Кристофер Ламой

Мёртвые возвращаются

Christoffer Lamøy

HJEMSØKT

Copyright © Gyldendal Norsk Forlag AS, 2021

Cover illustration by Martin Ernstsen

All rights reserved.

© Лавринайтис Е.А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Папа ногой притворяет дверь в спальню. Она не закрывается до конца, и в комнату проникает узкая полоска света.

– Не уходи! – пронзительно кричит маленькая девочка. Растрёпанные рыжие волосы падают ей на лицо. – Папочка, пожалуйста, не уходи!

Он просовывает голову в дверь. Девочка плотно кутается в одеяло, но всё её тело сотрясает дрожь.

– Что случилось, радость моя?

– Мне страшно, – шепчет она.

– Хочешь, проверю, нет ли кого под кроватью?

Девочка мотает головой:

– Нет, там никого нет.

– Тогда кого же ты боишься?

На папу смотрят большие зелёные глаза.

– Герхарда, – шепчет девочка.

Папа тяжело вздыхает, подходит к ней, включает лампу на тумбочке и садится на край кровати:

– Где ты слышала это имя? – Его голос внезапно становится серьёзным. Девочка не отвечает, и папа гладит её по волосам. – Где ты слышала это имя? – повторяет он спокойнее.

– В школе, – отвечает она.

Папа наклоняется и целует её в лоб.

– Герхарда больше нет, – говорит он. – Слышишь меня? Его больше нет.

Она зажмуривается, как будто ей в голову пришла какая-то неожиданная мысль, и хватает папу за руку:

– А это правда?

– Что?

– Что он убивает маленьких детей?

Глава 1

– Что скажешь, Хенрик? – спрашивает папа.

Его лицо озаряется светом, он полон ожиданий, как ребёнок, который готовится открыть первый рождественский подарок.

– Ну, он вроде как… – Я останавливаюсь на полуслове и оглядываю поляну величиной с футбольное поле. Гравийная дорожка вьётся по склону к вершине холма. Там, наверху, стоит дом – громоздкий белый великан. – Ну, он вроде как б-большой.

Папа смеётся, но совершенно не обидно. Его смех звучит мило и добродушно. Папа никогда не шутит над моим заиканием.

Он не спеша возвращается к грузовику, который привёз вещи, а я стою и смотрю на наш новый дом, на обшарпанные белые стены и тёмные окна. Непонятно, почему меня потряхивает. Волоски на руках встают дыбом.

Я вздрагиваю, когда из кошачьей переноски раздаётся грохот. Нала мяукает и таращит огромные глаза, как будто ей от меня что-то нужно. Это не кошка, а громадный и толстый танк.

– Всё хорошо, – шепчу я ей и в тот же миг слышу папин голос:

– Иди посмотри на новый дом, Гард!

Мама и папа стоят рядом с Гардом, моим младшим братом. Он сидит в машине с комиксом в руках и не желает выходить.

– Не-е-е-ет, – тянет он своим тонким капризным голосом, словно ему три года, а не семь.

– Пожалуйста, Гард, выходи, – говорит папа.

– Не-е-е-ет!

Мой младший брат змеёй извивается на сиденье. Папа качает головой и идёт ко мне. В каждой руке у него по чемодану.

– Гард сам решит, когда ему выходить из машины. Дадим ему время, – говорит папа – главным образом, самому себе. Он останавливается и, запрокинув голову, смотрит на громадное строение. – Ну что, босс, готов въехать в новый дом?

– Ага, – киваю я.

Из кошачьей переноски снова доносится шум, и папа наклоняется, чтобы её открыть.

– Думаешь, можно вот так просто взять и выпустить кошку? Разве мы не должны сначала приучить её к этому месту – вдруг она заблудится?

– Не волнуйся, – отвечает папа, и в этот миг кошка вырывается на свободу. – Кошки способны сами о себе позаботиться.

Нала ласково трётся о мои ноги и мурлычет. Потом направляется по подъездной дорожке к белому штакетному забору, окружающему участок, останавливается – и вдруг, внезапно подпрыгнув, исчезает в просвете между двумя штакетинами, как будто точно знает, куда ей надо.

Мы с папой поднимаемся по холму к нашему новому дому. Громадина возвышается прямо перед нами.

– Лодочная улица, тридцать семь, – сообщает папа, когда мы забираемся на холм.

– Белый и холодный, – шепчу я.

Наши глаза встречаются, папа хмурится. Он ставит чемоданы на землю, подходит к стене и проводит рукой по гладким, покрытым белой краской доскам. Краска на старых стенах в некоторых местах вот-вот облетит. С близкого расстояния дом кажется ещё больше. Мне приходится сильно запрокинуть голову, чтобы увидеть второй этаж. Судя по окнам, расположенным совсем близко к земле, в доме есть подвал.

– Вот чёрт, – говорю я. – Это тебе не тесная квартирка в Осло. Ведь правда же?

Папа смеётся, а у меня от предвкушения сосёт под ложечкой. Я неделями ждал этого дня, и мне глубоко плевать, что от вида этого дома у меня мурашки бегут по коже. Я радуюсь. Две недели назад я распрощался со своими бывшими одноклассниками и не скучаю ни по кому из них. Та банда – это уже история. Город Ботсвик, Северная Норвегия и этот дом – вот моя новая жизнь. Я знаю, всё будет хорошо.

– Давно его не красили, – говорит папа. – Летом займёмся. Может, вы с Гардом мне поможете?

– Да, – киваю я, хотя прекрасно знаю, что помогать придётся мне одному. Гард такими вещами не занимается.

– Скоро мы уже зайдём в дом? – спрашивает мама. Она стоит у машины рядом с Гардом и дрожит от ветра. Гард выбрался наружу. Мне в глаза бросается мамина правая рука. Она расслаблена, ладонь повёрнута в сторону Гарда. Мама как будто надеется, что Гард возьмёт её за руку.

– Ключи у тебя, – отвечает папа.

Мама копается в карманах, находит ключи и садится на корточки перед Гардом:

– Хочешь первым открыть наш новый дом?

Гард поглощён своим комиксом и не обращает на неё внимания. Она повторяет свой вопрос, и на этот раз кладёт руку ему на плечо.

Гар стряхивает мамину руку, отходит на пару шагов в сторону и огрызается:

– Нет!

– А ты знаешь какие-нибудь другие слова, кроме «нет», Гард? – спрашиваю я.

Дыхание тяжёлое, взгляд непокорный. Гард похож на испуганного зверя, и мне больно смотреть на маму. Она поднимает ладони вверх, словно хочет извиниться.

– Я не хотела, Гард, – говорит она. – Прости.

– Ты ничего плохого не сделала, – протестую я, хотя мы оба знаем, что мой младший брат ненавидит, когда его трогают.

Но мои слова не имеют для мамы никакого значения, она не отрывает глаз от Гарда.

– Оставь парня в покое, Маргарет, – говорит папа. Он берёт ключи и поднимается по крыльцу к двери.

Папа отпирает дверь, и я бросаю последний взгляд на высокий белый фасад. Мне вдруг приходит в голову, что другие дома на этой улице не похожи на наш. Большинство из них ниже и выкрашены в радостные цвета – зелёный, жёлтый или красный. Из-за ухоженных изгородей доносится детский смех, а если приглядеться, можно увидеть батуты, качели и бархатистые цветы. Такие дома встречают тебя с распростёртыми объятиями, думаю я. Они рады жильцам, приветливо машут и хотят, чтобы ты зашёл… Я снова с содроганием смотрю на наш новый холодный дом, который величественно возвышается над всей Лодочной улицей.

– Хенрик, ты идёшь? – спрашивает папа из-за двери.

Я медленно поднимаюсь по крыльцу и переступаю порог. Это же просто дом, говорю я себе, отделываясь от ощущения, что с этим местом что-то не так. Но напряжение и неприятное ощущение под ложечкой возвращаются, когда я вслед за папой вхожу в коридор.

– Гостиная, – объявляет папа. Он находит выключатель и зажигает люстру.

Комната по размерам напоминает спортивный зал. Мебель накрыта белыми ветхими простынями. Папа сдёргивает одну из них и отбрасывает назад. Ткань медленно опускается на пол. Перед нами коричневый диван.

– А чья это мебель?

– Наша, – говорит папа. В помещении с таким высоким потолком он кажется совсем маленьким. – Бывший владелец отдал нам всё. Он даже не захотел показать мне дом, когда мы оформляли покупку. Прислал ключи по почте.

Папа открывает обеденный стол, стулья и комод: он сдёргивает простыни, и они медленно опускаются на пол. Пыль кружится вокруг, как снег.

– Дом просто огромный, – говорю я.

Папа тихо посмеивается, и в этот момент в гостиную входит мама и ставит на пол большую сумку.

– Как думаешь, Хенрик, нам здесь будет хорошо?

– А з-знаешь, – отвечаю я, ещё раз оглядывая огромную гостиную, – думаю, да.

Глава 2

Следующие несколько часов мы распаковываем вещи. Гард, как обычно, не помогает. Мы перетаскиваем картонные коробки, а мой младший брат сидит на крыльце, погрузившись в свой комикс. Он вообще в курсе, что мы переехали? Знает ли он, что в этот момент мы заново начинаем нашу жизнь? Вряд ли. Ему совершенно безразлично, что происходит вокруг, и всякий раз, когда я несу в дом часть нашего груза, я перешагиваю через своего младшего брата.

– Подвинься! – говорю я в конце концов, но Гард не обращает на меня внимания.

Ничего нового. Для Гарда я невидим, как воздух. Наверняка я мог бы стрельнуть хлопушкой прямо у него перед носом, а он бы и не заметил. Во всяком случае, если бы это проделал я. Иногда я задумываюсь, известно ли ему, что у него есть старший брат.

– Гард, – говорю я, – очень тебя прошу: мне не занести коробки в дом, когда ты сидишь у меня на пути.

Он листает свой комикс.

– Подвинься, Гард!

Он по-прежнему меня не замечает или плюёт на меня. Не знаю. В тот самый миг, когда я собираюсь заорать на него, раздаётся покашливание папы. Он стоит в дверях, качает головой и посылает мне взгляд «не мучай Гарда».

– Но ведь он сидит и ничего не делает! – возмущаюсь я. – А мог бы помочь.

– Босс, а может, ты зайдёшь в дом и выберешь себе комнату? – спрашивает папа. – Уже поздно. Придётся разбирать вещи завтра. Комнату можешь выбрать любую. Даже Нала сможет жить в собственной комнате в этом громадном доме.

Гард даже не шелохнулся, когда я переступил через него.

В гостиной я нахожу коробку со своими личными вещами: одеждой, кое-какими книгами и игровой приставкой. Папа купил мне новый телевизор и сказал, что я могу поставить его в своей комнате.

Если в комнате есть телевизор и игровая приставка, то ведь точно можно будет поиграть в тишине и покое?

Я ставлю коробку на пол у двери, ведущей из гостиной, открываю её и уже собираюсь поднять коробку, как вдруг замираю: Гард в доме. Его босые ноги стучат по паркету. Топ-топ-топ! Я поворачиваюсь как раз в тот миг, когда Гард, возбуждённый и с выпученными глазами, стремглав проносится мимо меня в коридор. Я смотрю на него с неожиданным любопытством. Папа тоже.

Гард никогда так себя не ведёт.

– Ого, – говорит папа и подходит ко мне. – Что это с ним?

– Странно, – пожимаю плечами я.

Его маленькая фигурка в конце коридора поворачивает вправо и исчезает. Я иду следом за ним – и вижу лестницу. Я по-прежнему озадачен поведением Гарда. Обычно брат сидит и пялится в экран телевизора или в игру на мамином телефоне. Мне даже кажется, что я никогда не видел, как он бегает. Что это ему потребовалось так срочно выяснить?

Я ставлю ногу на первую ступеньку лестницы, а шаги Гарда уже стихли. Я останавливаюсь на площадке второго этажа и шарю правой рукой по стене, потому что мне кажется, что там самое место для выключателя. Я прав. Зажигается свет. В обе стороны простирается длинный коридор. Пол полностью покрыт ковролином. Голые стены прерываются дверями. Лампочки на потолке наверняка работают не как положено, отбрасывая лишь тусклый свет. Я смотрю налево и едва различаю конец коридора.

Одна из дверей открыта, я иду к ней, удивляясь, что пол под ногами скрипит – ведь он покрыт ковролином. Значит, вот как всё устроено в старых домах…

Я обнаруживаю Гарда в комнате с распахнутой дверью. Он сидит на кровати на белой простыне. Папа пришёл вслед за мной и встал рядом. Мы оба смотрим на Гарда, который внимательно изучает комнату. Его глаза под кудрявыми русыми локонами бегают туда-сюда – со шкафа на комод и обратно на шкаф. В конце концов он замечает нас.

– Я буду жить здесь, – заявляет мой младший брат, который всегда молчит. – Папа, я буду жить здесь! – Гард свирепо пялится на нас. Он не только говорит целыми предложениями, но и вообще говорит много – а ведь он не любит разговаривать. И манера речи необычная. Он совершенно уверен в себе, а это на него не похоже.

Папа ничего не отвечает, только с восторгом смотрит на Гарда. Вполне возможно, он удивился так же, как и в тот день, когда Гард произнёс своё первое слово. Ему было три года, и он выговорил «Нала», поглаживая кошку. Та была ещё совсем маленьким котёнком и непонимающе глазела на него. А вот мама плакала, и папа улыбался во весь рот. Я хорошо помню тот момент, он чётко отпечатался в моей памяти. Мама наверняка ждала его много месяцев, ждала именно этого мига, именно этого короткого слова.

– Да-да, конечно. Ты будешь жить здесь, Гард, – с удивлением отвечает папа и опускается на кровать рядом с ним.

Он вместе с Гардом оглядывает комнату, шкаф и комод. Может быть, папа думает о том же, о чём и я: что именно в этой комнате привлекло внимание моего брата? Что именно в этой комнате заставило Гарда говорить?

Я оставляю их в спальне Гарда и бреду по коридору, заглядывая во все комнаты, и в конце концов выбираю себе самую большую. Её стены выкрашены белой краской, окно выходит на фьорд, и заходящее солнце освещает пыльный пол. Окно спальни Гарда выходит на эту же сторону дома, но она кажется более тёмной, как будто серые стены отбрасывают дополнительные тени.

Я ложусь на кровать и вздыхаю. Я очень устал от переезда. Так и буду лежать много часов, уставившись в потолок. На улице светло, и я не понимаю, день сейчас или ночь. Неужели в этом огромном доме не сплю только я? Появятся ли у меня здесь друзья? От таких мыслей я испытываю чувство одиночества, но не только. Я полон надежд. Ведь не может же моя новая жизнь оказаться хуже прежней?

Глава 3

Следующим утром я долго сплю. Ближе к полудню папа предлагает мне сходить в магазин.

– Я даже не знаю, где здесь магазин.

Папа смеётся и разводит руками, словно хочет меня успокоить:

– Надо же, какой энтузиазм! Он тут недалеко, рядом с главной улицей. Мимо точно не пройдёшь.

Я огибаю картонные коробки, заполонившие гостиную, и выхожу из дома.

Солнце шпарит, и приходится прикрыть глаза рукой, чтобы рассмотреть все соседние дома. Живёт ли на Лодочной улице кто-нибудь из моих ровесников? Они такие же, как я? Может быть, у них тоже впереди целое лето и они не знают, чем заняться? Я сгораю от нетерпения. Только представьте: мы переехали сюда, к этому маленькому фьорду на этом маленьком острове.

Переезд на новое место – это начало чего-то нового.

В последние недели такая мысль много раз приходила мне в голову. Если уж на то пошло, то здесь никто обо мне ничего не знает. Правда, и в старой школе мало кто знал. Я вдруг вспоминаю последний день в своём бывшем классе, и меня наполняет пустота. Никто мне ничего не сказал. Никто не сказал: «Мы будем скучать по тебе, Хенрик. Мы будем скучать по твоим шуточкам. Мы будем скучать по твоему смеху. Удачи на новом месте!» Никто ни хрена не сказал, хотя мы столько лет проучились в одном классе. Даже учителя забыли, что я собираюсь переезжать: им не было до меня дела.

Но здесь я могу стать кем захочу.

В голове появляется яркая картина: я представляю, как вхожу в свою новую школу в Ботсвике в первый день после летних каникул. Я вижу, как толкаю двери двумя руками, будто ковбой в вестерне. Голова у меня поднята, спина прямая, как линейка. Я не тащусь по коридору медленными короткими шажками, а иду длинными уверенными шажищами, и каждый проносит меня на метр вперёд. Фантазия не унимается, и я позволяю ей разгуляться: я чувствую себя уверенно – чёрт, я так уверен в себе! – и тут замечаю стайку девчонок у шкафчиков. Они разглядывают меня, мои коричневые скейтерские кеды, мою толстовку и зачёсанные на левый пробор волосы. Девчонки быстро отворачиваются, краснеют и начинают шушукаться. «Кто это? – наверное, говорят они и, скорее всего, хихикают. – Кто этот новый парень в нашей школе?»

Меня вдохновляют такие мысли, вдохновляют фантазии о лучшей версии меня. О том человеке, который не теряется в толпе, а выделяется из неё.

Я иду по Лодочной улице в своей реальной жизни и вижу, как две маленькие девочки играют во что-то вроде пятнашек. Заметив меня, они замирают, отходят к краю дороги и таращатся во все глаза. Я прохожу мимо, глядя себе под ноги, и краснею от их внимания.

«Ты полный ноль, – слышу я голос в своей голове. – Ты не тот высокий темноволосый самоуверенный киногерой. Ты ноль, который никому не интересен. А если ты становишься кому-то интересен, то наверняка по не слишком приятному поводу».

Мне кажется, что девчонки смеются надо мной и моей бейсболкой, что они корчатся от смеха и ржут так сильно, что чуть не описываются. Я снимаю бейсболку и остаток пути несу её в руке.

Магазин находится в конце улицы на другой её стороне. Я читаю вывеску на стене.

Лавка Леннарта.

Сердцем с Ботсвиком с 1939

Я открываю дверь и вхожу, над головой звякает колокольчик, а из глубины помещения доносится мужской голос:

– Привет.

Я не отвечаю и направляюсь к холодильникам, достаю пакет молока и пару йогуртов – один для себя, другой для Гарда. Меньше всего мне хочется расстраивать маму отсутствием внимания к младшему брату. Потом подхожу к полкам с хлебом.

– Возьми этот. – Глухой голос раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю. Я поворачиваюсь и вижу пожилого мужчину, который протягивает мне зерновой хлеб. – Я пеку его сам, – объясняет он. – Во всём Ботсвике лучше не сыщешь!

Мужчина старый, но у него широкие плечи, здоровенные руки, а густые седые волосы торчат во все стороны – может даже показаться, что у него на голове шапка.

– Совсем свежий, – добавляет он с улыбкой, после чего вроде бы теряет ко мне интерес. Он разочарованно кладёт буханку обратно на полку и собирается повернуться ко мне спиной.

– Я в-возьму его.

Старик замирает на полдороге.

– Очень хорошо, – говорит он и с любопытством поглядывает на меня, пробивая товары на кассе. – Турист? Я тебя раньше не видел.

– Нет. Мы вчера переехали сюда.

– Переехали? – старик вскидывает брови. – Вы переехали в Ботсвик?

– Да, мы вчера в-въехали в наш дом.

– Понятно, – говорит он, продолжая изучать меня. – Видишь ли, люди переезжают сюда не часто. Мы не очень привыкли принимать новых соседей.

– Да?

– Да, – кивает он. – После закрытия фабрики в этом городе больше пустых домов, чем живых людей, а это говорит само за себя. Но добро пожаловать в Ботсвик, где лето – это лучший день в году, – он посмеивается над своей шуткой. – А в каком доме вы живёте?

– Здесь рядом, – отвечаю я. – Папа отсюда родом. Он вырос в Б-Б-Ботсвике.

– Да что ты говоришь!

Что-то есть в этом старике. Большие ручищи, добрые мягкие глаза… Мы стоим и болтаем, и внезапно я понимаю, что рассказываю ему о папе, которого зовут Гуннар, о том, что он будет учителем в школе, и о маме, которую зовут Маргарет, и о том, что она пишет картины и выставляет их в Осло, Тронхейме и Бергене. Слова потоком льются из меня, из какого-то места в моей голове.

Старик молчит. Он кивает и улыбается уголками губ. Судя по всему, ему нравится разговаривать со мной. И мне это не кажется.

– Значит, Гуннар наконец вернулся? – спрашивает он. – Ты похож на него, тебе говорили об этом? У тебя его глаза.

– Вы знаете моего папу?!

– Ооо, я прекрасно его знаю, хотя не видел много лет. Я его дядя.

Я озадаченно смотрю на старика. Мой рот открывается, но из него не вылетает ни звука.

– Я брат твоей бабушки. Ну, один из братьев: в нашей семье, знаешь ли, было десять детей.

– Но т-тогда вы мой…

– …двоюродный дедушка, – заканчивает он. – Точно. Неужели мир такой маленький? – Он улыбается, а я вспоминаю табличку у двери.

– Это в-вы Леннарт?

– Нет. Леннартом звали моего отца… – Он замолкает и задумывается. – Твоего прадедушку, вот кем он тебе приходится. Он держал этот магазин сорок два года, а я стал им заниматься, когда отец отправился в лучший мир. Меня зовут Улаф. – Улаф протягивает мне руку через прилавок.

Моя ладонь тонет в ней:

– Хенрик.

– Очень приятно, Хенрик! А вот теперь я сгораю от любопытства: какой же дом выбрал Гуннар для своего великого возвращения?

– Дом на вершине холма, вон там, – я указываю рукой, как будто у Улафа лазеры вместо глаз и он может видеть сквозь стену.

Улаф замолкает и поворачивается к окну. Он долго смотрит на улицу, а потом спрашивает меня:

– Который?

– Белый. На самой вершине. Лодочная улица, тридцать семь.

Улаф кладёт пакет молока в мешок в полном молчании. Его рука едва заметно дрожит.

– Вы знаете, где это?

Он протягивает мне мешок через прилавок.

– Да, да, – медленно отвечает он. – Я знаю каждый дом на этом острове. Я прожил здесь всю свою жизнь. – Радостное выражение уходит с его лица, он больше не смотрит мне в глаза. – Дом, который вы купили, старый.

– Насколько с-старый?

– Как сказать, – пожимает он плечами. – Старше меня, а мне семьдесят два. Конечно, с ним многое произошло с тех пор, как я был маленьким – его ремонтировали и всё такое, – но дом всё тот же. – Голос его грубеет. – Дом выглядит точно так же, как и всегда.

– А кто там ж-жил до нас?

– Разве ты не знаешь? – тихо спрашивает Улаф, и глаза его распахиваются. Потом он машет рукой: – Эх, да много кто. – Голос его вновь смягчается, а я хмурюсь. Он чего-то не договаривает? – Люди въезжают в этот дом – и выезжают, вот в чём дело, – говорит он. – Неожиданно появляется грузовая машина, и жильцы начинают бегать туда-сюда с чемоданами в руках. Так происходит со всеми домами в Ботсвике. Когда становишься старым, как я, весь этот город превращается в жалкие воспоминания. Он уже просто место с пустыми домами, через которое надо проехать, чтобы попасть куда-нибудь ещё.

Глава 4

Дверь захлопывается у меня за спиной. Я присаживаюсь на скамейку у магазина, достаю из кармана мобильник и втыкаю в уши наушники.

Я пересчитываю недели по пальцам. До начала учебного года их осталось шесть. Чем же я буду здесь заниматься? Спотифай начинает проигрывать музыку, а я сижу и смотрю на ворону, которая приземлилась у края канавы рядом с каким-то пакетом. Она прыгает вокруг него, внимательно оглядывается по сторонам, нет ли опасности, после чего начинает драконить пакет. Я несколько минут слежу за вороной, из наушников грохочет музыка. Я наблюдаю за сражением птицы с пакетом.

Улаф, его ведь так зовут?

Во время нашего разговора его лицо менялось. Голос стал тише и глуше, а рука затряслась, будто он чего-то испугался. Что же произошло?

Кто-то трогает меня за плечо. Неожиданно прямо передо мной оказывается пара горящих зелёных глаз. Рядом на скамейке сидит девчонка. Она смеётся – наверняка заметила, как я вздрогнул. Что творится с людьми в этом городе? Они подкрадываются к тебе как хищники.

Рот девчонки открывается и закрывается, а музыкальное сопровождение делает всю картину похожей на сцену из немого фильма. Я выдёргиваю наушники из ушей.

– Они умные, правда же? – говорит она.

В тот же миг я чувствую себя полным идиотом. Я не могу выдавить из себя ни слова. Как давно она сидит на скамейке? Она обращается ко мне? Я оборачиваюсь, но поблизости больше никого нет.

– Ну, вороны, – объясняет она и кивает на противоположную сторону дороги. – Вороны – одни из умнейших птиц во всём мире. Можешь поверить?

– Вообще-то не м-м-могу, – выдавливаю я, ненавидя дрожь в своём голосе. Но заикание я ненавижу ещё больше.

– Я кое-что читала в интернете про одну шведскую пару, – говорит она и снова переводит взгляд на ворону.

Это даёт мне возможность получше разглядеть её. У девчонки рыжие волосы, а глаза подведены чёрным карандашом. Веснушки. Вообще-то она довольно симпатичная, думаю я, а она снова поворачивается ко мне, чтобы проверить, успеваю ли я за её мыслью.

– Множество ворон позвонили в дверь к одной шведской семейной паре.

– П-позвонили в д-дверь?

Она оживлённо кивает:

– Вороны звонили им в дверь каждый день. Они стучали клювами в звонок, и женщине это нравилось. Всякий раз, когда они звонили, она их кормила. Её мужу, наоборот, совершенно не нравилось, что к ним в дверь ломится воронья банда, и он начал на них кричать. Орал и ругался, и даже бросал камни им вслед. А вороны ничего не забывают. Как мы уже знаем, они умные. – Девчонка стучит пальцем по виску. – У мужа и жены было по машине, – продолжает она. – И в один прекрасный день мужчина подошёл к своей машине и увидел, что птицы полностью её обгадили. Машину его жены они не тронули. Он зверски разозлился, но это повторялось день за днём – они гадили на его машину, а автомобиль жены оставался чистым. Он стал парковать машину далеко от дома, но это не помогало. Вороны помнили, как он кидал в них камнями, и гадили на его машину, где бы она ни находилась, но никогда не трогали машину его жены. С ума сойти, да?

– Точно, – говорю я. – А это п-правда?

– Если бы это было неправдой, наверное, об этом бы не писали. Но меня там не было, так что гарантировать не могу, – она пожимает плечами и резко поворачивается в мою сторону: – А ты чем занимаешься? Наслаждаешься каникулами?

Теперь моя очередь пожать плечами, я не вполне уверен, на какой вопрос надо отвечать.

Несколько секунд она изучает меня любопытными живыми глазами. Буквально не отводит от меня глаз.

– Ты кто?

«Хе-Хе-Хе-Хе… – произношу я про себя, лицо у меня раскраснелось. – Хе-Хе-Хе…»

– Хенрик! – говорю я очень быстро и с облегчением вздыхаю. И вдруг до меня доходит, что она уже слышала, как я заикаюсь, правда же?

– Ты не местный.

– Нет, мы переех-хали сюда, – отвечаю я, и лицо снова предательски краснеет.

Сердце у меня бухает как барабан. Не так уж часто я болтаю с девчонками. Не так, не на таком близком расстоянии, не наедине и не настолько откровенно. Она называет своё имя, но я так нервничаю, что тут же его забываю. Я делаю вид, что у меня чешется щека, и подношу руку к лицу, чтобы скрыть румянец.

Девчонка засовывает руки в карманы своей чёрной кожаной куртки:

– Можешь сделать мне одолжение?

Будь крутым, Хенрик, думаю я и пожимаю плечами:

– Ну… да.

– Можешь купить мне зажигалку?

– Купить тебе зажигалку? – удивлённо повторяю я.

– Ага, зажигалку, – кивает она. – Знаешь, это такая штучка: нажмёшь на кнопочку – и появится маленький огонёк. Ты наверняка видел их раньше.

Она показывает жестами то, о чём рассказывает. Щёлкает воображаемой зажигалкой.

– Я знаю, что такое зажигалка, – быстро выпаливаю я и снова краснею.

– Чудесно.

– Ты всегда п-просишь чужаков купить тебе зажигалку? – заикание возвращается и ворует у меня слова.

– Улаф мне не продаст. – Она вздыхает и проводит рукой по волосам. Я стараюсь думать о чём-нибудь кроме заикания. Это не так уж просто. Я упражняюсь с того дня, когда начал говорить.

– Ну ладно, давай.

Она копается в сумке и вынимает двадцать крон.

– Возьми самую дешёвую, – говорит она и опускает монетку мне в руку.

Я встаю, откашливаюсь и собираюсь что-нибудь сказать, но не знаю что, поэтому просто молча возвращаюсь в магазин.

Я возвращаюсь обратно и протягиваю ей зажигалку.

– Фиолетовая, – говорит она. – Необычный выбор.

Рыжая девочка щёлкает зажигалкой, пока не появляется пламя, а потом идёт дальше по улице. Я стою и смотрю ей вслед. На ней облегающие джинсы. На фоне чёрной куртки кажется, что её волосы горят как огонь.

Она оборачивается:

– Ну, ты идёшь?

– Кто, я? – спрашиваю я.

– А что, здесь есть кто-то ещё?

Её глаза предупреждают, что смех на подходе, и лицо у меня наливается жаром. Ты идиот, Хенрик. Хочется дать себе самому по лбу. Конечно, она обращается ко мне.

Она идёт вперёд, я подхватываю мешок и спешу вслед за ней. Мы прошли всего несколько метров, и я понимаю, что должен что-то сказать, всё равно что, главное – сказать. Между нами повисла ужасная тишина. Голова у меня работает на полную мощность.

Ну, скажи уже хоть что-нибудь, ради бога!

– А п-почему Улаф отказывается п-продавать тебе зажигалки? – Я буквально выдавливаю из себя слово за словом.

– Ему не нравится, что молодёжь курит. Он говорил мне это много раз, а однажды, когда учуял от меня запах табака, щёлкнул по лбу. «Детям нельзя курить, знаешь ли, – произносит она глубоким голосом, передразнивая Улафа. – Видишь, что здесь написано? Курение убивает. Посмотри на картинку. Такими твои лёгкие станут через десять лет, вот такими гнилыми они будут». Но я видела его на веранде. Он сам там курит.

– Ты куришь?! – не поверил я. Я бы так не удивился, даже если бы она прижалась ко мне и чмокнула в щёку.

Она смеётся над этим вопросом:

– А как ты думаешь, для чего мне понадобилась зажигалка?

– Не знаю, – отвечаю я. – П-поджечь дом?

Она снова смеётся.

Больше ничего смешного мне в голову не приходит, и я молча иду вперёд. Каждый порыв ветра доносит до меня запах её духов. Мне нравится, я начинаю скучать по этому запаху, как только он исчезает. На какой-то миг я даю волю фантазии. Я представляю, как касаюсь носом её шеи и втягиваю в себя её запах. Я отбрасываю эту мысль и с любопытством смотрю на неё:

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, – отвечает она. – А тебе?

– Тринадцать, – бормочу я.

Она снова меня удивила. Она ведёт себя так, будто ей намного больше лет, почти как взрослая. Наверное, я кажусь ей десятилеткой. Но это не важно, думаю я, на самом деле это не важно. Она симпатичная девчонка. А я ноль, я невидимка.

– Нам сюда, – говорит она и вынимает из кармана пачку сигарет.

Она сворачивает на тропинку, которая ведёт к красному лодочному сараю у моря. Я останавливаюсь и тут же представляю, как мама случайно проезжает мимо и видит меня с сигаретой в руке. Она бы не поверила своим глазам, даже если бы я затянулся и выдохнул дым ей в лицо.

– Ну, ты идёшь или нет? – торопит девчонка.

Я подтягиваю рукав свитера и смотрю на часы, хотя для этого нет никаких причин. Родители наверняка уже меня потеряли.

– Нет, я н-н-н… – Я замолкаю. Горло сжимается. – Я н-н-н… – Я не могу найти слово, оно исчезло где-то по дороге от мозга ко рту. Я сглатываю и предпринимаю ещё одну попытку: – Я н-н-н…

Я понимаю, что бой с собой проигран. Я смотрю на девчонку и думаю, что она наверняка отвела взгляд. Если люди не заканчивают за меня фразу, они всегда так поступают – стараются не смотреть мне в глаза и ждут, когда я справлюсь со словами.

