцы гнуть! Против партийца Палагина они все трое — нет никто! Но, главное, что Тютюнник это и сам отлично понимает!

В то же время, успокаивая находящегося в состоянии душевного расстройства Гриненко, я сам был переполнен тревожными мыслями. Понимая, что погрязнув до ноздрей в жилищном конфликте Стаса с руководством РОВД, я крепко усугубил личные трудности. Мне сейчас даже вспоминать не хотелось про свои собственные проблемы с неправедно нажитой недвижимостью. Которую уже почти всю заполнил импортной мебелью. И про добрейшую из женщин, носящую фамилию Капитонова, и имя Евдокия, мне тоже не хотелось вспоминать. Не хотелось до тошноты и до кровавого поноса! И это при всём при том, что послезавтрашний день политзанятий был отнюдь не за горами. Вдобавок, по всему выходит, что сомнительная репутация жилищного скандалиста и защитника угнетённых, теперь надолго останется за мной. Перспектива прослыть ментом-диссидентом меня совсем не радовала. Даже в масштабах Октябрьского РОВД меня не влекло амплуа народовольца-правозащитника.

— Друг Гриненко, а скажи-ка ты мне, как русский человек русскому человеку! — чтобы как-то отвлечься от тягостных мыслей, обратился я к оперу, — Что тебе известно о ликёро-водочном заводе? Мне по нему дело отписали, спирт там пропал.

— Не так уж и много известно, — нехотя оставил волнующую его переселенческую тему Стас. — Территория не моя, поэтому бывал там всего несколько раз. В основном, когда сутки дежурил. А что?

— Говорю же, спирта там недостача открылась! После того, как завскладом от сердечной болезни усоп, а оставшиеся в живых, провели инвентаризацию. Опера нашего отделения БХСС материал собрали по хищению, а Данилин эту тухлятину мне отписал, — пояснил я свой нездоровый интерес к «ликёрке».

Гриненко приостановившись и сдвинув брови, задумался. Размышлял он недолго.

— Если по-уму, то тебе сейчас, после произошедшего, лучше у нас в уголовке не появляться! — разродился он несложной, но неоспоримой аксиомой, — Поэтому ты иди в кабинет, а я загляну к тебе через полчаса. Слава Дьяков, опер наш, «ликёрку» территориально обслуживает по линии розыска. Приведу его к тебе! Он худо-бедно, но оперативной обстановкой владеет и подсобный аппарат у него там наверняка имеется. Не может не быть! Но совсем не факт, что где-то в бухгалтерии, сам понимаешь!

Что ж, на безрыбье и сам раком засвистишь. Отчасти Стас был прав, у опера уголовки агентура не совсем той направленности, что в данный момент интересовала меня. Мне бы сейчас больше пригодились познания агентуры оперов из ОБХСС. Но хоть что-то…

Вернувшись к себе, я прежде всего сходил с чайником за свежей водой. Связав свой личный электрососуд с государственной энергосистемой через розетку, я уже в который раз принялся вникать в материалы, собранные бэхами по «ликёрке». Акт ревизии и несколько заполненных бланков объяснений понимания мне не добавили. Если бы прежний заведующий складом сырья так скоропостижно не помер от инфаркта, то, скорее всего, и дела бы сейчас никакого не было. Я был уверен, что к следующему отчетному периоду сошлось бы всё тютелька в тютельку. Но, что случилось, то случилось. Человек тем и нехорош, что вороват, непредсказуем и порой внезапно смертен. Поэтому мне и приходится напряженно морщить ум, размышляя, кого, и как привлечь к расследованию в качестве специалистов.

Видать не судьба мне была сегодня заняться криминальной усушкой и утруской этанолового эквивалента. Я вновь был отвлечен от скудной по количеству и содержанию кучки бумаг. Которые, по злому року и начальственной воле майора Данилина, достались мне от отделения БХСС.

Заслышав скрип двери и повернув к ней голову, я увидел гражданку Толкунову, наполовину протиснувшую левую часть рельефного туловища в мой кабинет. Даже видимой составляющей своего роскошного тела Зинаида Михайловна производила неизгладимое впечатление. А представив остальную пропорцию её телесного богатства, что оставалась пока еще вне поля моего зрения, я снова захотел жить и дышать полной грудью. Даже с учетом присутствия в этой жизни ликёро-водочного завода и гидры коммунизма в лице мадам Капитоновой.

— Здравствуйте, Сергей Егорович! — застенчиво, в самом прямом смысле этого слова, поприветствовала меня Зинаида, — Вызывали? — она так половинчато и продолжала присутствовать в моем кабинете, стеснительно не переступая порога всем остальным естеством.

— Приглашал! — крякнул я, прочищая горло от внезапного нервенного спазма. — Вы чего там стоите, Зинаида Михайловна? Проходите, присаживайтесь!

Толкунова улыбнулась еще приветливей и, раскрыв шире дверь, послушно занесла недостающую часть своих неземных прелестей в кабинет.

— Что-то случилось? — не убирая с лица нерешительной и в то же время, как мне показалось, лукавой улыбки, поинтересовалась Зина, заправляя непослушный локон за своё прозрачно-розовое ушко, — И, товарищ Корнеев, всё-таки, откуда вы узнали мой рабочий телефон?

— Эх, Зина, Зина! — я сгрёб со стола бумажки в ящик стола, — Ваш телефон есть не самая большая трудность в этой суетной жизни! Нам с вами ночного визитёра непременно поймать нужно! Для того и пригласил я вас сюда.

Дверь в кабинет снова отворилась, но теперь уже гораздо решительней. В кабинет вошли двое. Стас и его коллега по розыску, которого я знал в лицо. Наверное, это и был тот самый Слава Дьяков, с которым он меня совсем недавно обещал познакомить.

Шутки шутками, но первым делом всё же самолёты. Оставив Дьякова при себе, Зинаиду в сопровождении Стаса я отправил в паспортное отделение. Насколько помнил я из прежней жизни, учетные карточки условно-досрочно освобожденных «химарей», проживавших в спецкомендатурах, дублировались в угро и в паспортных подразделениях РОВД. В паспортных отделениях, фотографии порой даже были свежее. Вот пусть и ознакомится Зинаида Михайловна с фотографическими карточками жильцов «семёрки». Узнает кого-то в заочном формате и я тогда незамедлительно проведу полноценное опознание. А, если понадобится, то и очную ставку. Сразу же всё сделаю в соответствии с УПК РСФСР.

— Чай будешь? — приветливо обратился я к Вячеславу, — Есть пряники, но они каменные! — честно предупредил я опера.

— Не, спасибо! — отказался Дьяков, — У меня через час встреча с человечком. Ты спрашивай, чего хотел!

Минут двадцать я задавал вопросы, а опер мне на них по мере своей осведомлённости отвечал. Было заметно, что парень искренне старается помочь. Скорее всего, по просьбе моего русского друга Стаса.

— Ладно, есть у меня там пара человек, я их к тебе подошлю по одному, чтобы они не пересеклись! — великодушно пообещал опер, — Стас сказал, что ты человек с понятием, хоть и следователь. Это я к тому, чтобы ты их потом не засветил на «ликёрке». И, чтобы между собой их не спалил.

Пообещав все свои отношения с его агентурой строить только по согласованию с ним, я отпустил Дьякова.

Еще минут через двадцать, в сопровождении Гриненко в кабинет вернулась Толкунова.

— Не опознала гражданочка никого! — не стал тянуть с неприятным для меня известием Станислав, — Два раза по всей картотеке прошлись, нет в учетах твоего жулика! Девки из паспортного клянутся, что всех показали!

Я посмотрел на Зинаиду, она в ответ лишь виновато улыбнулась и покачала головой, подтверждая отрицательный результат своего похода в паспортное отделение.

Это меня, мягко говоря, не порадовало. Я почему-то был уверен, что искомый злодей окажется из числа удошников, отбывающих срок в седьмой спецкомендатуре. На это вполне объективно и без натяжек указывали все обстоятельства.

— Будем искать! — не теряя внешнего оптимизма, бодро улыбнулся я женщине, — Давайте, я вам повестку отмечу!

Проводив до выхода Зинаиду Михайловну и друга, я закрыл дверь на замок, и направился к Зуевой. Работать мне не хотелось и я решил свалить из РОВД под каким-нибудь надуманным, но благовидным предлогом.

— Какой смысл? — непонимающим взглядом упёрлась в меня начальница, — В райотдел ты тоже до вечерней оперативки не успеешь вернуться!

— Лида, нам с тобой в пятницу с этим делом к Данилину идти! — выбросил я из рукава свой главный козырь, — Так ему и скажи, что сама отправила меня на ликёро-водочный!

Возразить мне было нечем и Зуева сдалась.

На проходной городской предтечи пьянства и алкоголизма я оказался через полчаса после того, как вышел от любимой начальницы. Две возрастных и суровых вохрушки после предъявления мной удостоверения, любезно пропустили меня на территорию и даже объяснили, куда идти.