Но девчонка смотрит прямо на меня.

– Нет, я не могу, – произношу я наконец.

– Ну, тогда в другой раз, – говорит она и пожимает плечами.

Она поворачивается и идёт вперёд по высокой траве. Вскоре она пропадает из виду.

Спустя несколько минут я плетусь вверх по Лодочной улице и шёпотом разговариваю сам с собой. «Я не могу… я не могу… я не могу…» Слова ни разу не цепляются за язык и не остаются во рту. Почему так? Почему я всегда начинаю заикаться в самый неподходящий момент? Потом я начинаю шептать: «Ну, тогда в другой раз… ну, тогда в другой раз..» Она говорила серьёзно? Неужели она на самом деле хочет ещё раз со мной встретиться?

Сзади слышится звук быстрых шагов. Я резко замираю. Рыжеволосая девочка останавливается рядом. Она тяжело дышит, и от неё воняет табаком.

– Что с-с-случилось?

Она пытается восстановить дыхание:

– Я пойду с тобой. Хочу посмотреть, где ты живёшь.

– Чего?

– Ну да, – говорит она, – всё равно мне больше нечего делать.

Глава 5

Видели бы меня сейчас парни из старого класса, думаю я, поглядывая на девчонку, которая шагает рядом со мной по Лодочной улице. Вот иду я, невидимка Хенрик, вместе с девчонкой. С настоящей живой девчонкой! Не с одной из легко одетых девиц, бегающих и расстреливающих зомби в видеоиграх. С настоящей. Я здесь всего второй день, а жизнь уже становится лучше. В животе порхают бабочки. О господи! Я понимаю, что не отвожу от неё глаз, поэтому быстро отворачиваюсь и молчу до тех пор, пока мы не доходим до поворота к моему дому.

– Вот здесь мы ж-ж-живём, – слова кажутся чужеродными элементами во рту. Надо привыкать, теперь это мой дом.

Она нажимает на что-то на экране мобильника, а потом поднимает голову:

– Ты здесь живёшь? На Лодочной улице, тридцать семь?

Лицо девчонки трудно прочитать. Её взгляд прикован к старому дому, и у меня появляется неприятное ощущение, что с ним что-то не так.

– Эээ… да, – отвечаю я. – А в чём дело?

– Это один из самых старых домов Ботсвика.

– Ну да?!

– Во всяком случае, так говорят.

Она стоит и разглядывает тридцать седьмой дом по Лодочной улице, и могу поклясться, она бледнеет. Девочка зажмуривается, а её губы превращаются в тонкую твёрдую линию.

– Что с-с-случилось? – спрашиваю я.

Она мотает головой:

– Ничего. Потом поболтаем.

Девчонка резко разворачивается и направляется вниз по улице. Она копается в телефоне, поэтому идёт медленно. Я вздыхаю и смотрю на дом с тёмными окнами, потом на двор. Дом окружён диким и мрачным участком леса, за лесом начинаются горы, их острые пики тянутся к небу. Я бросаю взгляд на Лодочную улицу, и в этот момент девчонка оборачивается.

– Всё ещё стоишь? – кричит она.

Я неловко машу ей и слышу в ответ смех. Потом я открываю ворота и по гравийной дорожке поднимаюсь к дому. В дверях я сталкиваюсь с папой.

– Что-то ты долго, босс, – качает головой он. – Нашёл магазин?

В качестве доказательства я приподнимаю мешок.

– Я съезжу в город и куплю пиццу, – говорит папа. – Будь добр, принеси маме дров из гаража.

Папа уезжает, а я прихватываю с собой из гаража связку дров. Я стою на гравии перед домом. Тишина этого места поразительна. В Осло тебя всегда окружают звуки. Машины, автобусы, трамваи, сирены «Скорой помощи». Голоса и смех людей. Там много шума, даже ночью. Здесь, в Ботсвике, до тебя доносится лишь далёкий приятный шум от редко проезжающих по главной дороге автомобилей. И вот я познакомился с девчонкой. Неужели это происходит на самом деле?

Размечтался. Я больше никогда её не увижу.

В эту секунду мой глаз улавливает движение на втором этаже. В одном из окон показалась тёмная тень. Занавески колышатся. Видны очертания человека. Кто-то в доме разглядывает меня через окно. Я прищуриваюсь и пытаюсь разобрать, кто это.

Тень исчезает.

Гард?

Занавески неподвижны. Окно – чёрный квадрат. Но кто же, если не он?

Я забрасываю связку дров на плечо и спешу домой. Тяжело дышу, закрывая за собой дверь. В висках стучит кровь. Я слышу, что мама на кухне. Ящики открываются и закрываются. Звякают столовые приборы. Спокойно, говорю я себе. Не позволяй младшему брату выставлять тебя дураком.

Я пытаюсь представить второй этаж. Пытаюсь понять, в какой комнате находился тот человек. Это сложно. Дом очень велик, а мы живём в нём совсем недолго, поэтому я не могу точно сказать, где какая комната, во всяком случае с улицы. Чем там занимается Гард? Мысли возвращаются к человеку в окне. Мне кажется, он был выше Гарда. Брат что, забрался на табуретку или стул и смотрел на меня сверху вниз?

– Разожги камин, – кричит мама из кухни.

Я кладу несколько поленьев, кусок газеты – и поджигаю. Потом присаживаюсь на корточки перед камином. Разгорается спокойное тёмное пламя, поленья начинают потрескивать. Звук со стороны дивана заставляет меня насторожиться. Я поворачиваюсь и вижу Гарда. Он сидит на диване, болтает ногами и беспокойно барабанит пальцами по диванным подушкам. Не похоже на тихого молчаливого брата.

– Т-т-ты был недавно наверху?

Он смотрит на меня, склонив голову набок.

– Гард, т-т-ты был недавно на втором этаже? – повторяю я. – Это ты шпионил за мной из окна?

И тут кое-что происходит. Гард наклоняется вперёд и искоса смотрит на меня полными ненависти глазами. Никогда не видел его таким.

– Да что это с т-т-тобой?!

– Прекрати мучить младшего брата, Хенрик! – кричит мама из кухни. – Мы уже говорили об этом.

Гард спрыгивает с дивана и проносится мимо. Потом его топот доносится с лестницы. А я долго стою и смотрю на дверь, за которой скрылся брат. Вчера я впервые увидел, как он бегает, а сегодня он так странно смотрит на меня. Да что здесь происходит?! Я замечаю, что у меня трясётся рука, делаю глубокий вдох и снова поворачиваюсь к двери. Что творится с моим младшим братом?!

Глава 6

Мы едим пиццу за столом в гостиной. Мама зажгла свечи, родители попивают красное вино и обсуждают, что нужно сделать в доме до начала учебного года. Потом они говорят о мамином новом художественном проекте. Она рассказывает, какие цвета собирается использовать и что хочет сказать этим произведением. Я не слежу за разговором, мысли мои находятся очень далеко, но вдруг я слышу своё имя.

– Хенрик?

– Что? – спрашиваю я.

– Можешь покормить Налу?

– А где она?

– Не знаю, – говорит папа, – наверняка где-то на улице.

Я наполняю миску кошачьим кормом, выношу её на террасу и ставлю на пол.

– Нала! – зову я. Безрезультатно. Я снова кричу и опять не получаю ответа. Ну а как иначе, она же кошка.

Я возвращаюсь в гостиную и закрываю за собой дверь. Смотрю через стекло на террасу и на лес. Я замечаю что-то чёрное в тени под деревьями. Здоровенная кошара трусцой выбегает из леса. Она пересекает лужайку, поднимается по лестнице, но вдруг замирает. Она стоит и смотрит на еду. Я открываю дверь, чтобы она смогла войти в дом:

– Иди, Нала. Иди, киса!

Она поворачивает голову, несколько секунд смотрит на меня, после чего сбегает вниз по лестнице и прячется под крыльцом.

Как странно, думаю я. Нала всегда по вечерам просится в дом. Нала, жирная и ленивая домашняя кошка, ненавидит холод и грязь. А сейчас она захотела остаться на улице. Я смотрю на второй этаж и думаю о движении, которое я видел в окне. Думаю о Гарде, который никогда не обращал на меня внимания. А теперь он за мной подглядывает.

– Где Г-Г-Г…

– …Гард, – предполагает папа.

Я ненавижу, когда он так делает, не давая мне договорить.

Улыбка исчезает с маминого лица:

– Ты включил радионяню?

– Да, – отвечает папа. – Ты уже второй раз спрашиваешь, милая.

– И она работает как положено?

– Точно, – спокойно говорит папа.

Я сажусь у края стола и разглядываю маму. Меня раздражает, что выражение её лица меняется, даже если кто-то просто произнесёт вслух имя Гарда. Я снова думаю о том, как брат сидит наверху и подглядывает за мной. Кажется, он неожиданно узнал о моём существовании, как будто всю свою предыдущую жизнь даже не догадывался, что я есть. Пока мы не переехали сюда.

– А что творится с Гардом? Вы ведь тоже заметили? – спрашиваю я. Мне сразу становится лучше оттого, что я высказал свои мысли вслух. – С ним что-то происходит с тех пор, как он вошёл в этот дом.

Папа хмурится. Следы улыбки ещё видны в уголках его губ, но стремительно исчезают.

– С Гардом ничего не происходит. Он просто должен привыкнуть к своему новому дому, как и все мы.

– Нет, тут что-то другое, – возражаю я. Следующие слова проскальзывают сквозь зубы и покидают мой рот до того, как я успеваю об этом пожалеть. – Он меня пугает.

По папиному лицу проносится тень.

– Он шпионил за мной из окна, – говорю я взволнованно. – А потом сидел на диване и пялился на меня. Обычно Гарду нет до меня никакого дела. Он никогда не обращает на меня внимания, и уж точно никогда не сидит и не пялится. Я клянусь, в его взгляде была злоба. Он смотрел на меня, и мне казалось, что он хочет мне навредить.

– Ерунда, – отмахивается папа. – Он твой младший брат, Хенрик. Он любит тебя. Он…

– А что с комнатой, которую он выбрал? – прерываю я его. – Он за всю свою жизнь никогда ни в чём не был так уверен, как в этом своём выборе. Гарда всегда интересовал только он сам. Он никогда не был обычным, и с тех пор как мы приехали сюда, он не изменился к лучшему.

– Гард точно такой же, как ты, я и мама.

– Нет, не такой же. Ему семь лет, а ему требуется радионяня, господи прости, – я слышу свой собственный смех, и папа качает головой:

– Гарду просто нужно немного…

– …в-времени, – вздыхаю я. – Вы всегда так говорите. Он ведёт себя как чудик, а вы считаете, что ему просто нужно время.

– Замолчи! – папа повышает голос и так сильно сжимает кулаки, что белеют костяшки. – Довольно, – говорит он, на этот раз тише. – Ты не должен подобным образом говорить о своём младшем брате. Я больше не желаю слышать, как ты говоришь о нём в подобном ключе.

Я опускаю глаза. Лицо у меня раскраснелось, и я ничего не могу поделать с тем, что слёзы вот-вот польются из глаз. Папа никогда так со мной не разговаривал, никогда не повышал на меня голоса. Я поглядываю на маму в поисках поддержки, но она просто смотрит вдаль пустыми глазами. Кажется, она вообще ничего не слышала. Папа буравит меня взглядом. Все молчат. В гостиной повисает тишина. А потом я слышу слабые звуки – лёгкие шаги по лестнице в коридоре.

Глава 7

Я чищу зубы, полощу рот ополаскивателем и иду по коридору мимо комнаты Гарда. Дверь открыта. Мой младший брат сидит на кровати в белой пижаме в синюю клетку. Папа сидит рядом с ним и помогает ему принять лекарство от астмы.

Я быстро шагаю дальше.

Следующая дверь тоже открыта. Здесь я останавливаюсь и прислоняюсь к дверному косяку. Мама стоит спиной ко мне. В одной руке она держит кисточку, в другой – бокал с вином. Её внимание сосредоточено на мольберте с белым холстом.

– Спокойной ночи, – произношу я.

Она поворачивается и улыбается.

– Что будешь рисовать? – спрашиваю я.

– О! Пока не знаю, – отвечает она. – Но одно знаю точно. В этом большом доме, где так много стен, коридоров и укромных уголков, я обязательно найду вдохновение, которое мне так нужно. А сейчас я просто коснусь кистью холста. У меня есть план, но в конце концов картина заживёт своей жизнью. И это прекрасно. Через несколько недель я создам что-то на этом холсте. Что-то настоящее.

Она подмигивает мне, и я думаю, что со временем именно так всё и будет. Время станет жить своей жизнью. Понравится ли мне в этом доме? В этом городе? Буду ли я интересен кому-нибудь, кроме моих родственников?

– Мой милый Хенрик, – говорит мама и откладывает кисть в сторону. – Иди обними меня перед сном.

Она определённо разглядела что-то в моём лице. Мама всегда знает, когда мне тревожно.

В своей комнате я открываю один из чемоданов, достаю несколько футболок и бросаю их в пустой шкаф. В дверь стучат.

– Можно войти, босс? – спрашивает папа из-за двери.

– Да, – отвечаю я и покашливаю.

Папа осторожно открывает дверь, входит в комнату и присаживается на край кровати.

– Прости меня, – говорит он.

– Ничего с-страшного.

– Нет, это не так. Я ведь совершенно не собирался на тебя злиться. И знаешь, ты прав. С Гардом бывает трудно. Он воспринимает мир не так, как мы, и в каком-то смысле он не такой, как все остальные. Именно поэтому очень важно, чтобы у него всегда был ты и чтобы он мог на тебя равняться. В то же время тебе нужно попытаться понять его. Понять его мир.

– Мне кажется, с ним творится что-то странное. Он смотрел на меня почти с ненавистью. Я даже не знаю, как он умудрился спуститься со второго этажа в гостиную с такой скоростью. Это просто невозможно, – пожимаю плечами я, думая, как озвучить следующую новость. – Дело в том, что он вдруг мной заинтересовался, причём как-то не по-доброму. Раньше т-такого не было. Как можно настолько измениться? Меня это пугает… немного.

Последнее слово я добавляю потому, что собираюсь продвигаться вперёд постепенно. Я не хочу, чтобы папа снова разозлился.

– Хенрик, – папа смотрит мне в глаза. – Переезд никому не даётся легко. Ни тебе, ни маме, ни Гарду. Это переход от старого, привычного, к новому, неизведанному. Возможно, это его способ справиться с трудностями.

Я даже не могу выразить словами, насколько дико это звучит. Личность Гарда изменилась – и это его способ справиться с трудностями?! Но я ничего не отвечаю. Я не могу и дальше настаивать на своём.

– И ещё одно, – говорит папа. – Думаю, не стоит рассуждать об этом в присутствии мамы. Ты знаешь, как она относится к Гарду.

Я киваю и вспоминаю о радионяне, которая все эти годы была рядом с моим младшим братом, вспоминаю, что мама совершенно не в состоянии расслабиться, если не знает наверняка, где он и чем занимается.

– Ну вот, – папа зевает. – Пора ложиться. День был долгим. И нам ещё многое предстоит сделать в этом доме. – Папа с улыбкой оглядывает комнату. – Думаю, нам здесь будет хорошо, – говорит он.

Глава 8

Вечером я долго распаковываю вещи, складываю их в шкаф и смотрю видео на Ютубе. Даже подумать не могу о том, чтобы лечь спать. Сейчас полярный день. Чёртово солнце светит прямо на подушку и рисует жёлтую полосу на кровати. Я достаю из чемодана два пледа и завешиваю ими окно поверх занавесок. Теперь все щели закрыты, и в комнате наконец становится темно.

Я начинаю подключать игровую приставку к телевизору, и в этот миг из коридора доносится звук шагов. Я смотрю на часы в мобильном – два часа ночи. Не могла же мама рисовать так долго? Открывается и сразу захлопывается дверь. Я настораживаюсь. Сквозняк? Это ветер закрыл дверь? Комната родителей прямо рядом с моей, но звук шёл не оттуда. Та дверь расположена дальше по коридору, может быть, она ведёт в комнату Гарда. Я прислушиваюсь и улавливаю скрип, как будто по полу катятся колёса. В этом доме такая слышимость, словно стены сделаны из картона, думаю я.

Я рассматриваю заднюю панель телевизора в поисках разъёма для шнура игровой приставки. Меня переполняют мысли. Мы пробыли здесь всего пару дней, и у меня в голове не укладывается, что я уже успел поболтать с девчонкой. В животе порхают бабочки, когда я думаю о ней. И ещё я познакомился со стариком из магазина, с Улафом, которому, похоже, понравилось разговаривать со мной. Пока в Ботсвике не так уж плохо. Но, с другой стороны, все местные какие-то странные, и я пока не совсем понимаю в чём.

Боковым зрением я улавливаю движение чего-то чёрного и медленно поворачиваю голову. Сердце бешено колотится, пока до меня не доходит, что это просто пледы свалились на пол. Я иду к окну, чтобы вернуть их на место, и замечаю, что грязный пыльный подоконник завален дохлыми мухами. Они лежат ровными рядами лапками кверху. Мой взгляд цепляется за одну из них. Около трупа мухи кровавое пятно, как будто кто-то раздавил её пальцем. Мои мысли возвращаются к Улафу из магазина и рыжеволосой девчонке. И я вдруг понимаю, что в них странного. Их поведение изменилось после того, как они узнали, что мы поселились в этом доме. Оба побледнели и стали не такими разговорчивыми. А тут ещё эти заморочки с Гардом.

Что-то здесь не так.

Я трясу головой и отгоняю от себя эти мысли, потом сгребаю дохлых мух и пыль в ладонь, открываю окно и выбрасываю мусор. И замечаю что-то под деревом в саду. Там стоит кошка и смотрит на меня.

– Нала! – удивлённо восклицаю я.

Хвост её ходит из стороны в сторону, и меня охватывает беспокойство. А кошачьи глаза всегда так горят? Они похожи на два языка пламени. Здоровенная кошка склоняет голову набок, совсем как Гард.

Неожиданно раздаётся стук в дверь. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, нервно глядя на источник звука. Три громких удара, как будто стоящий за дверью желает мне зла. Кто, чёрт возьми, ломится ко мне посреди ночи?!

– Кто там? – шепчу я дрожащим голосом и прислушиваюсь. В коридоре тихо, никто не отвечает. – Эй! К-к-кто там?!

Я делаю осторожный шаг в сторону двери, но замираю, услышав отчаянный крик:

– Помогиииите!

Я столбенею. Кровь стынет в жилах. В тот же миг по дому опять проносится:

– Помогиииите!

Голос жалобный и пронзительный – кажется, что в одной из комнат мучают какую-то женщину. Я прислоняюсь к стене, глубоко дышу и пытаюсь понять, кто кричал. Никогда ещё не слышал ничего подобного. Кричали одновременно с двух сторон, и голос эхом отражался от стен. Я делаю несколько глубоких вдохов. Вдох. Выдох. И только тогда до меня доходит, что это радионяня! Гард закричал, а радионяня повторила его крик. Это логично – но не совсем. Тот голос не был похож на голос моего брата? Или был?

Кто-то заворочался в кровати за стеной. Сначала я слышу маму. Она что-то бормочет, потом доносится голос папы. Дверь их спальни распахивается, и мама быстрыми лёгкими шагами идёт в сторону комнаты Гарда. Сразу за ней тяжело топает папа.

Это просто кричал Гард, говорю я себе. Это просто Гард.

Я открываю дверь и устремляюсь по коридору к нему. Сейчас я не хочу оставаться в одиночестве.

Мама сидит на кровати и обнимает моего младшего брата. Гард жмётся к ней. Он дрожит и всхлипывает. Если бы я его не знал, я бы подумал, что он смеётся.

– Что п-п-происходит? Это Гард кричал?

Мама кивает.

– Т-ты уверна, что это он?

– Да, ему приснился кошмар, – отвечает она слабым голосом.

– Такой же, как раньше?

Гард крепче прижимается к маме, уткнувшись головой ей в руки, и она крепко держит его. Не часто ей такое позволяется, Гард редко разрешает к себе прикасаться.

– Мама, – всхлипывает он. И надтреснутым голосом повторяет: – Мама… мама… мама.

Папа стоит рядом с ними, широко расставив ноги, и беспомощно чешет затылок.

С Гардом это и раньше случалось. Ему снились ужасные сны, от которых он просыпался по ночам, плакал, орал и вопил, метался по кровати как бешеный пёс. Но такого уже давно не было, и Гард ещё никогда не звал на помощь. У меня по спине пробегает холодок, когда я вспоминаю тот полный боли крик. Невозможно поверить, что у моего младшего брата, у этого маленького мальчика с тоненьким голоском, такие мощные лёгкие. И я никак не могу отделаться от мысли, что кричали не его голосом. Что же ему приснилось? Это он стучал в мою дверь? Концы не сходятся, сейчас концы совершенно не сходятся с концами.

Глава 9

Я слышу шум внизу. Родители распаковывают вещи. Они включили радио, в гостиной звучит музыка. Я долго валяюсь и просматриваю ленту Инстаграма. У девочки, которая училась со мной в одном классе, день рождения, и она выложила фотку. Многие уже успели её прокомментировать. Все желают ей, чтобы день был таким же прекрасным, как она сама, и комменты переполнены поздравлениями и сердечками.

Я бы никогда не выложил свою фотку в день рождения. И ничего похожего мне никто не напишет.

Я включаю воду, трубы начинают гудеть. Душ выплёвывает несколько капель, и только потом появляется устойчивая струя. Я принимаю душ, а потом провожу рукой по запотевшему зеркалу. Не вижу ничего хорошего. На лбу три прыща с белыми головками только и ждут, чтобы их выдавили. Я с двух сторон указательными пальцами сдавливаю красные наросты и давлю. Они взрываются, и на стекло летят красные капли. Я замечаю, что четвёртый прыщ на подходе. Он как бы прячется под кожей, но предупреждает: скоро я выберусь, Хенрик. Завтра или послезавтра ты меня увидишь, ничтожный Хенрик.

Зеркало снова затуманивается, моё лицо становится едва различимым, будто размазанным. Ну и ладно. Буду невидимкой.

Папа стоит в гостиной перед дверью на террасу с чашкой кофе в руке. Услышав мои шаги, он оборачивается.

– Доброе утро, босс, – говорит он и снова выглядывает наружу. – Ты видел кошку?

– Видел ночью.

Папа хмурится:

– Вот как?

– Да, я видел её на лужайке.

Я сажусь за стол в кухне, папа распахивает дверь на террасу. Он выходит и оглядывает лес, потом наклоняется, берёт кошачью миску и заносит её в дом.

– Нала не притронулась к еде, – говорит он. – И она не заходила в дом с тех пор, как мы приехали. Не похоже на неё.

– Расслабься, – доносится из кухни голос мамы.

– Да-да, расслабляюсь, просто это очень странно, – отвечает папа. – Обычно она не гуляет по ночам. Она всегда приходит домой.

– Она обследует окрестности, Гуннар. – Мамин голос внезапно становится строгим: – Прошу тебя, перестань думать о кошке. Лучше помоги мне распаковать вещи.

Мама закрывает какой-то ящик на кухне, звякают столовые приборы. Я хмурюсь, смотрю на папу, а он смотрит на меня. Мама никогда не говорит резким голосом, и, конечно, она любит Налу так же сильно, как и мы.

В этот самый миг я слышу, как кто-то спускается по лестнице со второго этажа. Я начинаю привыкать к звуку этих быстрых лёгких шагов: кажется, я слышал их всегда, как будто Гард всегда бегал. Но это не так. Он изменился.

В дверях появляется маленький человечек. Мой младший брат.

– Я хочу домой, мама, – говорит он, прикрывает рот рукой и кашляет. Даже кашель у него робкий, словно не хочет из него выходить, а хочет остаться внутри. Гард весь какой-то робкий.

– Я хочу домой, – повторяет он.

Мама выходит в гостиную с озабоченным лицом.

– Иди сюда, садись, – просит она.

Я знаю, что она не решается подойти к нему, что она боится его напугать.

Гард семенит маленькими-премаленькими шажками. Вот он добрался до стола. Он усаживается на стул рядом с мамой. Ей бы хотелось быть поближе к нему, но полметра лучше, чем десять. Она улыбается. Мамино лицо светится.

– Мы и так дома, мой мальчик, – мама осторожно касается рукой его спины. И, к моему огромному удивлению, он не отстраняется, а позволяет ей погладить себя. Что с ним творится?! – Нужно время, чтобы привыкнуть к новому месту. Но нам всем здесь будет очень хорошо, – обещает мама.

Гард смотрит в стол.

Неужели это ты стучал в мою дверь сегодня ночью, думаю я. Ты кричал? Но я не задаю ему никаких вопросов, Гард всё равно никогда мне не отвечает, но я решаю, что наверняка это был он. Ну а кто ещё?

– Нам здесь не рады, – произносит Гард своим тонюсеньким голоском. – В этом доме нас не хотят.

– Что такое? – смеётся мама. – Не говори глупостей, дружок. Это наш дом. Разумеется, он нам рад.

Глава 10

Я вижу маленький красный лодочный сарай с главной дороги и опускаю велик на землю. Высокая трава полностью скрывает его. Я натягиваю бейсболку на лоб и сую руки в карманы. Чувствую себя неуверенно. Я не знаю, окажется ли она здесь. Не знаю, что она подумает, увидев меня. Если она меня увидит, если она здесь. Если, если, если!

Я подхожу к сараю и берусь за дверную ручку. Дверь не поддаётся. Я приглядываюсь и вижу, что она заперта на большой висячий замок. Что это я себе выдумал? Что я войду, а она сидит и ждёт меня? Я тихо выругался.

Я обхожу сарай и усаживаюсь на большой камень у кромки воды. Значит, здесь ты обитаешь? Кто ты? Я втягиваю в себя запах морской воды. Я слышу плеск волн, крики чаек, кряхтение лодочного мотора вдалеке. Вдруг вдали у кромки воды замечаю мужчину в чёрном пальто. Я вздрагиваю. Он стоит и рассматривает меня.

– Э-э-эй! – кричу я. – Что тебе надо?!

У него бледное лицо и ввалившиеся щёки. Чёрное пальто болтается мешком на его тощем теле. Он выглядит нездоровым. Мужчина разворачивается и идёт прочь. Я поднимаюсь и тоже ухожу.

Этим вечером я сижу на кровати, закутавшись в плед, и играю в приставку. Это моё единственное увлечение. Я слышу, как внизу останавливается машина. Ставлю игру на паузу и подхожу к окну в тот момент, когда лавочник Улаф открывает ворота и входит в них. Ему навстречу идёт папа. Мама поднимается от цветочной клумбы и стряхивает грязь с рук.

Я бегу вниз по лестнице, Улаф, увидев меня, улыбается.

– Вы же уже знакомы, – говорит папа.

– Точно, – кивает Улаф.

Лавочник останавливается на лестнице, ведущей ко входу в дом, и заглядывает внутрь. Он делает шаг и снова замирает. Потом он что-то бормочет себе под нос и трясёт головой. Никто ничего не говорит, и я не совсем понимаю, что происходит, но улыбка папы блекнет.

– С вами всё в порядке, Улаф? – спрашиваю я.

Улаф смеётся и хлопает папу по спине:

– Как насчёт того, чтобы посидеть на террасе?

– Нууу, – тянет папа, – почему бы и нет?

– В Ботсвике летних дней не так уж много. Надо наслаждаться ими, пока есть возможность, – говорит Улаф. Он снова смеётся, но как-то странно, как будто заставляет себя. – После такой хорошей погоды с моря часто наползает туман, и тогда лето испорчено.

Мы рассаживаемся вокруг круглого стола на террасе, Улаф берёт у папы банку пива, которая исчезает в его огромной ручище. Он долго рассказывает о Ботсвике, об обувном магазине и почте, обо всех учреждениях, которые закрываются, потом о лавке Леннарта, открытую моим прадедушкой. Он заправлял ею вплоть до того дня, когда почувствовал себя так плохо, что не смог подняться с кровати.

– Эта маленькая лавка была его страстью, – говорит Улаф, – он относился к ней с большой любовью. – Он отхлёбывает пива и продолжает: – Но вернёмся к вам. Должен сказать, я рад, что вы переехали сюда, потому что вы даёте Ботсвику шанс. Такие, как вы, молодые люди, важны для этого города. – Он указывает на нас и смеётся, а я думаю, что в нём что-то есть. Глубокий голос, добродушная улыбка. То, как он слушает меня, когда я говорю. Он мне нравится.

– Не думаю, что меня можно отнести к молодым людям, – отвечает папа.

– Нет, но твоих детей можно, – говорит Улаф. – И твою жену. – Он подмигивает и легонько хлопает папу по плечу. – Слушай, а сколько вы отдали за дом?

– Сущие гроши, – отвечает папа.

– Хорошо, хорошо, – кивает Улаф. – Дом уже давно выставлен на продажу, пора уж было кому-нибудь его купить.

– А когда его выставили на продажу? – спрашивает мама.

– Сейчас скажу. – Улаф задумался. – Лет десять назад, может, одиннадцать – как-то так. Дом пустовал. Но с ним происходили кое-какие перипетии.

– Перипетии? – повторяю я слово, которого раньше не слышал.

– Да. Несколько взломов, ничего серьёзного.

– Что за вз-зломы?

– Я знаю не больше того, что болтают покупатели в лавке, – отвечает Улаф. – Горел свет, когда хозяев не было в доме. Кто-то видел движение за занавесками на втором этаже. Кто-то утверждает, что слышал крики.

Я вспоминаю крики Гарда сегодня ночью и снова думаю, что голос не был похож на голос моего брата. Может быть, мама думает о том же, потому что она сидит, глубоко погрузившись в размышления, и пустым взглядом смотрит на свою руку, держащую бокал с вином. Улаф, наверное, тоже это замечает и спешно добавляет:

– Это давно было. Такое часто происходит со старыми пустующими домами. Ты же знаешь молодёжь. Чего только не творят. Ну а чем им заниматься в местечке вроде Ботсвика? Только забираться в старые дома и смотреть, что там и как. Нет, если честно, с этим домом уже давно не было никаких проблем. – Произнеся эту тираду, он замолкает.

И всё-таки что-то в его поведении меня настораживает – движения, которыми он поглаживает себя по лицу, то, что он всё время отводит взгляд. Кажется, что он сам не верит в то, что только что сказал.

– Наверняка кто-то забирался сюда, чтобы пропустить рюмочку-другую, – ухмыляется папа. – Помню свои молодые годы в Ботсвике.

– Вот-вот! – оживляется Улаф. – А теперь, я думаю, все уже знают, что здесь живут люди. Ботсвик – маленький город, и местные обожают пересуды. Такие новости разлетаются по этому городу как огонь по сухой траве.

В тот момент, когда он поднимает банку пива, чтобы сделать глоток, в доме хлопает дверь. Улаф вздрагивает от внезапного звука и роняет банку себе на колени.

– Это просто Г-Гард, – говорю я.

Папа поднимается:

– Пойду принесу тебе что-нибудь вытереться, Улаф.

Он скрывается в доме, мама идёт за ним, наверное, чтобы проверить, как там Гард.

Улаф вытирает рубашку.

– Да-да, Хенрик, – говорит он. – Мир и вправду изменился. Я помню, как здесь всё было во время сенокоса – женщины с граблями, мужчины с косами. Повсюду стояли стога сена. Такого теперь не увидишь. – Он поворачивается ко мне: – Моя мама, твоя прабабушка, в молодости работала в этом доме.

– В этом д-доме?

– Ну да, – кивает старик. – Она служила посудомойкой у семьи владельцев фабрики. Работала на износ.

– Ничего себе!

– Да, – подтверждает Улаф. – Она проводила здесь много времени. В тех же стенах, что и ты. Rette mich!

– Что?

Улаф качает головой:

– Мама рассказывала, что во время войны в этом доме жил немецкий генерал. Однажды он подошёл к ней и произнёс это. Rette mich. «Спаси меня!» Он сошёл с ума, пока жил в Ботсвике, а мама никогда не оставалась в этом доме на ночь. Она здесь кое-что видела.

– Что именно?