Я решил, не теряя времени и не заходя в дирекцию, сразу же пройти на склад. Чтобы просто осмотреться и составить мнение. Там-то меня и ожидало полнейшее изумление остатков моего разума. Когда я повторно предъявил ксиву и был запущен в помещение с кафельными стенами под потолок и металлическими ёмкостями, то первым, кого я увидел после вохровца, был Алеша Вязовскин. Поначалу подумав, что данное видение, это всего лишь печальное следствие травм головного мозга, я крепко зажмурился и не сразу открыл глаза. Однако луноликий бздун с присущими только ему грушевидной фигурой и необъятной задницей, никуда не делся.

Теперь уже и сам Алексей Мордухаевич косился на меня своими узкими, но до крайности удивленными глазами. И я был вынужден отметить, что делал он это с тревогой и без какой-либо приветливости во взгляде. Так-то оно и логично. Что ни говори, а не за что бздуну-книголюбу было меня любить. Однако с другой стороны, дав в своё время его пахучим, но преступным действиям строгую процессуальную оценку, я всего лишь выполнил требования УПК. И тем самым защитил советских граждан от удушливых перспектив.

— Вязовскин, сукин сын! — возопил я, перекрывая собой сыну Мордухая путь к выходу, — Ты почему не в лагере, вонючка криминальная? Сбежал, мерзавец?

К моему изумлению, циничный душитель комплектовщиц завода «Прогресс», попыток скрыться не предпринял и остался стоять на месте. Только сейчас я обратил внимание, что бенефициар метеоризма был странно одет. Вместо привычного костюма из заграничного кримплена, на нём был синий халат и такие же непрезентабельные брюки.

— Ничего не сбежал! Работаю я здесь! — без энтузиазма, но достаточно уверенно ответил мне хулиганствующий пердун. — Три с половиной года исправительных работ по месту трудоустройства мне дали! — хмуро пояснил мне осужденный гражданин Вязовскин свою относительную свободу на территории склада.

Такого везения от судьбы я даже не ожидал. Оперских игрищ затеивать я не собирался, поэтому, наплевав на конспирацию, потащил газовщика на выход. За углом склада в интимных беседах мы провели с Алёшей почти полчаса. Всё это время я тиранил коптильщика наивных пролетарок своими бестактными вопросами.

Со слов Вязовскина, прокуратура, прищемившая хвост его родичу, а по совместительству бывшему замполиту нашего РОВД Мухортову, подписку о невыезде Алёше всё же отменила. И поместила его в СИЗО. Могу предположить, что сделано это было из-за его метаний в показаниях против родственника. Вязовскин, вкусив тюремной баланды и всех сопутствующих тягот, резко поумнел. И со всей свойственной ему порядочностью и глубочайшим сочувствием к родственнику Мухортову, загрузил того по самую маковку. С учетом титанических усилий маменьки и собственного энтузиазма, с которым он помогал следствию, Алёше до суда изменили меру пресечения на прежнюю подписку. И лишать его свободы на недавнем суде, гособвинение так же просить не стало.

Поскольку после возбуждения мной уголовного дела Алексея Мордухаевича из Дворца молодёжи выперли, то маменька сразу же пристроила сынульку кладовщиком на ликёро-водочный завод. Работа эта ни разу не пыльная и физической нагрузки на узкие плечи бздуна она не налагала. А при известных навыках Вязовскина, еще и приварок для душистого страдальца не исключался.

На этой небольшой, но стратегически важной должности, Алёшу и застал суровый приговор самого справедливого и неподкупного суда в мире.

Итого двадцать процентов от ежемесячного заработка в доход государства в течение трёх с половиной лет. Не Союз писателей СССР с должностью ответственного секретаря, конечно. Но и не южное побережье моря Лаптевых. И даже не лесоповал в солнечной Мордовии.

Жил Алёша, не тужил и вот, на, тебе, бабушка Юрьев день! Сначала любимый начальник гикнулся, то есть дал дуба, а потом еще и дело по новому месту работы уголовное возбудили.

Но судьбе-злодейке и этого показалось мало, и до полнейшего счастья она со следователем Корнеевым по данному делу так же удачно расстаралась. Как не скрывал своих чувств Алёша, но я видел, что моему присутствию он был не рад. Разубеждать его и доказывать, что зла ему не желаю, я не стал. Напротив, я играл бровями и делал строгое лицо.

— Ты же понимаешь, Алексей, что, если я усмотрю хотя бы косвенное твоё участие в хищении спирта, то в ту же минуту ты поедешь в СИЗО?

Дождавшись, когда паническая атака насквозь пронзит луноликого бздуна от мозжечка до самых до пяток, я продолжил обработку своего источника.

— И к твоим только что начавшим отбываться трём с половиной годам, суд добавит еще семь-восемь! — я с удовлетворением наблюдал, как упитанное лицо Алексея стало белее мела, а щелки и без того узких глаз, совсем сомкнулись.

Я помнил, что и прежде литератор и книголюб Вязовскин не отличался отважностью, и крепкими нервами. Но теперяшняя его реакция на мои, не шибко изощрённые угрозы, меня подивила. Как ни крути, но, уже пройдя однажды тюрьму, следствие и суд, любой человек получает некую прививку. И к такого рода перепетиям начинает уже относиться более спокойно. Опять же, за его спиной оставалась всё та же мама. С её обширными связями и платёжеспособностью. Что-то здесь не так.

— Вязовскин, гадёныш! — от дверей склада раздался зычный неженский, но бабий возглас, — Ты где, Вязовскин?!!

Глава 22

Когда мы с исправительно-трудовым узником неправедных денег и ущербной совести возвратились из-за угла, то у входа в спиртохранилище я увидел очень даже женщину. Обличье и фигура которой совсем не соответствовали её зычному и, чего уж там говорить, по-лошадиному грубому голосу. По всем остальным статьям, дама впечатляла.

Я еще прошагал с десяток метров и теперь уже точно видел перед собой привлекательную тётку. Далеко не крупную, с вольно неприбранными рыжими кудрями и облаченную в приталенный по фигуре серый халат. Тётку, это, если исходить из моего нынешнего возрастного восприятия особей женского пола. А, если не из нынешнего исходить, то стоявшая напротив нас с бздуном околосорокалетняя барышня, запросто годилась мне прежнему в дочери.

— Ты почему не на рабочем месте? — не обращая на меня никакого внимания, но уже и не так громко, продолжила выражать незнакомка своё неудовольствие Алексею Мордухаевичу.

Странно, но Вязовскин выглядел по-настоящему испуганным. Было очевидно, что, если бы довелась ему такая возможность, то он, как черепаха, втянул бы голову в плечи. Но такого спасительного шанса природа Вязовскину отпустить не сподобилась. Плечи экс-литератора ненамного превосходили по ширине его голову и по этой же причине спрятать её не могли. Вот, если бы жопа, то тогда да! Жопа Вяза легко смогла бы прикрыть собой не менее трех физиономий своего упитанного обладателя.

— Я прошу прощения, а, чего вы, собственно, так громко расстраиваетесь? — решил таки обозначиться я, поскольку чувствовал себя непосредственной причиной конкретно этого дамского нервоза.

— Ты кто? — наконец-то соизволила обратить на меня своё внимание рыжая и не в меру суровая особа.

Мысли о том, что бдительный вохровец не уведомил громогласную незнакомку, что кладовщика Вязовскина за угол увлёк милиционер, я не допускал. Такое нетипичное обстоятельство не могло иметь места в текущей реальности. Даже на бесстыдно обворованной «ликёрке». Стало быть, мадама нарывалась на обструкцию вполне осознанно. Понять бы еще, с какой целью она это делает. Пазлы в моей голове упорно не хотели состыковываться. Ну никак такая дерзость не может быть в интересах складских тружеников ликеро-водочного синдиката! Да еще в столь непростые для них репрессивные времена. Видит бог, совсем ни к чему им сейчас надрачивать и без того возбуждённый орган следствия.

— Я тот, кого ты ждала всю жизнь, душа моя! — без обиняков заявил я пока еще не понятой мною и такой неуживчивой спиртосамке. Затем обернулся к своему бывшему подследственному, — Скажи мне, Алёша, как зовут эту злобную тётеньку и кем она здесь у вас числится?

— Какая я тебе тётенька, щенок⁈ Да ещё злобная! — так и не дала открыть рта оробевшему Вязовскину рыжая женщина. — Я здесь заведую складом, а вот ты кто такой? И на фига мне тебя, хамло, было ждать⁈

— Это Алла Юрьевна Юдина, — робко прорезался сбоку синехалатный исправ-работник, — Она мой начальник, — негромко давая мне пояснения, Алексей все же попытался обмануть природу и втиснуть в узкие плечи своё безразмерное лицо. Как носитель информации, газовщик на какое-то время выпал из процесса предварительного следствия. Ну да бог с ним, с источником подробностей и природного газа. Подождет Алёша, никуда не денется!

А вот непонятную мне Аллу Юрьевну, независимо от того, какими мотивами она в данный момент руководствовалась, срочно следовало ставить в стойло. То есть, в рамки цивилизованного общения с органом следствия. Со мной, то есть. Иначе дальнейшее с ней взаимодействие будет затруднительным. И таковым оно останется надолго. Если своевременно не принять меры.