– Она говорила, что в этом месте земная кора очень хрупкая, сама почва под этим домом тонкая, и поэтому разные сущности запросто бродят из мира мёртвых в наш мир и обратно, и что они желают нам зла. – Он хохочет, увидев выражение моего лица, а я не совсем его понимаю. Он что, смеётся надо мной? Или хочет напугать? – Успокойся, Хенрик. – Улаф смотрит на появившегося в дверях папу. – Твоя прабабушка утверждала, что видела водяного, а прадедушка Леннарт встречал дракона на Лофотенских островах. Всё это просто старинные суеверия.

Глава 11

Этим вечером я чувствую себя таким уставшим, что засыпаю ещё до того, как голова касается подушки.

Посреди ночи я просыпаюсь в судорогах и смотрю на стену. Моё тело выгнулось дугой, и я знаю, что мне приснился кошмар, но не помню какой. Я поворачиваюсь и даю глазам привыкнуть к темноте. Все вещи в комнате кажутся не тем, что они есть на самом деле. Батарея под окном похожа на оскалившегося пса. Парка с капюшоном, которая висит на дверце шкафа, похожа на болтающуюся на верёвке женщину.

Но я всё знаю. Темнота пытается играть со мной, но я помню слова Улафа о суевериях. Соберись, Хенрик, говорю я себе. Это просто суеверия. Я закрываю глаза. Сердце стучит всё медленнее, и я погружаюсь в дрёму. Я не сплю и не бодрствую, в голове носятся разные мысли. Сначала я думаю о Гарде и о том, как он кричал ночью. «В этом доме нас не хотят». Вроде бы так он сказал маме? Потом я думаю о девчонке с фиолетовой зажигалкой, а потом о том, что рассказал Улаф. Почему старик не зашёл в дом? В конце я думаю о тени в окне, о человеке, который следил за мной.

Скрип пола отрывает меня от размышлений.

Кто-то хрипло дышит в моей комнате. Я зажимаю рот рукой и прислушиваюсь. Я слышу чужое дыхание, затылок начинает покалывать, как будто под кожей ползает муравей. Мне кажется, что на меня смотрят немигающие глаза. Неужели кто-то стоял над моей кроватью, пока я спал?!

В комнате находишься только ты.

Но я по-прежнему слышу хриплое дыхание. Я быстро вытягиваю руку, чтобы сорвать плед, висящий поверх занавесок. Мне нужен свет, но я не дотягиваюсь. И тут я вижу чьи-то очертания. Прямо у края моей кровати стоит маленький мальчик.

– Г-Г-Гард?!

Его волосы взъерошены, руки безвольно висят вдоль туловища.

– Гард, – строго говорю я, – сколько времени ты здесь стоишь, Г-Г-Гард?

Даже в темноте я различаю его улыбку.

– Я хочу содрать кожу с твоего лица, – шепчет он.

– Что?! – у меня вырывается стон. – Что ты т-т-такое говоришь?!

Гард наклоняется и таращится на меня.

– Я хочу содрать кожу с твоего лица, – повторяет он, на этот раз громче.

Медленно тянутся секунды. В темноте я вижу его глаза. Узкие щёлки, как у козы. Он улыбается зловещей улыбкой.

– Я хочу содрать кожу с твоего лица, – говорит он, – и сделать из неё маску.

Я отползаю в самый дальний конец кровати. По комнате проносится ледяной ветер, и моё тело застывает. Занавески колышутся, я трясусь от внезапного мороза. Онемев от страха, я бросаю взгляд на закрытое окно и колышущиеся занавески. Там тоже кто-то есть? Тот, кого я не вижу? Я хватаю ртом воздух и замечаю, что Гард тоже смотрит на окно. Пледы падают на пол, и в лицо ему ударяет солнце. Но он не моргает, он просто смотрит в окно.

– Да, – шепчет он и кивает, как будто тот, кто стоит у окна, что-то ему приказал.

– Г-Г-Г-Г…

Гард медленно пятится, не отводя глаз от окна, а потом разворачивается и идёт прочь из комнаты, вытянувшись в струнку. Он не закрывает за собой дверь, просто выходит в коридор и поворачивает направо. Затаив дыхание, я слушаю его шаги. Сердце готово выскочить из груди, но я выпрыгиваю из кровати, проношусь по комнате и вылетаю в коридор. Далеко впереди я вижу Гарда, он идёт словно во сне. Я правильно всё расслышал? Гард сказал, что хочет сделать маску из моей кожи? Разве он когда-нибудь произносил столько слов сразу?

И что такого он увидел у окна?

Гард скрывается в своей комнате. Я чувствую, что мои пижамные штаны в чём-то тёплом, а по ноге течёт. Я описался.

Я бегу в ванную, включаю кран, снимаю штаны. Намыливая ноги, я постоянно смотрю на дверь. Я боюсь, что он стоит за ней, боюсь собственного брата. Всё это кажется жутким ночным кошмаром.

Закончив стирку, я выхватываю ключ из двери ванной и бегу обратно в свою комнату. Меня хлыстом подгоняют мысли. Что, если Гард решит меня убить?! Вдруг я однажды я проснусь, а он будет стоять у моей кровати с ножом в руке?!

Ключ подходит к замку моей двери, я запираю её и забираюсь в кровать.

И тут мне кое-что приходит в голову. Я отбрасываю одеяло и опускаю босые ноги на холодный пол. Я медленно подхожу к окну, раздвигаю занавески и рукой прикрываю глаза от солнца.

Что-то чернеет под деревом в саду. Большая кошка сидит, склонив голову набок, в оцепенении, как статуя. Нала смотрит на меня, как будто знает, что в моей комнате что-то происходит.

Глава 12

Мне здесь не нравится. Я не спал с тех пор, как обнаружил Гарда у своей кровати. Поначалу я думал, что здесь очень тихо, а на самом деле дом полон звуков: то закроется дверь, то мама выйдет из мастерской, то стены затрещат, то подует за окном ветер. Иногда, если затаить дыхание и прислушаться, можно различить слабое-преслабое постукивание по дереву, будто кто-то ударяет по стене костяшками пальцев.

– Хенрик! – зовёт снизу мама. – Хенрик! Пора вставать!

В коридоре кто-то плачет.

Я закрываю глаза. Плачет? Женщина плачет? В стенах свистит и воет. Ветер треплет дом, но плач не стихает. Я выползаю из-под одеяла, поворачиваю ключ и собираюсь открыть дверь. Она не поддаётся. Я дёргаю ручку и тяну дверь на себя. Только после этого она открывается. Ничего хорошего, всё это не сулит ничего хорошего. Я широкими шагами пересекаю коридор. Плач затихает, становится тихо. Одна из маминых картин ночью упала со стены и лежит на полу. Я пробегаю мимо ванной и вроде бы замечаю там человека. И вновь у меня появляется ощущение, что кто-то пялится на меня: затылок просто горит.

Я сам себя накручиваю. Плач мне просто приснился. А я спал? Уже не знаю, чему верить. Я сбегаю с лестницы в гостиную. Мама сидит на диване и читает книгу. Рядом на столе стоит бокал вина.

– Вот ты где, – говорит она. – Ты проспал весь день.

Гард сидит рядом с ней и таращится в телевизор. Звук отключён.

Гард хотел сделать маску из моей кожи. Гард хотел содрать с меня кожу, а теперь он сидит и смотрит телевизор, как будто ничего не произошло. Я сажусь рядом со своим фриковатым братом. У Гарда тощие руки, да и сам он худой. Он и мухи не прихлопнет.

– А который час? – спрашиваю я.

Я сам себя накручиваю.

– Полчетвёртого, – отвечает мама.

Сердце у меня до сих пор бешено колотится. Я задыхаюсь.

– Полчетвёртого?! Ничего себе! Я продрых до половины четвёртого?!

– Да, получается, так, – равнодушно кивает мама и снова погружается в свой детектив.

Не рассказать ли ей о том, что произошло ночью?

Я тут же отбрасываю эту мысль. Я знаю, какой она становится, когда речь заходит о Гарде. Она готова взъяриться из-за любой мелочи, а если я скажу, что он собирался сделать маску из моей кожи… нет, лучше промолчу.

А как это она позволила мне проспать до половины четвёртого?! Почему не поднялась и не проверила, как у меня дела?

По гостиной до сих пор разбросаны картонные коробки и чемоданы. К нашим вещам со вчерашнего дня никто не притрагивался, а мама расселась, расслабилась и книжку почитывает.

Что-то здесь не так.

Телевизор внезапно выключается. Картинка просто исчезает, и экран чернеет. В тот же миг гаснут лампочки в коридоре и на кухне.

– Включи его, – говорит Гард. Он поворачивается ко мне и пихает меня в бок: – Включи телевизор, включи телевизор, включи, включи, включи его.

Я уворачиваюсь:

– Прекрати.

Мама вздыхает, откладывает книгу в сторону, идёт на кухню и несколько раз щёлкает выключателем. К этому моменту Гард отыскал пульт от телевизора и судорожно жмёт на все кнопки подряд.

– Включи телевизор, – требует он. Голосок у него тоньше обычного, таким он говорит, когда что-то идёт не так, как ему хочется.

– Дай сюда, это не поможет.

Я выхватываю у него пульт. Гард скрещивает руки на груди.

– Где п-папа? – спрашиваю я.

– У Улафа, – отвечает мама. – У нас есть карманные фонарики?

– Не знаю.

Мама подходит к комоду, открывает верхний ящик и роется в нём.

– Это подойдёт. Помоги мне в подвале, Хенрик, – просит она, протягивая мне две свечи.

– Что ты собираешься делать?

– Проверим распределительный щит.

– Уверена, что это п-правильно?

Она не смотрит на меня, берёт комикс и протягивает его Гарду:

– Посмотри пока.

Она достаёт спичку из коробка и зажигает свечи. Мы вместе подходим к двери, ведущей в подвал. Мама открывает её и щёлкает выключателем на стене. Ничего не происходит.

– И здесь не работает, – говорит она. – Ну, разумеется.

Мама делает несколько осторожных шагов вниз по лестнице. Я бы тоже так поступил. Проверял бы ногой каждую ступеньку. На лестнице так темно, что кажется, будто мама растворяется во мраке.

– Здесь нужны свечи, – говорит она и протягивает руку, чтобы взять у меня одну.

Мерцающее пламя рисует на стене круг света. Я освещаю своей свечой ступеньки и спускаюсь вслед за ней.

– Осторожнее, – предостерегает она.

Ступеньки жалобно скрипят. В нос ударяет запах подвальной сырости, ногам в носках на каменном полу холодно. Мама водит свечой, чтобы осмотреть помещение. Сначала направо, потом налево. В подвале полно всякого хлама: коричневые коробки из-под бананов, в которых перевозили вещи, удочки, лопаты и всякая ерунда. Окна забиты досками, как будто кто-то не хотел пускать внутрь свет.

– Видишь распределительный щит?

Я мотаю головой, но потом соображаю, что она меня не видит, и отвечаю:

– Нет.

– Где же он, чёрт его дери, может быть?!

Я не сразу понимаю, что она говорит шёпотом, словно боится, что нас услышат.

Мы идём в глубь подвала, маневрируя между хламом, и всё это немного пугает. Мы одни здесь, внизу, со свечами. Тишина. Язычки пламени вспыхивают, и их тени пляшут по стенам. Успокойся, думаю я, а мама скрывается за грудой коробок в углу помещения.

– Это здесь, – говорит она.

– Что т-там?

– Дверь, о которой говорил Гуннар.

Я обхожу груду коробок и вижу маму. Она стоит перед старой деревянной дверью.

– Подержи-ка, – она протягивает мне свечу и открывает дверь. – Господи, ну и вонь! – жалуется она, входя в комнату. Я захожу следом за мамой и вижу, что она зажимает нос. В тот же миг я тоже чувствую этот жуткий запах. В носу режет. По стене бежит зелёная полоска плесени.

Мама подходит к шкафу в глубине комнаты. Он высокий и достаёт до самого потолка, возвышаясь над нами.

– Этот шкаф твой отец хотел поставить в гостиной. Ужас. У него даже ножки не хватает, – лицо мамы искажает брезгливая гримаса.

Я подношу свечу ближе и вижу вместо одной из ножек три маленькие дощечки, поддерживающие шкаф.

– А вот и распределительный щит, – наконец говорит мама. – Ну-ка, посмотрим. – Пламя свечи озаряет её лицо. Она дёргает все рубильники в ящике. – Вот! Это наверняка он. Она щёлкает рубильником.

– А теперь попробуй зажечь свет, Хенрик.

Я начинаю поворачиваться, но задеваю ногой коробку из-под бананов, теряю в темноте равновесие и вытягиваю руку, чтобы за что-нибудь ухватиться. Рука цепляется за шкаф. Какое-то движение. Мама вскрикивает и выкидывает руки вперёд. Шкаф качается, балансируя на дощечках. Даже в темноте я вижу, что он вот-вот опрокинется. Я шарахаюсь влево в тот самый миг, когда шкаф валится в мою сторону и с грохотом врезается в стену. Весь подвал сотрясается.

Я лежу на полу. Комната погружается в чёрную мглу, и я не понимаю, открыты у меня глаза или закрыты. Пыль набивается в лёгкие. Я кашляю, харкаю и плююсь. В глазах резь, я пытаюсь руками протереть их от пыли.

– Мама, – шепчу я, – мама.

Тишина. Что, если шкаф её задел? А вдруг её придавило?!

– Мама! – кричу я.

– Хенрик? – это она. – Хенрик, – повторяет мама пронзительным голосом. Она снова зажигает свечу и опускается на корточки рядом со мной. – С тобой всё в порядке?

– Да, я в порядке.

– Я подумала… – Мама замолкает. Её глаза блестят, по щеке катится слеза. Она вытирает её тыльной стороной ладони. – Я подумала…

– Не важно, – обрываю я её.

Мама обнимает меня. Мне становится тяжело дышать – кажется, она никогда меня не отпустит. Но потом её объятия ослабевают.

– Что это там такое? – шепчет она. Мама встаёт и поднимает свечу вверх. Огромный шкаф стоит по диагонали, пробив в стене дыру. – Что за… – Мама останавливается на полуслове, наклоняется, берёт из рядом стоящей коробки книгу и бросает её в дыру. С другой стороны раздаётся глухой удар. Мама хватает меня за руку. – Там комната, – шепчет она. – За каменной стеной тайная комната.

Глава 13

Спустя полчаса вернувшийся домой папа уже стоит у дыры, ведущей в тайную комнату. Шкаф прислонён к стене, его дверцы раскачиваются на петлях, по полу рассыпаны осколки кирпичей. В том месте, где шкаф ударился о стену, деревянные доски раскололись.

– Мы не решились войти, – говорит мама.

Папа чешет в затылке – он ничего не понимает:

– Здесь стена не такая, как в остальных местах.

– Н-наверное, её построили в другое время, – предполагаю я.

– Может быть, – задумчиво отвечает папа.

Он просовывает голову в отверстие и освещает новую комнату нашего дома. Мне не терпится узнать, что там, но меня отвлекает скрип лестницы, ведущей на первый этаж. Гард сидит на одной из нижних ступенек и смотрит на нас. Наши глаза встречаются, он медленно качает головой – вперёд-назад, вперёд-назад, – а потом встаёт и убегает вверх по лестнице.

– А почему эта комната не указана на плане дома? – спрашивает мама, и я поворачиваюсь в её сторону, всё ещё думая о младшем брате.

– Не знаю, – отвечает папа.

Он наступает на груду кирпичей и, оттолкнувшись, пролезает в отверстие. Я прыгаю за ним и слежу за лучом света папиного фонарика. Комната оказывается размером с мою спальню.

Папа светит на стену впереди, а потом на единственный предмет в этой комнате – стоящий в центре большой красный сундук. Выгнутая крышка чёрная, стенки разрисованы стеблями и листьями в традиционном стиле.

– Что это? – говорит папа и смотрит на меня. Он смахивает паутину с лица и проводит ладонью по сундуку. Вверх поднимается облако пыли и быстро оседает. – Хочешь открыть? – спрашивает он.

Я нагибаюсь к металлической ручке. Она холодит руку. Я осторожно поднимаю крышку.

– Одежда, – сообщаю я и вынимаю зелёную тряпку. Похоже на платье. – Куча старой одежды.

– Дайте посмотреть, – просит мама.

Я достаю ярко-красный предмет и протягиваю ей. Это платье без рукавов. Сначала она держит его на вытянутых руках и с восхищением рассматривает, а потом прикладывает к себе, как будто прикидывая, подойдёт оно ей или нет.

– Это я могла бы носить, – говорит она.

Я нахожу пару выходных туфель и протягиваю маме. Сумочка, шарф, перчатки и маленькая шкатулка – всё это я отдаю ей. Она жадно хватает вещи.

– Как вы думаете, это сундук женщины, которая раньше жила здесь? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает мама, – эти вещи – сама история, Хенрик. – Она дрожащими от нетерпения руками открывает шкатулку. Обнаружив внутри нитку белого жемчуга, мама выдыхает: – О-о-о-о-ох. – Её глаза сверкают от восторга. Украшение блестит и искрится в луче фонарика. Мне кажется, я никогда не видел маму такой радостной. – О боже, – шепчет она и расплывается в улыбке. – Смотри, Хенрик, какая красота!

– Примерь, – говорит папа. Он отыскал чёрную широкополую шляпу с шёлковой лентой, подходит к маме и осторожно опускает шляпу ей на голову.

– Как я выгляжу? – спрашивает мама и, вытянув губы трубочкой, крутится в разные стороны.

Папа хмыкает.

– Думаю, надо отнести всё это в гостиную, – говорит он.

Мама осторожно кладёт платье обратно в сундук, следом за ним шляпу. Я закрываю крышку, и мама касается пальцами узоров:

– Боже, как красиво. Хочу поставить этот сундук в своей мастерской.

Папа соглашается:

– Помоги мне немного, босс.

На секунду я вспоминаю о Гарде, как он медленно качал головой, а потом наклоняюсь, чтобы помочь папе.

Глава 14

Я достаю пакет молока из холодильника и кладу в мамину тележку.

– Теперь вроде всё, – говорит она и катит тележку к кассе. Улаф начинает сканировать товары.

Я подхожу к стойке с прессой, где Гард разглядывает комиксы. Он берёт со стойки книгу. На обложке изображён мужчина с пистолетом. Он открывает книгу, но быстро понимает, что в ней нет картинок, и кладёт её обратно. Я закатываю глаза. Что, чёрт возьми, с ним такое?! Он вообще помнит, как стоял над моей кроватью? Может, он лунатик?

«Я сделаю маску из твоей кожи».

Над дверью звякает колокольчик, и внезапно передо мной возникает девчонка. Огненно-рыжие волосы, руки в карманах кожаной куртки, блестящие зелёные глаза. Я моментально теряю дар речи и так сглатываю, что чувствую, как ходит моё адамово яблоко.

– Хенрик? – произносит она наконец с вопросительной интонацией, как будто пробует моё имя на вкус. – Тебя вроде так зовут?

Я пытаюсь улыбнуться, верхняя губа дрожит:

– Д-д-да. Хе-Хе-Хенрик.

Я думаю о зрителях у кассы. Всего-навсего Улаф и мама, но меня бесит, что я разнервничался и они целую вечность будут помнить, как я выглядел именно в этот момент.

Я спрашиваю первое, что приходит в голову:

– Э-э-э… как дела?

Девочка прислоняется к стене. Она уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но именно в эту секунду к нам подходит мама, сверкая зубами в широкой улыбке.

– Как зовут твою подругу, Хенрик? – спрашивает мама.

Меня окатывает волна жара.

– Эльфрида, – говорит девчонка. Она протягивает руку и здоровается с мамой, как будто они двое взрослых людей, которые встретились в переговорной. – Но все зовут меня просто Ида.

– Эльфрида! – восклицает мама. – Какое прекрасное имя.

Возможно ли это? Как я мог забыть такое необычное имя – Эльфрида?!

– Ага, точно, – говорит Ида. Она бросает на меня взгляд и подмигивает. – Мне его дали родители.

Мама громко и раскатисто хохочет. Господи, она ведёт себя как сумасшедшая.

– Ну, хорошо, – наконец останавливается она и смотрит на меня с гордостью. Боже, какое мучение. – Приятно познакомиться с тобой, Эльфрида, – и мама снова разражается смехом. – Прости, я хотела сказать – Ида. – Мама отходит: – Не буду вам мешать, молодёжь.

Господи, какой кошмар!

Ида улыбается ей, а потом смотрит на меня:

– Пошли?

Я украдкой смотрю на свою ненормальную мать. Она стоит спиной ко мне, упаковывает покупки и делает вид, что не испытывает бешеного восторга от того, что у меня появилась подруга. Я перевожу взгляд на Иду и вижу на её на лице то самое выражение. Я помню его с нашей прошлой встречи: её глаза говорят, что она вот-вот рассмеётся. Она развлекается.

– Ага, – говорю я, не спрашивая куда.

На двери написано «На себя», но я начинаю её толкать. Дверь не поддаётся. Со второй попытки я справляюсь. И вот мы на улице, и мне вдруг приходит в голову, что надо обязательно спросить у Иды, почему она побледнела, когда узнала, где я живу.

Глава 15

– Там, в магазине, был твой брат? – спрашивает Ида.

– Да, – киваю я.

– Круто.

– Ну, как сказать… Вообще-то нет.

Ида изучающе смотрит на меня. Наверняка задумалась, что я имею в виду.

– Во всяком случае, у тебя есть брат, – говорит она. – Мне всегда хотелось, чтобы у меня был брат. – Она вздыхает: – Или сестра.

– Разве т-т-тебе ничего не надо в магазине?

– Нет, – отвечает она. – Я увидела, как вы подъезжаете, и зашла в лавку поздороваться.

– Ааа, – тяну я. – Ты всегда бродишь где-то поблизости?

Она пожимает плечами:

– Ага. Вообще-то да.

Я шагаю дальше и молчу. Мы думаем каждый о своём, пока не доходим до тропинки, ведущей к лодочному сараю. На этот раз я иду за ней. Красная постройка совсем развалилась. Краска отошла от стен. Ида садится на камень у воды, я опускаюсь рядом.

– Они никогда не спят, – говорит она. – Но к ним привыкаешь.

– К кому?

– К чайкам, конечно, – она кивает в сторону моря.

Стая кричащих белых птиц окружила лодку в центре фьорда.

– Чайка изображена даже на гербе нашей области. Видел его? – она горько усмехается. – А вот в городе всё иначе. Ботсвик всегда такой сонный. Не понимаю, почему его вообще называют городом. Это не город. Ничего похожего. Здесь вперёд движется только время.

– На самом деле Осло – единственный г-г-город в Норвегии.

– Слушай, я вот о чём подумала… – говорит она.

– Да?

– Твой диалект. У тебя его нет.

Я качаю головой, совершенно обалдев оттого, что она вообще думает обо мне.

– Я из Осло.

– И вы переехали сюда?! В Ботсвик?!

Я смеюсь, а она хватается за голову. Зелёные глаза искрятся. На щеках появляются ямочки. На меня никогда не обращал внимания такой человек, как она. Никогда.

– А не с-с… – слова застревают в горле. – С-с-с… – Ноги начинают трястись, дрожь расползается по всему телу. – С-с-с… – Я жду, когда она начнёт смеяться. Когда она сложится пополам и станет хохотать до полусмерти, когда она… – А не с-с-скучно жить в таком маленьком городе? Ну, вот ты, например, чем занимаешься?

На её лице не дрогнул ни один мускул:

– У меня нет выбора, так ведь?

– Нет, я серьёзно: чем здесь люди занимаются?

– Рыбачат, – пожимает она плечами. – Играют в футбол. В компьютерные игры. Занимаются обычными вещами. Собираются по праздникам. Охотятся.

– Охотятся?

– Да, на тетеревов. Там, наверху, – она показывает рукой на горы по другую сторону фьорда. – Раньше папа брал меня с собой. Он учил меня стрелять.

– Ты умеешь с-стрелять?!

– Мы занимались этим раньше, – отвечает она. – Потом он упаковал ружьё и спрятал его на чердаке. Он больше не может. Теперь он увлекается другими вещами. – Она засовывает руку в карман, копается в нём и достаёт белую пачку сигарет с надписью «Лаки Страйк». Вытащив сигарету, вставляет её в рот и прикуривает.

– На, – говорит она и протягивает сигарету мне.

И опять этот взгляд, эти полные смеха глаза. Рядом с маленькой сигаретой мои пальцы кажутся огромными и неловкими. Никогда ещё не держал в руках сигарету.

– Я не знаю, как это делается.

Она вынимает из пачки ещё одну сигарету.

– Вот так, – говорит она и показывает, как держать сигарету большим и указательным пальцами. – Или вот так, – она перехватывает её средним и указательным пальцами. – Сам решай.

– Где ты их берёшь?

– У папы, – отвечает она с сигаретой во рту и, прикурив, убирает зажигалку в карман. – Он этого даже не замечает. Он всё время ездит за границу, у нас дома полно сигарет. – Она затягивается и тут же выпускает изо рта облака дыма. – Попробуй, – предлагает она.

Я зажимаю сигарету губами и ощущаю, как в нос ударяет резкий запах. Потом я затягиваюсь – и кашляю и харкаю так сильно, что даже сгибаюсь пополам. В глазах резь, у меня текут слёзы, и кажется, что всё моё тело восстало.

– Ты выглядишь как идиот, – говорит она.

Наверное, я выгляжу таким же смущённым, каким себя ощущаю, потому что Ида начинает смеяться.

И я тоже начинаю смеяться. Мы хохочем до колик, а я всхлипываю и утираю слёзы со щёк. Но это бесполезно. Мы снова хохочем до слёз, и я совершенно уверен, что смеюсь так громко, что скоро сорву голос.

– Слушай, – внезапно говорит она.

– Да?

– Тебе кажется, что здесь скучно жить. Давай сделаем кое-что весёлое? – Она хитро улыбается.

– Что?

– Искупаемся!

– Ты чего?! – Я украдкой смотрю на море и набегающие на берег волны. – Да вода же х-холоднющая, где-то минус десять.

– Вода замерзает при нуле градусов.

– Ты же не предлагаешь…

Но она уже встала и, отбросив окурок, снимает кожаную куртку. Без предупреждения она стягивает с себя свитер, а потом и футболку, оставшись в одном лифчике. Мне становится холодно от одного взгляда на неё.

– Ты спятила, – говорю я.

Ида смеётся и стягивает брюки.

Я отворачиваюсь и смотрю на дорогу. Оттуда нас никто не видит. А когда я поворачиваю голову обратно, то вижу её белоснежное тело в чёрном белье уже по колено в воде.

– Давай, малыш Хенрик! – кричит она. – Размазня из единственного города в Норвегии!

И вот она уже бежит, подпрыгивает – и падает вниз.

Глава 16

Я поглядываю на Иду, на её белые кроссовки, шагающие по коричневому гравию, на рыжие волосы, завязанные в тугой хвост, на белоснежную кожу. Она обхватила себя руками, чтобы согреться. У меня волосы всё ещё мокрые, зубы стучат. Не могу поверить, что она уговорила меня искупаться.

Мы идём по старому тракторному следу, петляющему по лесу. Я и Ида. Ида и я.

Эльфрида. Эльфрида. Эльфрида. Боже милостивый, думаю я и отвожу от неё глаза.

– А ты знал, что елям здесь вообще-то не место? – Она держит перед собой ветку и внимательно разглядывает её. – Это не натуральный лес. Его вырастили.

– Не з-з-знал.

– Чужеродный вид для природы Северной Норвегии. – Она смотрит на меня и подмигивает: – Почти как ты.

Я краснею и стараюсь смотреть в сторону, чтобы она не заметила.

– И вот ещё что, – говорит она. – То, что ты краснеешь, означает, что твой организм работает в режиме бей-или-беги.

Я так сильно смущаюсь, что жар разливается по всему телу, но, когда я смотрю на неё, я понимаю, что она не пытается высмеять меня. Она даже не глядит в мою сторону.

– Наши прапрапрапрапрадедушки реагировали так, когда оказывались перед медведем, – объясняет она. – Бороться с ним или бежать? Тело отзывалось напряжением. А ты реагируешь точно так же, когда разговариваешь со мной. Ты хочешь сбежать, и это на самом деле довольно мило. – Она хохочет и размахивает еловой веткой перед моим лицом. Посмеиваясь, я хватаю ветку и забрасываю её в лес.

Мы идём дальше по гравийной дороге, только мы вдвоём посреди этой огромной тишины, и я знаю, что буду шагать так до тех пор, пока она не скажет, что нам пора заняться чем-нибудь другим. Пусть у моих действий нет ни цели, ни смысла – только бы идти рядом с ней. Я улыбаюсь и смотрю за деревья. По моему телу прокатывается дрожь.

– Ида, – говорю я и останавливаюсь.

– Мм? – на меня смотрят любопытные зелёные глаза.

– Почему ты стала такой странной, когда увидела, г-г-где я живу?

Она замирает:

– Ты не знаешь?

– Не знаю чего? – спрашиваю я.

– Что случилось в этом доме.

– Нет, не знаю.

– Чёрт, – она смотрит на меня долгим взглядом, внимательно обдумывая свои следующие слова, и наконец кивает: – Пошли.

Я иду за ней. Мы садимся на каменную стену, выстроенную по краю дороги. Ида делает вдох и прокашливается:

– Обещай, что будешь держать себя в руках.

– Обещаю.

– Больше двадцати лет назад, – говорит она, – на Лодочной улице, тридцать семь, в том самом доме, куда вы въехали, мужчина убил всю свою семью.

– Что?! Т-т-ты уверена?!

Она медленно кивает:

– Да, я уверена, Хенрик.

Она вынимает мобильный и что-то набирает. На экране появляется статья из газеты «Дагбладет»: «Убийства в Ботсвике». На фотографии изображён мужчина со сложенными на груди руками на фоне «Лавки Леннарта».

– Йон Лейкванг, – говорит она. – Ленсман[1] Ботсвика.

Я пролистываю статью, мне плевать, что там написано, и наконец нахожу то, что ищу. Горло перехватывает. Фотография нашего дома. Ида сказала правду.

– Разве это так важно? – притворно беспечно спрашивает она. – Мы тогда даже не родились. Что случилось, то случилось, чего уж там.

– Но папа… – говорю я, едва ко мне возвращается дар речи. – Он же отсюда. Он должен был з-з-знать.

– Все жители Ботсвика это знают.

Я смотрю на деревья – и отказываюсь поверить. Ида вставляет в рот сигарету и поджигает её дрожащими пальцами. Пока она курит, мы молчим.

– Расскажи поподробнее, – слышу я собственный голос.

– Разве так важно, что случилось?

– Да, это важно.

– Я знаю только то, что говорят люди, и то, что рассказывал папа. То же самое я читала в интернете.

– Как его звали?

– Ммм?

– Убийцу. Как его звали?

– Герхард, – шепчет она, а потом сразу начинает смеяться и повторяет громче: – Герхард Торкильдсен. Мы не произносим его имя вслух. Он вроде Волан-де-Морта, понимаешь? Господи, я столько лет о нём не думала, сейчас даже странно об этом говорить. В общем, его так и не нашли.

– Он что, ещё жив?! – в ужасе спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

– Полиция его искала. Весь чёртов город месяцами его искал, как я слышала, но он словно растворился. Люди решили, что он сиганул с моста, ведущего на материк. Покончил с собой. Не смог вынести. Только представь, что он совершил. – Она замолкает и смотрит вдаль. Когда она в следующий раз произносит его имя, её голос становится глуше. – Сначала Герхард застрелил своих дочерей. Двух маленьких девочек с длинными светлыми волосами. Двух девочек, которые ходили в ботсвикскую школу. Шести и девяти лет. Бам, бам. Потом он застрелил свою жену. А потом сбежал, скрылся в этом лесу. Нашли только палец.

– Палец?!

– Ага, – кивает она. – В доме нашли только его палец. Говорят, она его откусила.

– Ж-жена?

– Прямо перед тем, как он выстрелил в неё, она откусила ему палец, – она несколько раз громко щёлкает зубами. – Самозащита.

Мои мысли путаются.

– Но почему? – наконец спрашиваю я.

– Он был сумасшедшим.

Я делаю вдох:

– Слушай, я должен тебе кое-что рассказать. Ты подумаешь, что это немного странно.

– И что же? – говорит она. – Что в Китае едят собак? Что римляне использовали мышиные мозги в качестве зубной пасты? Что вероятность умереть по дороге за лотерейным билетом больше, чем вероятность выиграть в лотерею?

Я хмурюсь:

– Нет. Откуда т-т-ты всё это знаешь?

– Из интернета, – она хохочет.

Внезапно я жалею, что вообще об этом заговорил. Я понимаю, как это чертовски глупо. И эту Иду я вообще не знаю.

– Так что там?

– Ничего.

Она пихает меня в бок:

– Давай говори.

И я всё ей выкладываю. Рассказываю о своём младшем брате. О том, как он изменился после переезда в этот дом.

– Я проснулся оттого, что он стоял у моей кровати, – говорю я. – Понятия не имею, сколько времени он там провёл. Он смотрел на меня с такой злобой, ты даже представить себе не можешь, и сказал, что хочет сделать маску из моей кожи.

Она мотает головой, словно отказывается верить моим словам:

– А раньше он делал что-нибудь в этом духе?

– Никогда. Мы никогда с ним не разговаривали. Мы никогда не ссорились, не играли в игры и не строили деревянные домики, как делают все братья. Гард никогда не обращал на меня внимания. Он просто всегда был странным.

Потом я рассказываю Иде о звуках, которые слышал. О стуке в дверь. О плаче в коридоре. О занавесках, которые колыхались у закрытого окна. Она молча выслушивает конец истории. Когда я замолкаю, она смотрит на меня долгим взглядом, и я не знаю, верит ли она хоть одному моему слову.

– Что-то с этим домом не так, – говорит она наконец. – Зачем Герхарду убивать там свою семью? Что заставляет человека делать подобные вещи? Что, если… – Она закусывает губу и смотрит на меня. – Что, если это дом? Вдруг он сошёл с ума, потому что жил в этом доме?

– Сам дом свёл его с ума? – Я качаю головой: – Похоже на фильм ужасов. Это слишком невероятно.

– Разве? Разве слишком? – спрашивает она. – Ты не веришь, что некоторые места могут быть пропитаны злом?

Я морщусь: не очень понимаю, шутит она или нет.

– Ида, – серьёзно отвечаю я. – Я не верю в такое. Должно быть другое объяснение. Должно…

Я не успеваю договорить. Ида резко оборачивается и вглядывается в деревья. Они стоят такой плотной стеной, что почти не пропускают лучей вечернего солнца.

– Ты слышал? – говорит она.

Птица напевает вдали весёлую песню. Больше я ничего не слышу.

– Что т-т-там?

– Тихо, – шёпотом просит она, поднимается и делает несколько шагов в сторону леса.

Я встаю на ноги, Ида оборачивается. Полчища комаров вьются перед её лицом.

– Просто мне показалось, будто я что-то услышала в лесу, – неуверенно говорит она.

– И чт-то?

И тут я тоже это слышу. В тени кто-то плачет. На этот раз голос не женский – так плачут грудные младенцы. Как будто посреди леса лежит младенец и хнычет. Я прислушиваюсь – и тут раздаётся хриплый злобный смех. Впереди трещат ветки, из тени появляется что-то чёрное. Это огромная кошка. Я дышу ртом, а зверь останавливается напротив нас и скалит зубы.

– Что это, Хенрик? – спрашивает Ида.

Пасть животного искажается в жутком крике, похожем на плач младенца. Ида пятится и хватает меня за руку:

– Неужели все те звуки издавала кошка?!

Животное делает несколько шагов в нашу сторону, и я вижу, что его шерсть изодрана и в тех местах, где должен быть мех, просвечивает кожа. Вид у кошки демонический, а глаза цвета нефти.

Я опускаюсь на корточки.

– Иди сюда, киса, – говорю я и вытягиваю дрожащую руку. – Иди сюда.

– Что ей надо? – спрашивает Ида.

Кошка идёт, ставя одну лапку перед другой. Она двигается как при замедленной съёмке, не отводя от меня глаз. Уши прижаты к голове, шерсть вздыбилась. Тело выгнулось дугой. Она явно пытается казаться больше, чем есть на самом деле.

И вдруг животное молниеносно бросается вперёд и, пронесясь мимо Иды, набрасывается на меня. Я отшатываюсь назад, спотыкаюсь и падаю. Кошачьи когти вонзаются мне в лицо. Я ору сквозь стиснутые зубы. И тут появляется Ида и пинает кошку. Описав дугу, та как мяч летит по воздуху, а потом приземляется на все четыре лапы. Ида бежит в её сторону и что-то кричит, но я не разбираю слов. Кошка шипит ей в ответ.

Что здесь, чёрт возьми, происходит?!

Внезапно кошка снова бросается вперёд. Она проскальзывает между Идиными ногами, я пытаюсь подняться с земли, но не успеваю, и зубы кошки впиваются мне в горло, а когти царапают шею. Я хватаю её за шкирку, но кошка прижимается ко мне и снова впивается в горло. Я воплю. Но неожиданно она отлипает от меня. Я в оцепенении лежу на земле и вижу, как Ида забрасывает кошку в лес. Та снова приземляется на четыре лапы, шипит в мою сторону, а потом скрывается между деревьями и исчезает.

Через секунду Ида уже оказывается рядом со мной. Она садится на корточки и смотрит на меня самыми взволнованными глазами в мире.

– Ты в… порядке? – запинаясь спрашивает она.

– Да, – киваю я, держась рукой за щёку. Из глаз текут слёзы.

– Хенрик, что это было? – она смотрит вслед кошке. – Надо отвести тебя домой. Промыть раны. Господи, что это было?!

Я смотрю на свою руку. Она вся в крови, и я тихо ругаюсь.

– Это н-н-наша кошка, – наконец говорю я.

– Ни фига себе! – восклицает Ида.

– Это была Нала.

Глава 17

Ида останавливается в прихожей дома на Лодочной улице, 37. Она замирает и свирепо вглядывается в дом.

– З-з-зайдёшь?

– Да-да, – кивает она наконец и нагибается, чтобы развязать шнурки. – Просто… – Она молча возится со шнурками. – Я никогда не была здесь раньше. Вот и всё.

Папа лежит на диване, задрав ноги на стол. Он спит, а телевизор работает на полную громкость. Комната полна нераспакованных коробок. Сегодня он тоже не притронулся к нашим вещам.

– Папа!

Его веки поднимаются. Он зевает и потягивается, разминая затёкшее тело, а потом встаёт.

– Что с тобой, босс? – бормочет он, проводя рукой по моему лицу. – Ты плохо выглядишь.

– Это кошка, – говорю я.

– Нала? – он хмурится. – Поднимись к маме, – говорит он. Глаза его опять наполняются усталостью. – Она в мастерской. Пусть залепит тебя пластырями. – Он разворачивается, возвращается к дивану, ложится, кладёт ноги на стол и зевает.

Я стою и ни черта не понимаю. Папа глубоко дышит, глаза его закрыты. Он что, уже уснул?!

Ида пожимает плечами, и мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. Дверь в мастерскую открыта, на пороге стоит мама, она смотрит на что-то внутри комнаты.

– Привет, – говорю я.

Она не отвечает.

– Привет, – повторяю я и кладу руку ей на плечо.

– Ох! – она пугается и хватается за грудь. – Это ты? Не пугай меня больше, Хенрик. – Её взгляд устремляется обратно в комнату: – Разве он не прекрасен?

– Кто?

Я заглядываю в мастерскую и понимаю, что она восхищается сундуком. Он стоит у мольберта и будто светит в нашу сторону.

– Он великолепен, – тихо говорит мама хриплым голосом. – Я могу смотреть на него часами. Днями. Могу просто стоять здесь и смотреть на него. – Мамино дыхание становится тяжёлым, но голос вдруг снова звучит нормально. – О, привет, Эльфрида, – говорит она.

– Привет, – с осторожностью отвечает Ида.

– О боже, Хенрик, – внезапно восклицает мама. Она вскрикивает и прикрывает рот рукой, а потом начинает гладить меня по щеке. – Что с тобой случилось?! – Она говорит пронзительным голосом и, в отличие от папы, который не придал происшествию никакого значения, собирается превратить всё в настоящую драму.

– Это Нала! – быстро говорю я.

Мама качает головой и обнимает меня за плечи:

– Кто это сделал, мой дорогой Хенрик?! Кто это совершил?!

Я знаю, о чём она думает: она думает о начальной школе, о тех вечерах, когда я приходил домой с продлёнки весь в слезах. Никто из моих одноклассников не понимал, что я пытаюсь сказать своим заикающимся голосом. Она думает о пятом классе, когда они начали придумывать мне прозвища. Хе-Хе-Хенрик. Чтобы избавиться от этого прозвища, мне пришлось сменить школу. В новой стало ещё хуже – я так нервничал, что начал путать слова. Понедельник со вторником, руку с н-н-ногой, вопли и сопли. Я не хочу, чтобы Ида узнала хоть о чём-нибудь из этого.

Мама обнимает меня. Она плачет:

– Кто был так жесток с тобой, мой Хенрик?

– Мама, это кошка, – говорю я и выворачиваюсь из её захвата. Она ведёт себя так, словно ждёт госпитализации в сумасшедший дом. – Пойдём вниз, Ида.

Мы берём курс на лестницу. Что это с мамой? Она не слушает меня и практически не замечает присутствия Иды. И все эти слюни-сопли – как будто она делает всё, чтобы выставить меня полным придурком. Сейчас мне хочется находиться где угодно, только не в этом коридоре.

Боковым зрением я улавливаю движение и останавливаюсь. Гард вышел из своей комнаты, стоит у дверей и таращится на нас. Волосы взлохмачены и торчат во все стороны. Нет, он смотрит не на нас. Он смотрит на Иду. И это крошка Гард, которому нет дела ни до кого, кроме себя! Какого чёрта?! И точно так же меня удивляет, что мама ничего ему не говорит. Обычно она останавливается перед моим младшим братом, присаживается на корточки и разговаривает с ним детским голоском: «Как у тебя дела, Гард? О чём ты думаешь, Гард?» Но сейчас она этого не делает. Она скрывается в мастерской и закрывает за собой дверь.

Гард стоит и пялится.

Я знаками показываю Иде, что надо идти вниз, и её не приходится просить дважды. Скоро мы покидаем сумасшедший дом и стоим рядом друг с другом во дворе.

– Хенрик, – она улыбается и качает головой, – такого странного дня, как сегодня, у меня давно не было.

– Моя семья… – я бросаю взгляд на дом. – Они не т-т-такие. Вообще-то нет. Только вот…

– Тшш, – прерывает она меня. – Не думай об этом. – Она засовывает руку в карман моей куртки и достаёт мой мобильный. – Какой у тебя код?

Я называю ей код, и она разблокирует телефон. Я понимаю, что она делает: Ида записывает свой номер. Она сохраняет его под именем «Ида» и посылает сообщение. Раздаётся писк её мобильного.

– Теперь у тебя есть мой номер, а у меня твой, – говорит она.

И несмотря на всю мерзость, которую принёс сегодняшний день, я, глядя, как она шагает по подъездной дороге, понимаю – моя жизнь начала меняться.

* * *

Мама придвигает ко мне блюдо с картошкой. Пока я беру две картошины и кладу их себе на тарелку, она хватается руками за щёки и разглядывает меня. Она уже давно так делает. Сначала она бросала на меня взволнованные взгляды, пока жарила разные овощи. Потом поглядывала на меня, когда я сел на диван и спросил, скоро ли мы будем есть.

– А кто такая эта Эльфрида? – теперь мама пытается казаться совершенно нормальной. Сумасшедшая со второго этажа, которую мы видели пару часов назад, исчезла.

– Я на днях познакомился с ней в магазине.

– Понятно, – кивает мама и отрезает ломтик лосося. – Не расскажешь нам о ней ещё что-нибудь?

– О-о, – проявляет неожиданный интерес папа. Он сидел, подперев голову рукой, с полузакрытыми глазами и жаловался на усталость. Но сейчас глаза его заблестели. – Эльфрида?

– Она только что была здесь, – говорю я. – Ты видел её. В коридоре.

– Да, точно, – бормочет он и вздыхает. – Я просто чертовски устал. Похоже, заболеваю.

– Ида, – поддразнивает меня мама. – Ей нравится, когда её называют Идой.

– Да что ты? Правда? – тихо посмеивается папа.

– Милая девочка, – говорит мама.

Она совсем прежняя, а не та ненормальная тётка, которая недавно сжимала меня в объятиях и рыдала в коридоре второго этажа. В этот миг свет падает на её шею, где сияет нитка жемчуга. Мама надела украшение, которое мы нашли в сундуке.

– На что ты смотришь, Хенрик? – внезапно спрашивает она.

– Так, ни на что.

Она откладывает столовые приборы. Голос её меняется.

– Я серьёзно, – говорит она. – На что ты вызверился?

– На украшение.

– А что с ним? – резко спрашивает она. – Что ты имеешь против моего украшения?

– Твоего? – уточняю я.

Мама смотрит на меня прищурившись, таким взглядом можно убить.

– Да, моего украшения, – повторяет она.

– Расслабься, – говорю я, – я просто посмотрел на него. Это ведь то украшение, которое мы нашли в сундуке?

– И что? Что ты имеешь против того, чтобы я его носила?

– Ничего, – отвечаю я, в горле у меня пересохло, я опускаю глаза в тарелку. – Ничего против этого не имею.

– Я делаю то, что хочу. Это моё дитя, и я принимаю решения.

– Д-д-дитя?! – мой голос дрожит. О чём, чёрт возьми, она говорит?!

В ответ на мою реплику мама фыркает, отодвигает стул и встаёт, оставив на тарелке половину еды. Мама маневрирует между нераспакованными коробками – весь наш багаж так и стоит здесь, в гостиной. Она поднимается по лестнице и хлопает дверью на втором этаже.

Я с удивлением поворачиваюсь к папе:

– Что это с ней?

Он смотрит в окно. Он что, перестал бриться? Волосы растрёпаны, на белой футболке – засохшее пятно от кофе. Это странно: папа всегда следит за такими вещами. И ни один из родителей больше ничего не спросил про царапины у меня на лице. Никто не поинтересовался, почему кошка на меня напала, будто собиралась меня убить.

Я снова смотрю на папу, на его пустой взгляд.

– Папа, – говорю я.

– Ммм?

– Тебе не кажется, что с нами происходит что-то странное? Например, как только что мама себя вела.

Он не отвечает, и я прокашливаюсь, делаю глоток воды и обдумываю свои следующие слова.

– Ида мне кое-что рассказала, – говорю я.

– Вот как?

– Об этом доме.

Только теперь он поворачивается ко мне и полностью просыпается.

– Хенрик, – говорит он, – что бы ты ни слышал, это не имеет к нам никакого отношения. Ты понимаешь?

Глава 18

Я лежу в постели с открытыми глазами и слушаю папин храп, как вдруг раздаётся писк мобильного. В этом старом доме все звуки слышны очень хорошо. Храп такой громкий, как если бы я лежал в кровати между папой и мамой. Он сотрясает стены. Иногда папа перестаёт храпеть и начинает причмокивать. Меня и не такое может свести с ума.

Я закрываю глаза, но никак не могу избавиться от мыслей о случившемся в этом доме. Герхард убивает свою семью. Мне кажется, я слышу выстрелы и крики маленьких девочек. Он ещё жив. Убийца ещё жив.

Это не имеет к нам никакого отношения.

Я достаю мобильник. Ида Рёст хочет подписаться на меня в Инстаграме. Она что, тоже не спит? Посреди ночи? Я принимаю её запрос и разглядываю фотографии, которые она опубликовала. Их всего две. На одной изображены четверо парней и девушка с рыжими волосами. Двое парней держат гитары. Похоже на снимок музыкальной группы. На второй – горы по другую сторону фьорда. Их верхушки покрыты снегом, они напоминают грязные зубы во рту. Каждая фотка собрала по четыре лайка.

Мой телефон начинает вибрировать, и я вздрагиваю. На экране написано, что звонит Ида. Я заставляю её подождать несколько секунд, щёки у меня пылают. Ответь, думаю я. Ответь, невидимка Хенрик.

– Аллё? – я пытаюсь говорить усталым и одновременно крутым голосом.

– Не спишь?

– Как бы я ответил, если бы спал? – у меня вырываются эти слова, и я моментально жалею, что произнёс их с сарказмом.

– Что это за звук?

Я ложусь на спину:

– Это папа храпит.

Ида смеётся своим прекрасным смехом.

– Как дела? – спрашивает она. – Как царапины на лице?

Я улыбаюсь. Она беспокоится обо мне, думаю я.

– Ты знаешь, что сейчас три часа ночи?

– Да-да, просто я… – она медлит.

– Просто что?

– …не могла заснуть, – договаривает она, – а потом заметила, что ты принял мой запрос в Инсте.

– А почему не засыпаешь?

– Я много думала о том, что ты рассказывал о доме.

Я перекладываю телефон к другому уху и переворачиваюсь на бок:

– И что ты думала?

– Ну, ты только не злись, но всегда ходили разговоры, что в этот дом наведываются призраки и всё такое. Мы в детстве страшно его боялись. Ты знаешь, очень любопытно, что ты сказал именно то, что сказал, – ведь ты ничего не знал о тех давних событиях. И в школе все его ужасно боялись.

– Кого?

– Герхарда, – шепчет она. – Я много думала об этом после того, как побывала у тебя. А потом пришла домой и погуглила. Но я ничего не нашла. Я даже прочитала историю города, на которую наткнулась в Сети. Но в ней ни слова нет о доме тридцать семь по Лодочной улице.

– Ида, т-ты ведёшь расследование?

Она молчит.

– Я что-то не т-то спросил?

– Нет, – быстро отвечает она. – Странно слышать, как ты произносишь моё имя. Только и всего.

– Могу больше не произносить, – отвечаю я, боясь сделать что-нибудь не так.

– Нет, мне нравится. В общем, я просто пытаюсь понять, что происходит в этом доме.

– А что вы тогда говорили? – спрашиваю я. – В школе? Об этом доме?

– Люди болтали… – Она снова замолкает.

– Болтали о чём?

– Что по коридору второго этажа ходит зло.

– Чёрт! – не сдерживаюсь я и думаю о Гарде. Я думаю о родителях, и у меня появляется ощущение, что с нами должно что-то произойти. Я трясу головой: – Ида, т-такое могут придумать только дети. Дети в-всегда шепчутся о домах с привидениями. В действительности такого не бывает, правда же?

– Да, наверное, не бывает, – говорит она и прокашливается. Когда я думаю, что хуже уже быть не может, её голос меняется. Она вдруг становится совершенно серьёзной – может, Ида не уверена в том, что говорит? – Хенрик, ещё я думала совершенно о другом.

– О ч-чём? – спрашиваю я, затаив дыхание.

– О летнем фестивале.

– Чего?! – вырывается у меня. – Что это такое? И какое отношение это имеет к дому?

– Нет-нет, к дому это не имеет никакого отношения. Как я и говорила, это совершенно другое, – её голос снова становится каким-то задумчивым, и он ей не идёт. – Летний фестиваль – это самое большое событие в Ботсвике, он проводится раз в два года и пройдёт в ближайшие выходные. В городе строят сцену, на ней идут концерты, потом все зажигают огромный костёр, и всё такое. Ты… – Она замолкает и сглатывает так громко, что даже мне слышно. – Мы можем пойти вместе.

Её последние слова повисают в воздухе. Кажется, она боится, что я не соглашусь. Неужели её волнует, что я о ней думаю? Нет, я отказыаюсь в это верить.

– Да, – отвечаю я. – Можем.

– Вот и хорошо, мы же должны заниматься и чем-то приятным. Пока, Хенрик.

Я смотрю на телефон. Чёрт, что это? Она просто нажала отбой. В эту секунду телефон пищит. Она написала мне в Инсте.

«Спокойной ночи, Хенрик».

«Споки», – пишу я и прикрепляю широко улыбающийся смайлик. Она присылает такой же обратно, и я, довольный, откладываю телефон в сторону.

Иде нравится проводить со мной время, разве не так?

Я встаю, подхожу к двери, открываю её и осторожно выглядываю в коридор. Несколько дверей открыто. От папиного храпа содрогаются стены. Я быстрыми шагами пробираюсь в ванную и запираю за собой дверь. Я подхожу к зеркалу и разглядываю царапины на лице и шее. Одна фраза из разговора с Идой не выходит у меня из головы.

Что по коридору второго этажа ходит зло.

Позади я слышу хлопок. Я мгновенно поворачиваюсь и скольжу глазами по полкам. На меня светит маленький зелёный огонёк. Радионяня. Мама забыла её в ванной, а ведь она всегда таскает трубку с собой. Ещё один хлопок. На другом конце кто-то поёт. Я хватаю радионяню и прикладываю её к уху. Это мама. Гард проснулся из-за своих кошмаров, и мама пришла к нему и поёт. Наверняка так.

Я прислушиваюсь к слабому маминому голосу. Песня похожа на колыбельную, но я её не узнаю.

Я иду по длинному пустому коридору в приглушённом свете потолочных ламп. Отдам маме радионяню и лягу спать. Что происходит с этим домом? Кажется, что он живой и у него бьётся сердце. Если бы я остановился, я бы наверняка их услышал, эти удары, эту тихую глухую пульсацию стен.

Радионяня трещит, и мамины песни Гарду отрывают меня от разных мыслей. Я прохожу мимо открытой двери в мастерскую, но резко останавливаюсь и пячусь назад. Сердце у меня бьётся через раз. В комнате спиной ко мне молча стоит мама. Она мягко касается кистью холста, а на меня светит зелёный огонёк радионяни. Мягкий женский голос до сих пор доносится из неё, но он не принадлежит маме. Несколько долгих секунд я стою и прислушиваюсь к треску рации. Кто поёт Гарду, думаю я – и чувствую, как начинает дрожать рука. Кто сейчас в комнате Гарда?!

Мама поворачивается.

– О, мой бог, – шепчет она. – Она уже здесь?

– К-кто? – запинаясь спрашиваю я.

Мама широкими шагами идёт ко мне и берёт радионяню. Голос на другом конце становится громче. Он больше не слабый – он звонкий и мрачный. Женщина перестаёт петь, теперь она злобно бормочет непонятные слова.

Я не успеваю обдумать происходящее, а мама уже несётся по коридору. Я бросаюсь за ней, вижу, как она входит в комнату Гарда и захлопывает за собой дверь. Я всё ближе и ближе. Что я увижу там, внутри?

Может, кто-то вломился в дом? Неужели кто-то пробрался сюда, чтобы спеть моему брату песенку? Затаив дыхание, я останавливаюсь перед дверью Гарда и открываю её. Мама стоит над кроватью. Гард спит. Окно открыто. В комнате больше никого нет.

Глава 19

Папа сидит в гостиной перед ноутбуком и листает страницы на экране. Гард и я едим обед.

– Какова дальность действия такой штуковины? – спрашивает мама. Она без устали бродит туда-сюда.

– Маргарет, – говорит папа. У него образовались мешки под глазами, и выглядит он совершенно измотанным. На нём до сих пор пижамные штаны, хотя прошёл уже целый день.

– Звуки радионяни… – Он зевает и только потом продолжает: – Наверное, аппарат поймал звуки из какого-нибудь соседского дома.

– Соседского? – фыркает мама. – Да чёрт возьми, у нас нет соседей с такими маленькими детьми.

– Звуки шли не из соседского дома, – уверенно заявляю я, – они шли из комнаты Гарда.

Папа внимательно смотрит на меня:

– В доме, кроме нас, никого не было. Я проверил все комнаты.

– В комнате Гарда кто-то был, – говорю я. – Я больше не хочу здесь жить. Ты знаешь, что произошло в этом доме, папа.

– Хенрик, – говорит мама, – к тебе это не имеет никакого отношения.

– Но откуда-то и ты это знаешь, мама? Тебе известно, что здесь произошло? – Я слышу, как дрожит мой полный отчаяния голос.

– Хенрик! – строго обрывает меня мама. Она зажмуривается и поджимает губы. – Прекрати ныть. Ты постоянно ноешь.

– Но…

Она зажимает уши руками, как будто мой голос причиняет ей боль.

– Бла-бла-бла, – говорит она.

Да что же такое происходит с мамой, думаю я, она ведёт себя как ребёнок.

Я трясу головой, выхожу в коридор и обуваюсь. Я слышу, как родители продолжают спорить. На моё исчезновение никто не обращает внимания.

Когда я подхожу к лодочному сараю, Ида уже сидит с наушниками в ушах и телефоном в руках. Она так увлечена своим мобильным, что замечает меня, только когда я оказываюсь в паре метров от неё. Я сажусь рядом. Кажется, у нас уже появились свои места, как в классной комнате. Ида сидит на громадном поросшем мхом камне спиной к городу, а я сижу, прислонившись к стене, и смотрю на горы и центр Ботсвика.

– Люблю здесь сидеть, – говорит она. – Всегда любила. Мне нравится шум моря. Только представь: этот звук люди слышат тысячи лет. Наши предки сидели и о чём-то размышляли под такой же шум. Может, даже на этом самом месте.

Я смотрю на неё. Никто не смог бы так сказать, думаю я, только Ида. Она чудаковатая, и мне это нравится, мне нравится проводить с ней время. Сейчас, когда я нахожусь в её мире, мне кажется, что поведение членов моей семьи не имеет никакого значения.

– Смотри, – вдруг говорит Ида и показывает на пролетающую мимо чёрную птицу. Она приземляется на камень неподалёку от нас и машет крыльями. – Это баклан. Видишь, он похож на чёрный крест, когда сидит вот так, раскинув крылья. Я слышала, это дурной знак. – Потом она мотает головой: – Господи, скоро ты станешь таким же ботсвикцем, как и я, и тогда поймёшь, насколько мертво это чёртово место. Единственное, чем я занимаюсь, – сижу и смотрю на фьорд.

– Мы переедем, – говорю я и отдаюсь на волю одной из своих фантазий: что в этот миг она так же одинока, как и я, и я нужен ей так же, как, судя по всему, она нужна мне.

– Ага, – говорит она. – В Осло. Там жизнь вроде бы бурлит.

– Единственный г-г-город в Норвегии.

Ида смеётся, и я внезапно понимаю, что у меня никогда не было никого, похожего на неё. У меня никогда не было настоящего друга.

– Так что произошло сегодня ночью? – наконец спрашивает она.

Я в подробностях рассказываю ей историю о радионяне. О поющей женщине.

– Звучит зловеще, – говорит она.

– Т-так и было.

Она смотрит на меня, погрузившись в размышления.

– Что?

– Ты страдаешь от своего заикания? – вдруг спрашивает она. Она просто задаёт вопрос, а у меня отвисает челюсть.

– Да, – тихо отвечаю я. – С-страдаю.

Она улыбается и ковыряет камни деревянной палкой:

– Забей на это.

– Что?

– Забей на это, – повторяет она. – Я всегда так поступаю, что бы ни случилось. Когда мёрзну или когда кто-то говорит обо мне какую-нибудь гадость, я просто забиваю. Тогда ты будешь чувствовать себя в десять раз лучше.

Мне не удаётся вымолвить ни слова, как будто губы у меня слиплись.

– Я никогда не встречала заик, – говорит она. – Мне нравится.

– Почему? Что в этом м-может нравиться?

– Это как бы твоя фишка. Ты не такой, как все.

Некоторое время мы молчим. Ида смотрит на деревянную палку и на узор, который она нарисовала на песке. Я перевожу взгляд на серый фьорд и слушаю шум выкатывающихся на пляж волн и крики чаек. И всё в порядке. По крайней мере, я чувствую, что мы можем просто сидеть здесь рядом друг с другом и молчать.

– Я даже представить не могу, – произносит она наконец, – чтобы твой брат сказал такое. Он такой маленький и милый. Да ещё эта кошка, – продолжает она, – такая вертлявая, будто у неё бешенство. И ещё песня в радионяне. Хенрик, мне как-то нехорошо от всего этого.

Боковым зрением я замечаю, как её рука медленно двигается к моей. Наши пальцы сплетаются, и меня будто током бьёт.

– Тебе надо быть осторожным в доме, – говорит она.

Осторожным с чем, спрашиваю я себя. Почему я должен быть осторожным? Это всего лишь дом, постройка из камня и дерева.

В следующий миг она отпускает мою руку, берёт наушник и вставляет мне в ухо:

– Ты должен это услышать! – Ида придвигается вплотную ко мне. Теперь она так близко, что я слышу запах её духов. – Это моя любимая песня. Я знаю, что до Рождества ещё далеко, но всё равно.

Мы слушаем музыку каждый в своём наушнике. Я слышал эту песню по радио. Мария Мена[2] поёт, как ей хочется попасть домой на Рождество. Приятный голос, спокойная партия фортепьяно. Запах моря и соли. Я сижу, глубоко погрузившись в мысли, пока играет песня. Когда она заканчивается, по щеке Иды катится одинокая слеза. Она смахивает её:

– Каждый раз плачу, когда её слышу.

Мы сидим у лодочного сарая несколько часов. Она рассказывает мне о фестивале, о том, как весь город собирается, чтобы порадоваться лету. Мы болтаем обо всём – кроме нашего дома. Иногда мы просто молчим. Когда мы подходим к Лодочной улице, Ида говорит:

– У меня сегодня был очень хороший день.

– Я начинаю в эт-то верить.

– Верить во что?

– В то, что у рыжих есть душа!

– Чтоб тебя! – хохочет она и хлопает меня по плечу.

Я тоже смеюсь и вдруг понимаю, что широко улыбаюсь. Я счастлив. Впервые за долгое время я счастлив, и улыбка словно татуировка на моей физиономии. И она никуда не исчезает, пока из дома не раздаётся крик.

Ида широко распахивает глаза и открывает рот, будто хочет что-то сказать. Я украдкой смотрю на дом, который белым колоссом возвышается вдали. Я знаю, что крик раздался оттуда, из моего дома. Просто знаю.

Ида бежит, буквально несётся к дому длинными шагами. Рыжие волосы летают из стороны в сторону ритмично, как в танце. Скоро она опережает меня на три-четыре метра, хотя на ногах у неё тяжеленные кроссовки. Мне не хватает воздуха, но я бегу дальше. Когда Ида приближается к воротам, она ненадолго останавливается, чтобы открыть их, и бросает беспомощный взгляд в мою сторону.

Я торможу на поляне перед домом. Тяжело дыша, я опускаюсь на корточки и понимаю, что ошибся. Кричали не в доме. Кричали на улице. Это мама на веранде. Она прижимается к перилам, лицо у неё бледное как смерть. Она смотрит на что-то у лестницы – но на что? Она вся дрожит, как будто ей холодно. Я вздрагиваю, когда понимаю, что на ней надето белое платье, которое она нашла в сундуке в подвале.

И Гард здесь.

Моего младшего брата почти не видно из-за перил – только нос, чёлка и карие глаза. Он тоже на что-то смотрит. На то, что загораживает Ида.

Я делаю несколько осторожных медленных шагов вперёд. Ида отходит в сторону и сгибается пополам. Я с удивлением смотрю, как её рвёт, как у неё изо рта льётся жёлто-оранжевая жидкость.

Первое, что я вижу, – это иссиня-чёрная кошачья шерсть. А потом замечаю всё остальное. Широко раскрытые глаза. Безжизненное тело. Лужа крови, которая растеклась по гравию. Кошачье брюхо разодрано, весь живот вывернут наружу. Кишки похожи на красную скользкую змею. Тело Налы выпотрошено. Такая маленькая и сдувшаяся, она похожа на воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

* * *

– Что ты об этом думаешь? – спрашивает ленсман Йон Лейкванг.

Он похож на свою фотографию в статье о ботсвикских убийствах. Невысокий мужчина с короткими седыми волосами. Мама позвонила ему, и мне было очень интересно с ним познакомиться, учитывая, свидетелем чему он уже был в этом доме. Я ожидал, что он как минимум нервно посмотрит на дом, но, когда ленсман шёл по подъездной дорожке, взгляд его был ледяным. Он подошёл прямо к мёртвому животному у лестницы, осмотрел его и медленно покачал головой.

– Я не видел ничего подобного, – произносит Улаф. Мой двоюродный дед сидит на корточках перед мёртвой кошкой и рассматривает её.

– Рысь? – предполагает папа.

– Вряд ли, – отвечает Улаф. В руках у него палка, и он дотрагивается ею до кошки.

На лестнице сидит Ида. Она подтянула колени к подбородку, обвила их руками и не отводит взгляда от своих кроссовок.