Был бы я на самом деле юн, глуп и полон амбиций, то объезжать ключевого свидетеля взялся бы, конечно же, совсем по-другому. Но, будучи по содержанию не мальчиком, я давно уже не испытывал наслаждений посредством удовлетворения прыщавых комплексов. Напротив, чаще всего я здраво воспринимал неясные тона и основополагающие градации в общении с женщинами подобного темперамента. Понимая, например, что мериться писюльком с существом противоположного пола, не только неуместно, но и бессмысленно. Хотя бы в силу отсутствия богом подаренного человеку свистка у напротив стоящей оппонентки.

— Надо же! — завистливо поцокал я языком, — Как повезло тебе с начальницей, Алёша! И сиськи на месте, и задница! — я демонстративно вытянул шею сначала вправо, а потом в другую сторону, оглядывая заинтересованным взглядом завскладшу Юдину. Словно покупатель в зоомагазине, — И ведь совсем не старая ещё! Неплоха! Но ты помни, Алексей, у рыжих дам всегда присутствует один, но очень существенный недостаток! Подмышки у них тоже рыжие! И не только подмышки… А в остальном я полностью согласен с твоим выбором! Поддерживаю!

Алла Юрьевна начала, с нарастающим свистом, характерным для моторов триста двадцатого Аэрбаса, втягивать носом воздух. А эпистолярный бздун Вязовский, уже совсем откровенно замандражировал и беззастенчиво празднуя труса, поспешил заступить мне за спину. Н-да, как бы сей момент не случилось непоправимого! С мадам Юдиной пора было начинать мириться…

— Алла свет Юрьевна, голубушка! — изменив тембр вещания и максимально придав своему баритону томного рокота, шагнул я вплотную к женщине, и взял её за руку, — Ну к чему нам все эти безумные экзерсисы! При твоей неземной красоте они абсолютно неуместны, уверяю тебя! К тому же, я не так молод, как тебе кажется! Уж ты поверь мне! — ни на йоту не привирая, продолжал я увещевать спиртовую царицу, — Ты присмотрись ко мне пристальней, душа моя Алла, и сама увидишь, какой я хороший! А пока пошли к тебе в кабинет, у тебя кофе есть?

Поскольку говорить такую правду одинокой женщине всегда легко и приятно, то мне верилось, что сказанное мной, звучало с достаточной долей искренности. Руку из моих пальцев Юдина всё же выдернула, но только что втянутый носом кубометр воздуха, через свои иерихонские связки выпускать не стала. Воздержалась и физиологически обошлась как-то по-другому.

Пока она, находясь в некоторой растерянности чувств и мыслей, распределяла по своему организму принятые снаружи атмосферы, я снова, но уже покрепче, завладел её ладонью. В том, что эта славная женщина была обделена самым любым и даже самым захудалым супругом или сожителем, я не сомневался. Слишком много было косвенных на то указаний.

— Душа моя, а ты знаешь, какой я ласковый⁈ — легко приобнял я за талию зависшую умом складскую начальницу и тактично подтолкнул её к входной двери, — Пойдём уже! И скажи мне, любимая, у тебя дома какой-нибудь супчик есть в холодильнике? Я, видишь ли, мужчина, хоть и видный, но бесхозный. Ты же накормишь меня сегодня ужином? — делая вид, что не замечаю бездумного покачивания головы в ответ на вопрос о супе, я продолжал вежливыми толчками направлять женщину в сторону её предполагаемого рабочего места.

— Да отпусти ты меня! Вцепился! — вырвавшись из облака непонятного ей транса, дёрнула туловищем мадам Юдина, освобождая заодно и свою талию из моих рук. — Раскатал губы! Супчику ему! Щас! — опять рванулась в сторону Алла.

Чем сильнее стряхивала с себя паутину моего обаяния возмущенная Алла Юрьевна, тем злее становились её кошачьи глаза. Но гормональный маятник женщины бальзаковского возраста был неумолимо предсказуем. И эту его амплитуду надо было гасить прямо сейчас, по возможности не теряя времени. А дальше всё будет уже намного проще.

— Да, Алла, вижу, что не готова ты стать матерью! И к семейным отношениям ты тоже пока не расположена! — с печалью в голосе посетовал я, продолжая обволакивать взглядом филейные части взволнованной завскладши.

В ответ Юдина искоса и быстро метнула взгляд в мою сторону, думая, что у неё это получилось незаметно. На этот раз возражать или огрызаться она не сочла нужным. И далее, уже без моих понуканий, молча, двинулась к стеклянной перегородке внутри здания.

— А тебя из «разливки» давно обыскались! Выдай им по накладной! — оглянувшись, бросила она кладовщику Алёше. И тот, развернувшись, суетливо тряся своим обвисшим седалищем, засеменил вглубь склада к задвижкам.

— Кто ты такой? — расположившись за не шибко презентабельным столом, начала официально любопытствовать в мою сторону гражданка Юдина.

— Следователь я, Алла Юрьевна! — без излишнего словоблудия признался я хозяйке служебного помещения, — Из Октябрьского РОВД. Корнеев моя фамилия. Сергей Егорович. Рекомендую!

— И документик у тебя имеется, следователь Корнеев? — насмешливо и без малейшей робости во взгляде поинтересовалась хранительница хмельных грёз жителей нашего города и его окрестностей.

Пришлось в очередной раз доставать ксиву. Манерничать я не стал и вопреки устоявшимся принципам, отдал удостоверение Юдиной непосредственно в её холёные руки.

Приняла Алла Юрьевна мой краснокожий документ без явного почтения. Но изучала его долго и с тщательностью, присущей всем завскладам. Так, словно бы она имела навыки эксперта в определении подделок.

— Похоже на настоящее? — без признаков юмора, подначил я спиртовую леди, забирая из её рук свою ксиву назад, — Что ж тогда вы так опростоволосились-то, товарищ Юдина? При такой-то бдительности? Полторы тонны спирта класса «Люкс» растратили и сидите тут передо мной, да еще и улыбаетесь! Нехорошо! Как-то не по-советски это!

— Не я растрачивала. Я здесь третью неделю всего. Раньше в разливочном цехе работала, — немногословно заверила меня в своей непричастности к нехорошим спиртовым делам Алла Юрьевна.

— Ну тогда нам с тобой сам бог велел плодотворно сотрудничать! — изобразил я искреннее воодушевление, — Скажи, Алла, только честно, ты будешь со мной плодотворно сотрудничать?

Снова взять за руку завскладом я не мог по причине отдалённости её стола от моего стула. Но, как смог, это упущение я постарался компенсировать проникновенностью своего доверительного милицейского взгляда.

— Скажи, Корнеев, а ты часом не врёшь, ты, правда, милиционер? — с нескрываемым недоверием в глазах, всё еще продолжала сомневаться Юдина, — Вот обэхээсники, которые тут до тебя шныряли, на них посмотришь и сразу понятно, что менты! А ты какой-то, уж извини, но очень нестандартный! И скажи еще, откуда ты этого бездельника знаешь? Я Вязовскина имею в виду.

Доставая из стола пачку «Родопи», заведующая всем заводским спиртом, не скрывая своих, наверное, самых неприличных и изощрённых подозрений, с интересом разглядывала меня.

— Ваш Алёша мой крестник! — пояснил я даме порочащее меня знакомство, — Я на него не так давно уголовное дело возбуждал, отсюда и наша трепетная дружба с ним. Ты спроси у него, он тебе это подтвердит. И, если хочешь, я тебе на завтра повестку выпишу. В Октябрьский РОВД. Придёшь ко мне в кабинет и там удостоверишься, что я весь, без исключения, настоящий! И еще я обещаю, что в отличие от тебя, скупиться не стану! Я тебя хоть кофе, хоть чаем угощу. С пряниками! — вовремя вспомнил я о глазурованных сталактитах.

Мадам Юдина задумчиво пускала к потолку сизые кольца и продолжала с легким прищуром мне не доверять.

— Ты говорил, что ты намного старше, чем выглядишь. Сколько лет тебе? — похоже, что роль следователя Алле Юрьевне нравилась гораздо больше, нежели статус свидетеля. Пока еще, свидетеля.

— Душа моя, если я тебе отвечу и, заметь, честно отвечу, то ты мне всё равно не поверишь! — извернулся я, — Но ты доверься мне, обещаю, что тебя никто не упрекнёт в том, что ты совратила лицо, не достигшее половой зрелости! Ты до которого часа работаешь в этом сомнительном заведении?

— До пяти, — не стала кокетничать и таиться Юдина, — А почему это заведение, как ты выразился, сомнительное? — снова взялась впадать в обиженку охочая до крайних эмоций рыжая дама.

— Потому что в этом вашем заведении спирт тоннами пропадает! — строго и сразу расставил я все знаковые акценты, — Начинай собираться, душа моя, десять минут до пяти осталось! Так уж и быть, подвезу тебя до дома! Забота о гражданах, мне как советскому милиционеру, необычайно свойственна!