– Никогда не слышал, чтобы в наших краях водились рыси. Да и волки тоже, если уж на то пошло. Может, лиса? – говорит ленсман.

– Не забывай, это большая кошка, – отвечает Улаф. – Даже для лисы это не такая лёгкая добыча.

Ленсман размышляет:

– Вы что-нибудь слышали? Шум? Кошачьи крики?

– Ничего, – отвечает папа. – Я лежал на диване и спал, полностью отключился.

– Даже крик Маргарет вас не разбудил?

– Нет.

– Крепко же вы спите. Старая Гунхильд с вашей улицы и то слышала крик. – Ленсман изучает его взглядом – на несколько секунд дольше, чем нужно, как мне кажется.

– А какое это имеет значение? – спрашивает мама. Она вся дрожит и совсем не похожа на себя в этом белом платье. На шее искрится жемчужное ожерелье. Тёмные волосы засалены, она бледна.

– Я пошла домой, – шепчет Ида мне на ухо. – Как-то мне нехорошо.

Мы идём через двор. Руки её теперь обнимают плечи.

– Всё это совершенно чудовищно, – говорит она. – Самое жуткое зрелище, какое я видела. – У ворот она поворачивается в мою сторону: – Тебе надо поговорить с Гардом.

– Что?

– Ты должен поговорить со своим младшим братом, – повторяет Ида. – Спроси его, что он знает. Спроси, зачем он стоял над твоей кроватью. Слишком много всего произошло.

– С Гардом не говорят, – объясняю я. – Я никогда с ним не разговаривал.

– Сейчас поговорить нужно. – Она криво улыбается, а потом делает то, что совершенно выбивает меня из колеи и от чего мои мысли путаются. Она обнимает меня.

– Ты мне нравишься, – говорит она, прижимаясь ко мне, и поначалу мои руки вяло висят вдоль тела. Как я могу ей нравиться?! Я невидимка. И всё же я заставляю себя её обнять. Всё моё тело немеет.

Глава 20

Вечером мы сидим за столом и ужинаем.

– Переживаете, что кошка умерла? – спрашивает папа.

Никто ему не отвечает. Мама уставилась в тарелку. Гард смотрит в окно.

– Сделай что-нибудь со своей бородой, Гуннар, – наконец произносит мама.

Папа встаёт из-за стола, садится на диван и включает телевизор.

Я несколько часов играю в приставку. В голове роятся мысли.

Настроение за столом во время ужина было каким-то странным. Мне тревожно, что мы так мало разговаривали. У папы был тяжёлый взгляд. Он не брился несколько дней, и с тех пор, как мы сюда въехали, я не помню, чтобы слышал, как он принимает душ. От него воняет потом. Когда я шёл укладываться спать, папа спал на диване перед включённым телевизором. Мама казалась тихой и замкнутой. Она произнесла всего одну фразу и, закончив есть, направилась прямо в мастерскую. Позже я прошёл по коридору и задержался у её двери. Она сидела на корточках перед красным сундуком и копалась в нём, как будто что-то искала.

Ещё меня беспокоит, что, судя по всему, ни один из родителей не собирается разбирать наши вещи. Коробки по-прежнему громоздятся в гостиной. В коридоре стоит наполовину собранный комод.

Я должен что-то предпринять. Попытаться понять, что происходит.

Я выключаю телевизор и тихонько открываю дверь. Делаю несколько осторожных шагов по коридору. Пол поскрипывает. В доме тихо. Наверное, папа лёг спать. Я представляю себе, что внезапно хлопнет какая-нибудь дверь, из неё появится рука, схватит меня и затащит в тёмную комнату.

Я в такое не верю.

Я прислоняюсь лбом к двери мастерской и задерживаю дыхание. Мама с кем-то разговаривает. Она тихо бормочет механическим невыразительным голосом, как будто читает с листа или учит стихи наизусть. Я иду дальше и открываю дверь в комнату Гарда. Его кровать пуста. Я беру курс на первый этаж и замечаю, что в гостиной горит свет.

Гард сидит за столом, руки на коленях. Взгляд его направлен на столешницу. Перед ним стоят остатки ужина. Грязные тарелки и мутные стаканы уже на кухонном столе. По полу разбросаны рубашки, сумки и пледы. Похоже, родители не планируют наводить здесь порядок.

– Что т-ты делаешь?

Гард криво улыбается. Когда я в последний раз видел его улыбку?

Он долго молчит, а потом произносит:

– Я не люблю других людей.

– Я знаю, Гард. Я знаю это, – я издаю короткий слабый смешок. – А ведь я вообще-то тоже.

Я жду, что он скажет ещё что-нибудь. У меня полно времени.

– Другие люди не всегда говорят то, что хотят. Они не всегда делают то, что думают.

Он опускает пустые глаза. Мне хочется положить руки на его маленькие пальчики. Мне хочется встать, обойти вокруг стола и обнять его. Хочется быть тем старшим братом, который ему нужен. Но я должен быть осторожным. Я не могу сломать то внезапное доверие, которым он меня одарил.

– Это не я сделал, – говорит он.

– Сделал что?

– Стоял над твоей кроватью. Разговаривал с тобой.

– А кто это был?

Он пожимает плечами:

– Я не помню.

Голос Гарда тонок и хрупок, как у маленькой девочки. Ноги дрожат. Стол трясётся, стаканы передо мной позвякивают. Внезапно у меня возникает одна мысль, и того, что она ко мне пришла, оказывается достаточно, чтобы я в неё поверил.

– Это ты убил кошку? – спрашиваю я. – Чтобы защитить меня?

Гард поднимает голову и медленно кивает.

– Слушай, Гард, – говорю я, подаюсь вперёд и пытаюсь отогнать от себя возникшие в воображении картины того, как мой младший брат вспарывает кошке живот. – Чтобы я мог тебе помочь, ты должен объяснить мне, что случилось с к-к-кошкой. Почему она на меня напала?

– Я не хотел… – он замирает и снова переводит взгляд на столешницу, – чтобы дом забрал и тебя тоже.

Следующие минуты мы сидим молча. Я стучу пальцами по столу. Потом выглядываю в окно. Я смотрю на дома и фьорд, на всё, что спит.

– Мы не можем уехать из этого дома, – говорит Гард.

– Почему, Гард? Что с этим домом не так?

– Никто, кроме нас, не сможет остановить то, что будет.

– Что?

– Она придёт, и она ненавидит нас. С этим мы ничего не можем сделать, – говорит он.

– Кто придёт?

Гард склоняется над столом.

– Алина, – шепчет он.

Глава 21

Гард. Иногда он просто есть. Ты не замечаешь его. Он как стулья, столы, картины на стенах и коробки на полу. Молчаливый и бессловесный. Но он занимает своё место, и наши отношения вот-вот изменятся. Я обращаю на это внимание, когда мы сидим за столом и завтракаем, только он и я в этом огромном доме. Гард не разговаривает со мной, в этом смысле ничего не изменилось. Но в его глазах появилось что-то новое. Иногда при взгляде на меня они сверкают. Кажется, мы заключили договор, у нас появилось взаимопонимание, у Гарда и меня.

Завибрировал телефон, звонит Ида.

– Привет, – говорю я.

– Как у тебя дела, Хенрик? Что нового?

– Всё хорошо, – отвечаю я. – Ида…

– Да?

– Я тут подумал… ты говорила, что пыталась понять, что происходит в этом доме – но зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем ты это делаешь? Почему ты мне помогаешь? Ты ведь меня не знаешь.

– Потому что, чёрт возьми, в твоей истории концы с концами не сходятся, – уверенно заявляет она. – Разве этого недостаточно?

Я смотрю на Гарда и думаю о том, что сейчас сказала Ида. Я встаю и выхожу в коридор. Я прикрываю рот рукой, чтобы мой младший брат не слышал, что я говорю, а потом пересказываю Иде, что Гард сообщил мне сегодня ночью.

– Ммм, – Ида задумывается. – Алина… Вообще-то это имя кажется знакомым. Алина. Блин, оно кажется очень знакомым.

Я слышу, что она сидит у компьютера и стучит пальцами по клавишам.

– П-п-правда?

– Да, – отвечает она.

Несколько секунд Ида ничего не говорит, только молотит по клавиатуре.

– Хочу исключить естественные причины, – говорит она, – прежде чем мы начнём всерьёз думать о сверхъестественных.

Я мысленно возвращаюсь ко всему, что произошло в этом доме.

– Этого не может быть, – говорю я. – Не может быть, чтобы в наш дом приходило привидение. Этого просто не может быть. Это полный абсурд.

Ида на другом конце вздыхает, не обращая внимания на мои слова.

– Никаких результатов на поиск Алина из Ботсвика, – говорит она. – Вот чёрт. – На другом конце долго молчат. – Хенрик? – наконец зовёт Ида, и снова, как и раньше, её тон меняется, она становится серьёзной.

– Да?

– Помнишь, я рассказывала тебе о летнем фестивале?

Я поворачиваюсь к гостиной. Гард смотрит в окно. Маленький кроткий человечек. Я никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас.

– Я пойму, если ты не захочешь, учитывая всё, что происходит, – говорит Ида, – я пойму, если тебе это покажется странным. Я…

– Прошу тебя, – прерываю я её, – м-м-можно мы пойдём?

– Ты серьёзно?

Я мысленно представляю её, по голосу слышу, что она улыбается.

– Я должен убраться из этого дома, – говорю я.

Гард смотрит на меня большими глазами.

– Но он должен пойти с нами.

– Кто? – спрашивает она.

– Гард.

Ида смеётся так, как не умеет никто другой:

– Ладно.

Я улыбаюсь, закончив разговор, и сажусь за стол напротив Гарда:

– Гард, сегодня мы пойдём на летний фестиваль.

Он злобно смотрит на меня гардовским взглядом, а я громко смеюсь, качаю головой и тащусь в кухню. Я открываю холодильник и вижу сыр. Он пахнет плесенью, на нём зелёное пятно, и я выкидываю его в мусорное ведро. В этот миг в гостиную врывается мама. Она бросает на пол два мешка и опускается на диван. Я медленно закрываю холодильник и подхожу к ней. Она закрыла голову руками, всё её тело трясётся, и она издаёт какие-то странные хныкающие звуки. Она что, плачет?

– Мама? – тихо произношу я. – Мама, что с-с-случилось?

Она поднимает голову. Её глаза налиты кровью.

– Не сейчас, Хенрик, – огрызается она.

Я замираю на несколько секунд. Её голова снова опускается на руки. Она постанывает.

– Нет, нет, нет, нет, – бесконечно повторяет она.

– Мама, – шепчу я и сажусь на диван.

– Я схожу с ума от хождения по этому дому, – шепчет она. – А у твоего отца… у него проблемы с объяснениями. Он…

– Мама, – прерываю я её. Я ненавижу дрожь в своём голосе. Сейчас или никогда. – Этот дом нас разрушает. М-м-м-мы должны переехать.

– Что ты сказал? – шепчет она.

Я беру её за руку:

– Нам надо убраться отсюда!

Мама открывает рот. Её лицо искажает боль. Она высвобождает свою руку, отползает в угол дивана и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто я спятил.

– Нет, – слышу я голос Гарда.

Он стоит у обеденного стола со сложенными на груди руками, а мама съёжилась в позе зародыша в углу дивана и плачет.

– Больше никогда не говори мне этого, Хенрик, – шепчет она тоненьким голоском. – Больше никогда не говори мне этого. Мы не можем переехать. Я должна остаться здеееееееееесь.

Бог знает, сколько времени мы сидим. Мама смотрит в окно, я сижу на стуле у стола, положив руки на колени. Стоит тишина. Я слышу, как в коридоре тикают часы – раньше я не обращал внимания на этот звук. В туалете на втором этаже спускают воду. Гард ушёл так, что я даже не заметил. Потом над моей головой раздаются глухие шаги, мама сидит, дрожа всем телом. Она тяжело дышит и не шевелясь смотрит в окно.

Проходит, наверное, полчаса. В конце концов я слышу, как к дому подъезжает машина. Хлопает дверца. Кто-то идёт по гравию подъездной дорожки. Дверь открывается. Папа скидывает обувь и входит в гостиную. Он стоит, переводя взгляд с мамы на меня.

– Что здесь происходит? – спрашивает он.

– Я была у Улафа, – говорит мама.

– И?

– Сначала он не хотел этого говорить, но я его заставила.

Папа опускается на диван и проводит рукой по своему усталому лицу.

– Ты знал! – восклицает она и указывает на него дрожащим пальцем.

Я замираю.

– Что именно? – равнодушно спрашивает папа и зевает.

– Мама, ну пожалуйста, – прошу я.

– Ты знал, Гуннар. Ты знал, почему этот дом стоил чертовски дёшево. Ты знал, что здесь произошло.

Папа поднимает глаза:

– Да, знал.

Внезапно мама подскакивает и с отвращением смотрит на него.

– Ты… – она опять направляет на него указательный палец. Её губы дрожат. – Ты всё знал, – цедит она сквозь зубы. – Ты всё знал.

– Но мама, – говорю я со стоном, – я же пытался тебе рассказать!

– Не сейчас, Хенрик! – рявкает она.

Папа разводит руками и повышает голос:

– И что история говорит нам о том, что здесь произошло? Давай я тебе её расскажу – история ничего нам не скажет.

Мама наклоняется в его сторону и тычет пальцем в столешницу.

– Мужчина убил в этом доме свою жену. Он убил своих детей. Его не нашли, а ты пытаешься уверить меня, что эта история нам ни о чём не говорит?!

– Но…

– Поверить не могу, Гуннар, – резко говорит мама. – Понимаешь? – Потом она проносится по гостиной, и дверь за ней захлопывается с такой силой, что в шкафчике звякают стаканы.

Глава 22

Мама заперлась в мастерской и просидела там весь день. Папа спит в гостиной, вытянувшись на диване перед включённым телевизором.

Я открываю дверь в комнату Гарда. Он сидит на кровати и смотрит в стену.

– Пошли, – шёпотом говорю я.

Я беру деньги из шкатулки в коридоре и закрываю за нами дверь.

Ида ждёт на скамейке у магазина. Она выбрасывает окурок и смотрит на меня своими зеленющими глазами:

– Вот и вы. – Она опускается на корточки перед Гардом. – Какая у тебя классная кепка, Гард, – говорит она и улыбается.

– Ида, – говорю я, – он не разговаривает с…

Она поднимает руку, останавливая меня. Я в шоке. Маленький мальчик смотрит на неё, и его лицо расплывается в улыбке.

– Спасибо, – произносит он.

Тут рядом с нами тормозит автобус, и это мгновение заканчивается.

К моему большому удивлению, все сиденья заняты. Нам приходится протискиваться, чтобы встать посреди прохода. На следующей остановке снова заходят люди, никто не выходит, и я стою так близко к Иде, что улавливаю сладкий запах жвачки «Розовая экстра». Я принюхиваюсь посильнее – и различаю запах духов и сигарет. Запах Иды.

Шумный автобус едет дальше. Люди болтают и смеются. Молодёжь стоит группами, у всех блестят глаза, а под длинным пальто видны плохо спрятанные пивные банки. Мне немного не по себе. Иной раз, когда люди разражаются хохотом, мне кажется, что они разговаривают обо мне. Я смотрю на Гарда, на его большие испуганные глаза, потом на Иду. Она разглядывает фьорд. Она совершенно спокойна, происходящее вокруг на неё никак не действует. Хотел бы я хоть немного быть похожим на неё.

– Автобусный вокзал Ботсвика, – объявляет безжизненный механический голос в салоне. Я первым выбираюсь наружу.

– Там, внутри, пахло смертью, – говорит Ида. Она демонстративно не обращает ни на кого внимания, а я провожу рукавом свитера по лбу, чтобы она не заметила, как я вспотел.

Мы направляемся к очереди, Гард скованно следует за нами.

– Не думал, что в Ботсвике столько жителей, – говорю я, оглядывая запруженные людьми улицы.

– Из окрестностей тоже многие приехали, – говорит Ида. – И из других городов. Это важное событие.

Большая парковка в центре Ботсвика окружена стальным забором. Мы попадаем внутрь и, пробравшись сквозь бурлящую толпу, оказываемся позади всех. Через несколько минут на сцене появляется высокая блондинка.

Ида прислоняется ко мне:

– Это Дагни.

Я никогда не видел эту исполнительницу – в отличие от ботсвикцев. Восторженные крики наполняют центр этого сонного места, и я стою словно в трансе рядом с Идой и Гардом, а со сцены льётся музыка и мигают огни.

Crawled up beside you… And I was yours to hold…

У меня по коже бегут мурашки, и я понимаю, что мне было необходимо именно это – убраться из дома. Я улыбаюсь и время от времени поглядываю на Иду. Её глаза горят. Она покачивается в такт музыке, полностью поглощённая ею. Я тоже – только я поглощён Идой. Я заставляю себя оторвать от неё взгляд, и тогда вижу Гарда. Я чуть не забыл, что он здесь. Мой младший брат стоит, спрятав руки в карманы, его внимание тоже приковано к сцене и мигающим огням. И разве не улыбка прячется в уголках его губ?

Дом 37 на Лодочной улице кажется далёким местом из другой жизни.

Дагни исполняет четыре-пять песен, и я замечаю двух девушек, стоящих перед нами. Обе платиновые блондинки с загаром из солярия, их лица почти оранжевого цвета. Но меня удивляет не это. Одна из девушек направила мобильный в нашу сторону. Она что, фотографирует нас? Потом они смотрят в телефон и смеются над тем, что видят. В промежутке между песнями я наклоняюсь к Иде.

– Кто это? – спрашиваю я, кивая на блондинок.

Ида следит за моим взглядом.

– Дуры из моего класса, – отвечает она.

Я смеюсь, прикрыв рот рукой.

– Они выглядят как все курицы, только посмотри на них, – продолжает Ида. – Всё фальшивое, кроме сумочек от Луи Виттона. – Ида смотрит на меня, вскинув брови: – Меня не очень любят, как ты уже, наверное, понял.

Но я не могу понять, что в ней можно не любить, и размышляю о её словах до конца концерта.

Ида с Гардом остались сторожить место до выступления следующего артиста, а я пробираюсь к бару купить нам что-нибудь. Я встаю в конец очереди, шарю в карманах в поисках денег и думаю, что, чёрт возьми, купить Иде. Интересно, я буду выглядеть полным идиотом, если вернусь к ним с сосисками в булочке и колой?

На меня обрушивается ужасный запах тёплой гнили. Меня чуть не тошнит. Кто-то сбоку дышит мне в лицо. Я замираю и не двигаюсь. Монеты падают у меня из руки и звенят, ударившись об асфальт. Банкнота в пятьдесят крон тоже оказывается на земле, и хриплый холодный голос шепчет мне на ухо:

– Убирайтесь из того дома!

Меня за плечо хватает рука, да так сильно, что становится больно. Я смотрю на неё и вижу длинные грязные ногти. Кожа на костяшках такая сухая, что шелушится.

Хватка ослабевает. Я моментально поворачиваюсь и вижу спину быстро удаляющегося высокого человека в развевающемся чёрном пальто. Он скрывается в толпе. Больше никто его не замечает. Он словно тень.

Глава 23

– Привет, Ботсвик! – кричит кто-то в микрофон. Видимо, на сцене появился новый артист.

Мы ушли из концертной зоны на площадь перед парковкой. Я безостановочно расхаживаю взад-вперёд. Ида следит за мной со скамейки. У неё встревоженный взгляд, он стал таким сразу после того, как я рассказал ей о мужчине, который подошёл ко мне. Гард сидит рядом с ней и смотрит вдаль. Он ничего не понимает.

Тут из концертной зоны выходит ленсман. За ним идёт полицейский.

– Как у вас дела? – спрашивает ленсман. – Кошку похоронили?

Я рассказываю ему о мужчине в чёрном пальто.

– Ты из-за этого хотел со мной поговорить? – спрашивает ленсман. – Из-за того что к тебе подошёл мужчина и попросил тебя убраться из дома? – Он бросает взгляд на полицейского, тот в ответ закатывает глаза.

– Это не совсем обычный дом, в-в-вы же знаете.

Ленсман улыбается:

– Как выглядел этот мужчина?

– Я не видел его лица, но он высокий и худой…

– Да ну? – прерывает он меня.

– Наверное, выше двух метров.

Веки ленсмана подрагивают, улыбка исчезает с его лица.

– На нём было пальто. Длинное чёрное пальто. Мне показалось, что больше никто не обратил на него внимания.

– Что-нибудь ещё? – ленсман изучающе смотрит на меня.

Я думаю долго и напряжённо. О грязной руке, о том, как этот тип скрылся в толпе. И тут я кое-что вспоминаю. Как я мог это забыть?!

– У него не было одного пальца!

Ленсман щурится:

– Какого именно?

– Мизинца.

Ленсман разевает рот, потом ему удаётся собраться, и тогда он хватает меня за плечо.

– А ты уверен? – Брызги слюны из его рта попадают мне на лицо.

Я настолько обескуражен, что могу только кивать.

– Если ты выдумываешь, Хенрик, – сердито говорит он, – если ты слышал о пальце и теперь выдумываешь, если ты…

– Я клянусь, – прерываю я его.

Он делает шаг назад и пожимает плечами, как будто его передёргивает. Ленсман отводит от меня взгляд и смотрит в сторону концертной площадки, что-то высматривая в толпе. Потом он решительно разворачивается и направляется к полицейскому. Они переговариваются приглушёнными голосами, глядя то друг на друга, то на меня, а потом полицейский достаёт рацию, что-то говорит в неё и быстро бежит на парковку. Когда ленсман уходит поговорить с одним из охранников, Ида с Гардом подходят ко мне.

– У него не было пальца! – говорю я.

– Да, я слышала, – говорит Ида.

– Наверняка это Герхард!

Ида вынимает сигарету. Рука её дрожит. Передумав, она кладёт сигарету обратно в пачку.

– Ты боишься? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она и смотрит на меня. – И тебе стоило бы.

Глава 24

На следующий день мы все сидим на диване. Когда в дверь постучал ленсман, родителям пришлось взять себя в руки. Папа в кои-то веки не спит, а мама не истерит. Она сидит, скрестив руки на груди. Папа осторожно держит в руках чашку кофе. Насколько мне известно, они впервые после ссоры находятся в одной комнате. До этого родители не то что не разговаривали, а даже не смотрели друг на друга.

На столе лежит местная газета с чёрно-белой фотографией Герхарда. У него заострённые черты лица, он похож на ястреба. Скулы словно высечены из дерева. Из-за худобы черты лица кажутся более жёсткими. Фотография занимает почти всю первую полосу. Над ней написано: «Убийца вернулся в Ботсвик?»

Ленсман приносит стул из кухни, ставит его перед нами и, усевшись, молча разглядывает нас. Мне интересно, что он думает о моих родителях, о моих неряшливых родителях. Вдруг он замечает газету, берёт её в руки, а потом сворачивает и откладывает в сторону.

– Прошу прощения, – он покашливает, – что вчера у меня не нашлось времени. Суетный выдался день.

– Будьте так добры, объясните нам, что происходит, – говорит мама.

Ленсман пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой:

– Сам не понимаю.

Звонит мамин мобильный. Ленсман переводит взгляд на её телефон. Мама нажимает на кнопку, и он замолкает. Через секунду он снова звонит, и на этот раз она отвечает. Она слушает собеседника.

– Перестаньте уже звонить нам, – слабым голосом просит она. – Перестаньте нас мучить.

Я слышу мужской голос на другом конце провода. Он говорит и говорит.

Мама резко повышает голос:

– Прекратите нас мучить!!! – кричит она, и я съёживаюсь.

Ленсман смотрит на свои руки. Папа подносит ко рту чашку и делает глоток кофе.

Мамин собеседник замолкает. Мама нажимает отбой и опускает телефон.

В комнате стоит гнетущая тишина.

– Кто это был? – наконец спрашивает ленсман.

– Журналист, – коротко отвечает мама.

– По Ботсвику слухи разлетаются быстро, – говорит ленсман. Он облизывает губы и смотрит на меня. – Я знал Герхарда. Во всяком случае, того, каким он был, пока у него крыша не поехала. И тот человек, которого ты видел, похож на того, кого мы помним. Бог свидетель: мы получали множество сообщений от людей, которые якобы его видели. Но правда заключается в том, что больше двадцати лет его не видел никто. Мы думали, что, пока шли его поиски, он умер. Что он покончил с собой. Спрыгнул с моста и утонул. – Ленсман склоняется над столом. – Я должен попросить тебя кое о чём, Хенрик, – говорит он. – Постарайся как можно лучше вспомнить, как выглядел тот человек.

Я роюсь в памяти. Со вчерашнего дня я только этим и занимаюсь. Но там ничего нет.

Ленсман берёт газету и показывает мне. От ледяного взгляда Герхарда у меня по спине пробегает холодок.

– Это он, Хенрик? Этот человек подходил к тебе на летнем фестивале? – В голосе ленсмана появляются нотки отчаяния.

– Я н-н-не знаю, – отвечаю я. – Я не видел его лица.

– Прекратите, вы что, не видите? Он не знает, – говорит мама.

Ленсман встаёт и вздыхает:

– Никто его не видел. Никто во всей концертной зоне его не видел. Я ничего не понимаю. Ты уверен, что у него не было пальца, Хенрик? Ты точно уверен, что он говорил об этом доме? Ты совершенно в этом уверен?

– Господи, – восклицаю я со стоном, – вы что, вдруг перестали мне верить?!

Ленсман долго изучающе смотрит на меня.

– Нет, я верю тебе, – говорит он, но так ли это на самом деле, понять трудно.

– Вы действительно думаете, что я мог п-п-придумать всё это?

– Нет, Хенрик, – спокойно отвечает он и поворачивается к маме: – Послушайте, я попросил прислать к нам подкрепление. Оно прибыло, и если этот человек здесь, мы его найдём. Но я хочу, чтобы в ближайшие дни одна из машин приглядывала за вашими сыновьями. Если Герхард…

– О господи, – шепчет мама.

– …то мы должны действовать аккуратно, – продолжает ленсман. – Герхард – неприкаянная душа. – Он коротко кивает мне: – Я буду на связи.

Когда ленсман закрывает за собой входную дверь, я слышу, как мама бормочет, что за нами охотится убийца. Папа откидывается на спинку дивана, не обращая на неё внимания. У него под глазами чёрные круги. Он протяжно зевает.

– Это всё из-за тебя, Гуннар! – рявкает мама. Она резко встаёт, подходит к папе и хватает его за руку. – Это всё из-за тебя! Ты слышишь меня, Гуннар?!

Остолбенев, я смотрю, как она его трясёт, но папа не реагирует – он только смотрит на неё затуманенным взором.

Глава 25

Этим вечером я сижу перед телевизором в своей комнате и играю в приставку. «Обитель зла». Я расстреливаю зомби из помпового ружья, безостановочно спуская курок, взрываю головы, из которых хлещет кровь, до тех пор, пока зомби не сжирают меня. Я вздыхаю, бросаю пульт на кровать, встаю и подхожу к окну. Полицейская машина стоит под фонарём на парковке. Из моей комнаты видны лишь очертания человека в ней. Просто контур за стеклом.

У моей семьи большие проблемы, думаю я.

Я звоню Иде:

– Что делаешь?

– Скучаю, – отвечает она. Как приятно слышать её мягкий голос. – Хочешь – приходи.

Сердце моё стучит сильнее:

– К т-т-тебе?

– Нет, к ленсману и его жене на котлеты с коричневым соусом. Конечно ко мне.

– А что делать с п-полицейским?

– С твоей нянькой? Убеги от него.

– А вдруг…

– …Герхард? – шепчет она.

– Да.

– А что он, собственно, сказал? Он ведь только велел тебе убираться из дома. Это так странно, – она фыркает. – Герхард, человек, которого больше всего боятся в Ботсвике, внезапно появляется, чтобы поговорить с тобой. Так бывает только в кино.

– Считаешь, он охотится за мной?

– Нет, я думала над этим, – уверенно говорит она. – По-моему, он хочет передать тебе послание. Предупреждение. Слушай, у него нет мотива, ты ничего ему не сделал. Если бы Герхард охотился за тобой, он бы прикончил тебя на концерте. Или когда мы гуляли по лесу. Или у лодочного сарая. Или…

– Да-да, я понял намёк, – говорю я. – Я иду. Пришли мне адрес в Инсте.

Небольшая прогулка к Иде, думаю я. Ну и что, что у меня полицейский эскорт? Подумаешь.

Я выхожу в тихий коридор и, добравшись до мастерской, заглядываю в замочную скважину. Мама сидит перед мольбертом и рисует. Я вижу её спину, холст и красный сундук. Я иду дальше и останавливаюсь у открытой двери спальни Гарда. В комнате кто-то глухо кашляет, снова и снова. Кашель не прекращается, с Гардом что-то происходит. Рядом с ним на кровати лежит папа. Его грудь вздымается и опускается вместе с дыханием.

Я должен убраться из этого дома, от этих людей.

Я бросаю ещё один взгляд на Гарда и подумываю, не взять ли его с собой, но Гард болен, ему надо отдыхать, да и в любом случае я скоро вернусь.

Он, в конце концов, остаётся с родителями.

Я спускаюсь по лестнице, ступая на самый краешек ступенек, так они меньше скрипят, и вот уже выбегаю через заднюю дверь, пересекаю поляну и оказываюсь в лесу. Я прячусь за деревом и хочу взглянуть на полицейскую машину. Господи, отсюда её даже не видно. Если бы Герхард решил пробраться в дом, чтобы свернуть мне шею, он мог прогулочным шагом пройти от леса прямо к задней двери.

Всё это просто бред сумасшедшего.

Я иду по тракторной дороге, следуя указаниям гугл-карты. Деревья шумят и скрипят. Что это? Тонкий скрип у меня за спиной, как будто открылась дверь на ржавых петлях. Сердце замирает. Я сейчас сойду с ума.

Остаток пути я бегу и останавливаюсь только на лужайке перед красным двухэтажным домом. Трава доходит мне до колен, её давно не косили. На подъездной дорожке стоит остов автомобиля, на лужайке килем кверху лежит прогнившая лодка. Раскачивается оторванный водосток. Я смотрю на экран мобильного. Синяя точка прибыла по адресу, который я ввёл. Я звоню Иде:

– Кажется, я на месте.

– Подожди немного.

В окне показывается лицо, обрамлённое рыжими волосами. Ида машет мне. Лицо тут же исчезает из окна, и открывается входная дверь.

– А где твои родители? – спрашиваю я, входя в дом.

– Мы живём вдвоём с папой. Его сейчас нет, – говорит она. – Заходи, в прихожей холодно.

Я снимаю обувь и иду за ней в одну из комнат. Здесь пахнет ею.

– This is me, – произносит она.

Я оглядываюсь по сторонам и внезапно понимаю, что нахожусь в спальне Иды. Здесь она просыпается по утрам, а по вечерам сворачивается калачиком под одеялом. Кажется, я открыл тайную шкатулку Иды, словно я и не знал её до этого момента.

В углу письменный стол, монитор Мака отбрасывает свет, из колонок звучит тихая музыка. Я обращаю внимание на куклу, лежащую на полке. Это пупс в розовом комбезе в белый горошек и в такой же шапке.

– Это подарок мамы, – говорит она, заметив, куда я смотрю. Она немного смущена.

Я прикасаюсь к кукле – и тут же отдёргиваю руку, потому что раздаётся резкий и долгий детский плач.

Ида хохочет, прикрыв рот ладонью:

– Она страшно орёт, если её тронуть.

– Да уж, – киваю я и иду дальше.

Я вижу плакат на стене – рыжеволосая девушка в окружении трёх парней. На плакате написано Paramore. Фотка тех же людей выложена в её аккаунте в Инсте.

– А это? – спрашиваю я, указывая на плакат.

– Её зовут Хэйли Уильямс, – говорит Ида. – Она вокалистка. Говорят, я на неё похожа. – Она улыбается, и я думаю, что она, наверное, гордится тем, что похожа на известного человека.

– Похожа, – говорю я и сажусь на стул у письменного стола.

– Все говорят о тебе. – Она устраивается на кровати. – Не то чтобы я много с кем болтала, но я слышала разговоры в магазине. Видела много упоминаний о тебе в городском чате. Множество комментариев по поводу газетной статьи. Кажется, весь Ботсвик только и делает, что обсуждает твою встречу с Герхардом.

– Неужели есть что обсуждать?

– Ты не из Ботсвика. Ты не можешь понять. Мы, те, кто вырос здесь, всегда боялись Герхарда. Старшие дети в школе пугали им нас, малышей. А теперь… – Она замолкает. – Теперь он вернулся – и Ботсвик на первых полосах всех газет. «ВГ». «Дагбладет». «Афтенпостен».

Убирайтесь из того дома.

– О чём он меня предупреждал?

– Не знаю, – пожимает плечами она. – О той женщине? О той, о ком говорил Гард?

Она придёт, и она нас ненавидит.

– Алина, – шепчу я. – Кто она? Что она сделает? И почему мои родители так странно себя ведут?

– И ещё – почему Герхард вернулся именно сейчас? – говорит Ида. – Где он был?

От всех этих вопросов голова у меня идёт кругом, и я отворачиваюсь. Мой взгляд останавливается на фотографии в рамке на письменном столе. Это портрет женщины с рыжими кудрявыми волосами. Она улыбается в объектив, глаза её сверкают.

– Кто это?

– Моя мама, – отвечает Ида. – Она умерла, когда мне было шесть.

– О-о-о, – говорю я и замолкаю.

– Это случилось давно, – произносит Ида, – я её не помню.

– Ужасно. Наверное, это ужасно. Я имею в виду – не помнить маму.

Я тут же жалею о сказанном. Каким же надо быть идиотом! Снова наступает тишина, на этот раз на несколько секунд. На глазах Иды наворачиваются слёзы, и она прячет лицо в руках, чтобы скрыть их.

– Сорри, – произносит она и выдавливает из себя смешок.

– Я не должен был так говорить.

– Всё в порядке, – Ида криво улыбается. – Это много для меня значит.

– Что им-менно?

– Что ты переехал сюда, – говорит она. – Я поняла это, ещё когда увидела тебя у магазина. Это было в твоём пустом взгляде. Ты такой же, как я. Мы… мы как благородные газы – ни с кем не вступаем в реакцию. – Она прикусывает губу, а потом продолжает: – Я всю жизнь думала, что лучшее во мне – это козырь, который я прячу в рукаве, карта, которую никто не видел. И что однажды я вытащу эту карту и кому-нибудь покажу. Мне кажется, именно это происходит сейчас: я показываю тебе карту, которую прятала в рукаве всю жизнь.

У меня появляется желание рассказать ей, как она перевернула мою жизнь с ног на голову.

– Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, – говорю я. – Хочу жить нормальной жизнью.

– Я помогу тебе, – кивает она, поднимается и подходит к окну.

Она стоит и смотрит на лес. А потом делает то, от чего сердце у меня начинает нестись вскачь. Она берёт мою руку и стискивает её. Меня будто бьёт электрическим током. Я сглатываю и смотрю на наши руки. Они лежат, переплетённые, на письменном столе, и я замечаю кое-что на её руке – маленькую деталь: она в веснушках. Они очень мелкие, и я бы их не разглядел, если бы не резкий свет настольной лампы. Мне в голову приходит мысль: кто ещё обращал внимание на то, что у неё на руках веснушки? Только я?

– Ида, спасибо за…

Меня прерывает неожиданный звук. Что-то падает на пол в коридоре. Кажется, опрокинулся десятилитровый бак с водой. Ида поворачивается к двери. Её глаза округляются, на лице испуг.

– Я что, не заперла дверь?! – спрашивает она.

– Я н-н-н-не знаю. – Мои суставы сводит судорогой.

Вдруг раздаётся ещё один звук – жалобный стон взрослого мужчины:

– Оооох-оооох-оооох!

– Чёрт, – говорит Ида.

Из коридора доносится ещё один жалобный стон, на этот раз более протяжный.

– О-о-о-о-о-о-о-о-ох-о-о-о-о-о-о-о-ох!

Похоже на взрослого мужчину, который внезапно испытал острый приступ жалости к себе.

– К-кто это? – шепчу я.

Ида не отвечает, она осторожно открывает дверь.

– Ида, п-пожалуйста, подожди, – говорю я, но она уже вышла из комнаты.

Я поднимаюсь и неохотно выхожу за ней в коридор.

На полу лежит большой лысый мужик в кожаной куртке. Стоит страшная вонь. Он облевал весь пол и коврик, и даже мои скейтеры. Я зажимаю рукой нос. Явно различим запах спирта. На первый взгляд кажется, что мужик потерял сознание. Но вот его рот расплывается в улыбке.

– Ида, – гнусавым голосом говорит он.

Я никогда не видел у Иды такого ледяного взгляда. Не говоря ни слова, она опускается на корточки рядом с ним и хватается за бутылку водки, которую он держит в руке. Он стонет и пытается удержать её.

– Отдай, – говорит Ида сквозь зубы.

Ей удаётся вырвать бутылку из его рук, и она швыряет её в коридор. А потом берёт его под мышки.

– Здесь нельзя лежать, – говорит Ида и пытается поднять этого здоровенного мужика, но ей не сдвинуть его с места.

Я нагибаюсь, чтобы помочь, и вдвоём мы слегка приподнимаем его, но он снова падает на пол. Со второй попытки нам всё-таки удаётся его поднять. Он опирается на нас и что-то бормочет. Запах от него отвратительный – смесь спирта, перегара и блевотины. Наконец мы укладываем его на диван, где он сразу же отключается и лежит с открытым ртом, из которого текут слюни.

– Кто это? – спрашиваю я. – Это т-т-твой п-папа?

– Думаю, тебе пора домой, Хенрик, – равнодушно говорит она.

– Но…

– Иди домой, Хенрик.

Больше ничего говорить не надо. Я разворачиваюсь, иду к выходу, бросаю прощальный взгляд на гостиную, а потом нахожу свою обувь, перешагиваю через рвоту на коврике и закрываю за собой дверь.

Глава 26

Я решаю не идти через лес и возвращаюсь домой по главной дороге. Когда я отхожу настолько далеко от Идиного дома, что меня оттуда не видно, я сажусь на обочину дороги и, нарвав травы, стираю с кроссовок остатки блевотины. Я ругаюсь и чувствую, что меня самого вот-вот вырвет. В этот момент раздаётся писк телефона – мне пришло сообщение.

«Никому не рассказывай об этом. Вообще никому».

Так вот почему Ида не говорит о своей семье. Мама умерла, папа алкоголик. Я вздыхаю и думаю о том, как она там приглядывает за ним. Она очень расстроилась, и мне внезапно приходит в голову, что, видимо, её отец нередко вваливается в дом в таком виде и заблёвывает всё вокруг.

Я отвечаю ей: «Я никому ничего не расскажу».

«Спасибо, – пишет она. – Пусть твой рот будет на замке, плиз».

«Мой рот на замке, Ида», – отвечаю я.

«Прости, что я разозлилась».

«Всё в порядке», – пишу я и кладу мобильный в карман.

Я иду, а тёмная туча закрывает тусклое вечернее солнце. Фьорд становится серым, в центре города горят тысячи огней. Отсюда маленький городок кажется больше.

Что-то привлекает моё внимание – щелчок, звук зажигалки. На другой стороне дороги вспыхивает маленькое пламя. Одетый в чёрное мужчина стоит в тени дерева и разглядывает меня. Я вижу красный глаз его сигареты.

Я отворачиваюсь, затаиваю дыхание и быстро шагаю дальше.

– О господи, – шепчу я.

Я шагаю всё быстрее и быстрее, борясь с желанием оглянуться. Сколько ещё идти до дома? Я поглядываю на стоящие вдоль дороги постройки, но не узнаю ни одну из них.

Позади меня раздаётся резкий звук шагов, и я так пугаюсь, что всё тело каменеет. Это звук шагающих по асфальту ног. Он идёт за мной, думаю я и на этот раз оборачиваюсь.

Мужчина перешёл через дорогу. Он высокий, шапка натянута на лоб. Полы пальто развеваются у него за спиной. Я обмираю и смотрю, как он быстрыми шагами приближается ко мне. Нас разделяет метров пятнадцать, но я хорошо его вижу. Холодные глаза, резкие черты лица, словно высеченные из камня.

– Герхард, – слышу я собственный шёпот.

Он вытягивает руку.

Я поворачиваюсь и бегу по дороге.

– Подожди! – кричит он.

Это не сон? Но разве может такое происходить в действительности? Шаги за моей спиной приближаются, он тоже бежит. Сейчас это случится, думаю я. На этот раз мне не спастись, и я уже представляю, как его длинные грязные пальцы хватают меня за горло и стискивают его.

Герхард придёт и убьёт меня.

Я несусь дальше, полумёртвый от страха. Мне навстречу едет машина. Свет передних фар становится всё ярче. Я пытаюсь закричать, остановить машину, но не могу выдавить из себя ни звука. Автомобиль на большой скорости проносится мимо, я поворачиваюсь, но его уже нет.

Герхард скрылся в тени сосен.

* * *

Ида на другом конце провода молчит.

– Ты должен позвонить ленсману и рассказать об этом, – наконец говорит она. – Ты должен связаться с полицией.

Я прижимаю телефон щекой к плечу и раздвигаю занавески.

– Полиция уже здесь, – говорю я, глядя на полицейскую машину.

– Мне кажется, ты должен им рассказать, – говорит Ида.

– Ты сама посоветовала мне убежать втайне от них.

– Да, но тогда мы не знали, что Герхард тебя преследует. Теперь мы это знаем, так ведь? Он подошёл к тебе на летнем фестивале. Он бежал за тобой по дороге.

Внезапно я кое-что вспоминаю:

– Я ведь видел его на пляже!

– Что?

– В один из п-первых дней после переезда. Он стоял и смотрел на меня.

– Почему ты ничего никому не сказал?

– Я забыл, – отвечаю я.

– Господи, целых три раза! – выдыхает она. – Самое ужасное, что видел его только ты. Подумать только: на летнем фестивале его никто не заметил.

Я размышляю над её словами. На что это она намекает?

– Ты мне теперь тоже не веришь? Не веришь, что я его видел? – Я говорю таким резким тоном, что мне становится стыдно.

Ида тут же отвечает.

– Хенрик, ну конечно же я тебе верю, – серьёзно возражает она. – А кто, по-твоему, тебе не верит?

Я сглатываю.

– Ленсман, – говорю я. – Он настроен скептически, как будто думает, что всю эту историю с Герхардом я выдумал.

– Я верю тебе, Хенрик. Верю.

Глава 27

На следующий день Гарду становится хуже. Я прохожу мимо его двери и слышу, как он не переставая кашляет, и при этом из его груди раздаётся хрип. Папа целый день не выходит из его комнаты, мама то и дело покидает мастерскую, чтобы проверить, как дела у младшего сына. Когда я увидел её в первый раз, то потерял дар речи. Она выглядит ужасно. Чёрные волосы растрёпаны, лицо белее мела, глаза налиты кровью. Она не в своей одежде, а в синем платье в цветочек и чёрных кожаных туфлях на каблуках. Её не узнать, но самое страшное то, что папа совершенно не обращает внимания на всё это. Когда он не спит, он сидит у кровати Гарда и смотрит на него тяжёлым взглядом.

– У него высокая температура, – говорит мне папа вечером.

Лоб Гарда весь в испарине. Брат вертится в постели и стонет.

От двери доносится голос мамы:

– Ты дал ему «Парацет»?[3]

Я не могу заставить себя отвести от неё взгляд. Не могу не смотреть на чужую женщину, поселившуюся в её теле.

– Дал несколько штук.

– Отведи его к врачу, – говорит мама.

У мамы даже голос изменился – откуда-то появилась хрипотца, как будто у неё в горле пересохло.

– Ага, – бормочет папа.

– Это всё из-за тебя, Гуннар, – и мама скрывается в коридоре. Вскоре хлопает дверь в мастерскую.

Папа тяжело сглатывает, откидывается к стене и закрывает глаза. Он в грязной футболке, борода всклокочена, от него разит потом.

– Папа, – говорю я и хватаю его за плечо. – Папа, после того как мы въехали в этот дом, с нами что-то случилось. Мама не в себе. Ты не в себе. Гард не в себе.

Он тяжело вздыхает и цокает языком.

– Хенрик, – просит он, – не сейчас.

– Но п-п-папа…

Он повышает голос:

– Хенрик, ты что, не слышал, что я сказал?! Не сейчас. – Он поднимается и медленно выходит из комнаты.

Я закрываю глаза. Меня трясёт.

Чем всё это закончится?

Из задумчивости меня выводит кашель Гарда. Брат стонет и что-то бормочет, но слов не разобрать. Я сажусь на стул у его кровати и опускаю ладонь ему на лоб. Он такой горячий, что у меня перехватывает дыхание. Гард стонет и хватает меня за руку. Его губы шевелятся, и я слышу какие-то непонятные звуки.

– Что ты сказал, Гард? Что ты сказал?

– Они идут, – шепчет он.

– Кто идёт, Гард? Гард!

– Они заберут меня. Она меня заберёт, – говорит он и переворачивается на другой бок. Сердце у меня колотится как сумасшедшее, живот сводит судорогой. Я оглядываюсь, но ничего не вижу. Весь дрожа, я поворачиваюсь обратно к нему. – Помоги, – шепчет он.

Внезапно тело Гарда изгибается дугой, и он стонет от боли.

– Гард! – кричу я, хватаю его и пытаюсь прижать к кровати.

Он закатывает глаза так, что остаются видны только белки, и в тот же миг голос его становится более глубоким.

– Я уже забрррррр-рррррала… – говорит он, растягивая букву «р». На его губах появляется улыбка. – Я уже забррррр-рала твою мать, заика Хенрик. Мой Хенрик.

Я вздрагиваю. Он похож на зверя, на дикую бестию.

– Заикааааа Хенрик, – повторяет он насмешливо тем же чужим глубоким голосом.

– Г-Г-Г-Гард, прекрати!!!

– Хенрик-к-к-к-к, – передразнивает меня он.

– Папа! – кричу я и поворачиваюсь в сторону открытой двери. – Папа!

Тело Гарда снова выгибается, улыбка исчезает с его лица, голос мгновенно становится тоньше. Теперь кажется, что говорит взрослая женщина.

– Твоя душа будет гореть в аду, доктор! – кричит Гард женским голосом. На меня смотрят белые глаза. – Твоя душа будет горрррреть! Я проклинаю тебя! Я проклинаю священника! Никто не смеет мне говорить, что он мёртв. Я проклинаю всех вас! Моё дитя не умерло!

Гард медленно поворачивает голову в мою сторону. Улыбка вернулась, безумные глаза впиваются в меня. Молниеносным движением он хватает меня за руку, но я вырываюсь и отбегаю от кровати. Гарда колотит, как будто у него начался эпилептический припадок. В уголках губ выступает пена.

Я сбегаю вниз по лестнице. Папа сидит на диване, широко расставив ноги, и таращится на свои руки.

– Папа! – я подбегаю к нему и трясу за плечи. Вроде бы он приходит в себя, как если бы я вытряс его из кошмара. – Отвези Гарда к врачу! – кричу я. – Его надо отвезти к врачу, иначе он умрёт!

Папа вскакивает так быстро, что ударяется коленкой о стол. Кофейная чашка падает на пол и разбивается. Я и моргнуть не успеваю, как он уже оказывается в коридоре, взбегает вверх по лестнице и очень скоро спускается, неся Гарда на руках.

– Оставайся дома, босс, – говорит папа. – Присмотри за мамой.

– А вы к-к-куда?

– В больницу, – отвечает папа, надевая обувь.

Я бегу в прихожую и открываю им дверь.

– Позвони мне, если что-нибудь случится, – говорит он.

И вот я стою и смотрю, как папа идёт по подъездной дорожке. Полицейский выходит из машины и перебрасывается с ним парой слов. Папа кивает на дом и что-то быстро говорит. Потом он кладёт Гарда в машину и уезжает.

Лестница в доме скрипит, и у меня замирает сердце.

Я медленно поворачиваюсь и приглушённо вскрикиваю. На ступеньке неподвижно стоит мама в белом платье. Бледная кожа, тёмные волосы. Мама похожа на призрака, и она таращится на меня. Руки безвольно висят вдоль тела. Если бы не открытые глаза, я бы подумал, что она ходит во сне.

– Мама, – шепчу я, – папа повёз Гарда в больницу. Мама?

Она безмолвно поворачивается и бесшумно ступает босыми ногами вверх по лестнице.

Я затаиваю дыхание. Что мне делать? Что мне, чёрт возьми, делать?! В этом огромном доме только мама и я.

Я осторожно ставлю ногу на первую ступеньку и начинаю подниматься на второй этаж. Интересно, если бы нас сейчас кто-нибудь увидел, что бы он подумал? Вот парень, который боится призраков и привидений, боится даже собственной матери.

Привидений не бывает.

Мама в своей мастерской с бутылкой вина перед красным сундуком и мольбертом сидит спиной ко мне. Я делаю несколько шагов вперёд. Она медленно водит кистью по холсту вверх и вниз.

– Что скажешь? – спрашивает она своим новым хриплым голосом.

Внезапно у меня возникает ощущение, что она обращается не ко мне. Я оглядываюсь по сторонам. Здесь есть кто-то ещё? Повеяло холодом, и я начинаю дрожать. Изо рта у меня идёт пар, и я почему-то думаю об Улафе. Хозяин магазина с мрачным голосом и огромными руками сейчас нам бы здесь не помешал. Он бы не испугался.

И вот я вижу картину, над которой мама работала с тех пор, как мы въехали в этот дом. Небо на ней серое, облака серые, всё серое. Даже лучи солнца, которые виднеются между горными вершинами, написаны мертвенными цветами. И я узнаю изображённое место. Она написала дом на Лодочной улице, 37.

– Мама, – слышу я свой слабый голос, – мама, что ты р-р-рисуешь? – Я подхожу поближе, чтобы рассмотреть картину, – и замираю.

Из окон что-то свисает. Три человека висят на верёвках. Сначала я узнаю Гарда. Потом папу. И, наконец, себя.

Она изобразила нас со свёрнутыми шеями. Нарисовала наши трупы.

В тот же миг картина словно оживает. Мастерскую наполняет ужасный звук, мягкий треск верёвки, на которой висит человек. Я слышу отдалённые глухие предсмертные крики. Гард кричит. Папа кричит. И я. Кажется, что тела на картине раскачиваются из стороны в сторону.

– Наконец-то картина закончена, – шепчет мама. – Скоро придёт она, чтобы меня похвалить.

Мама смеётся долгим хриплым смехом, откинув голову назад, а потом вновь касается холста кистью. Я хочу убежать, но спотыкаюсь и падаю на пол. В конце концов я просто сижу и смотрю на творящееся перед моими глазами безумие. Сердце стучит как часы. Тик-так. Тик-так.

Кое-что на полу привлекает моё внимание. Маленький твёрдый листок. Я подбираю его, не задумываясь кладу в карман, поднимаюсь и бегу по коридору. Сложившись пополам, я вбегаю в свою комнату, запираю дверь и подпираю её кроватью. Потом включаю маленькую настольную лампу и достаю из кармана бумажку.

Глава 28

Я не спал. Сегодня ночью в доме было тихо. Я сто раз пытался дозвониться до папы, но не смог.

Я крадусь по коридору и ненадолго останавливаюсь перед дверью в мастерскую. Врата в ад. Как случилось, что всё пошло наперекосяк?

Я спускаюсь по лестнице, обуваюсь и выхожу на улицу. Когда я прохожу мимо полицейской машины, дверца приоткрывается.

– Хенрик, – говорит полицейский.

Я останавливаюсь.

– Я только что получил приказ уехать отсюда, – продолжает он.

– Вы серьёзно?!

– Ээээ… да, – отвечает он, почёсывая затылок. – Он не показывался уже несколько дней. Я сообщу твоему отцу.

Я медленно киваю. Надежды больше нет, думаю я. Вот и полиция нас бросает.

– И ещё одно, Хенрик, – говорит полицейский. Он прочищает горло и выглядит неуверенным.

– Чт-то?

– Ты действительно его видел? Я хочу сказать – Герхарда. Ты его на самом деле видел?

Я настолько потрясён, что даже не нахожу, что ответить.

Хрустя гравием, полицейская машина удаляется от меня по Лодочной улице. Я вспоминаю свои встречи с Герхардом, его холодные глаза и длинные грязные ногти. Герхард всегда исчезает, практически растворяется в воздухе, и видел его только я. И вдруг меня молнией пронзает мысль: а что, если я действительно никогда его не видел?!

Я стискиваю зубы и снова вспоминаю его холодные глаза.

– Я знаю, что видел, – говорю я себе. – Я не сумасшедший.

Я поворачиваюсь к дому. Кто-то смотрит на меня из окна комнаты Гарда. Там виден силуэт человека.

* * *

Я замечаю её на скамейке у магазина, вижу её ярко-рыжие волосы.

– Как твой п-п-папа? – спрашиваю я и сажусь рядом с ней.

– Чертовски плохо, – говорит Ида, – но мне его не жалко.

– Понятно, – отвечаю я, глядя на двоих детей, играющих в саду на другой стороне улицы.

Мальчик и девочка. Они хлопают в ладоши и поют считалочку. Я прикусываю губу и рассказываю Иде о прошлом вечере, выкладываю ей всё: сначала о Гарде, потом о маме и в конце о полицейском, который мне не верит. Я выговариваюсь до конца, и тогда кое-что происходит. Пальцы наших рук вновь переплетаются. Я чувствую тепло её кожи.

– Хенрик, – говорит она, – а что, если Герхарда действительно нет?

– Чего?! – я со стоном отдёргиваю руку. – Ты же сказала, что веришь мне. Я не сумасшедший.

– Я верю тебе, Хенрик! – серьёзно произносит Ида. – И я не говорила, что ты сумасшедший. Но что, если он… – она подбирает слова, – что, если он мёртв? И он вернулся, чтобы что-то тебе сообщить. Чтобы помочь тебе или предупредить.

– В виде призрака? – спрашиваю я.

– В виде призрака.

Я качаю головой и почти смеюсь:

– Ида, это же ни в какие ворота не лезет. Всему должно быть нормальное объяснение.

Ида ничего не отвечает и смотрит в сторону, будто мои слова её ранили. Но я просто не могу разговаривать о призраках так, словно они действительно существуют. И всё же в голове у меня крутится одна и та же мысль: а вдруг она права? Ведь действительно трудно поверить, что по прошествии стольких лет он ещё жив. Я гоню от себя эту мысль. Ида не может быть права, только не в этот раз. Призраков не существует. Только сейчас я вспоминаю о фотографии, которую нашёл в маминой мастерской. Я вынимаю её из кармана и разворачиваю.

– Смотри, – говорю я.

На фотографии изображён дом. Сосны отбрасывают длинные тени на белые стены, трава расстилается зелёным ковром, небо голубое. Это летний день. Перед домом стоит семья – две маленькие милые девочки с длинными светлыми волосами и их родители. Мама обнимает младшего ребёнка.

Ида тычет пальцем в отца семейства:

– Герхард.

Она не отрываясь смотрит на фотографию, и я знаю, о чём она думает. Что-то есть в этом снимке. Малышки улыбаются так широко, что видно, как блестят их зубы. Глаза у них весёлые. Даже Герхард улыбается. А вот мать стоит, неестественно выпрямившись. На ней лёгкое белое платье. На лице никаких эмоций. Она таращится в камеру холодными глазами, на шее у неё что-то блестит в солнечных лучах, и это что-то подозрительно похоже на ожерелье, которое сейчас носит моя мама.

– Где ты это нашёл? – спрашивает Ида.

– В мастерской у мамы.

– А где, скажи на милость, твоя мама это взяла?

Я пожимаю плечами:

– Может, нашла в сундуке. Посмотри на дату.

Ида разглядывает снимок:

– Первое августа?

– За два дня до того, как Герхард убил их всех.

– Чёрт, – говорит Ида, – у меня мурашки бегут по коже.

– Ты ещё не видела самого плохого. – Я касаюсь снимка пальцем и показываю не на Герхарда, не на мать и не на девочек. Я показываю на окно на втором этаже.

Ида прищуривается. Я напряжённо жду, и у меня появляется мысль: а вдруг там ничего нет? Вдруг это просто игра света и тени? Вдруг это качество фотографии? Но вот что-то происходит. Выражение лица Иды меняется. Она обмирает. Веки её дрожат. В конце концов она выдыхает так, словно провела целую минуту под водой.

– Чт-чт-что эт-т-то там? – спрашивает она.

Я улыбаюсь:

– Сейчас ты говоришь совсем как я.

Только произнеся это, я вдруг понял, что впервые в жизни пошутил над своим заиканием. Ида этого даже не замечает, она продолжает вглядываться в фотографию.

– Я серьёзно спрашиваю, – говорит она. – Что это там? – Она пытается рассмотреть снимок под разными углами, то поднося его ближе к глазам, то отстраняя дальше.

Я тоже бросаю взгляд на фотографию. У окна на втором этаже виднеется фигура. Её едва можно различить за занавесками. Внутри дома кто-то есть, и этот кто-то с мертвенно-бледным лицом и длинными чёрными волосами разглядывает семейство на лужайке.

– Ида, – говорю я, – понятия не имею, кто это. Может, у них в гостях какая-то женщина. А может, это уборщица. Или няня.

Ида мотает головой.

– Это не уборщица, Хенрик, – возражает она. – Чья это комната? Та, в которой находится эта фигура?

– Комната Гарда.

– О боже, – шепчет Ида. – Смотри, как она приложила руки к стеклу. Кажется, будто она хочет вырваться из дома.

Я вздрагиваю, и в этот миг раздаётся телефонный звонок.

– Как дела? – спрашивает папа.

– Нормально, – я покашливаю, в горле пересохло.

– А как Маргарет? Не могу до неё дозвониться.

– Я не знаю.

– Ладно, – говорит папа и замолкает на несколько секунд. Моё внимание привлекают дети на другой стороне улицы. – Гарду ночью стало лучше, – сообщает папа. – Врач удивился, насколько быстро он начал поправляться. И я… – он смеётся, – я вообще-то тоже чувствую себя лучше.

Я хмурюсь, глядя на детей, которые по-прежнему хлопают в ладоши и поют считалочку. Вроде бы что-то знакомое…

– Когда вы будете дома?

– Ну, думаю, часов в шесть-семь, – отвечает папа.

– Хорошо, – говорю я. – До скорого.

Я поднимаюсь и перехожу дорогу.

– Ты куда? – спрашивает Ида.

Я останавливаюсь у забора и прислушиваюсь к детям. Они ритмично стучат ладошками и повторяют одни и те же слова:

Там, во мраке ночи,

Чего Алина хочет?

Спи что есть мочи,

Спи что есть мочи!

Меня зовёт Алина,

Зовёт в свою долину.

Ко мне тянет руку,

Не снести ей муку.

Алина наклонилась,

Из мрака появилась.

В горло мне вцепилась,

В последний вальс пустилась.

Мне на плечо ложится рука Иды.

– Что ты делаешь, Хенрик? – шепчет она.

– Алина, – я поворачиваюсь к Иде. – Это имя Гард прошептал мне ночью.

Она делает глубокий вдох, замирает и прислушивается.

– Я знаю, что слышала этот стишок раньше, – говорит она. – Мы точно так же играли под него в ладушки в начальных классах. Эту считалочку поют почти все дети Ботсвика.

– А о чём она?

– О призраке, который приходит к тебе по ночам.

– Алина, – говорю я. – Она идёт.

Ида замолкает. А потом спрашивает:

– У тебя есть велик? Думаю, пора кое-что проверить. Там можно найти то, чего нет в интернете.

Глава 29

Мы катим на великах по тихим улочкам Ботсвика. Фьорд опоясала полоса тумана, и пока мы едем, я представляю, что именно в нём скрывается Герхард: что он сидит в лодке и двигается кругами в тумане, выжидая, когда можно будет нанести удар.

– А фьорд часто такой? Такой серый? – спрашиваю я Иду, когда мы сбрасываем скорость.

– Ага, – отвечает она. – Он очень таинственный, да?

Я не успеваю ответить, потому что она резко тормозит на придорожной стоянке, спрыгивает с велика и ставит его на подпорку.

– Остановимся здесь, – говорит она.

– Зачем?

– Подожди – увидишь.

Перед нами старинная красная деревянная постройка со шпилем на крыше. Участок земли огорожен, за забором виднеются железные кресты.

– Кладбище у моря, – объясняет Ида. – Раньше людей хоронили здесь. Всех, кто утонул у Лофотенских островов, всех, кто умер от испанки, и так далее.

– Ты бывала на нём раньше?

– Несколько раз, – отвечает она.

Призрачная пелена тумана похожа на опущенный занавес. Туман кажется серой стеной, надвигающейся на берег. Я даже не вижу гор на другой стороне фьорда.

– Что-то мне н-не хорошо от всего этого.

– Спокойно, столичная размазня. – Ида со смехом открывает калитку. – Первыми входят девушки.

Мы медленно идём по кладбищу по траве, которая доходит нам до колен, вдоль поросших мхом крестов. Я наклоняюсь к одному из них и пытаюсь разобрать написанное на нём имя.

– Эти совсем древние, – говорю я и поворачиваюсь к Иде, но её нигде нет.

Я быстро оглядываю кладбище. Между надгробиями стелется туман.

– Ида! – кричу я. – Ида, ты где?

Мысли путаются. Вдруг с ней что-то случилось?

– Хенрик! – кричит она. – Иди сюда!

Я несусь через кладбище, ударяюсь о железный крест и, прихрамывая, бегу дальше. Внезапно в тумане вырисовывается силуэт Иды. Она сидит у одного из надгробий.

– Я его сразу нашла, – она отодвигается в сторону, указывая на камень. – Хенрик, это просто жуть.

Надгробный камень наклонился в сторону моря: кажется, ещё немного – и он упадёт. На его верхушке видны следы мха.

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ

АЛИНА ЙЕНСЕН

род. 5 февраля 1878

ум. 16 августа 1917

И ЕЁ СЫН

ум. 8 августа 1917

– Боже мой, Хенрик, – говорит Ида. – Наверняка это она.

Я качаю головой и не могу поверить своим глазам.

– 1917-й! Чёрт! – восклицает Ида. – Это же больше ста лет назад!

Я весь дрожу при мысли обо всех непостижимых событиях последнего времени. О том, что мне сказал Гард. О маминых словах: «Она что, уже здесь?» О ночных звуках. Мне вдруг становится очень холодно, и я пытаюсь убедить самого себя, что всё это не имеет никакого отношения ни к дому 37 по Лодочной улице, ни к случившемуся с нами.

– А Гард? – говорю я. – Откуда он узнал это имя?

– Что он тебе прокричал женским голосом?

– «Моё дитя не умерло».

– Откуда он мог всё это узнать? Не похоже, что он вёл какое-то расследование. Хенрик, вот тебе доказательство, – говорит она, указывая на надгробный камень. – В твоём доме живёт привидение. Это правда.

Я сажусь в траву не в силах оторвать глаз от надписи на надгробии.

– А при чём здесь Герхард? – спрашиваю я. – Женщина умерла в 1917 году. Она не может иметь к нему никакого отношения, да и к нам тоже.

– Надо поговорить с Улафом, – решает Ида.

– А что он сделает? – пожимаю плечами я. – Он даже в дом боится зайти.

Ида закусывает губу.

– Он знает о Ботсвике больше кого бы то ни было, – говорит она. – Надо его расколоть. Он должен рассказать нам, что происходит с домом и кто она такая.

Глава 30

Дверь открывается, и Улаф знаками приглашает нас войти. Мы поднимаемся за ним по узкой винтовой лестнице и попадаем в гостиную. В камине потрескивают дрова.

– Садитесь, – говорит старик с серьёзным лицом. – Что вам от меня нужно?

– Дом тридцать семь по Лодочной улице.

Улаф молчит. Я слышу только льющуюся из радио музыку.

– С тех пор как мы въехали, там произошло много странного. С этим д-д-домом что-то не так.

Я удивляюсь, что смог это сказать. Слова просто вылетели изо рта, словно разговоры о домах с привидениями – это совершенно обыденное дело. Ответ меня тоже удивляет.

– Я знаю, – кивает он.

Будто получив отмашку, я тут же выкладываю всё о маме, папе, Гарде и о том, что случилось в доме. Рассказ получается не слишком связный – какие-то обрывки того, фрагменты другого. И пока я говорю, до меня медленно доходит, что в этой истории концы с концами действительно не сходятся. Достав из кармана фотографию семьи Герхарда, я протягиваю её Улафу. Он некоторое время изучает снимок, а потом откладывает его в сторону изображением вниз.