— Выйди, я переоденусь! — недолго поколебавшись, попросила уже почти совсем незлая женщина, — И журнал учета с пломбиром надо передать по смене. У нас непрерывный цикл производства.

— Тебе есть, что скрывать от следствия? — с печалью в голосе укорил я свою новую фигурантку.

Не дожидаясь оправданий, я вышел из стеклянной загородки и, оглянувшись на всякий случай на быстро задёрнутые занавески, двинулся на улицу. Как они тут работают полный день? Я на этом складе пробыл меньше часа, а на лёгкую степень опьянения, чувствую, уже надышался.

Еще, как только увидел Юдину и особенно после первых минут общения, я спинным мозгом почувствовал, что эта симпатичная горлопанка не при делах. Да, бывало, что оперское чутьё меня подводило, но случалось такое нечасто. Настолько нечасто, что этими редкими прецедентами, как статистическими данными, можно было пренебречь. Вот и сейчас я был уверен, что мадам Алла в дальнейшем не поменяет свой свидетельский статус на менее престижную позицию подозреваемой, а следом и обвиняемой. А раз так, то лучшего специалиста и консультанта по творящимся на «ликёрке» мутным делам, мне не найти. Теперь надо сосредоточиться и найти с ней общий язык. Настолько общий, насколько наше неформальное общение сольётся в нечто и перегрузит некоторые специфические знания из её головы в мою. И, надо будет постараться, чтобы эта малютка раньше времени не гаркнула басом, посылая меня в далёкую даль, да еще по неприличному маршруту.

Добираться до жилья гражданки Юдиной было далековато. Пришлось ехать на противоположную окраину. Мне показалось, что я понял, почему она недолго сомневалась, прежде, чем согласиться, чтобы я её подвёз. Жить в такой далёкой трущебе было очень неудобно. И её четырёхэтажный дом был с виду так же не очень хорош и обихожен.

— Чего сидишь? — взявшись за ручку дверцы, удивилась Алла Юрьевна, — Ты же ужином накормить тебя просил! Супчика, как ты хотел, у меня нет, но я что-нибудь придумаю, пошли!

— Я, душа моя, до еды и до женской ласки страх, как охочий! — тактично пристроив свою правую ладонь на левую коленку пассажирки, ответил я, — Но я не такой, как ты думаешь! Я на первом свидании с красивыми девушками чаепитием не занимаюсь!

Подождав секунду-другую и убедившись, что мою ладонь со своей коленки Алла сгонять не собирается, я уже почти по-хозяйски погладил её.

— Сегодня мне еще дела завершить нужно, а вот завтра мы с тобой обязательно поужинаем! Договорились? — моя рука уже гладила ту часть ноги, которая была значительно выше колена мадам Юдиной.

— Я подумаю! — насмешливо фыркнула заметно озадаченная моим пуританским воспитанием Алла Юрьевна, — Завтра видно будет! — добавила она, выбираясь из машины.

Дождавшись, когда она скроется в подъезде, я развернулся и объезжая колдобины, начал выбираться со двора. Сегодня в приоритете была Лида. Ведь я пообещал ей романтический вечер на её небольшой, но уютной кухне. Именно поэтому я воздержался от прелюбодеяния и не пошел на рандеву с завскладом Юдиной. Уж, если мужчина считает себя приличным, то и вести себя он должен соответственно! В этом смысле, я соблюдал все джентльменские правила и спуску себе не давал. К Юдиной я наведаюсь завтра.

Добравшись до центра, я направился в знакомый гастроном. Надо было запастись продовольственным реквизитом для романтических посиделок с начальницей.

— Ты этой своей Шевцовой давно звонил? — после второго или третьего бокала вина спросила Лида.

— Позавчера был у неё и всё! — подумав, ответил я, блаженно вытянув ноги, полностью перекрыв малогабаритную кухню Зуевой, — И почему «эта Шевцова» моя? — лениво решил возмутиться я, — Она такая же моя, как и твоя! И зря ты так про неё, очень хорошая женщина Светлана Сергеевна!

— Она до тебя сегодня не дозвонилась, потому что ты на «ликёрку» уехал, — великодушно решив не развивать далее сцену ревности, продолжила Лида, — А не дозвонившись до тебя, она мне позвонила. Короче, Капитонова всё, что было подписано, со склада ТОРГа сегодня вывезла. И продукты, и семьдесят пар капроновых колготок производства ГДР. Светлана Сергеевна просила тебе передать, что колготки отпустили, как ты и просил, по отдельной накладной. И, что копии этих накладных ты можешь у неё завтра забрать.

Лидия Андреевна сделала глоток, потом встала со своего стула и уселась ко мне на колени. Этот, уже сложившийся за время наших отношений ритуал, соблюдался свято. Теперь еще пара минут и я, стараясь не задевать красивой зуевской головой косяки и стены узкого коридора, понесу её в койку. Когда-то давно и спьяну я таким образом переместил любимую женщину на ложе страсти, и теперь это считается нашей почти семейной традицией.

— Ты знаешь, Евдокия с двумя девчонками из паспортного сегодня уже выдавала в райотделе эти наборы. Но ты был прав, колготок там, ни у кого не было! Ты представляешь, ни у кого!

Лида смотрела на меня с нескрываемой обидой. Как будто это я прибрал себе все эти дефицитеые капроновые изделия, единовременно натянув их на свои волосатые ноги.

— Не переживай, любимая, будут тебе колготки! — расслабленно и тоже в соответствии с традицией, погладил я Лиду по её тугой заднице. — А Дунька, уж ты мне поверь, она, сука, этими колготками подавится!

Глава 23

На службу я утром отправился, отчаянно позёвывая от жениховского недосыпа. Когда сегодняшней ночью я вернулся от Зуевой домой, Лиза, накушамшись тефтелей, уже давно спала, уткнувшись носом в подушку. А, может, и не тефтелями она напитала свой молодой растущий организм. Но, в любом случае, лёжа кверху воронкой и мирно посапывая, на мои передвижения до ванной и обратно, она никак не отреагировала. И пусть, уснул я сразу, но выспаться досыта у меня сегодня не получилось.

— Следствию наше почтение! — жизнерадостно поприветствовали меня сзади, когда я подошел к входной двери райотдела.

— И тебе поздорову, добрый человек! — обернулся я к Гриненко, — Чего весёлый такой? «Запоржец» в лотерею выиграл?

Кивнув через витрину дежурному, мы со Стасом повернули по коридору к лестнице.

— Я вчера Маринке сказал про квартиру! — снова расплылся в радостной улыбке опер, — Она сначала не поверила, а потом, дура, рыдать начала! Пришлось её на Садовую везти. Полчаса на трамвае из наших курмышей в центр ехали. Детей соседке оставили и попёрлись на экскурсию, пока еще светло на улице.

— А чего ты там ей показывал? — удивился я, — Там же пока люди живут!

— Дом показал! — с горделивой снисходительностью, как на недоумка, посмотрел на меня опер, — Походили вокруг него и назад поехали. Но Маринка мне, похоже, так и не поверила. Да я и сам, если честно, тоже до конца еще не верю, что скоро из одной комнаты общаги в трёхкомнатную заселюсь! Что дети без клопов, мышей и тараканов расти будут! И с собственным унитазом!

— И правильно делаешь, Станислав, что не веришь! Верить можно только в победу коммунизма во всём мире, ну и Госстраху отчасти! — поощрительно поделился я с другом просроченным патриотизмом и зашагал прочь от лестницы по своему следственному коридору второго этажа.

Заходить к себе в кабинет я не стал и сразу пошел на оперативку. По пути кляня себя за старческую забывчивость. Зайдя в приёмную Данилина и поздоровавшись с обеими хозяйствующими там дамами, я попросил разрешения позвонить. Антонина промолчала, удостоив меня холодным взглядом несостоявшейся супруги, а античная Валентина Викторовна благосклонно кивнула своей породистой головой.

Набрав по внутреннему телефону кабинет Стаса, я начал считать гудки. Гриненко ответил не сразу, но всё с тем же недавним оптимизмом.

— Забыл совсем, ты зайди ко мне после посещения своего руководства, разговор к тебе есть! — пригласил я старлея и, опять поймав на себе уже задумчивый взгляд Тонечки, опрометчиво подмигнул ей.

— Сергей, а правда, что в наборах кофе должен быть? Растворимый? И, что банка большая? — тактично дождавшись, когда я опущу трубку на аппарат, спросила меня капитальная женщина.

Пришлось делать на лице вместо удовлетворённой ухмылки растерянность и недоумение.

— Да откуда же мне знать, Валентина Викторовна⁈ — удивлённо выкатил я глаза, — Про кофе ничего не знаю, но про импортную ветчину, кажется, что-то слышал.

Подавив в недрах своей совестливой натуры стыд и прочие угрызения достойнейших чувств, я без стеснения продолжил сеять зёрна раздора в трепетные женские души. Женские же души, обманываться были только рады и алчно жаждали подробностей. Про колготки из германской, но демократической неметчины я промолчал умышленно. Поскольку это было чревато. Я опасался немедленного социального взрыва и неукротимых массовых беспорядков в отдельно взятом Октябрьском РОВД. Так как со стороны аттестованных и вольнонаёмных дам райотдела такой реакции абсолютно не исключал. Оно бы и хорошо, чтобы этот взрыв случился, но преждевременная эякуляция народного гнева в мои экстремистские планы категорически не входила. Сопливых, как говаривал в прошлой жизни мой милицейский друг Юра Цаплин, целовать следует вовремя. Иначе полученный результат и удовольствие от него, могут быть смазаны.