– Кто живёт в той комнате? – спрашивает он слабым голосом.

– В той, где виднеется лицо? Гард.

Улаф кивает с серьёзным видом, а я думаю о своём младшем брате. Вернулся ли он домой? Он один или папе в самом деле стало лучше?

– Я понял, – наконец произносит Улаф. – Оно всегда будет там, – он смеётся. – И мы никак не можем его контролировать. – Он поворачивается к висящей на стене большой фотографии в рамке. На ней изображён мужчина с такими же волосами и таким же орлиным носом, как у Улафа.

– Это Леннарт, – говорит он, – мой отец. Твой прадедушка.

Я снова смотрю на портрет сидящего мужчины.

– Одними из его последних слов были… – Улаф замолкает, на глазах его наворачиваются слёзы. – Лёжа на смертном одре он взял меня за руку и сказал: «Мёртвые возвращаются. Мёртвые возвращаются в дом тридцать семь по Лодочной улице». Он сказал, что всю жизнь наблюдал за этим домом, а теперь настал мой черёд.

– А что вы об этом д-д-думаете? О том, что мёртвые возвращаются?

– Я? Я уже слишком стар, чтобы во что-то верить.

– А почему же тогда вы не решились войти в дом? – спрашиваю я.

Улаф качает головой, он не хочет отвечать на мой вопрос.

Ида громко вздыхает:

– Вы серьёзно? Расскажите нам, что вы думаете – или вы струсили?

– Струсил? – усмехается Улаф. – Да, что касается дома тридцать семь, я всегда трусил.

– Кто такая Алина? – спрашиваю я.

Улаф уставился в свою чашку, будто что-то в ней ищет.

– В том доме жили Алина с мужем. Там она родила сына. Ужасная история.

– Что произошло? – спрашивает Ида.

– Сын умер через несколько дней после рождения в той комнате, где сейчас живёт Гард. Синдром внезапной младенческой смерти. Но Алина отказалась в это поверить. Ни священнику, ни доктору не удалось убедить её, что младенец, которого она качает на руках, больше не дышит. Несколько дней в той комнате она пела песни своему мёртвому сыну. Она мыла и пеленала его, как если бы он был живой. Но в конце концов она осознала правду, и эта правда привела её в ярость. Она прокляла священника. Прокляла доктора, своего мужа, всё вокруг. Чтобы воссоединиться со своим малышом, она собрала все свои вещи и повесилась в подвале. Её муж замуровал комнату, где она повесилась, уехал из Ботсвика и никогда не возвращался.

Господи, думаю я и чувствую, что мне стало тяжело дышать. Кажется, что кто-то схватил меня за горло и душит.

– Он замуровал её в подвальной к-комнате? – слышу я свой шёпот.

– Он стыдился её поступка, считал её плохой христианкой, – говорит Улаф и перед тем, как продолжить, надолго замолкает. – Я знаю, вы нашли сундук в той комнате, Хенрик. Все, кто въезжает в этот дом, находят вещи Алины.

– А п-почему вы нам ничего не сказали?

– Наверное, я думал… – Он откашлялся. – Наверное, я думал, что они ошибались. Мой отец, моя мать, все остальные. А если бы я сказал вам что-нибудь подобное, вы бы сочли меня выжившим из ума стариком.

– А что они г-говорили? Ваши родители? – спрашиваю я, хотя понимаю, что боюсь услышать ответ.

– Говорили, что её труп в подвале нашли очень нескоро, что Алину похоронили слишком поздно. Она умерла в такой злобе, что не смогла перейти в жизнь после смерти. – Улаф по-прежнему смотрит в свою чашку. – Призрак Алины был ужасающим зрелищем: в той же ночной рубашке, в которой она повесилась, длинные чёрные жидкие волосы… Говорят, она была не в себе ещё до смерти мальчика. Она занималась всякой чертовщиной вроде чёрной магии и поклонения дьяволу. – Улаф выдавливает из себя смешок и качает головой: – Думаю, родители рассказывали мне всё это, чтобы я испугался и не выходил из дома после наступления темноты.

Я встаю:

– Что мне д-д-делать, Улаф? Моя семья вот-вот погибнет.

Улаф качает головой:

– В месте, где жило столько ненависти… – Он медлит. – В месте, где жило столько человеческой ненависти, всегда будет править ненависть.

Мы с Идой переглядываемся.

– Комната Гарда особенно опасна. Там умер ребёнок. Присутствие ненависти и смерти там должно ощущаться сильнее. Честно говоря, я не понимаю, почему она никак не повлияла на тебя.

– А сундук?

– Да, сундук, – кивает Улаф. – Скорее всего, это её способ добраться до нас. Забраться сюда, – он касается пальцем головы. – Она играет с вами. Забирается в голову животным и людям.

– Что мне делать, Улаф? Вы должны нам помочь!

– И какое отношение ко всему этому имеет Герхард? – спрашивает Ида, чуть не выплёвывая слова.

– Я был там, – шепчет Улаф.

– И чт-то? – не понимаю я.

Внезапно Улаф смотрит на меня округлившимися глазами:

– Я был там, когда Герхард сделал это с детьми. Я был первым, кто прибыл на место преступления в тот дом.

– И?..

– Уезжайте оттуда, – говорит Улаф. – То, что ползает, дышит и живёт в его стенах, никогда не умрёт.

Глава 31

Мы выходим из дома Улафа и видим, что пояс тумана стал ещё гуще, если такое возможно. Толща облаков всего за час наползла на сушу, и с парковки у магазина я даже не вижу дома на холме.

То, что ползает, дышит и живёт в его стенах, никогда не умрёт.

– С тобой всё в порядке, Хенрик? – Ида кладёт руку мне на спину. – Ты побелел.

– Я чувствую себя совершенно беспомощным, – мой голос глух, его словно поглощают наползающие со всех сторон белые стены. – Что нам делать?

Она стоит в задумчивости.

– Посидеть на берегу.

– Что?

– Да, – говорит она и внезапно воодушевляется. – Я обещаю, это поможет. Каждый раз, когда я не знаю, что делать, я иду туда.

– А как же Гард? – говорю я. – Как же дом?

– Сейчас не стоит совершать поспешных поступков.

Я смотрю на часы в мобильном. До возвращения папы и Гарда остаётся ещё несколько часов, у меня есть немного времени. Мама справится одна, так ведь? Я механически киваю Иде, и вот мы уже идём по высокой траве. Фьорд перед нами совсем белый: кажется, что весь Ботсвик накрыт дымом из фабричной трубы. Никогда не видел ничего подобного. Туман такой плотный, что хочется его потрогать.

Мы усаживаемся на наши обычные места, и у меня вдруг появляется ощущение, что мы сидим здесь в последний раз. По спине пробегает холодок, а туман почти незаметно подбирается всё ближе. Что-то вот-вот пойдёт совсем не так.

Я поворачиваюсь к Иде. Зелёные глаза сверкают. Губы на белоснежной коже кажутся ярко-красными. В следующий миг наши глаза встречаются.

– Я должен что-то сделать, – говорю я дрожащим голосом. – Прежде чем станет слишком поздно.

Она серьёзно смотрит на меня:

– И что же?

– Понятия не имею. Я не имею никакого понятия – но подумай о тех, кто умер из-за этого дома, – говорю я. – Подумай о семье Герхарда. О детях, которых он убил. О его жене.

Ида качает головой:

– Я по-прежнему ничего не понимаю.

– А ещё, Ида, – продолжаю я, – подумай о том, что случится с моей семьёй, если всё, что рассказал Улаф, правда. Подумай, что случится с семьёй, которая въедет в дом после нас. Это никогда не кончится.

Ида медленно кивает, у меня пересыхает в горле.

– Почему ты помогаешь мне? – спрашиваю я. – Ты так и не ответила на этот вопрос.

Она снова чертит на песке палкой.

– Моя жизнь не такая уж счастливая, – говорит она. – Но ты, наверное, уже это понял? Днём я сижу здесь и таращусь на море, на это чёртово море. А пьяными вечерами я лежу в кровати, смотрю клипы – и знаешь, о чём мечтаю? Я представляю себе, что я такая же, как та рыжеволосая вокалистка эмо-группы с другого конца света. И чёрт побери, как же глупо я себя чувствую в эти моменты! Даже не знаю, зачем я сейчас всё это говорю.

– Она перекрасила волосы много лет назад.

Ида недоверчиво смотрит на меня.

– Вокалистка из группы Paramore, – говорю я. – Я погуглил её, когда пришёл от тебя. Она стала блондинкой.

Ида смеётся и толкает меня в плечо.

– Не важно! После того как ты приехал сюда… – говорит она, облизывает губы и обдумывает следующие слова. – У меня есть о чём подумать. Я стала понемногу забывать, как жила раньше, понимаешь? И со временем ты стал мне нравиться.

– С-с-спасибо, – говорю я, и она посылает мне тот самый взгляд, словно вот-вот расхохочется. – Спасибо за всё, что ты для меня делаешь.

«Я был невидимкой, Ида, – думаю я. – Я был невидимкой до тех пор, пока не встретил тебя».

– Мне нужно домой, – говорю я. – Не могу оставить там Гарда одного. Я должен. Я должен попытаться объяснить родителям, что здесь всё не то, чем кажется.

– Я пойду с тобой.

Мы снова пробираемся через заросли травы, поднимаем велики и идём вперёд. Дойдя до магазина, мы останавливаемся. Сквозь туман доносится звук. Стены магазина трясутся, а потом мы слышим грохот, что-то падает на пол, звон стекла, потом кто-то глухо вскрикивает.

– Улаф, – шепчет Ида.

Глава 32

Я распахиваю дверь, взбегаю вверх по лестнице и врываюсь в гостиную. Увиденное вызывает шок. Шкаф упал. Стол перевёрнут. Все стены голые. Все фотографии, висевшие на них, валяются на полу изображениями вниз. Улаф сидит, скрючившись в зелёном кресле, и таращится на пол. Кажется, с момента нашей последней встречи он стал ниже сантиметров на десять.

– Улаф? – зову я.

Он по-прежнему смотрит на пол. Я делаю несколько шагов вперёд, но останавливаюсь – у меня под ногами что-то хрустит. Я наступил на разбитое стекло.

– Улаф, – говорю я, – что здесь произошло?

Я сажусь рядом с ним. Вставленная в рамку фотография его отца Леннарта лежит у старика на коленях.

– Я отошёл на кухню, – говорит Улаф, – и вот это случилось – будто в комнате было землетрясение.

Ида идёт по гостиной, и под ногами у неё тоже хрустит стекло. Она останавливается посреди комнаты. Улаф закрывает глаза, по его щеке стекает слеза.

– Но что случилось?

– Хенрик, ты что, не понимаешь? Это мой отец. Леннарт. Он пытается выйти со мной на связь. Пытается предостеречь. Он… – Улаф качает головой: – Вам не стоило въезжать в тот дом. Появившись там, вы пробудили какие-то силы. Мёртвые вернулись. Я должен был всё рассказать твоему отцу. Я должен был отговорить вас. Какой же я глупец!

– Ещё не поздно, – говорю я. – Вы всё ещё можете предостеречь его.

– И вы должны рассказать нам, что случилось с Герхардом, – говорит Ида. – Как всё это связано.

Улаф смотрит на неё печальным взглядом:

– В тот день истребили целую семью. Двум подросткам не стоит ворошить такое.

– Вообще-то сейчас по-взрослому ведём себя именно мы, – возражает Ида.

Улаф на некоторое время замолкает. Он вглядывается в лицо отца на фотографии, а потом опускает на него ладонь.

– Расскажите нам, что, по вашему мнению, случилось с Герхардом, – просит Ида.

– По моему мнению? – переспрашивает Улаф. Он всё время старается не смотреть нам в глаза. – Скорее всего, поняв, что совершил, он не смог этого пережить и прыгнул с моста. Только так я могу это объяснить. Наверное, Герхард совершил самоубийство.

Но тогда он действительно должен быть мёртв, думаю я и вздрагиваю. Меня трясёт. Герхард пришёл ко мне с другой стороны – но зачем? И как это мне поможет?

– Очень интересно, как люди нам запоминаются, – говорит Улаф. – Герхард был хорошим человеком. Хмурый – да, но хороший. Тихий и скромный, с добрым сердцем.

– И как человек с добрым сердцем мог убить всю свою семью? – резко спрашивает Ида.

– Я знал Герхарда, ещё когда он был намного младше вас, и познакомился с ним ближе, когда он с семьёй переехал сюда. Я навещал их в том доме, приглядывал за ними немного. А Герхард часто приходил в магазин – он и две девочки. И всё же помню я его не таким. Я помню его тем, кем он стал в конце, – голос Улафа становится мрачнее. – Он всё время испытывал усталость и спал целыми днями. Перестал следить за собой. Превратился в другого человека.

Ида смотрит на меня округлившимися глазами. Я делаю вдох и думаю о папе и о том, что история повторяется. Нет, нет, нет, пожалуйста! Рука у меня дрожит.

– А его жена? – продолжает Улаф. – С ней я практически не встречался. Она по ночам бродила здесь по улицам. Так и вижу её – в белой ночной рубашке, широко распахнутые глаза, волосы развеваются, на шее ожерелье. Она вопила и кричала.

– Вопила и кричала? – переспрашивает Ида.

– Она звала Алину. – Улаф ёрзает в кресле. – Папа к тому времени уже года два как умер, и я подумывал, не закрыть ли магазин. Я верил, что так будет лучше, но не мог решиться.

Утром, за несколько часов до убийств, дверь магазина распахнулась сразу после открытия. Пришла жена Герхарда. Её глаза были ледяными, а лицо совсем серым. Она посмотрела на меня, подошла ближе и сказала то, что с тех пор преследует меня: «Леннарт говорит, чтобы ты слушал своё сердце». Я совершенно опешил, не понимал, куда мне деться. «Леннарт? Папа? Его же больше нет. Он…»

Она прервала меня, приложив палец к моим губам: «Вера – это для церкви».

А потом она исчезла, а я мог поклясться, что она не шла, а скользила над землёй. Я стоял на месте как немой знак вопроса – ведь именно это отец всегда повторял, когда я был маленьким. Когда я был в чём-то не уверен, он гладил меня по голове и говорил: «Вера – это для церкви. Поэтому ты должен знать наверняка, Улаф. Всегда знать наверняка». Тогда я понял, что жена Герхарда разговаривала с моим умершим отцом. И когда я позже пришёл в тот дом и увидел, что там случилось… – он покачал головой.

– Улаф, – прошу я, – вы должны пойти со мной и рассказать всё это моему папе.

– Прости, мальчик, – голос его дрожит, он чуть не плачет. – Я не могу вам помочь: вы не видели того, что видел я. Я больше никогда не подойду к тому дому.

Глава 33

Мы с Идой идём пешком и катим велики по Лодочной улице. Окружающие дома кажутся расплывчатыми тенями в сером тумане. Из-за тумана трудно понять, продвигаемся ли мы вперёд. Кажется, дороге нет конца. Наконец я вижу забор из штакетника.

– Улаф сдался, – говорит Ида. – Ты заметил его взгляд? Я давно его знаю, но никогда таким не видела.

– Он был мыслями где-то очень далеко.

Я хватаюсь за ворота и тяну их на себя. Мне кажется, они скрипят громче, чем раньше, но это, конечно, не так. Это туман играет со мной. А вот папина машина – стоит на подъездной дорожке. Он дома. Гард дома.

– Ты веришь во все эти истории? – спрашиваю я и заставляю себя поверить, что всё будет хорошо.

– Да, Хенрик, верю, – отвечает она. – Правда, верю.

Под ногами скрипит гравий, других звуков я не слышу. Я не вижу дом, но знаю, что он стоит прямо перед нами.

– Столько событий не м-может быть совпадением, – говорю я и останавливаюсь. – Всё, что произошло в этом доме. Слова Гарда. Надгробный камень. Всё складывается в одну картину, включая рассказ Улафа.

Ида кивает:

– Ты прав. И знаешь, у меня есть идея. Ты помнишь ту куклу?

– Ты имеешь в виду куклу, которая до полусмерти меня напугала в т-т-твоей комнате?

– Да. Что, если использовать её, чтобы отвлечь Алину? – задумчиво размышляет Ида. – Знаю, звучит странно, но подумай об этом. Алина потеряла ребёнка. Если она вдруг услышит в доме детский плач – может, это каким-то образом выведет её из игры? Я не знаю. Наверное, дурацкая идея.

– Использовать куклу как приманку, да?

Ида не успевает ответить, потому что в этот момент раздаётся частый стук. Земля немного вибрирует. Мы с Идой стоим и смотрим друг на друга.

– Ты с-слышала? – спрашиваю я.

Лицо Иды окаменело. Я медленно поворачиваюсь в сторону подъездной дорожки – и в этот момент он подходит к нам. Сердце у меня скручивается. Тёмный силуэт в тумане, высокий, мрачный, в длинном пальто.

Я спятил?! Или это правда он?!

– Т-ты его видишь, Ида? – шепчу я и хватаю её за руку. Силуэт кажется очень живым, а лицо становится всё чётче по мере того, как он выходит из тумана, – заострённые черты, бледное, худое. Мой голос поднимается до крика: – Ты его видишь, Ида?!

– Я вижу его!

Мы несёмся вниз, но Герхард разгадал наш план и направляется в ту же сторону. Он встаёт посреди дорожки и разводит руки в стороны. Мы начинаем резко тормозить, ноги едут по гравию, но мне удаётся развернуться.

– Подожди, – шепчет Герхард, и от его голоса я вздрагиваю. – Ради всего святого, подожди!

Теперь я не оборачиваясь несусь вверх, к дому. Ида бежит рядом со мной. Внезапно мне приходит в голову, что от скорости бега зависит моя жизнь.

Вместо того чтобы укрыться внутри дома, Ида бежит вдоль стены, а я за ней. Я не успеваю подумать – боковым зрением замечаю рядом с собой движение чего-то чёрного, но не решаюсь рассмотреть.

Чёрт, чёрт, чёрт!

Теперь у нас под ногами лишь трава. Шаги отдаются глухим звуком, и вскоре мы добегаем до леса. Под ногами хрустят сучки и ветки. Я перепрыгиваю через корни и уворачиваюсь от стволов. Я хочу спросить Иду, куда мы направляемся, но от быстрого бега у меня перехватило дыхание. Впереди вьётся тракторная дорожка, опускается туман.

– Ида, – хрипло говорю я, но плотный воздух поглощает мой голос.

Она резко сворачивает из леса вправо – и перед нами возникает красный дом, Идин дом. Она хватается за ручку, рывком открывает дверь и поворачивается ко мне.

– Давай! – побледнев, хрипит Ида и машет рукой. – Хенрик! Ну же!

Я успеваю заметить, что она смотрит куда-то мне за спину, и влетаю в дверь. Шатаясь, захожу в комнату и падаю на пол. Дверь захлопывается, щёлкает замок.

– Папа! – кричит Ида, врываясь в дом. – Папа, где ты?

Я хватаю ртом воздух и поворачиваюсь как раз в тот миг, когда Ида хватает меня за руку. Её лицо безумно.

– Я видела его, Хенрик! – кричит она, брызгая слюной. – Он здесь! Я ошиблась! Он настоящий!

Я тяжело дышу. Снаружи доносится глухой стук – кто-то ходит у дома. Ида застыла.

– Где твой отец?

Ида крепко вцепилась в меня. Она оцепенела от ужаса и не отвечает.

– Ида, – говорю я. – Где т-т-твой отец?

– Наверное… – начинает она и замолкает, оглядываясь по сторонам. – Наверное, он в пабе.

Дверная ручка резко опускается вниз, и я подскакиваю. Ручка дёргается вверх-вниз, вверх-вниз несколько раз. Герхард ломится в дверь, но та не поддаётся. Когда он оставляет её в покое, вновь раздаётся глухой стук. Герхард ходит вокруг дома.

– Чёрт, – говорит Ида, – надо запереть дверь на верхнюю веранду! – Она стоит несколько секунд в растерянности, словно тело ей не подчиняется.

– Он может проникнуть в дом сверху?

– Беги в мою комнату, – говорит Ида, – и звони в полицию.

Прежде чем я успеваю подумать, она взлетает вверх по лестнице. Я иду налево и падаю на её кровать. Повсюду пахнет Идой.

Трясущимися руками я вынимаю телефон и набираю ПИН-код. Я слышу, как кто-то топочет по полу у меня над головой.

В гостиной что-то разбивается на тысячу осколков. Это окно. Я застываю. По гостиной кто-то ходит – чёрный силуэт в длинном пальто. В горле у меня пересохло. Он видит, что я забился в угол кровати, останавливается и рассматривает меня. А потом Герхард начинает двигаться по направлению к спальне, ко мне. Время замирает. Я в западне, у меня нет пути к спасению. Его холодные пальцы хватают меня за лицо.

– Она пришла, – шепчет он, обдавая меня запахом гнили. Глаза на его грязном лице налиты кровью. – Ты видел её, – произносит он, сильнее стискивая моё лицо. Он говорит холодным змеиным голосом. – Неужели нет?

Я трясусь всем телом.

– Алину? – слышу я свой сдавленный голос.

Это слово будто ударяет его. Лицо искривляется от боли. Он скулит.

– Твоя мать, – наконец произносит он. – Твоя мать – избранная. Если бы я не боялся того дома, я бы сам её убил. Она поглотит нас всех.

– Почему ты хочешь убить мою семью, Герхард?

Он с отвращением смотрит на меня:

– Ты ничего не понимаешь, мальчик. Ничего не понимаешь. Ты не можешь…

– Не двигаться! – говорит Ида.

Голос у неё спокойный, и я открываю рот от удивления. Она приставила дуло к виску Герхарда. Отцовская охотничья винтовка!

– Ты ведь уже видел винтовку раньше, да? – спрашивает она. – Знаешь, что она убивает.

Герхард снова скулит по-звериному. Его глаза выпучиваются.

– Отпусти его, – требует Ида. – Винтовка заряжена, и я знаю, как с ней обращаться.

Хватка Герхарда ослабевает, а потом он и вовсе отстраняется от меня и медленно поднимает обе руки над головой. Ида делает шаг назад и указывает винтовкой в угол комнаты.

– Подожди. Не…

– Заткнись! – рычит Ида. – Не разговаривай. Иди туда, – она кивает на противоположный угол комнаты. Герхард ползёт по полу на четвереньках, как собака, а Ида идёт следом, продолжая целиться в него. Он забивается в угол и подтягивает ноги, пытаясь сделаться как можно меньше. Он дрожит и сейчас не кажется таким уж ужасным.

– Пожалуйста, – повизгивает он, – пожалуйста.

Ида делает глубокий вдох. На её скулах проступили желваки.

– Расскажи нам о доме, – говорит она.

Герхард медленно поворачивает голову. Его губы трясутся. В какое-то мгновение кажется, что сейчас он прыгнет на Иду и вырвет у неё из рук винтовку. Но его скулёж говорит о другом. Он плачет.

– Герхард, – говорит она с угрозой в голосе, – если ты шевельнёшься, я выстрелю. Если ты не расскажешь нам о доме, Хенрик вызовет полицию.

Но Герхард не отвечает. Он закрывает голову руками, его тело продолжает содрогаться.

– Хенрик, – Ида не сводит глаз с Герхарда и держит его на мушке, – думаю, тебе пора звонить в полицию.

Я хватаю мобильник, набираю 112, собираюсь нажать на кнопку вызова, но от двери раздаётся:

– Не делай этого.

Я тут же узнаю голос, глубокий раскатистый голос.

– Не звони в полицию, – говорит Улаф. Старик стоит в дверях, руки его подняты, ладони повёрнуты в нашу сторону.

– Улаф!

Я с облегчением выдыхаю, плечи расслабленно опускаются. Улаф пришёл спасти нас.

– Мы поймали его, – говорю я. – Ида поймала его. – Я поднимаюсь и чувствую, как страх отступает. – Он у нас, Улаф, – повторяю я.

Улаф бросает взгляд на нашего пленника, а потом на нас. Я с ужасом вижу, как он садится на корточки перед Герхардом и кладёт руку ему на плечо.

– Как ты, друг мой? – спрашивает Улаф голосом, каким разговаривают с перепуганными детьми. – Как ты, Герхард?

Мы с Идой переглядываемся.

– Какого чёрта здесь происходит, Улаф? – спрашивает она.

– Да убери ты эту поганую винтовку, Эльфрида! – рявкает Улаф.

Ида не шевелится, но в её взгляде проскальзывает нерешительность.

– Делай, что я говорю, Эльфрида, – требует он.

– Но в-в-ведь он убийца, – говорю я. – Убийца, который несколько дней охотился на меня.

– Он убил своих детей, он убил свою жену, – подхватывает Ида.

– Нет! – возражает Улаф. – Это не так.

– Что в-вы хотите сказать?

– Я был там. Я всё видел, – говорит Улаф. – Это она застрелила детей.

Всхлипывания Герхарда становятся громче, и Ида выглядит такой же испуганной, как и я. Винтовка дрожит у неё в руках. Она в замешательстве смотрит на меня.

– Что т-там случилось? – спрашиваю я у Улафа. – Какого чёрта там случилось?!

Он врал нам! Старый торговец с добрыми глазами всё это время нам врал.

– У нас нет времени! – говорит он. – Ты что, не понимаешь, Хенрик? То, что случилось с женой Герхарда, вот-вот случится с твоей матерью. Алина нашёптывает ей на ухо, вселяет в неё свою злую сущность. Пожалуйста, поверь и иди со мной.

Я мотаю головой. Пульс зашкаливает.

– Давай, – говорит Улаф, – надо вывести из дома твоих родителей и Гарда, а потом сжечь его дотла.

– Д-дотла? – переспрашиваю я и думаю, что у старика наверняка поехала крыша.

– Да, – нетерпеливо кивает Улаф. – Только так мы сможем избавиться от этого проклятия.

– А почему же вы не сделали этого раньше? – говорит Ида.

– Что? – рявкает он.

– Вы меня услышали, – строго отвечает она, не глядя на Улафа. – Почему вы не сожгли этот дом раньше?

Улаф глубоко вдыхает и заставляет себя сохранять спокойствие.

– Она должна быть внутри. Алина должна быть в доме, когда мы его подожжём.

– А откуда вы знаете, что сейчас она в доме? – говорю я.

– Пока твоя мать там, Алина тоже будет там. Пошли. Поверь мне, – говорит он и направляется к двери, но потом останавливается. – И винтовку возьми. Боюсь, она может понадобиться.

Я смотрю на винтовку. Зачем нам это проклятое оружие? Тело одеревенело, руки трясутся.

– Надо идти прямо сейчас! – восклицает Улаф и выходит за дверь, Герхард медленно встаёт и на дрожащих ногах бредёт вслед за Улафом.

На моё плечо ложится рука. Ида смотрит мне в глаза, а потом переводит взгляд на дверь, за которой только что скрылись Улаф с Герхардом:

– Погоди, Хенрик.

– Чт-то?

– Мы пойдём с ними?

– А у нас есть выбор? У меня что, есть в-в-выбор? Слушай, Ида, – говорю я, – ты всё в-в-время мне помогала, и это очень много значит для меня. Но это моя семья, и я пойму, если ты не…

– Прекрати, я с тобой, – прерывает она и касается моей спины, будто выталкивая меня в дверь за остальными.

Сама же она остаётся в комнате. Когда через несколько секунд она выходит, на плече у неё висит рюкзак.

– Вперёд, Хенрик, – говорит она.

Глава 34

Мы движемся в густом тумане. Первым широкими шагами идёт сгорбленный Улаф. Старик прокладывает путь. Должны ли мы с Идой слепо довериться ему? Может, у него от старости крыша поехала?

Я видел так много. Я своими собственными глазами видел столько необъяснимого. Я должен ему доверять.

За Улафом плетётся Герхард. Убийца, который уже двадцать лет находится в розыске. Человек, которого все считают погибшим. Но он здесь, прямо передо мной, живой. В одно мгновение я вижу его – а в следующее его скрывает туман, и так всё время. Где он провёл все эти годы?

Потом идёт Ида. Рыжие волосы рассыпались по рюкзаку. Она несёт охотничью винтовку дулом вверх, как солдат на войне.

Неожиданно мы оказываемся внизу у главной дороги. Нам навстречу едет машина. Улаф оттесняет нас назад за кусты, и мы ждём, пока машина проедет. Я осознаю, что сижу рядом с Герхардом, который таращится в туман. Он похож на испуганного зверя. И я ничего не могу поделать с тем, что мне больно смотреть на него. Он кажется таким несчастным.

– Вперёд!

Резкий голос Улафа вырывает меня из размышлений, мы идём по дороге и останавливаемся у магазина. В руках у Улафа звякает связка ключей, но, вместо того чтобы открыть дверь в дом, он открывает дверь в магазин.

– Скорее, – говорит он, жестом торопя нас войти. – Он закрывает за нами дверь и идёт вдоль стеллажей в глубь помещения. Остановившись перед одним из холодильников, он кладёт обе ладони на стекло и начинает толкать его. – Помогите мне! – со стоном просит он.

Мы с Идой тоже начинаем толкать холодильник, и он отъезжает в сторону. Под ним обнаруживается крышка люка.

– Что это? – спрашивает Ида.

Улаф опускается на корточки, берётся за ручку, открывает люк и знаками велит нам спускаться. Я заглядываю в темноту. Лестница ведёт в подвал.

– Скорее вниз, у нас мало времени, – шепчет Улаф, как будто боится, что нас кто-то подслушает.

Я спускаюсь первым по холодной металлической лестнице. Вскоре мои ноги оказываются на полу, и я пытаюсь осмотреться, но в подвале слишком темно.

– Ты тоже, Эльфрида, поторапливайся, – говорит Улаф там, наверху.

Проходит несколько секунд, и я понимаю, что Ида раздумывает. Но потом я вижу её ноги, спину и наконец рыжие волосы. Она спускается вниз.

– Где это мы? – спрашивает она.

Улаф спускается к нам и включает свет. Мы стоим в небольшом коридоре. В белой кирпичной стене четыре двери.

– Не думал, что мне придётся привести вас сюда, – говорит Улаф. – Мы не хотели никому показывать ни коридор, ни комнаты. Но у вас есть право знать.

– Что эт-то, Улаф?

Он надолго замолкает, а потом предлагает:

– Посмотрите сами, а мне надо кое-что устроить. – Он бросается вперёд по коридору и, прежде чем я успеваю открыть рот, распахивает самую дальнюю дверь и скрывается за ней.

– Что это за место? – говорит Ида.

– Не знаю.

Я медленно подхожу к ближайшей двери и нажимаю на ручку. Внутри темно, и, пошарив рукой по стене, я зажигаю свет. Я не верю своим глазам. В углу стоит кровать. На стенах висят фотографии. Книжная полка. Письменный стол. Растение в горшке. Это спальня, это самая настоящая спальня в тайном коридоре под «Лавкой Леннарта»!

– Что за чёрт! – шепчет Ида.

В этот самый момент он проходит мимо нас и садится на кровать. Герхард незаметно спустился по лестнице в подвал. Он сидит, потупившись.

– Ты был здесь, Герхард? – осторожно начинаю я. – Здесь ты провёл все эти годы?

– Улаф… – начинает он, но, чтобы продолжить, ему приходится откашляться. – Улаф убедил меня. После всего случившегося. Мне не для чего было жить. Но Улаф привёл меня сюда, и мы построили дом в подвале. Он ведь знал, что если меня поймают, то посадят за решётку, и убедил меня, что мы вдвоём обязаны следить за домом.

– Но потом ты сбежал из подвала?

– Да. Улаф рассказал мне, что разговаривал с тобой и что семья с двумя детьми въехала в дом тридцать семь.

На кровати передо мной сидит тщедушный, грязный человек, он прожил здесь все эти годы. Мне снова становится больно смотреть на него.

– Вы нашли сундук? – спрашивает Герхард.

Пронзительный голос. Налитые кровью глаза. Внезапно мне захотелось сесть рядом с ним, обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Я выглядываю в коридор и слышу, что Улаф всё ещё копошится.

– Да, нашли, – отвечаю я.

– Хильда тоже его нашла. Моя жена. – Он замолкает на несколько секунд. – Хильда, – он произносит это имя так, словно много лет не произносил его, и улыбается. Вдруг он повышает голос: – Она боготворила этот сундук! Это он свёл её с ума. Чем больше украшений и платьев она надевала, тем больше отдалялась от нас и лишалась рассудка.