— Там еще, вроде бы, индийский чай должен быть и финский сервелат, — неуверенно сообщил я напрягшимся феминам заведомую и бессовестную ложь, — Но вы бы лучше об этом у Зуевой поинтересовались, это же её инициатива.

— Спрашивали уже у Зуевой! — не выдержала и подала голос из своего угла Антонина, — Шипит как ошпаренная кошка и к Капитоновой со всеми вопросами посылает. А еще она говорит, что это была твоя затея с продуктовыми заказами!

— Инсинуации это! Гнусные и бесстыдные инсинуации! Лукавит зачем-то Лидия Андреевна! — не колеблясь, открестился я от роли окормителя Октябрьского органа внутренних дел, — Молод я еще, чтобы такие глобальные вопросы с дефицитом решать! Ты же, Антонина, не побоюсь сказать правду, очень умная девушка! Хоть и необычайно красивая. Ты сама посуди, ну откуда у меня такие связи? Чтобы на весь РОВД, да еще триста наборов?

Возразить на эти неоспоримые аргументы Тонечке было нечем и она с удовольствием промолчала. Но с Валентиной они всё же переглянулись.

— Триста, ты говоришь, заказов? Ты уверен, Корнеев? Что прям триста? — еще больше возбудилась сделавшая стойку Антонина.

— Уверен, Тоня! Точно знаю, что триста и не меньше! — с железобетонной убежденностью подтвердил я только что слитую в уже тлеющие угли дополнительную дозу огнеопасной информации. На этот раз достоверной.

В приёмную постепенно начали набиваться процессуально независимые лица. Народ сегодня был существенно оживлённее, нежели обычно. Тема стихийных обсуждений была одна. И касалась она раздачи слонов личному составу. Дефицитных харчей, то бишь, если уж совсем серьёзно говорить. Никто из следственного отделения вчера оскоромиться не успел и потому в умах следаков Октябрьского РОВД царило мечтательное брожение. В основном гадали относительно ассортимента. Судя по настойчивым упоминаниям о наличии в заказах большой банки импортного кофе, некоторые подробности моего вчерашнего разговора с экспертом Сытниковым таки стали достоянием коллектива. А, стало быть, происходящее полностью соответствовало задуманному мною оперативному мероприятию. В продовольственных дебатах не принимали участия только двое. Лидия Андреевна и я. Молчаливая Зуева стояла, скорбно поджав губы и на пошлые вопросы касательно провианта не отвечала. Изредка и особо настырных отсылая в сад. К Капитоновой, то есть. Я, с отстранённым видом, так же отмалчивался, демонстрируя полнейшее равнодушие и неведение.

— Вы чего тут колхозное собрание устроили? — в приоткрытой двери показался недовольный майор Данилин, — Долго я вас ждать буду? Оперативка уже три минуты, как должна идти, а ну быстро все по местам!

Следователи, недисциплинированно продолжая перешептываться, потянулись в кабинет грозного шефа.

— Лидия Андреевна! — дождавшись, когда все рассядутся, обратился к Зуевой начальник, — Что за суету с этими продуктовыми наборами вы в РОВД устроили? С каких это пор вы взяли на себя функции добытчика?

Данилин смотрел на свою заместительницу с нескрываемым раздражением и, прикурив, ждал объяснений. Лиде пришлось держать ответ.

— Простите, Алексей Константинович, но я только письмо в городском Управлении торговли подписала! — вставшая со стула Лида впервые на моей памяти ответствовала майору без прежней робости, — Всем остальным после этого занимается начальник политчасти Капитонова. Она у меня подписанную заявку сразу же забрала и от дальнейшей работы отстранила. Поэтому никакой информацией о распределении заказов я не владею!

Народ жадно внимал, слушая перебранку руководства и надеясь уловить важные для себя подробности. Но строгий Данилин разговор на шкурную тему продолжать не стал и свернул дальнейший разговор в рабочую колею.

Раздав всем сёстрам по серьгам за волокиту и за процессуальные косяки, начальник отпустил личный состав отделения по рабочим местам. Переговариваясь, следственный аппарат потянулся из кабинета. Стараясь не встречаться глазами с Зуевой, вышел и я. Добравшись до своего логова, я с головой погрузился в скучную макулатуру. Уголовных дел, за которые с меня был спрос, кроме «ликёрки» и отставного прапорщика Барсукова, в моём производстве хватало.

Когда через час появился Гриненко, я с удовольствием прервался на приготовление чая.

— Помнишь, ты как-то обмолвился про дружбу с «кумом» следственного изолятора? Остались у тебя там какие-то подвязки? — наливая другу в кипяток заварку, начал я производственный разговор.

— Остались! — с удовольствием отхлебнул крепкого индийского «купца» Станислав. — Говори, что нам надо от тюрьмы?

— Надо справки навести про человека. Он там под арестом около месяца провёл. А теперь по делу у меня свидетелем пойдёт. Я тебе уже говорил, что мне материал по «ликёрке» недавно отписали. Он как раз оттуда и скоро мне будет нужен в роли качественного свидетеля.

— И что ты знать хочешь? — опер, помакав в бокал пряник, попытался его разгрызть.

— Челюсти побереги! — предостерёг я старлея об опасности поломать зубы, — Знать я хочу всё! — не стал я скромничать, — Ведёт он себя как-то странно. Сволочью он, как и был, так и остался, но ощущение такое, что будто подломили человека. Мне с ним работать вплотную предстоит, вот и хочу тебя попросить, чтобы ты справки навёл. Я у следака хотел поинтересоваться, который в суд его направлял, но он в отпуске сейчас. Здесь все его данные и время его содержания в СИЗО, — я протянул Стасу бумажку. — Кстати, как у тебя с планом по вербовке? Если что, то он тебе наверняка подойдёт. Ты на него подготовь бумаги и запрос с красной полосой по своей линии отправь.

— Сделаю! — кивнул Гриненко, отвлекшись от чая и пряника, — Сегодня всё равно на тюрьму ехать собирался. И «шурик» мне, ты прав, лишним не будет. Спасибо!

Проводив товарища, я до обеда просидел над делами и успел опросить двоих свидетелей. Убрав материалы в сейф и закрыв кабинет, торкнулся в зуевскую дверь. Потерпев неудачу, направился в столовую где и приступил к приёму пищи, честно отстояв перед кассой живую очередь. Спокойно поесть не удалось, напротив меня шумно занял стул старший эксперт-криминалист Сытников.

— Корнеев, с тебя не одна, а две бутылки «Столичной»! — не здороваясь, объявил мне приговор коллега по борьбе с криминалитетом.

— А чего не три? Или не пять? — не переставая ковыряться в салате, не без ехидства поинтересовался я, — Ты не стесняйся, Михал Борисыч, ты повышай ставки!

— Потому что я интеллигент в третьем поколении! И, к сожалению, очень порядочный человек! А так бы оно, конечно… — без малейшего смущения пояснил своё рафинированное превосходство надо мной интеллигентный криминалист, — Но лишнего мне от тебя не нужно! Пальцы я твои идентифицировал!

— Мои? — тупо переспросил я, уже, кажется, понимая, о каких пальцах идёт речь.

— Твои, твои! Те самые, которые Гриненко из квартиры незаконно актом изъял, — невозмутимо кивнул Сытников, — В том смысле, что без твоего поручения.

— Да понял я, понял! — нетерпеливо отодвинул я тарелку, начисто утратив интерес к обеду. — И что за персонаж? Судимый?

— Ты про мой гонорар забыл! — в отличие от меня, аппетита эксперта хватило бы на двоих, — Когда я смогу увидеть свои две бутылки? — интеллигентный криминалист-стяжатель, не стесняясь, участливо заглянул мне в глаза.

— Завтра. Не только увидишь, но и в руки получишь! — заверил я эксперта, — Не томи, Борисыч! Он должен быть ранее судимым и лет, примерно тридцати. Так?

— Ранее судимый гражданин Уткин. Кража по малолетке и грабёж с развратными действиями в отношении несовершеннолетней шесть лет назад. Две недели, как освободился. Находится под административным надзором.

Информацию эксперт Сытников выдавал, совмещая данный процесс с интенсивным приёмом пищи.

— Все его данные я, понятное дело, зафиксировал и они у меня в кабинете, — успокоил меня он, — Ты бы протокол осмотра переписал, Корнеев! И постановление о назначении экспертизы! А то ведь оба по шапке получим! Не прокурор, так судья обязательно кляузу напишет, а у меня очередное звание на подходе.

— Перепишу, Борисыч, перепишу! — видя, что криминалист поторапливаться не собирается, я тоже вернулся к поглощению оплаченных калорий, которые в невзрачных общепитовских тарелках находились передо мной.

— Вот, как перепишешь, так и заключение получишь! — доев борщ, предъявил мне ультиматум Сытников, — А водку я готов принять завтра, ты мне её обязательно принеси, Корнеев!

Спорить с мудрым и знающим своё дело экспертом было глупо и я согласно кивнул.

— Данные твоего злодея я тебе сейчас отдам, а ты мне скажи, что там с заказами? Я только что из области вернулся, говорят, что их уже выдают?

Я сделал вид, что занят тщательным пережевыванием котлеты и на этой манипуляции выиграл несколько секунд.

— Выдают. Со вчерашнего вечера выдают, — снова опустился я до гнусных продовольственных интриг, исходя из желания подогреть ситуацию, — Но выдают почему-то без кофе, без импортной ветчины и без много чего еще! — состроив на лице обездоленность и обиду, я с трудом удержался, чтобы расстроено не шмыгнуть носом. Но вовремя одумался и решил не переигрывать с показным горем. Хотя ведал, что импортной ветчины и кофе изначально в заказах быть не могло. Равно, как и финского сервелата. Я это знал абсолютно точно, потому что эти деликатесы я в письмо на имя Шевцовой не включал.

— Это как же так получается⁈ — привстав, возмущенно вскинулся интеллигент в третьем поколении, — Она, что, совсем охерела? Это какой же сукой надо быть, чтобы ветчину и, самое главное, кофе у меня с#издить?!! Ну я этой Дуньке устрою бенефис! И похеру мне её должность, я в декабре всё равно на пенсию выхожу!

Разгорячившийся эксперт-криминалист своего возмущения практически не сдерживал и на наш столик уже начали оглядываться питающиеся сослуживцы.

— Не шуми, Борисыч! — принялся я успокаивать столь вероломно оскорбленного в самых высоких чувствах Сытникова, — Совсем не факт, что ветчина и кофе там должны быть! Может, это только для руководства? Может, имеет смысл по-тихому расспросить личный состав, прежде, чем идти к замполитше за заказом?

Старший эксперт-криминалист со мной нехотя согласился, но бурчать продолжал даже тогда, когда забрав бумажку с данными жулика, я выходил из его кабинета.

Уткин Николай васильевич, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, ранее дважды судим. Проживает по адресу: улица Партизанская дом шестьдесят четыре. Данные о судимостях были, а вот о месте работы отсутствовали. Я потянулся сначала к городскому справочнику, а потом к телефону.

Секретарша директора креозотного завода со своим шефом соединить меня не смогла по причине отсутствия оного в кабинете. Зато любезно выдала мне городской номер начальника отдела кадров. Мужской голос с признаками недавнего военного прошлого, сообщил, что Николай Дмитриевич Уткин действительно, работает у них на заводе шпалопропитчиком. И в настоящее время, судя по его табельному номеру, находится на рабочем месте. Поблагодарив толкового кадровика за краткие, но исчерпывающие ответы, я снова набрал внутренний номер Гриненко.

— Износ и бакланку раскрыть хочешь? Прямо сейчас! — не обращая внимания на ворчание опера о том, что следствие не даёт работать уголовному розыску, спросил я. — Сегодня, уже часа через два обе палки выставишь! И, если надо, я сейчас к Захарченко зайду, чтобы отпустил тебя со мной.

— Не зайдёшь! — возразил Стас, — Они с Тютюнником сразу после оперативки в город уехали на заслушивание. Их там сейчас старшие товарищи на кукан примеряют за низкий процент раскрываемости. Без вазелина! — мстительно гыгыкнул мой злопамятный русский друг Гриненко, — Я сейчас спущусь к тебе и поедем!

Теперь следовало предупредить руководство о своей отлучке из РОВД и я пошел к Лидии Андреевне. На этот раз она была на своём руководящем месте.

— Лида, скажи честно, почему ты сейчас вдвое красивее, чем недавним сегодняшним утром? Ты волшебница, Лида? — еще от входа заметив, что Зуева не в настроении, начал я разговор совсем не с тех слов, с которых планировал.

Как и следовало ожидать, Лидия Андреевна сначала немного растерялась. А потом, стараясь оставаться строгой, всё же порозовела от скрытого в моём вопросе комплимента.

— Чего тебе опять от меня нужно? — достаточно хорошо уже изучившая меня начальница, видимо, распознала в моих искренних словах какой-то подвох.

— Мне непременно нужно поцеловать тебя в левую грудь, Лида! — сохраняя на лице влюблённую печаль, ответил я, — Ты ведь не против, любимая? — я повернул барашек на дверном замке.

— Я против! — затравленно озираясь на запертую дверь, Зуева в панике подхватилась со стула и вжалась в угол. — Ты, чего, совсем дурак? И почему в левую? — после паузы вдруг начала тупить нелогичная Лида.

— Хорошо, душа моя, ты, как всегда права, в правую я тоже тебя поцелую! — покорно проявил я смиренность махрового подкаблучника и придвинулся на шаг ближе.

— Сергей, я тебя прошу, прекрати! — Лида уже не выглядела строгой и недовольной начальницей и теперь к ней можно было обращаться с просьбой.

— Будь по-твоему, душа моя, но твой отказ натурально рвёт мне душу и сердце! — я устроился напротив Зуевой, но своего восхищенного взгляда от неё не отвёл.

— Чего тебе нужно? — немного успокоившись и тоже присев на стул, снова спросила моя начальственная подруга. — Тебе ведь что-то нужно?

— Надо в Советский район съездить и жулика там задержать, — честно поведал я, — Помнишь дело, где семья Толкуновых проходит? Сейчас Гриненко спустится и мы с ним смотаемся по месту работы злодея.

— И зачем тогда было этот цирк устраивать? — покраснев, Лидия Андреевна машинально поправила пышные кружева на своей совсем непышной груди, — Езжай, конечно.

— Это не всё, любимая! К концу рабочего дня мне опять надо будет отлучиться! — озвучил я самую главную просьбу, — Снова на «ликёрку» поеду. Со свидетелем работать буду!

Не моргнув глазом выложил я руководству чистую правду. Но не уточняя, что венцом того визита, скорее всего, будет отвратительный акт прелюбодеяния. С отчаянно рыжей и, о много в чём осведомлённой, гражданкой Юдиной.

Глава 24

Креозотный завод находился в самой далёкой зажопине Советского района. На берегу и на беду живописной речки, через несколько километров впадающей в Волгу. И на самом краю города. Это последнее обстоятельство было великим счастьем для жителей нашего славного областного центра. Я готов был с уверенностью предположить, что горожане этого своего счастья толком даже не осознавали и до сих пор так и не осознают. При том, что для их прозрения всего-то и надо было свозить несведущих счастливцев к совсем недалёкому капищу креозотно-трудовых свершений. Совграждане за считанные секунды осознали бы своё ранее недооценённое благополучие. И сделали бы это, зажав носы, еще задолго до своего прибытия к проходной предприятия.

Еще будучи участковым инспектором в Советском райотделе, я несколько раз вынужденно побывал на этом, богом проклятом, креозотном поприще. В основном, причинами тех побывок были кражи личного и государственного имущества. И еще, как мне помнится, было нанесение тяжких телесных повреждений в состоянии алкогольного опьянения. Одним люмпен-пролетарием, другому. Себе подобному и не менее достойному. Такого рода эксцессы с участием гегемонов на данном предприятии редкостью не были. Наверное, потому, что кроме трёх или четырёх десятков инженерно-технических работников, включая директора и бухгалтерию, все остальные труженики были сидельцами. Бывшими либо настоящими. Большая часть трудового коллектива креозотного концлагеря числилась в спецкомендатурах Советского, Кировского и Октябрьского районов. Остальные местные строители коммунизма после освобождения из мест лишения свободы были трудоустроены сюда соответствующими комиссиями райисполкомов. Официально считалось, что делалось это для перевоспитания трудом заблудших душ. Но я подозреваю, что истинной целью являлось сокращение поголовья не единожды сиженного отребья. Еще со времён ВЧК-НКВД социально близкого к родной советской власти.

Про немецко-фашистские лагеря смерти я немало знал из множества прочитанных в детстве книг и увиденных фильмов. Однако все эти жуткие, но виртуальные познания померкли, как только я впервые попал на территорию креозотного Бухенвальда. Но стало намного тоскливее, когда я зашел в какой-то из цехов с ваннами креозота. Концентрация трэшевой нагрузки на моё сознание зашкалила.

Пройдя проходную и стараясь дышать через раз, мы двинулись к административно-бытовому комплексу. Задерживать злодея на территории промплощадки я не рискнул. Имея реальное представление о специфике здешнего контингента, я просто поостерёгся. Мне не хотелось вводить во искушение как самого Уткина, так и прочих оступившихся граждан, находящихся рядом с ним. Другими словами, я имел все резоны опасаться, что запросто могу сгинуть на веки вечные в каком-нибудь отдалённом отстойнике производственных отходов. Вместе с сопровождавшим меня опером и табельным оружием, которое я не поленился получить в оружейке райотдела. Заходить в клетку со стаей гиен без особой на то нужды, было бы глупо.