– А дети? – спрашивает Ида.

– Моим девочкам тоже пришлось нелегко – хуже всего той, которая жила в самой маленькой комнате в конце коридора.

Комната Гарда, понимаю я.

– Она говорила ужасные вещи, – продолжает Герхард. – Дела шли всё хуже и хуже – до тех пор пока…

– …не наступил тот вечер, – вставляет Улаф, появившись у меня из-за спины.

– Я просто стоял – усталый, расслабленный – и не мог двигаться от изнеможения… – говорит Герхард. Голос его срывается, и он снова сидит, потупив взгляд. – Я просто стоял и смотрел, как Хильда застрелила моих маленьких девочек. Изо рта у неё текла слюна, в глазах полыхала злоба. Она откусила мне палец и швырнула через всю комнату с нечеловеческой силой. А потом… потом…

– Это я застрелил жену Герхарда, – говорит Улаф. – Он никого не убивал.

– Что?! – переспрашиваю я.

Ида смотрит на него так, будто видит впервые.

– Мне пришлось, – пожимает плечами Улаф. – Я пытался спасти детей. Другого выхода не было. Она бы убила нас. А потом мы с Герхардом скрылись в таком же тумане, какой стоит сейчас. – Он ставит на пол две канистры с бензином.

– Хенрик, Эльфрида. У нас не так много времени. Я собираюсь сжечь дом, которого боялся всю свою жизнь, и мне нужна ваша помощь.

Я смотрю на этих мужчин – сначала на Герхарда, потом на Улафа.

Ида кивает, и я почему-то тоже говорю «да».

– Я старый человек, – слабым голосом произносит Улаф, – мои дни сочтены. И если мы не справимся, если дом выстоит после сегодняшней ночи, то наступит день, когда священник выкрикнет моё имя в церкви так громко, что задрожат стены. Наступит день, когда гроб с моим телом закопают в землю. Я хочу, чтобы после этого вы продолжили моё дело.

– Какое дело?

– Вот моё невесёлое наследство, – говорит Улаф. – Пусть мой долг станет вашим. Вы должны наблюдать за злом в доме тридцать семь по Лодочной улице.

– Мы должны стать такими же, как вы с Герхардом? – спрашивает Ида.

Улаф кивает, а потом решительно разворачивается и скрывается в коридоре. Тишину комнаты нарушает слабый голос Герхарда, и у меня по спине пробегает холодок.

– Не смотрите наверх, – шепчет он. – Не смотрите наверх в доме тридцать семь по Лодочной улице. Под высоким потолком вы увидите её.

Улаф возвращается, и я заставляю себя отвести взгляд от налитых кровью глаз Герхарда. Старик принёс ещё две канистры с бензином, по одной в каждой руке.

– Быстрее, – говорит он. – Помогите мне.

Глава 35

Дом вздымается над нашими головами, и, оказавшись на поляне перед ним, я чувствую себя совсем маленьким. Дом 37 по Лодочной улице. Он словно паутиной окутан туманом. Мне приходит в голову, что я мог бы пырнуть эту серость ножом, мог бы ранить туман. Я прислушиваюсь к окружившей тишине и снова пытаюсь понять, каким образом наша жизнь покатилась под откос.

Герхард ловит мой взгляд, хотя я смотрю на других. Он ставит канистры с бензином на землю, а потом какое-то время просто разглядывает меня. Не знаю, может, это туман так шутит, но мне кажется, я различаю слабую улыбку на его лице. Он кивает, и я пытаюсь улыбнуться в ответ, но у меня не получается: я слишком боюсь того, что ожидает нас внутри дома.

В общей сложности у нас шесть канистр с бензином. Ида, Герхард и я принесли каждый по две. Улаф нёс винтовку и два мотка верёвки.

– Слушайте, – шепчет Улаф. – Сначала надо вывести из дома твоих родителей. Если они будут сопротивляться, мы привяжем их к деревьям. Действовать нужно быстро.

– А Г-Гард? – спрашиваю я и думаю о своём младшем брате. Он такой маленький и беспомощный, я нужен ему.

– Да-да, конечно, его тоже нужно вывести наружу, – говорит Улаф. – Одновременно мы должны облить бензином как можно больше поверхностей в доме. Стены, пол, лестницу, всё вокруг!

– Возможно, чтобы вывести из дома мать, нам придётся действовать сообща, – предупреждает Герхард.

Я мотаю головой: в ней просто не укладывается, что сейчас они говорят о моей маме. О маме, которую я так хорошо знаю. Мысли непроизвольно возвращаются ко всему, что приключилось с нами после переезда сюда. Напавшая на меня кошка. Звуки в коридоре. Могильный камень. К настоящему моменту привела целая цепь событий. Всё случившееся привело меня сюда с канистрами бензина в руках. Я вздрагиваю. Руки покрываются мурашками.

И тогда я слышу зов:

– Эльфрииии-иииида.

Голос ласковый, почти мечтательный. Он доносится со второго этажа, и в тот же миг в одном из окон я замечаю движение. Штора покачивается, кто-то стоит за ней и смотрит на нас.

– Эльфрииии-иииида.

– Эльфрииии-иииида.

Я смотрю на Улафа. Он увлажнившимися глазами разглядывает второй этаж. По его щеке течёт слеза. Вдруг по моему телу прокатывается волна странного жара. Голос такой приятный, такой ласковый. Я улыбаюсь и хочу отойти, я знаю: что-то не так. Но вместо этого я подхожу ближе, бросаю взгляд на Иду – и замираю. У неё дрожат губы. Всё лицо дрожит.

– Мама, – тихо произносит она, – мама, это ты?

– Эльфрииии-ииида.

Я не успеваю среагировать. Ида бросается вперёд и взлетает вверх на крыльцо. Герхард мчится за ней, но спотыкается и падает.

– Герхард! – кричит из дома какая-то женщина. – Герхард! Убирайся!

Герхард, лёжа на земле, поворачивается к дому.

– Хильда! – кричит он сквозь зубы. – Это ты, Хильда?!

Я чувствую руку на своём плече.

– Это Алина, – тихо произносит Улаф. – Это всё она.

Я резко поворачиваюсь к дому. Ида скрылась в дверях, а в окне появляется белое лицо в обрамлении длинных чёрных волос. Я не уверен, но эта женщина похожа на маму. Шторы шевелятся, лицо исчезает.

Иде нужна помощь. Моей семье нужна помощь.

Я бегу.

– Хенрик! – кричит Улаф. – Хенрик! Стой!

Но я не слушаю и несусь вперёд. Неожиданно я оказываюсь посреди коридора и останавливаюсь. Прямо передо мной лестница, направо кухня. В следующий миг дверь позади меня захлопывается с такой силой, что сотрясаются стены. Дверная ручка ходит вверх-вниз, кто-то пытается открыть дверь снаружи.

– Хенрик, – шепчет Улаф оттуда, – отопри дверь.

«Я её не запирал, – думаю я. – Я не запирал её».

Я берусь за дверную ручку, опускаю её вниз и дёргаю дверь на себя. Ничего не происходит. Я судорожно пытаюсь повернуть замок. Он не поддаётся.

– Хенрик, отопри, – повторяет Улаф, на этот раз строже.

– У меня не получается! – Я пробую ещё раз, но дверь явно заклинило.

– Оставайся там, Хенрик. Не двигайся. Мы найдём другой вход.

Я поворачиваюсь и вглядываюсь в дом.

Тишина.

Ида. Гард. Мама с папой. Все они находятся в доме, но здесь тихо, как в гробу.

Затылок начинает покалывать.

На меня кто-то смотрит.

Я оглядываю комнату. Кто-то смотрит на меня глазами, которые никогда не закрываются. Сердце вот-вот выскочит из груди. Неужели это происходит в действительности?

Дверь в подвал открыта. Единственное, что здесь необычно, это открытая дверь в подвал: мы её никогда так не оставляли.

И вот я уже спускаюсь вниз, и лестница поскрипывает, как будто хочет помочь мне в этом. В воздухе летает пыль, она попадает в глаза и набивается в лёгкие. Я останавливаюсь, чтобы прокашляться, потом быстро спускаюсь до самого низа и щёлкаю выключателем. В мигающем свете я замечаю на полу коробки из-под бананов. Инструменты. Лопаты, лыжи, лыжные палки. В самом дальнем конце помещения я вижу маленькую фигурку. Свет быстро гаснет, и я ступаю в огромную непроницаемую тьму, которая хочет схватить меня похожими на тени ручищами. Я смотрю в пустоту в сторону фигурки. Слева раздаётся скрип. Я вздрагиваю. Звук колёс, катящихся по полу. Детская коляска? Вроде кто-то тихонько напевает? Слабый голос, напевающий колыбельную? В тот же миг опять вспыхивает свет, и я снова вижу фигурку, теперь она ближе, но помещение снова погружается в темноту. Вновь слышен скрип. По полу катится детская коляска.

Резко вспыхивает свет. Фигурка стоит почти вплотную ко мне.

– Гард, – тихо выдыхаю я и кладу руку ему на плечо.

Руки Гарда сложены как для молитвы. Глаза закрыты. Он что-то бормочет, но я не могу разобрать слов.

– Гард, – повторяю я.

– Ты это слышишь? – испуганно спрашивает он.

– Что? – Я смотрю на него, на моего младшего брата с большими глазами и маленьким телом. Я должен вывести его отсюда.

Что-то тихо хрустит. Я превращаюсь в слух и задерживаю дыхание.

– Не смотри, – шепчет Гард. – Это Алина.

Хруст становится громче.

– Не смотри.

Но я смотрю.

С деревянной балки на потолке свисает верёвка, а в петле болтается женщина в лёгком белом платье с длинными чёрными волосами, закрывающими половину лица. Я вскрикиваю и шарахаюсь назад, но падаю. Алина ритмично раскачивается взад-вперёд. Руки безвольно повисли вдоль тела, голова склонилась набок.

Я поднимаюсь и хватаю Гарда за руку. Его ладошка полностью скрывается в моей. Снова вспыхивает свет. У меня кружится голова, я спотыкаюсь обо что-то металлическое и просачиваюсь мимо картонных коробок, крепко держа Гарда за руку. Другой рукой я нащупываю перила лестницы.

Это не взаправду. Это не взаправду. Это просто дом пугает меня.

Свет мигает. Я различаю качающийся на балке силуэт Алины. Потом свет полностью пропадает, лампочка взрывается, но мы уже поднимаемся вверх по лестнице. Я волоку Гарда за собой, вверх, вверх, крепко сжимая его ладонь. Я вваливаюсь в дверь, и брат следом за мной. Единственное, что я успеваю увидеть, – стоящую посреди гостиной Иду, потом я поворачиваюсь и плотно закрываю дверь в подвал. Я прислоняюсь к стене и ловлю ртом воздух.

– Я видела её, – говорит Ида и делает нетвёрдый шаг в мою сторону. – Хенрик, – говорит она, – Алина. Я только что видела её. Прямо перед тем, как появились вы.

Растрёпанные рыжие пряди закрывают её лицо. Я всё еще пытаюсь отдышаться. Увиденное в подвале прокручивается у меня в голове как фильм. Скрип верёвки, повесившаяся Алина. «Это просто дом, – говорю я себе. – Это просто дом».

– Хенрик, – повторяет она. – Ты что, не понимаешь? Я видела Алину!

– Я тоже её видел.

Ида замирает. Её глаза горят.

– Она здесь, – шепчет Ида. – Хенрик, не смотри наверх. Не смотри на потолок.

И тогда я снова испытываю неприятное ощущение, будто кто-то разглядывает меня.

– Мы не одни, – шепчет Гард.

В комнате становится холоднее, изо рта Иды вырывается облачко пара. Гард дрожит и стучит зубами. И я начинаю различать что-то над нами, под потолком. Там какая-то тень, но я не смотрю на неё – я пытаюсь не потерять зрительного контакта с Идой.

Из гостиной доносится треск, и я тут же поворачиваюсь на звук. На столе лежит радионяня, по ней кто-то говорит низким приглушённым голосом.

– Наверху, – шепчет Гард. – Мама с папой наверху.

Я стискиваю зубы и достаю из кармана мобильный. В коридоре второго этажа полная темнота, здесь нет окон. Я включаю фонарик в телефоне, от него появляется круг света. От пола поднимается морозный туман. Чёрт, как же здесь похолодало! Ида дрожит и растирает руки.

– Что будешь делать? – спрашивает она.

– Пойду наверх.

И в этот момент я предсталяю себе папу – я вижу его глаза, какими они бывают, когда он смеётся над собственными шутками. И маму – как она смотрит на Гарда, как пользуется любой возможностью, чтобы прижать его к себе.

– Я должен найти родителей.

– Я пойду…

– Ида, – говорю я, зная, что сейчас обижу её. – Я должен сделать это сам.

– Но…

– Нет, – повторяю я. – Ты уже достаточно помогла. Возьми Гарда и выходи на улицу. Найдите безопасное место.

Глава 36

Доски потолка потрескивают. Каждый шаг по лестнице сопровождается этим звуком, будто что-то или кто-то двигается по потолку в такт со мной.

По мере приближения ко второму этажу становится темнее, я отбрасываю тень на стену, и расплывчатый силуэт на стене повторяет мои движения. Я заставляю себя смотреть вниз. Рука дрожит так сильно, что я с трудом удерживаю мобильный.

Вот я наверху и направляю фонарик в коридор – в сторону моей комнаты и мастерской. Дрожащий луч света носится взад-вперёд. Я нахожу выключатель и щёлкаю им. Ничего не происходит.

Но вот появляется он, тот нашёптывающий голос.

Кто-то разражается хриплым злобным хохотом, похожим на воронье карканье. Я быстро оглядываюсь. Свет фонарика скользит по коридору. Звуки раздаются в одной из комнат, и я знаю в какой.

Я прикладываю ухо к замочной скважине двери в мастерскую. Я хмурюсь, слыша собственное дыхание, а потом раздаётся певучий мамин шёпот.

– Самаэль, – шепчет она. – Слава тебе, Самаэль. Иблис. Самаэль. Иблис.

Кто-то хихикает, но не мама, другая женщина.

– Славься, Сатана, наш повелитель, – говорит мама с другой стороны двери. – Во веки веков. Да восславится Сатана, который позволил Алине быть среди нас!

Я вздрагиваю и отступаю на несколько шагов назад. Всё тело напряжено, и я направляю луч фонарика в сторону лестницы. Несколько мгновений я всерьёз подумываю сбежать. Я прямо вижу, как скатываюсь вниз по лестнице, распахиваю дверь, выбегаю на улицу и больше никогда не возвращаюсь.

– Слава тебе, Сатана, – говорит мама.

Я осторожно берусь за дверную ручку и открываю дверь. Меня встречает оранжевый свет. Он исходит от пламени шести горящих свечей в высоких подсвечниках. Свечи образуют круг. Мама сидит в центре этого круга спиной ко мне. На ней то самое белое платье. Мягкими движениями она водит кистью по холсту. Сундук открыт. Одежда беспорядочно разбросана по полу. Платья, туфли, пальто, блузки. В комнате больше никого нет. Только она.

– Мама, – очень тихо зову я, с трудом выдавливая звуки. – Мама, – повторяю я.

Она замирает. Кисть выскальзывает у неё из руки и падает на пол. У меня дрожат колени, в ушах шумит. Она медленно поворачивается.

Это моя мама – но одновременно и не она. У неё чёрные глаза. Кожа на лице высохла и покрылась отваливающимися корками. Она поднимается и начинает беззвучно двигаться в оранжевом свете. Если бы я не знал, что это невозможно, я бы подумал, что она летит над полом.

Увидела ли она меня?

В этот момент мама останавливается.

– Почему другим позволено любить? – спрашивает она невыразительным голосом, не глядя на меня. – Почему другие будут любить, а мне не было дозволено любить моего ребёнка?

– Мама, – я чуть не плачу, – о чём ты говоришь, мама?!

Она идёт в мою сторону, и я автоматически отхожу от двери, чтобы позволить ей пройти. Она так близко, что я могу дотронуться до неё. Её бледная кожа почти сливается с белым платьем. Когда она проходит мимо, я задерживаю дыхание. Она поворачивает направо и скрывается во мраке коридора. Я неуверенно следую за ней, держа в дрожащих руках фонарик, который освещает коридор. Очертания подошв. На полу на ковролине лежит человек.

– Папа, – шепчу я. – Нет, нет, нет, папа!

У меня подкашиваются ноги. Я прислоняюсь к стене. Мне приходится сосредоточиться, чтобы ставить одну ногу перед другой. Мама замерла прямо перед ним. Папа лежит на полу с закрытыми глазами. У меня кружится голова. Он что, умер?! Она что, убила его?!

Я собираюсь прыгнуть вперёд, но внезапно по коридору разносится хриплый раскатистый хохот. Кто-то смеётся там, в тени, и я застываю, не закончив движения. Вороний смех принадлежит женщине.

Мама опускается на корточки. Хочет помочь папе? Какого чёрта здесь творится?! Я так напуган, что тело перестаёт слушаться. Губы, руки, ноги – всё трясётся, как будто вокруг лютый мороз.

Мама шарит рукой по полу – и хватает предмет, сверкнувший в свете телефонного фонарика. Стальной разделочный нож. Смех становится громче, но смеётся не мама. Её холодное лицо лишено эмоций, словно она всего лишь пустая оболочка. Смех доносится из тени, и когда я вижу силуэт высокой женщины в конце коридора, у меня отвисает челюсть. Она как бы плывёт над полом, а её руки и ноги неподвижны. Наконец она останавливается за спиной у мамы.

– Алина, – слышу я свой голос.

Её руки безвольно висят вдоль тела, голова склонилась к плечу, а за падающими на лицо чёрными растрёпанными волосами едва различима улыбка. Она поднимает костлявую руку и кладёт маме на плечо, а потом медленно наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. Мама медленно кивает и высоко вскидывает руку с ножом, направленным на папу.

Время останавливается. Лезвие ножа сверкает на свету. Лишённое эмоций белое лицо мамы. Очертания женщины, которая смотрит на меня из тени никогда не закрывающимися глазами.

И вдруг я будто бы прихожу в себя. Я мчусь по коридору. Я молча хватаю маму за руку. Она стонет. Я валюсь на пол и слышу звук упавшего ножа. И в этот момент Алина заходится в приступе хохота.

Я подползаю к папе и прикладываю ухо к его губам. Я слышу его дыхание и вижу, как вздымается и опускается его грудь. Касаюсь папиной щеки. Тепло его кожи согревает мою ладонь. Он жив, слава богу, он жив!

– Папа! Ты слышишь меня? – шепчу я. – Ты слышишь меня, папа?

В темноте происходит какое-то движение. Мама на четвереньках выползает из мрака в луч света.

– Мама! – говорю я в отчаянии. – Это я! Это я, Хенрик! Ты слышишь, мама?!

Мама склоняет голову набок и разглядывает меня своими чёрными маслянистыми глазами. Зверь, думаю я. Мама похожа на зверя. Внезапно она испускает нечеловеческий вопль. Он проносится по коридору, я со стоном зажимаю уши. Вдруг мама прыгает на меня, хватает обеими руками за горло и сжимает его. Её ногти впиваются в кожу, я кричу от боли, но мне удаётся оттолкнуть её в сторону. Мама хватает с пола нож и снова набрасывается на меня, её лицо искажается от ярости. Я успеваю схватить её за руку, кончик ножа замирает в сантиметре от моего глаза. Я стискиваю зубы и пытаюсь достучаться до неё:

– Мама! Это же я! – Я напрягаю все мышцы, пытаюсь отвести её руку с ножом в сторону. Изо рта у неё капает слюна, глаза вытаращены. Мама в бешенстве, и она слишком сильна, понимаю я, глядя на приближающийся нож. Моё тело уже готово сдаться. Сил не осталось, а в темноте хохочет Алина. Из горла мамы вырываются булькающие звуки, нож чуть не вонзается мне в глаз. – Ох! – со стоном выдыхаю я, и внезапно замечаю существо, которое ползёт по потолку, будто приклеенное.

Алина пришла посмотреть, как я умираю.

Раздаётся раскат грома, и коридор заливается светом. Стены дрожат, как если бы началось землетрясение.

– Прочь, исчадье ада! – кричит Улаф.

Ещё один грохочущий звук проносится по коридору – это Улаф опять выстрелил из винтовки. Он стреляет в потолок. Я вижу Герхарда, который быстрыми движениями обрызгивает из красной канистры пол, стены и все остальные поверхности.

Мама как дикий зверь ползёт по коридору в сторону Улафа. Пол дрожит, она прыгает вперёд. Я поднимаюсь и бегу к ним, но я слишком далеко. Улаф отступает на несколько шагов как раз в тот миг, когда мама набрасывается на него. Он задыхается, она хватается за винтовку, раздаётся выстрел. Герхард падает. Канистра с глухим звуком ударяется об пол. Смех Алины во мраке звучит ещё громче.

Улаф перекатывается по полу:

– Помоги, Хенрик!

Мама хватает его за ногу и подтягивает к себе, издавая при этом булькающие звериные звуки. Она поворачивается и успевает поймать мой взгляд прежде, чем я прыгаю на неё. Я врезаюсь в неё всем телом, и мы катимся по полу. Её руки хватают меня и, подняв, отбрасывают в сторону. Мама вопит от ярости. Я ударяюсь о стену, у меня перехватывает дыхание, и я качусь по коридору. В глазах мелькают чёрные точки.

Мама добирается до винтовки, резким движением хватает её и разворачивается. У меня в голове эхом звучит смех. Алина не перестанет хохотать, пока мама не перебьёт всех в этом доме.

– Нееееет! – кричу я. – Мама, не делай этого! Это же мы!

Мама направляет дуло на Улафа. Он закрывает глаза руками.

Я знаю, что ничего не могу сделать. Она застрелит Улафа, потом папу, а в конце и меня тоже…

И вдруг в коридоре раздаётся детский плач. Мама оборачивается. Смех Алины стихает. Звук идёт из комнаты Гарда.

Мама выпускает винтовку из рук, Улаф подползает и успевает подхватить её. Медленными неуверенными шагами мама заходит в комнату Гарда. Я бегу вслед за ней по коридору, сердце у меня готово вырваться из груди. Я останавливаюсь в дверях – и вижу её. У неё в руках радионяня. Её голова склонилась набок, она разглядывает предмет и прислушивается к плачу. «Кукла! – думаю я, – наверняка это кукла! Ида приставила её ко второй радионяне. Кукла лежит где-то в доме и орёт в микрофон».

– Хенрик! – Улаф вырывает меня из размышлений, отталкивает от двери, проходит в комнату и обхватывает маму обеими руками. Радионяня падает на пол, мама пытается вырваться из захвата Улафа, чтобы поднять её.

– Моё дитя, – шепчет она. – Он жив!

– Помоги мне! – кричит Улаф.

Я хватаю маму за ноги.

– Надо вынести её из дома, Хенрик!

Мы поднимаем маму, я спиной вперёд выхожу в коридор и осматриваюсь:

– А вдруг Алина вернётся?

– Она внизу! – кричит Улаф. – Ищет плачущего ребёнка!

– Но что, если…

Герхард перебивает меня:

– Я задержу её. – Он стоит, согнувшись, в конце коридора и держится за плечо. Между пальцами течёт кровь. Я не успеваю ничего сказать, потому что он разворачивается и, прижимаясь к стене, идёт к лестнице.

– Хенрик! – кричит Улаф.

Мы тащим маму к выходу.

– Моё дитя, – бормочет она, её тело сотрясает дрожь, – моё дитя. – Её голос грубеет и переходит в крик: – Алина! Вернись, Алина! Пожалуйста! Где же ты?! – Мама змеёй извивается в наших руках, но мы спускаемся с ней вниз по лестнице.

В коридоре нас встречает выбежавшая из гостиной Ида.

– Всё сработало, Ида! – кричу я. – Всё сработало!

Ида бросает взгляд в сторону гостиной, теперь я слышу куклу более отчётливо. Вся комната заполнена детским плачем.

– Я хорошо спрятала её, – говорит Ида, – но скоро она всё равно её найдёт.

Из кухни доносится звон разбитого стекла и грохот переворачиваемых стола и стульев.

– Алина! – кричит Герхард. – Где ты, Алина? Покажись!

– Открой дверь! – рявкает Улаф.

Ида несётся к двери: к счастью, она уже не заперта – наверное, из-за того, что внимание Алины полностью переключилось на детский плач и она больше не следит за нами. Вскоре мы выходим на крыльцо, и последние звуки, которые я слышу в доме, это крики Герхарда и плач в гостиной. Детский плач и глухие всхлипывания женщины.

– Надо отнести её как можно дальше от дома! – кричит Улаф. Я пытаюсь отдышаться.

Так мы и поступаем – бежим через поляну, держа маму на руках. Постепенно начинает казаться, что её отпускает. Она больше не дёргается и реже всхлипывает. Мы осторожно кладём её на землю, Улаф бросает на неё последний взгляд.

– Держи её здесь, – говорит он, – я заберу твоего отца и подожгу это проклятое место.

– А как же Герхард? – спрашиваю я. – Что будет с Герхардом?

Улаф бледнеет:

– Его мы больше не увидим.

Старик идёт обратно в дом, и несколько секунд я думаю, что надо бы пойти за ним, но я знаю, что худшее уже позади. Скоро мы одержим над домом победу.

Я вижу бегущего к нам Гарда и в изнеможении опускаюсь на землю. Делаю глубокий вдох и выдыхаю через рот. Сердце грохочет как маятник в часах. Ида садится рядом.

– Вот же чертовщина, – говорит она, качая головой.

Я начинаю смеяться и ничего не могу с этим поделать – я просто смеюсь. Власть Алины над людьми сильна в стенах дома. К маминому лицу начинают возвращаться краски, щёки розовеют. Она лежит с закрытыми глазами и выглядит вполне умиротворённой. Как будто спит.

Я сначала слышу, а потом вижу, как старый деревянный дом охватывают языки пламени. На втором этаже происходит оранжевая вспышка, из окон валит дым и смешивается с туманом. В дверях показываются двое. Улаф поддерживает папу, они спускаются с крыльца и подходят к нам.

– Мы справились, Хенрик, – говорит Ида.

Я беру её за руку:

– Я сюда никогда не вернусь.

Ида криво улыбается, но улыбка тут же исчезает с её лица, когда внезапно раздаётся жалобный крик, полный боли, как будто кричит сам дом. Я вздрагиваю.

– Последний крик Алины, – шепчет Гард.

– Думаешь, теперь она обрела покой? – спрашивает Ида.

От мыслей обо всём случившемся у меня пересохло в горле.

– Да, – киваю я. – Скоро она встретится со своим сыном.

Мы долго сидим, глядя на языки пламени, поднимающиеся в ночное небо. Вдали завывает сирена, потом их становится несколько. Но пламя уже полностью охватило дом. Машинам с мигалками сюда не успеть. Дом 37 по Лодочной улице сгорит дотла, и его проклятие будет уничтожено.

Мама с папой спокойно лежат рядом с нами. Улаф стоит, уперев руки в бока и наблюдает за пожаром. Я встаю рядом с ним и смотрю, как пламя пожирает проклятый дом.

Шесть лет спустя

Из окна машины я вижу огромные белые снежинки, пляшущие на ветру. Горный хребет на другой стороне Ботсвикского фьорда совсем побелел. Сам фьорд облачился в зимний наряд, а снег толстым одеялом накрыл крыши и стены домов. Повсюду снуют люди, одетые в парки, и сражаются с белой напастью с помощью снегоочистителей и лопат.

Я не спал несколько ночей. Всё тело ломит. Я с трудом держу глаза открытыми, но делаю глубокий вдох, бью себя по щекам и не даю себе заснуть. Стискиваю зубы, давлю на газ и еду дальше.

Улаф умер три года назад. Он отошёл тихо, лёжа на больничной койке, и не знаю, говорил ли священник на прощании с ним в церкви так громко, что стены дрожали. Моя нога не ступала на землю Ботсвика шесть лет, но Ида ходила на похороны. Она рассказала мне по телефону, что пришло много людей, все скамьи были заняты, а спустя несколько недель я получил фотографию его усаженной нарциссами могилы с фьордом на заднем плане.

Я останавливаюсь на перекрёстке, сижу и постукиваю ногой, пока мимо проезжает другая машина.

Последние шесть лет мы виделись с мамой два раза в неделю. С каждым годом ей становится всё лучше, и вот уже несколько месяцев она не кричит, призывая Алину. Когда-нибудь её выпустят – но до тех пор она будет встречать нас, сидя в белой одежде по другую сторону стола. Мы болтаем, едим, пьём, и в это время мы снова можем сойти за совершенно обычную семью. Гард, папа, мама и я. Но ни о доме, ни о том, что в нём произошло, мы не говорим никогда.

В конце концов всё образуется.

Но что же произошло на самом деле? Как дому удалось практически уничтожить нас?

Мы с Идой поддерживаем связь всё это время. Весь последний год я каждый вечер перед сном смотрю её канал на Ютубе. Она выкладывает кавер-версии песен известных исполнителей, которые поёт своим чувственным голосом. Тысяча семьсот километров разделяют наш новый дом в Осло и её общежитие в Тромсё[4], но, когда я смотю её ролики, мне кажется, она сидит в моей комнате и поёт для меня. Красные губы, зелёные глаза. Я скучаю по ней.

Я мотаю головой. Я увижу её снова. Но сначала надо кое-что уладить.

Моё прошлое кажется лишь туманным воспоминанием. Дома, мимо которых я проезжаю, фьорд вдали, море – всё это часть забытого.

В конце концов всё образуется – так зачем же я вернулся в Ботсвик?

На прошлой неделе у нас дома в Осло кое-что произошло.

Я собирался лечь спать, почистил зубы и умылся. Потом я пошёл по коридору к своей комнате, и мне показалось, что я услышал голос. Я остановился и прислушался.

Хенрик. Хенрик. Хенрик.

Я судорожно огляделся по сторонам. В окно светили уличные фонари, гостиная была наполнена призрачным светом. По стёклам стучали капли дождя, а сильный ветер сгибал деревья.

Хенрик.

Я зажал уши руками, зажмурился и опустился на корточки.

«Нет, нет, нет, – повторял я про себя. – Пожалуйста. После всех этих лет. Не дай этому случиться».

Когда я открыл глаза, перед столом в гостиной кто-то стоял. В тусклом свете я видел лишь тёмный силуэт без глаз и без лица.

– Хенрик, – прошептал голос.

Я затрясся всем телом.

– Хенрик.

Я бросился к выключателю, включил свет и посмотрел на стол. Я увидел мертвенно-бледное лицо. Это был Улаф, тот самый старик, которого похоронили несколько лет назад. Его лицо исказилось как от боли, рот открылся, и он протянул ко мне руку. Из его горла вырывались булькающие звуки. От порыва ветра задрожали стены. Стакан упал на пол и разбился, со стены свалилась рамка. В следующий миг он исчез, и о его пребывании в гостиной свидетельствовал только страшный холод.

«О чём ты пытался предупредить меня, Улаф? – думаю я, поворачивая направо по почти забытой дороге. – Какая важная информация заставила тебя прийти ко мне с другой стороны?»

Я вижу коричневый дом, и руки у меня начинают дрожать. Я подъезжаю ближе, и дрожь охватывает уже всё тело. Я крепко сжимаю руль и приближаюсь к дому на тридцать метров. На двадцать. На десять. Останавливаю машину и разглядываю двухэтажную постройку.

На небе появляется зелёный всполох. Острый серп луны освещает выкрашенные в коричневый цвет стены. На втором этаже шевельнулась штора. Кто-то стоит за ней и смотрит на меня, я вижу очертания человеческой фигуры.

Трясущимися руками я достаю из кармана мобильный телефон. Ида отвечает моментально.

– Т-ты должна п-приехать сюда, – говорю я. – Проклятие не умерло.

– Хенрик? Ты где?

– Она вернулась, – говорю я. – Алина вернулась. Кто-то построил здесь новый дом.

– Где? Ты где?

– На Лодочной улице, тридцать семь.

Примечания

1

В Норвегии так называется шеф сельского полицейского участка. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Норвежская поп-певица, родилась в 1986 году.

3

Лекарство на основе парацетамола.

4

Город в Норвегии, расположен почти на 400 км севернее полярного круга.

Content

Кристофер Ламой
Мёртвые возвращаются

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Шесть лет спустя

Примечания