Пистолет я прихватил на всякий случай, помня, каким ужасным монстром описывал своего обидчика потерпевший историк и ночной кулинар Толкунов.

Не теряя времени, мы поднялись на второй этаж в кабинет директора. Встретивший нас с Гриненко пожилой мужик, оказался нашим бывшим коллегой по МВД. Шутов Александр Павлович, шесть лет назад выйдя в отставку с должности начальника отдела областного Управления ИТУ, теперь трудился на этом славном предприятии первым руководителем. Но директорствовал он, почему-то не обращая никакого внимания на жуткую экологию вверенного ему производства. Инстинкт самосохранения у него отсутствовал напрочь. Как я ни старался, но так и не смог понять мотивов этого человека. Сам я даже по приговору суда работать здесь не стал бы. Ни на какой должности. Искренне полагая, что здоровье и жизнь не в пример дороже любого директорского кабинета. Даже более респектабельного, чем этот.

— Я распоряжусь, чтобы этого вашего Уткина из цеха в кадры вызвали, — выслушав меня, предложил разумную идею бывший подполковник. — Там вы его и примете. Я ведь тоже свою службу не в исправительно трудовом учреждении начинал! В ИТУ я опером из райотдела пришел. Может быть, пока чаю, мужики? Всё равно, раньше, чем минут через двадцать-тридцать он подойти не успеет.

Директор явно ностальгировал по своей оперской молодости и ему хотелось пообщаться с бывшими коллегами. Пренебрегать предложением и отказываться от чая мы не стали. Придышавшись к местной атмосфере, мы уже вели себя гораздо непринуждённее. Пока секретарша варила кипяток и метала на стол, мы со Стасом, не тратя впустую времени, сходили к кадровику и провели рекогносцировку на местности. Помещение отдела кадров мне понравилось. Было оно небольшим и на обоих окнах я с удовлетворением заметил решетки. Впрочем, решетки были на всех окнах здания, включая и директорские. По всему выходило, что руководящий персонал к своим трудящимся никакого доверия здесь не испытывает. Договорившись с начальником отдела кадров, чтобы он отослал куда-нибудь обеих кадровичек, пошли сибаритствовать в директорский кабинет.

За приятной беседой мы успели выпить по чашке добротно заваренного чая с печенюшками, когда на директорском столе коротко звякнул и сразу умолк телефон. Всё, как и было условлено с кадровиком.

Зайдя вместе с Гриненко в помещение отдела кадров, я увидел перед собой коротко стриженный загривок мужика в измазанной брезентовой робе. Великаном, вопреки описаниям исторического философа, он не выглядел. Но и изможденным додиком, со спины он тоже не смотрелся. Резко прервав разговор с кадровиком, брезентовый мужик обернулся. И я определённо увидел, что он сразу понял, кто мы такие есть. Понял и оскалил свои неровные прочифиренные до желтизны зубы.

— Никак по мою душу заявились, архангелы? — не скрываясь, заозирался по сторонам незаконопослушный шпалопропитчик, — Что ж вы, граждане начальники, жить-то спокойно людям не даёте⁈

Надобность представляться и лезть за удостоверением отпала сама собой.

Осмотревшись и не увидев ходов отступления, любитель поздних ужинов и секса в присутствии супруга приобщаемой партнёрши, сник. Он принялся изображать смирение. Этому, наверное, еще в какой-то степени поспособствовал пистолет в моей руке.

— Гражданин Уткин? — негромко проявил я любопытство, — Николай Васильевич?

— Ну Николай Васильевич! — снова показал потраченные неправедной жизнью зубы брезентовый посетитель отдела кадров, — Чего ты, начальник, шпалер-то свой достал? Зря это! Ты даже не надейся, я не побегу и сопротивляться тебе не буду! Чистый я, начальник! Если что когда-то и было, то я своё уже отбыл и недавно по звонку освободился! С чистой совестью! — ухмыльнулся по-прежнему всё еще нервный Уткин.

Ушлый босяк, отчаянно симулируя искренность, пытался убаюкать меня ровными и понятными словесами. Но его выдавали глаза, в которых, как опарыши мельтешили лиходейские мысли. Самое время было частично пригасить его паническую нервозность. Хотя бы для того, чтобы через минуту или через две не бегать за ним, обезумевшим, по коридорам и лестницам этого заводоуправления. Не хотелось мне бегать. И людей здешних смешить этим бегом тоже совсем не хотелось.

— Чистый, говоришь? — я тоже отпустил свои нервы и сыграл навстречу на повышенных тонах, — А кто вчера возле «Севера» таксиста на гоп-стоп взял? Или скажешь, что это не ты⁈ Своё фуфло ты в суде толкать будешь, может, там тебе народные заседатели и поверят. А мне твоих сказок не надо! Хер ты спрыгнешь с этой делюги, босота! Опознал тебя водила, Уткин! Показали ему фотокарточки с преступными мордами, он тебя и признал сразу! Уверенно признал! — я насмешливо и демонстративно рассматривал лишенца, — Что ж ты так недолго на свободе-то прогулял, Уткин? Теперь тебе на всю катушку срок отмерят, ты даже не сомневайся!

Я вдохновенно гнал пургу и с удовлетворением отмечал, как быстро разглаживается напряженная физиономия дурно пахнущего утырка. И, как его глаза перестают исподволь высматривать пути своей срочной эвакуации.

— Ты ошибаешься, начальник! Бля буду, ошибаешься! — громко и почти добродушно заверил меня Уткин, — И таксист твой ошибается! Зря время только на меня тратишь! Я вчера весь день на людях был. Подтвердят они. Когда, говоришь, по времени твоего водилу нахлобучили?

Пора уже было паковать клиента и я кивнул на него Стасу. Тот достал наручники и шагнул к задержанному. Тот весело и без напряга протянул оперу свои грабки.

— Имей в виду, начальник, транспорт сюда только заводской ходит, так что, когда мой очняк с терпилой провалится, тебе придется мне такси оплачивать! И еще жалобу я на тебя писать буду, начальник! Обязательно буду писать. В прокуратуру! За незаконное задержание.

Я равнодушно кивал головой на азартную болтовню мерзавца в грязной брезентухе и удостоверившись, что браслеты надёжно защелкнулись на обеих его кистях, убрал пистолет в «босоножку» на поясном ремне.

— Переодеть бы его! — оглянулся на меня Гриненко, — Он же, как черт грязный, хрен ты потом свои чехлы от этого дёгтя отстираешь!

Станислав был абсолютно прав, похотливого и прожорливого шпалоукладчика Уткина, и правда, следовало бы переодеть. Иначе он и впрямь своей грязной робой безвозвратно угандошит мне весь салон.

— Далеко у вас тут раздевалка? — обернулся я к кадровику, воспользоваться услугами уголовного Сусанина я не решился, — Гражданину в цивильное одеться надо.

— Надо вам через переход первого этажа пройти… — взялся было объяснять кадровик, но увидев скуку в моих глазах, смилостивился, — Хорошо, я вас сам провожу!

Мосье Уткин, окончательно успокоившись относительно нашего со Стасом присутствия, шел вслед за кадровиком и откровенно потешался над нами. Имея все основания быть уверенным в своей непричастности к задекларированному мною грабежу. Он весело и нелицеприятно поминал мифического терпилу-таксиста, и ловил адреналиновый отходняк от недавнего своего испуга. Проводивший нас до раздевалки кадровик, не вынеся нашего унижения, поспешил удалиться.

— Мне в душ надо, начальник! — охамевший от непривычного осознания своей невиновности, Уткин азартно куражился над так бездарно лоханувшимися ментами, — Я на грязное тело чистые вещи надевать не буду! Жены у меня пока нет, да и вы мне рубаху со штанами стирать не будете. Отпускайте в душ, граждане менты!

Два расписных мужичка, находившихся в дальнем углу у своих шкафчиков, с видимым интересом прислушивались и приглядывались к происходящему. Им нравилось это развлечение и они не торопились надевать на свои густо татуированные конечности и туловища одежды.

— Хрен с тобой, мойся! — был вынужден согласиться я, — Пять минут тебе на помывку! Не уложишься, я тебя голого в багажник засуну! Сними с него наручники! — велел я оперу.

Самодовольно ухмыляясь и косясь на благодарную публику, Уткин начал заголяться. Как только гадёныш снял свои сатиновые семейные трусы, в которых он, наверняка, приехал еще с зоны, я принялся внимательно разглядывать его невыразительные причиндалы.

— Что, начальник, нравится? — воняющий химией лихоимец взял в руку свою елду и, играя на публику, потряхивая, начал её демонстрировать нам со Стасом.

Описанные Зинаидой «шпалы» были на месте. Вернее, они были под кожей того самого причинного места. Места, которым он нанес оскорбление её роскошному белому телу. Наконец-то все пазлы сошлись. Удовлетворившись увиденным, я тоже, как и Уткин, довольно ощерился. И совершенно напрасно это сделал. Шпалоносец и по совместительству шпалопропитчик оказался не так прост, как мне думалось прежде.

Своим звериным зековским чутьём креозотная сволочь безошибочно просекла происходящее и мою на него реакцию. Левой рукой Уткин, как фиговым листком, прикрыл свой пах, а правую быстро сунул в открытую дверцу шкафчика.

Через секунду в его руке заиграла шлифованным лезвием самопальная финка.

— А ну быстро отошли отсюда! — двумя взмахами ножа перекрестил перед собой пространство уголовник, — Какого хера ты там у меня выглядываешь? — снова начал истерить паскудник, прикрывая срамные улики свободной левой пятернёй.

Шагнув назад, я вытянул из-под полы пиджака ПМ и передёрнул затвор, дослав патрон.

— Ножик положи на пол! — сердечно улыбнувшись ублюдку, попросил я, уже зная, что будет дальше. — Или я тебе прямо сейчас твои яйца отстрелю! В зону уже готовым евнухом поедешь!

Последнюю фразу я произносил уже направив ствол на покрытые пегой шерстью мудя нахального злодея.

— Всех лишних нахер с пляжа! — скомандовал я Стасу, указав глазами на дуэт любопытствующих издалека зеков.

Стас без слов двинулся на полуголых, но художественно оформленных представителей животного мира. Мужички уже и сами были не рады, что так не вовремя оказались в раздевалке. Не опускаясь до неуместных в данный момент пререканий, они, схватив своё немудрёное барахлишко, резво сквозанули к выходу.

— Мусора! Суки рваные! — начал заводить сам себя и искусственно нагнетать истерику, доморощенный стриптизер, — Пропустите меня или я вас здесь перережу, как свиней! — уже не скрывая бесстыдно болтающихся яиц и размахивая ножом, выплясывал отчаянную джигу тарзанствующий Уткин.

Я удовлетворенно отметив, что лишних соглядатаев уже поблизости нет, выстрелил в дальний угол раздевалки. Голый злодей замер, как каменный Ленин на привокзальной площади. Стараясь не отвлекаться на размышления о возможном рикошете, я тщательно прицелился и следующую пулю пустил в сжимающую нож руку.

Расстояние между мной и сталактитом по фамилии Уткин всего и было-то, что немногим более двух метров. С учетом моей вытянутой руки и качественным прицеливанием, пуля прилетела ровно туда, куда ей и надлежало прилететь.

Если бы я не оглох еще от первого выстрела своего ПээМа, который громом жахнул в замкнутом безоконном пространстве, то неминуемо оглох бы от дикого визга.

В былые времена первой своей жизни я не раз присутствовал на бесчеловечных казнях свиней. Так случалось, что не всегда их резали профессионалы. До сегодняшнего дня я полагал, что пронзительнее и громче неправильно заколотой свиньи никто не визжит. Даже, сверх всяких пределов возмущенные женщины им бесславно уступают. Когда выражают свою обоснованную и мотивированную неприязнь к бестолковым мужикам.

Но только сейчас я понял, что добросовестно ошибался на этот счет. Катающийся по кафельному полу, как гладиатор, голый и измазанный гемоглобином гражданин, визжал так, что запросто победил бы десяток возмущенных женщин и даже дюжину свиней, случись такое состязание.

— Придётся «скорую» вызывать! — флегматично и даже с каким-то сожалением констатировал старший лейтенант Гриненко, — И в дежурку тоже надо будет сообщить. Всё-таки, как ни крути, а применение табельного оружия!

Философское отношение товарища к происходящему меня удивило. По-хорошему удивило. Еще несколько месяцев назад, он бы сейчас суетился и, как собачий хвост, мандражировал бы всей своей плотью. А теперь, если и переживает, то только лишь о том, что биологическому мусору по фамилии Уткин, придётся вызывать карету скорой помощи. Что ж, моя школа. Уже не зря я здесь появился. По крайней мере, хоть этот опер не свихнётся, когда наступят лихие времена и встретит их в состоянии душевного равновесия. И сволочью он тоже вряд ли уже станет. В следствие, как раз, этого самого циничного, но душевного равновесия.

— Ты иди, отзвонись, а я тут с этим разберусь! — кивнув на кровавого нудиста, попросил я Стаса. — Перевязать паскуду надо, а то кровью до приезда «скорой» изойдёт. Тогда, уж точно, простыми отписками я не отделаюсь.

Гриненко деловито кивнул и быстрым шагом покинул раздевалку. А я начал примериваться, чем бы перетянуть покалеченную клешню сексуального революционера эпохи развитого социализма.

— Заткнись, урод! — пнул я в бок непрерывно воющего симулянта, — И крутиться прекрати, я тебе сейчас медицинскую помощь буду оказывать!

Однако стоило мне шагнуть к похабнику-шпалоносцу, как он, взвизгнув, начал в панике отползать от меня, ёрзая голой жопой по кафельной плитке. Играть в догонялки с голым мужиком, гонясь за ним по залитой кровью керамике, то еще удовольствие! Поскольку добрых слов обезумевший сиделец в данный момент не понимал, пришлось еще раз соприкоснуться с ним обувью.

Эта нехитрая и многократно проверенная манипуляция возымела действие. На этот раз гражданин Уткин затих и попыток помешать мне его спасти, какое-то время не предпринимал.

Этого времени мне с лихвой хватило на всё. Я перетянул предплечье страдальца его же ремнём, автоматически взглянув на часы, зафиксировав время.

Поскольку Уткин был напрочь деморализован, ранен и гол, как сокол, то заморачиваться с его связыванием я не посчитал нужным.

Отогнав от двери при помощи угроз и мата чумазых мужиков, которые опасливо заглядывали из коридора, я принялся шмонать шкафчик и находящуюся в нем одежду.

В результате несанкционированного обыска были обнаружены предметы, наталкивающие на некоторые размышления. Прежде всего, это были деньги в сумме примерно семисот рублей, облигации государственного займа, которые я даже не стал пересчитывать и различные ювелирные изделия. Ювелирка была явно бэушная и по большей части, хоть и золотая, но не притязательная. В основном это были ширпотребовские серьги, кулоны и цепочки без крестиков. Плюс, еще около десятка обручальных колец разного калибра. Но было и несколько изящных вещиц, не только с разноцветными, но и с прозрачными камушками. Вот эти цацки уже выглядели эксклюзивными и вполне годились для опознания.

Под ногами послышалась возня, а потом и жалобные стоны. Опустив глаза, я увидел существо нечеловеческого вида. Когда я перевязывал передовика креозотной промышленности, он выглядел гораздо солиднее. А теперь кровь, которой он был измазан с головы до ног, свернулась и засохла. Смотреть на кроваво-голого представителя неорганизованной преступности было до крайности неприятно.

Но работа есть работа и я продолжил комуницировать с подозреваемым, прервав безынформационный вой Уткина новым тычком ноги в его бок.

— Это что такое? — держа обнаруженные богатства в драповой фуражке, найденной всё в том же шкафу, спросил я.

— Деньги.

Голый бандит был предельно немногословен. Подумав, он посмотрел на меня с ненавистью и после пары секунд молчания добавил. Всё так же, не балуя меня красноречием.

— И золото.

Понимая, что вот-вот заявится скорая медицинская помощь и мои правоохранительные коллеги из Советского РОВД, и такой же Советской прокуратуры, я простимулировал однорукого бандита еще одним пинком.

— Не расскажешь за две минуты, откуда деньги и золото, я тебе сейчас на поправленную руку наступлю!

Голожопый злодей судорожно всхлипнул, прижал к груди перевязанную конечность и под ним начала растекаться лужа. Но уже без признаков крови.

Я расценил оскорбительные для себя действия гражданина Уткина, как попытку уклониться от сотрудничества со следствием. И обойдя с другой стороны этого кровавого эксгибициониста, начал примеряться, как бы половчее пнуть его, чтобы при этом самому не испачкаться в его выделениях.

Претерпевая страдания, жертва родительского недогляда и равнодушия педагогов, тем не менее, уловил мой умысел и завыл в голос, уверяя, что готов раскрыть мне все свои тайны. И даже без применения с моей стороны дедуктивных методов.

— Хаты я бомбил! — баюкая размозженную кисть, подвывал обнаженный грешник, — По ночам высматривал, где на первом этаже окна и балконы открыты, туда и лазил. Жарко сейчас по ночам, вот лохи и спят нараспашку! — мне даже показалось, что Уткин ухмыльнулся. — Думают, что, если они дома, то никто не залезет.

— Адреса! — прервал я лирику вороватого мерзавца, — Сколько хат обнёс? Быстро!

Сбивчиво и перескакивая с одного адреса на другой, криминальный маугли-перестарок начал перечислять координаты своих состоявшихся ночных визитов. Адреса семейства Толкуновых он не назвал и это меня огорчило.

— Я не вру! — снова взвизгнул, как недорезанный подсвинок, кровавый подонок, — Я там ничего не взял!

Из коридора послышались торопливые, но уверенные шаги множества людей. Обычно так передвигаются те люди, которые войдя в квартиры граждан, никогда не разуваются. Потому что они либо медики, либо милиционеры.

Content

Вадим Агарев
Совок-7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 12

Глава 11

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24